Тень тюльпана на высохшей почве 12 страница
И вот как-то вечером, впервые после моего возвращения, позвонил Юкио. Он выразил радость, что я окончательно перебралась в Москву. Но задавать вопросов на тему квартиры не стал. Я старалась отвечать обычным голосом, но, видимо, мне это плохо удавалось. Юкио замолчал на минуту, а потом вдруг сказал:
– Я понимаю, что ты скорбишь о них. Но я никак не мог подумать, что вы стали такими близкими друзьями, – осторожно добавил он.
– О чем это ты? – равнодушно спросила я.
– О смерти Манами и Тору, – ответил он и тяжело вздохнул.
Я отказывалась верить своим ушам. Потом все-таки спросила:
– А ты не знаешь подробностей?
И он мне все рассказал, в конце добавив:
– А я думал, что тебе звонила госпожа Цутида.
– Я ни с кем из токийских знакомых сейчас не общаюсь, – ответила я.
– Извини, Таня, если расстроил тебя. Но я почему-то был уверен, что ты знаешь. Ты со мной разговаривала таким безжизненным голосом.
– Мало ли, какие у меня могут быть проблемы, – сухо проговорила я.
– Да-да, конечно, – с готовностью подхватил Юкио. – Ты не грусти.
Он замолчал, но не прощался. Я подождала, потом, сделав усилие, спросила:
– Как твои дела?
– Все хорошо, – тут же меняя тон, сказал он.
– А сколько ты еще будешь у нас работать? – продолжила я.
– По контракту до конца года. А там видно будет, – деловито сообщил он.
И замолчал. Молчала и я.
– И все-таки, – не выдержал Юкио, – как ты оказалась в квартире Петра?
«Вот же докопался! – выходя из своего обычного для меня сейчас оцепенения, с раздражением подумала я. – Послать, что ли, в грубой форме?»
Но, преодолев это желание, спокойно сказала:
– Я снимаю ее. Елизавета Викторовна любезно разрешила пожить здесь за чисто символическую плату. Ты же сам просил позвонить ей. И когда я вернулась в Москву из родного города, то последовала твоему совету. Выразила соболезнование по поводу смерти сына. Она, в память о Петре, очень хорошо ко мне относится. То, что мы расстались еще до его гибели, я сообщать, конечно, не стала. И тебя прошу не распространяться.
– Конечно, как скажешь, – торопливо ответил Юкио. – А почему ты не осталась в родном городе?
– Хочу поступить в институт культуры, – на ходу придумала я. – Нужно усердно заниматься. Со следующей недели буду посещать подготовительные курсы.
– Понятно, – задумчиво произнес он. И торопливо добавил: – Ты не сердишься на меня за тот обыск, что я устроил?
– Больно надо! – хмыкнула я. – Не бери в голову! Проехали!
– Мне все еще трудно понять некоторые ваши выражения, – заметил Юкио, но засмеялся облегченно.
– Почаще общайся с молодежью, – посоветовала я и улыбнулась, – а то привык изъясняться наукообразным языком.
– Пригласи в гости, – тут же сориентировался он.
– Возможно, – сказала я, чувствуя прилив ненависти. – Созвонимся.
Этот разговор вывел меня из безразличного состояния, в котором я пребывала последнее время. Первым делом я заказала разговор с Токио. Стоимость минуты меня впечатлила, но я все равно решила поговорить с госпожой Цутидой. Когда нас соединили, я сразу машинально взяла себя в руки и изобразила улыбку. Но она была убита горем и стала плакать, не скрываясь. У меня защемило сердце, когда я услышала ее всхлипывающий жалобный голосок. Это было так на нее непохоже, что мне казалось, я разговариваю с совершенно незнакомым человеком. Я выразила искренние соболезнования. Она поблагодарила и сказала, что свадьба была уже назначена, и все родственники активно готовились к ней. Я внимательно выслушала ее, потом утешила, как могла. Постепенно она успокоилась. И даже поинтересовалась моим бизнесом. Что я могла ответить? Что лежу тут целыми днями и без конца плачу? И я что-то придумала правдоподобное. В конце разговора она поблагодарила меня за поддержку. А я попросила передать привет Митихиро.
