Пойдешь с нами, -- решительно сказал «клюковка».
С «клюковкой» по правую руку и с «курицей» по левую я благополучно миновал Смирнова и Шаньгина. Так приобрёл я в Горьком первых друзей.
Рудик Клюкин был худеньким мальчиком с оттопыренными ушами, малоприметным в классе. Однако вскоре я узнал, что его отец, лётчик-истребитель, погиб во время войны в воздушном бою и что Рудик, по примеру отца, и сам собирается стать военным лётчиком. К тому же день рождения Рудика совпадал с днем рождения самого Сталина. А потому, считал Рудик-«клюковка», на трусость он не имеет права. И это были не пустые слова. Постоять за себя Рудик умел, и связываться с «клюковкой», несмотря на его худобу и неприметность, из одноклассников не отваживался никто.
Рудик жил с матерью на втором этаже барака, построенного на территории холодильника. Лишь торцевой барачный подъезд выступал за высокий глухой забор, поверху которого тянулась колючая проволока. Барачная комната Рудика имела необычно широкое от пола до потолка окно, от чего, в отличие от дома моего деда, казалась мне всегда праздничной. У Рудика впервые в жизни я увидел гимнастические гантели, назначения которых не знал. Гантелями Рудик укреплял свои мускулы и свой боевой дух. И он щедро угощал меня изысканным блюдом: варёной картошкой с мороженым.
Вскоре вместе с Рудиком нас отобрали в школьный хор. И на сцене актового зала мы начали самозабвенно разучивать «Кантату о Сталине», которой начинались все выступления хора:
От края до края по горным вершинам,
Где гордый орел совершает полет,
О Сталине мудром, родном и любимом
Прекрасную песню слагает народ.
Помню, в каком аллегро мы начинали предпоследний, идеологически самый нагруженный, куплет кантаты: Летит эта песня быстрее, чем птица. И мир угнетателей злобно дрожит. Ну, а во второй части куплета мальчишьи голоса сливались в таком звонком крещендо, что вызывали слёзы на глазах учителей: Её не уде-ержат посты и грани-ицы. Её не уде-ержат ничьи рубежи!
Будучи комиссован после ранения и лечения в госпитале, отец Коли Курицына не стал возвращаться в деревню, а устроился на работу в красильный цех Молитовской льнопрядилки. Пристройку к дому дальней родственницы он смастерил за месяц: сам вырыл яму под фундамент, откуда-то привёз для фундамента цемент и битый кирпич, сам поставил коробку и обшил её фанерой. Подволакивая повреждённую осколком ногу, таскал вёдрами шлак, засыпал между фанерными листами. Уж очень хотелось недавнему солдату поскорее забрать из деревни жену и сына и зажить мирной городской жизнью. Почти треть комнаты занимала печь с плитой, в дверцу которой упирался с порога всяк входящий. Остальное пространство было заполнено высокой кроватью, на которой спали родители Коли-«курицы», широкой скамьей, на которой спал Коля, столиком, приставленным к крошечному окошку, тремя табуретками и деревянной люлькой, подвешенной к потолку. В ней спала недавно появившаяся на свет Колина сестра.
По причине этого появления из дома своего в отсутствие родителей Коля выходить не мог. Но одноклассников у себя принимал охотно и, случалось, угощал меня маргарином, который за отсутствием хлеба мы ели просто так -- ложками. Маргарин тогда был немалой ценностью.
-- Откуда он у вас? -- однажды спросил я.
-- Мать приносит с работы, -- ответил «курица».
-- Им там дают?
-- Дают?.. взяла – и за пазуху.
Я положил ложку и отодвинулся от маргарина.
-- Глупой ты ещё, -- заключил Коля.
-- Не глупее тебя.
-- Да ты не обижайся. Я не в том смысле. Жизни ты не знаешь... Поначалу эта замазка и у меня поперёк горла вставала... у нас в деревне с воровством было строго... Но потом привык.
Привык вскоре и я. С ворованным маргарином меня примирили постоянное чувство голода, мороженое Рудика Клюкина, которое также оказалось ворованным. А также вынесенные под полой с Молитовской фабрики мешки, которые регулярно приносили тёте Шуре и из-за цены на которые она отчаянно торговалась на лестнице «чёрного хода». А затем несла на рынок.
На улице я водился с Юркой Юдиным по кличке «поляк» и Вовкой Пермяковым, которого по девичьей фамилии его матери чаще звали Барановым или «бараном».
Дом Юдиных стоял напротив дома моего деда, окна в окна. Высоко над его приземистой крышей торчал деревянный шест, заканчивавшийся пучком медных проволочек – антенна радиоприемника. Юркин отец работал мастером на автозаводе и во время войны имел бронь. Молитовка считала его большим человеком, а молитовские женщины завидовали Юркиной матери, сумевшей обзавестись таким мужем, нигде не работать и родить троих детей, из коих Юрка был старшим. По причине столь уважаемых родителей похожий на отца «поляк» к своим сверстникам, в том числе ко мне, относился свысока и не участвовал в мальчишеских спорах. В отличие от Юрки и его отца Юркина мать была лишена всякой сдержанности и нередко устраивала в своём доме шумные разносы, легко проникавшие сквозь дощатые стены дома Юдиных и становившиеся предметом обсуждения всей Молитовки.
Юдин-отец был страстным футбольным болельщиком и, как и многие в послевоенные годы, болел за ЦДКА. Придя с работы, он включал радиоприемник, стоявший на тумбочке в правом переднем углу большой комнаты Юркиного дома, распахивал окно – и в улицу Молитовскую врывался захлёбывающийся голос Вадима Синявского: «Го-о-о-о-л!».
Отца «поляка» я только так и помню: в проёме окна возле радиоприемника, в голубой майке на бледном теле, в шуме далёкого стадиона и в радиошуме, которые безуспешно пытается перекричать знаменитый спортивный комментатор. Но не помню ни одного произнесённого им слова. Меня Юркин отец не замечал, хотя вместе с другими мальчишками я нередко торчал у открытого окна и бывал в Юркином доме.
Вовка Пермяков жил на боковой улочке под названием Полюсная, соединявшейся с Молитовской как раз у дома моего деда. Своими буйными пшеничными кудрями «баран» напоминал поэта Есенина. И из всех моих приятелей был самым компанейским и не прочь прихвастнуть.
Вовкин отец прошел войну «от звонка до звонка», получил пять ранений, от рядового дослужился до гвардии лейтенанта и вернулся живым и практически здоровым с орденами и медалями самых разных достоинств. Кудри его были не такими буйными, как у сына, но когда он облачался в лейтенантский китель, увешанный наградами, и выходил из дома под руку с Вовкиной матерью, Молитовка не скрывала своего восхищения земляком. Однако за спиной Вовкиного отца та же Молитовка судачила о том, чего такой-то молодец -- а работает ночным сторожем, днями же стучит в своём доме сапожным молотком: шьёт женские сапожки и туфли, которые Вовкина мать относит потом на базар. Достойно ли это настоящего фронтовика-победителя?
Дата добавления: 2019-02-12; просмотров: 225; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!