II. Прочитайте снова про Витьку Кораблева и друга закадычного — Ваню Дыховичного
У кого одни колы
Двойки догоняют,
Для того каникулы
Мало что меняют.
Погулять нельзя пойти,
На каток — тем паче, —
Можно только взаперти
Чахнуть над задачей.
И обидно и завидно,
Ведь в окно прекрасно видно,
Как ватага детворы
Кувыркается с горы.
Бац! — в окно летит снежок —
И затворник знает:
Там, внизу, его дружок
Знаком вызывает.
Но навряд ли убежит:
Он — в трусах и в тапках,
Да к тому же — сторожит
Бдительная бабка.
И несчастный неудачник
Утыкается в задачник:
Там в бассейны А и Б
Что‑то льется по трубе,
[А потом ему во сне
Снятся водовозы,
Что в бассейны А и Б
Наливают слезы].
…Ну а кто был с головой,
У кого все ясно, —
Тот каникулы зимой
Проведет прекрасно.
Вот и Ваня Дыховичный
Кончил четверть не отлично,
Не как первый ученик,
Но — без двоек был дневник.
Да и Витька, друг его,
Хоть бывал он болен,
Кончил четверть ничего, —
Даже дед доволен.
И имели мальчуганы
Интереснейшие планы:
Сделать к сроку… Или нет, —
Это все пока секрет.
Был сарай в углу двора,
Только — вот в чем горе —
Старый дедовский сарай
Вечно на запоре.
Раньше дед в нем проводил
Просто дни и ночи
И, бывало, приходил
Чем‑то озабочен.
Не курил и не обедал,
Почему — никто не ведал,
Но, конечно, каждый знал:
Что‑то он изобретал.
В своем деле дед — артист, —
Знали Витька с Ваней:
Он большой специалист
По окраске тканей.
Правда, деда, говорят,
Кто‑то там обидел, —
А почти пять лет назад
Витька в щелку видел:
Как колдун из детской сказки
Над ведром пахучей краски
Наклонился его дед…
И она меняла цвет!
Но обижен дед, видать,
Не на шутку: сразу
Бросил все — в сарай лет пять
Не ходил ни разу.
Витька спрашивал пять лет —
Где ключи к сараю, —
Но превредный Витькин дед
Отвечал: «Не знаю».
Только в первый день каникул
Дед ключи отдал — и крикнул:
"Краску тронете мою —
Я вас, дьяволы, прибью!"
Это был счастливый день —
День занятий вольных:
Ни звонков, ни перемен,
Никаких контрольных!
Ключ к загадке! Вот сейчас
Распадутся своды…
Это был великий час
В первый день свободы!
Час великих начинаний! —
Лучший час для Витьки с Ваней.
Стерли дедовский запрет
«Посторонним входа нет».
И вошли… Вот это да!
Инструментов сколько!
Рельсы, трубки, провода, —
Просто клад, и только!
Вон привязан за ремень
Старый мотоцикл…
В общем — что там! — славный день —
Первый день каникул!
X x x
Витька взял в руки электропилу, —
Он здесь освоился быстро.
Ну а Иван в самом дальнем углу
Видит — большая канистра!
Вспомнили тотчас ужасный запрет,
Переглянулись с опаской:
В этой канистре — сомнения нет —
Деда волшебная краска.
Не удержались, конечно, друзья —
Ведь любопытно! Известно:
Им запретили… А то, что нельзя, —
Это всегда интересно.
Горло канистры с натугой открылось,
Капнули чуть на осколок стекла, —
Краска на миг голубым засветилась,
Красным и желтым на землю стекла!
Ясно, ребята разинули рты,
Как языки проглотили, —
И, обомлев от такой красоты,
Витька и Ванька решили,
Чтобы пока не болтать никому
И не показывать виду.
Ваня поклялся, и Витька ему
Все рассказал про обиду.
…Дед как‑то отзыв в письме получил:
«Остепениться пора вам!»
Кто‑то там где‑то там взял и решил —
Детская это забава.
И объявили затею опасной,
Вредной: не место алхимикам здесь!
Цвет должен быть если красный — так красный,
Желтый — так желтый, без всяких чудес!
Деда жалели: мол, с тем‑то свяжитесь, —
Вдруг повезет в этот раз!.. Но
Дед разозлился: "Выходит, всю жизнь
Время я тратил напрасно!"…
Что бы сказал он, услышав ребят?..
Ваня воскликнул с волненьем:
"Витька, мы выкрасим свой аппарат
Дедовым изобретеньем!
Всяких людей посмотреть позовем, —
Что унывать втихомолку! —
Гневный протест в «Пионерку» пошлем
Или вообще — в «Комсомолку»!
Так, мол, и так — гениального деда
Странные люди понять не хотят!
Это не только, мол, деда победа!
