Уже безо всякой опаски я поднялся по лестнице и вернулся на свой сундучок...
Когда, на рассвете, я снова спустился вниз, под лестницей никого не было. Большой сундук был закрыт. Приподняв крышку, я обнаружил в нём лишь старую обувь.
И тут меня впервые прострелила мысль: «Что же она ест, если без работы?..» Вот и ответ на все мои вопросы: уволилась или уволили, устроиться нигде не может и продавать больше нечего, ни себя, ни меня прокормить не в состоянии, а потому и домой приходит лишь по ночам, крадучись, будто воровка. Сразу не сказала, не объяснилась, а теперь стыдно уже и через себя переступить не может. Это и есть «зубковская дурь» – правильно тётя Шура говорит. Но если так, ночью она вернётся?..
Сначала я схватился за удочки. Но тут же передумал и, прихватив с собой лишь банку с червями, побежал на Оку. Там, где железная дорога входила на территорию холодильника, в полусотне метров от берега в ветхом домишке жил старик, владевший «зыбкой», то есть сеткой, натянутой на большой проволочный каркас, подвязанный к длинному шесту. Как бы рано я ни появлялся на плотах, старик был уже там и, перемещаясь с одного плота на другой, за один раз доставал из воды то, на что у меня уходило полдня. В то утро старика на плотах не было, и я направился к его дому.
«Зыбка» валялась на крыше стариковской хибары, а её ручка свешивалась с крыши в сторону берега. Стащить её не составляло труда. И я был уже готов это сделать. Но из-за лежавшей на песке вверх дном плоскодонки выскочила собачонка и одурело залилась в лае. После чего растворилось окно:
-- Тебе чего?
-- Вы сегодня на плоты не пойдете?
-- А тебе-то что?
-- Мне бы «зыбку»...
-- А ты её не утопишь?.. в воде-то она чижёлая...
-- Да я уже ловил!.. – соврал я.
-- Коль ловил, бери... но чтоб к вечеру на месте была.
Вернувшись домой с немалым уловом, я взял мешок и помчался на Канавинский рынок.
К вечеру за заслонкой русской печи стояли два чугунка: с картошкой и ухой.
Когда стемнело и за стеной зазвучал тёти Шурин храп, а за окнами заскрежетала землечерпалка, я спустился по «парадной» лестнице, чуть-чуть приоткрыл «парадную» дверь и устроился на лестнице так, чтобы, войдя в дом, мать не могла меня не заметить. Прислонившись к перилам, на лестнице я и уснул...
Проснулся я от крика тёти Шуриного петуха. Сквозь приоткрытую «парадную» дверь в дедов дом пробивался свет нового дня. А это означало, что минувшей ночью мать в дом не входила. Надо мной стояла тётя Шура, держа в руке стакан молока, накрытый ломтём ржаного хлеба:
-- По-оешь, горемышный...
И тут что-то произошло со мной. Впервые в жизни я заорал на взрослого человека:
-- Сами вы горемышные!.. Что вы ко мне лезете?... что вы всё время лезете?!
Вылетев из подъезда, что было сил, я хлопнул «парадной» дверью.
Глава двенадцатая
Побег
Жаркий летний день угасал, и уходившие за горизонт леса Заволжья покрывались голубовато-серой сумеречной дымкой. Сгущавшиеся на левом берегу сумерки оттеняли пожар, расплескавшийся по воде. Казалось, что в стремлении удержать последние лучи солнца Волга устремилась вспять, но, наткнувшись на клин суши, укрепленный пакгаузами Сибирских пристаней и возвышавшимся над ними собором, растеклась на два рукава, выбилась из сил и застыла безупречно зеркальной гладью, разгоревшейся золотым огнём. И теперь тому буксиришке, что серой букашкой торчал среди этого огня, ни за что не сдвинуться с места, как бы ни пыхтел он, пока не отгорит предзакатный пожар, и Волга не потечет снова туда, куда текла она из века в век. Царственно поставленные на высоком берегу и много чего повидавшие на своём веку малиново-красные башни нижегородского Кремля с мудрым спокойствием взирали и на бескрайнее Заволжье, и на Волгу, и на выбивающуюся из сил посудинку, вступившую в спор с великой рекой. Они-то знали: надо ждать темноты.
Я сидел на травянистом склоне между Почаинским и Зеленским съездами. Подо мной торчала крестами Рождественская церковь и звенела трамваями улица Маяковского, она же бывшая Рождественская. Кроша между трамвайными рельсами асфальт, трещал отбойный молоток. В начале Окского моста пыхтела, чихала и ухала паровая баба, забивавшая какие-то сваи. По мосту беспрерывным потоком в обе стороны двигались грузовики, автобусы и те же трамваи. Скрипели стрелы портальных кранов, разгружавших баржи, причаленные к бетонной стенке Сибирских пристаней. К дебаркадерам на правом берегу подходили и отходили пассажирские суда.
Я смотрел на закат и ждал темноты. И ещё я ждал момента, когда к одному из дебаркадеров пристанут хотя бы два судна, из коих хотя бы одно должно следовать вниз по Волге. Два или три теплохода, борт к борту стоящих у причала – это маленький праздник на Главной улице России. А кто на празднике интересуется такой мелочью, как билет?
Застывшая в предзакатном золоте Волга и уже тусклая Ока очерчивали погружавшееся в сумрак Заречье с его заводскими корпусами и чёрным лесом дымящих труб. Там, в этом лесу и в этом дыму, в бывших деревнях и наскоро сколоченных бараках жили люди, ради хлеба насущного ни свет, ни заря поднимавшиеся с постелей и спешившие на работу, чтобы проскочить до гудка через проходную. Приворовывавшие по мелочам там, где работали, копавшиеся после работы на огуречных грядках и картофельных полосках, торговавшие чем придётся на «хитрых» рынках, ссорившиеся меж собой, обсуждавшие и осуждавшие соседей, баловавшие себя по праздникам водкой и пирогами, а своих детей обновами. То есть привычно жившие механической жизнью, смысла которой я не понимал. «Не деревня уже... и не го-ород... Чикага!» – восклицала иногда тетя Шура. Да и учителя в школе называли Горький «русским Чикаго».
Дата добавления: 2019-02-12; просмотров: 211; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!