В таком состоянии она придиралась и к брату, и ко мне.
Заметив следы у порога, она возмущалась:
-- О-опять грязищи натащили! Ско-оль ни мой – всё без толку, что ни говори – как об стенку горох... Вот Шу-урик никогда не следил!
Снимая с крючка полотенце, ворчала:
-- Мо-ордва, право мо-ордва... Серёдкой надо вытираться, се-ерёдкой... а не краями!
Если брат, сидя за столом, начинал раскачиваться на табуретке, Юлинька возмущалась:
-- Пермяк-со-олёны уши!.. Дедушка твой за такое ложкой по лбу бил.
А если я тянул чай губами через край чашки, она передразнивала издаваемые мной звуки и стыдила:
-- О-опять засопел-зачмокал! А если в го-остях?.. Скажут, у Зубковых и чай-то пить не умеют.
В «тошные» вечера я не любил свою тётку. Когда же случались «светлые», она подводила меня к большим фотографиям деда и бабушки, что висели в горнице, и спрашивала:
-- Правда, красивые?
-- Правда, -- отвечал я. Хотя на самом деле не находил ничего красивого в лицах, изображенных на фотографиях: у деда борода лопатой, делавшая непонятным его лицо, бабушка казалась испуганной – какая в том красота?
-- Красивые... – умилялась Юлинька, довольная моим согласием. – Сейчас таких людей нет, повывелись. Ни тятенька, ни матушка голоса на меня ни разу не повысили. Всё «душенька» да «душенька»... Вот на этом диване и отошли... как свечечки растаяли... оба... в один и тот же год.
Мы садились на диван. И она продолжала:
-- Катерина-то-красавица девятерых родила... выжили пятеро. А теперь трое остались... мы с твоей матерью да брат Лёня в Ростове.
-- Юлинька, а этому дому сколько лет?
-- До русско-германской тятенька его ставил... меня ещё не было. А раньше на его месте другой стоял... не менее этого. Только сгорел он.
-- Почему?
-- Тятенька в нём трактир держал... половина первого этажа была под трактиром-то... лучшим в Молитовке... с вывеской и двумя половыми. Но кто-то поджёг... от зависти, наверное.
-- Половые... это кто?
-- Прислуга... убрать, принести...
-- А говорила, не буржуй!
-- Много ты понимаешь!.. Он всё успевал: и с трактиром, и по дому, и с лошадьми... да ещё на Бугрова работал. И тот его так ценил, что когда дом-то сгорел, новый помог построить.
-- Снова с трактиром?
-- На этот раз с пекарней. И тут у него два работника было. Как без помощников-то? А вот тесто сам месил... Буржуй!.. да у этого «буржуя» руки были как железные – подковы гнул!
Она умолкает и смотрит мимо меня увлажнёнными глазами.
-- И много хлеба он выпекал?
-- На всю тогдашнюю Молитовку. А батюшке и приставу -- с посыльными отправлял. Да какой хлеб!.. Сомнёшь его, а он, как губка, снова распрямляется. С пылу с жару, с корочкой хрустящей – самый дорогой. Вчерашний – подешевле. А который три дня пролежал – так эти караваи дед твой рабочим с Молитовской фабрики даром отдавал. Ему руки целовали!.. После революции у Радионова-мясника колбасный цех отобрали, у Матвеева-бакалейщика лабаз и склады отняли, а тятеньку не тронули. И он – святая душа! -- народ с красными флагами на митинг идёт царя скидывать, заводы и фабрики отбирать, а он встал у ворот и крестит их. Какой-то из фабричных возьми да и спроси: «Отец, а если и тебя обчистим?» А тятенька ему: «Я всю жизнь чистый. Видит Бог!». Так и сказал.
Я прикидываю, что в год Октябрьской революции Юлиньке и трех лет не было. Так что рассказывала она свои байки явно с чужих слов. Но мне всё равно приятно слышать, что, пусть мой дед и не был революционером, но против народа не пошёл. А вот дядя Лёня, старший брат матери и Юлиньки, бывший матрос Балтфлота и участник Цусимского сражения, в 1917 году служил в Кронштадте и «делал» революцию вместе с большевиками.
Но про революцию тётка говорила неохотно. Это была не её тема. Водоразделом её жизни стала смерть родителей, пришедшаяся на её девичьи годы. И в минуты откровения она жила до этого водораздела, а то и того раньше, в дореволюционной Молитовке, которую знала по рассказам родителей. Именно тогда дедов дом был прям и крепок, от него пахло свежевыпеченным хлебом, в нём был достаток, а из конюшни время от времени доносилось ржание дедовых любимцев -- тяжеловоза Грома, на котором дед работал на Бугрова, и рысака Резвого, на котором вывозил семью в город. Именно в том доме Юлинькина матушка, бесподобная в молодости красавица Катерина, пекла на пасху куличи, которые возили святить в церковь. Именно в нём Юлиньку звали «душенькой» и наряжали в сарафаны, платки и сапожки, которые она в мелочах помнила до сих пор. А если не помнила, то легко воображала.
-- Говоришь, люди тошные... А тогда какие были?
Свет в её глазах гаснет, и она возвращается в настоящее:
-- Бо-огобоязненные и ро-оботящие... и знали, что грех, а что не грех... А теперь тошные.
-- Что значит тошные?
-- Убо-огие и злые...
За неделю беспрерывных дождей молитовские избы почернели и осклизли. В водосточной канаве между тротуаром и мостовой бурлил поток. Лужа возле дедова дома неуклонно подбиралась к подъезду. Улица Молитовская обезлюдила. И мне казалось, что промытые дождём булыжники посреди улицы выпирают из земли разнокалиберными человеческими черепами. На Оке и на Волге закончилась навигация. На первом этаже дедова дома плакали теперь дети и ссорились взрослые. Заселилась и «зимовка» – стоявшее наискосок от дедова дома большое деревянное строение с полуразвалившимся крыльцом и перекошенной мансардой. Неожиданно в «зимовке» появилась целая ватага ребятишек разного возраста, но одинаково оборванных и шумных. Старшим и самым авторитетным среди них был татарчонок Хаджи-бей. Было это его настоящее имя или кличка, не знаю. По вечерам, окруженный ребятнёй, он сидел с гитарой на крыльце. И частенько, уже засыпая, я слышал в его исполнении на ломаном русском языке вот эту песню:
Дело было весною, в дни цветущего мая,
«охра» нас окружила, «Руки кверху!» – кричат.
Дата добавления: 2019-02-12; просмотров: 158; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!