На следующий день я очень долго гуляла по засыпанным яркой листвой улицам. Но так и не поняла, что же мне делать дальше и как жить. Добраться до главных сектантов не представлялось возможным. К тому же мои планы мести, по прошествии времени, казались нелепыми. Я начала многое переосмысливать и видеть по-другому. Мое намерение открыть свой салон гейш казалось сейчас неосуществимым даже при наличии денег. Мне было всего девятнадцать лет, и я не имела никаких связей. Все, о чем я мечтала в Токио, виделось здесь песочным домиком, построенным ребенком у кромки воды.
Я зачастила в Ракитки. Это стало своего рода навязчивой идеей. Ездила туда чуть ли не через день. И если бы октябрь был более сухим, я бы, наверное, находилась там ежедневно. Всегда брала с собой водку и цветы. Придя на могилы, вначале здоровалась с родными Петра и ставила им цветы. Потом садилась возле него, оглаживала землю руками, выдергивая редкие травинки и выравнивая оползающий от постоянных дождей холмик. Эти неторопливые поглаживания, ощущение земли под ладонями давали мне мимолетное чувство успокоения от близости к любимому. Потом я ставила цветы в баночку у временного металлического креста и садилась на скамейку. Пила водку и тихо разговаривала с Петром, рассказывая ему все без утайки о последних событиях моей жизни. Сидела так по несколько часов. Рабочие на кладбище уже привыкли к моему частому появлению и даже здоровались со мной, когда проходили мимо по каким-то своим кладбищенским делам. Иногда они пили «за упокой раба Божьего Петра» вместе со мной. Елизавета Викторовна каким-то образом – видимо, сказал кто-то из рабочих – узнала о моих частых посещениях могилы. Она приехала ко мне в гости, долго сидела на кухне, глядя на меня, потом тихо сказала:
– Танечка, зря ты хоронишь себя. Нужно найти какую-то опору в жизни. Устройся на работу! Познакомься с молодым человеком.
Я удивленно на нее глянула. Ее искреннее желание видеть меня счастливой даже без ее сына вызывало уважение. Я пообещала, что постараюсь, и она уехала. Но на следующий день я вновь купила пол-литровую бутылку водки и отправилась по ставшему привычным для меня маршруту. И через день тоже. Хуже всего было то, что я пила все больше и больше. И в этом состоянии мне было легко разговаривать с мертвым Петром. Иногда я даже слышала, как он тихо отвечает мне из-под земли.
Двадцатого октября, в день нашего знакомства, я напилась так сильно, что уснула прямо на могиле, лежа на ледяной земле. Очнулась оттого, что мое лицо периодически задевало что-то колкое и холодное. Я подняла голову и увидела, что идет первый и довольно густой снег. Он покрывал все вокруг белыми пушистыми хлопьями, и мне спьяну показалось, что это летят лепестки сакуры, опадающие с неба на мое поднятое вверх лицо, на холмики могил, на разноцветные искусственные цветы, которыми были украшены соседние памятники и кресты. Я всхлипнула и беспомощно заплакала, чувствуя, как невыносимая боль вновь начинает терзать душу. И даже алкоголь не мог притупить ее.
– Таня? – раздался рядом удивленный мужской голос.
Я с трудом разлепила мокрые опухшие глаза и села возле могилы.
– Что же ты на земле-то? – засуетился какой-то высокий парень в длинном черном пальто, помогая мне встать и усаживая на скамейку.
Сквозь снег и слезы я плохо различала его лицо. Он отряхнул мою куртку, потом снял шарф со своей шеи и завязал мне, как маленькой, поднятый воротник. И тут я узнала эту застенчивую улыбку и светло-карие глаза.
– Степа? – недоверчиво спросила я.
– Ага! – улыбнулся он, словно солнышко.
– Ты как тут? – всхлипнула я.
– Ну-ну, Танечка, – произнес он увещевающим тоном, – хватит плакать. Не думаю, что Петру понравилось бы это.
Он помог мне подняться и медленно повел к выходу с кладбища. Я, перестав всхлипывать, невольно жалась к его большому телу и постепенно успокаивалась, чувствуя странную защищенность в этом белом холодном мире, заполненном лишь хаотично летящими снежными лепестками…
Степан отвез меня на машине домой и помог подняться в квартиру. Я плохо воспринимала происходящее, так как все еще была сильно пьяна. Когда я проснулась, было уже поздно, но Степан все еще не ушел. Он сидел в кресле и читал какую-то книгу. Мягкий желтоватый свет от торшера падал на него сверху. Я сквозь прищуренные ресницы смотрела, как золотятся его русые волосы, как тени от пушистых опущенных ресниц падают на щеки, как золотисто-карие глаза быстро пробегают по строчкам. Вот он улыбнулся и перевернул страницу. Я невольно вздохнула, и он тут же поднял на меня внимательные глаза.
– Ты проснулась! – обрадовался он. – И отлично!
– Что ты тут делаешь? – равнодушно спросила я, потягиваясь и с трудом сдерживая зевоту.
– Жду, когда ты придешь в себя, – серьезно ответил Степан и отложил книгу в сторону.
– Уже, – лаконично сказала я и встала. – Извини.
Я быстро прошла в ванную. Когда привела себя в порядок, Степы в комнате не было, а из кухни доносился запах только что сваренного кофе.
Ужинали мы в полном молчании. Потом вернулись в гостиную.
– Курить у тебя можно? – поинтересовался Степан.
– Конечно, – ответила я, с любопытством наблюдая, как он достает трубку и раскуривает ее.
Когда он откинулся на спинку кресла и с наслаждением затянулся, вид у него стал довольным и умиротворенным. По комнате поплыл необыкновенно приятный сладкий аромат.
– Что это за табак? – поинтересовалась я, с удовольствием вдыхая запах.
– Сорт называется «Ваниль». Это мой любимый, и я всегда курю только его, – пояснил он и улыбнулся.
Но тут же стал серьезным и довольно сурово продолжил:
– Но почему ты позволяешь себе так распускаться?! Я вчера приехал из Питера, был по делам, позвонил Елизавете Викторовне и с изумлением узнал о тебе.
– А ты ее знаешь? – удивилась я.
– Да мы с Петром один спортклуб много лет посещали! Он ведь карате занимался, как и я.
– Понятно, – тихо сказала я. И с трудом удержалась, чтобы не спросить: «И одну секту посещали?»
– Странно, что он утонул, – еле слышно заметил Степа. – Он ведь был отличным спортсменом. И плавал тоже отлично.
Он глянул на меня и покраснел.
– Ой, милая, извини! Давай больше не будем об этом! – извиняющимся тоном сказал он.
– Почему? Если хочешь, то говори, – разрешила я.
– Не хочу бередить твои раны. Но с алкоголем тебе лучше завязывать, Таня. Я тут на кухне столько бутылок пустых нашел! Вынес их все, пока ты спала.
– Спасибо, – равнодушно поблагодарила я, кутаясь в плед.
– И знаешь, тебе нужно просто все поменять. Начни с этой квартиры. Попроси разрешения у Елизаветы Викторовны, она сказала, что сдает ее тебе временно, и хотя бы мебель переставь. И шторы другие, ну еще что-нибудь по мелочи. А то так и с ума недолго сойти. Я могу тебе помочь. У меня отпуск две недели. Хотел на море махнуть, но сейчас там сыро и ветрено, так что лучше останусь в Москве.
– А ты где живешь? – спросила я.
– Да здесь неподалеку, – рассмеялся он. – Через две станции метро.
Оказалось, что Степан жил возле метро «Нагатинская» в однокомнатной съемной квартире. Он был ровесником Петра и уже давно уехал от родителей и младшей сестренки, предпочитая снимать отдельное жилье.
– И заметь, на другом конце города, – тихо рассмеялся он. – Надоела эта бесконечная опека.
Я слушала его неторопливую речь, вдыхала ванильный аромат и постепенно расслабилась. И даже начала дремать. И вдруг то, что он сказал, вызвало невольную дрожь, и я резко открыла глаза.
– И мне кажется, что все они, и Тору, и Манами, и в особенности Юкио, состояли в секте «Аум». А уж про Петра и говорить нечего! Он мне как-то предлагал посетить их собрание, но я сразу и категорически отказался. Оно мне надо?! – возмущенно заметил Степа.
Я села на диване и пристально на него посмотрела.
– А ты ничего об этом не знаешь? – осторожно спросил он, видя, что я явно заинтересовалась.
Я только отрицательно покачала головой.
– Так вот, – продолжил он, – это самая настоящая секта! Их вождь, некий Асахара, провозгласил себя «спасителем», ни более ни менее. Представляешь? – рассмеялся он.
– Да, – натянуто улыбнулась я.
– Вы ведь были как раз в Токио, когда он отдал приказ об этих чудовищных газовых атаках, – продолжил Степа. – Правда, этот гад, как и его приспешники, так и не взял на себя вину. Еще бы! Хотя ему и так грозит виселица, вот увидишь!
– Это точно? – мгновенно оживилась я.
– Конечно! Расследование пока ведется, но ведь практика таких организаций такова, что они физически устраняют отступников или людей, мешающих их деятельности. И за этим господином, поверь, тянется кровавый след. Адвокаты, естественно, пытаются доказать всему миру, что Асахара невменяем. Обычная практика! Но это им вряд ли удастся.
– Его повесят? – с трудом сдерживая радость, спросила я.
– А как же! Не отвертится, голубчик! Кстати, «Аум» запретили в России и уже закрыли работу коммерческих филиалов в Москве и области. Но они, думаю, ушли в подполье.
– А зачем ты мне все это рассказываешь? – наконец поинтересовалась я.
– Да как тебе сказать, – замялся Степа. – Просто ты сейчас в таком состоянии, – продолжил он после паузы, – что можешь стать легкой добычей сектантов. У них просто нюх на таких несчастных. А тут еще Юкио вертится возле тебя.
– Ничего он не вертится! – возразила я. – Попробовал бы только! Сразу получил бы промеж глаз!
– Ого! Вот и полезная, как говорят в спорте, злость появилась, – довольно констатировал он. – А это хороший признак. Ты вот что, Танюшка, вылезай-ка из своей скорлупы и думай, чем по жизни займешься. А то просто жаль на тебя смотреть!
– Да тебе-то что за дело? – фыркнула я.
– Нравишься, – кратко сказал Степа.
Из тетради лекций госпожи Цутиды:
«Ирис – достоинство, мужество, прекрасный характер, отвага, воинская доблесть. Пурпурные и белые цветки означают благородство. Высокие стебли ириса символизируют прямоту характера. Листья напоминают по форме мечи, а это говорит о смелости.
Расставляя листья ириса в аранжировке, к зрителю следует повернуть плоскую сторону листа, а не его ребро. Острый край меча обращается лишь в сторону врага.
Нельзя использовать вместе ирис и камелию. Камелия символизирует чистоту и внезапную смерть. Ее цветок держится на ветке недостаточно прочно и может легко обломиться, а это означает гибель воина в бою».
Степан уехал, несмотря на позднее время, хотя я просила его остаться. В трехкомнатной квартире места было предостаточно.
– Ты что, меня за монаха принимаешь? – усмехнулся он, выходя из квартиры.
А я вдруг заулыбалась, почувствовав нечаянную радость от его откровенно страдающего взгляда.
Спала я отлично, впервые за долгое время. И утром, выглянув в окно и увидев, что снег прекратился, а неяркое солнце ухитрилось даже растопить его и обнажить влажную и все еще цветастую опавшую листву, я внезапно почувствовала прилив сил и желание куда-нибудь пойти и что-нибудь сделать. И мне совсем не хотелось немедленно поехать в Ракитки, как это обычно бывало со мной по утрам в последнее время.
Я тщательно вымыла голову, подвила волосы и даже слегка подкрасила глаза. Мое похудевшее большеглазое лицо стало похожим на личико японской фарфоровой куколки.
– Рашн гейша Татиана! – сказала я вслух. – А действительно, не пора ли вам покинуть свою скорлупу?
Свиток шестой
Дата добавления: 2018-10-25; просмотров: 168; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!