Вы, мол, взгляните на наш аппарат!.."
Так разошелся, что только держи.
"Ну тебя, Ваня, в болото! —
Витька сказал. — Разложи чертежи
На верстаке для работы!"
Люди, запомните этот момент:
Здесь, в этом старом сарае,
Осуществляется эксперимент —
Вбиты начальные сваи!
Витька и Ваня мудрят над листом,
Полным значков и парабол, —
Этот чертеж превратится потом
В первый межзвездный корабль!
Ну а пока, проявляя смекалку,
Витька Ивану сказал: «Не зевай!..» —
Прямо со стройки бетономешалку
Еле вкатили ребята в сарай.
Нет, не сворована — унесена,
Не беспокойтесь, все цело:
Кончилась стройка, валялась она
Года четыре без дела!
Там — просто кладбище согнутых рельс,
И никому их не жалко, —
Ну а ребятам нужна позарез
Эта бетономешалка.
"Тем, что мешалку мы уволокли, —
Ваня сказал, — этим, право,
Пользу огромную мы принесли
Нашему домоуправу!"
Лозунг у школ вы, конечно, читали:
«Металлолом, пионер, собирай!» —
Вот Витька с Ваней два дня и таскали
Водопроводные трубы в сарай.
Витька маневрами руководил,
Ваня кричал по привычке,
Им целый класс две недели носил
Обыкновенные спички.
Витька головки у них отдирал,
Складывал в ящик отдельно, —
Череп на ящике нарисовал
С надписью: «Очень смертельно!»
Видели все, но не ведал никто,
Что же друзья затевали, —
Знали — они что‑то строят, но что —
Этого не понимали.
Боб Голубятник (с ним Витька был в ссоре) —
Тот, что в соседнем дворе проживал, —
Целые сутки висел на заборе,
Семечки лузгал и все наблюдал.
Но не понять ничего, хоть убей, —
В щели сарая не видно!
Вдруг они будут гонять голубей? —
Это же жутко обидно!
Если у Борьки возьми отними
То, что один он гоняет, —
Рухнет вся Борькина власть над людьми,
Слава его полиняет.
Вот и послал он Володьку Сайко
С братом и Жилину Светку, —
Чтобы они незаметно, тайком
Осуществили разведку.
Как‑то под вечер вся троица тихо
Через забор перелезла, дрожит, —
Жилина Светка, большая трусиха,
Вдруг закричала: «Там что‑то горит!»
Правда, у страха глаза велики, —
Вмиг разлетелись как перья
Борькины верные эти дружки, —
Не оправдали доверья.
Паника ложной, конечно, была, —
Что же их так испугало?
Просто пятно на осколке стекла
Всеми цветами сверкало.
Борька сказал им секретную речь:
"Надо обдумать, все взвесить, —
Взрослым сказать — они хочут поджечь
Дом восемнадцать дробь десять!"…
Борькин отец ничему не поверил, —
Он в поликлинике фельдшером был, —
Температуру зачем‑то померил
И… всю неделю гулять запретил.
Борьку не жалко — ему поделом,
Вот у Ивана — задача:
Ваня гонялся за круглым стеклом,
Но что ни день — неудача.
Витька сказал: "Хоть костьми всеми ляг!
Лишь — за окном проволочка, —
Иллюминатор на всех кораблях
Должен быть круглым, и точка!"
Ваня все бегал, а время все шло
Быстрым, уверенным курсом…
Вдруг обнаружилось это стекло,
Но… в туалете на Курском!
Запрещено его вытащить, но
В Ване сидел комбинатор:
Утром стояло в сарае окно —
Будущий иллюминатор.
Все переборки в бетономешалке
Впаяны крепко, навек, —
И установлены кресла‑качалки
В верхний, командный, отсек.
Эта мешалка — для многих людей
Только железка, — поэту
И Витьке с Ваней по форме своей
Напоминала ракету.
Раньше в отверстие сверху лилось
Месиво щебня с цементом, —
Ну а стекло прямо впору пришлось,
Стало стекло элементом.
К люкам — стремянка от самой земли,
А для приборной панели
Девять будильников в дело пошли —
В них циферблаты горели.
Все элементы один к одному
Были подогнаны плотно,
Даже замки из оконных фрамуг
Ввинчены в люки добротно.
Будет ракета без всяких кавычек,
Водопроводные трубы под ней
Были заправлены серой от спичек:
Сопла — не трубы — для наших парней.
Правда, чуть было не рухнул весь план:
Вдруг, не спросивши совета,
Витька покрасить хотел космоплан
Краскою серого цвета.
"Чтобы ракета была не видна, —
Мало ли, что там! А вдруг там
Встретят нас плохо?!" — Был тверд, как стена,
Витька — пилот и конструктор…
Словом, возник грандиозный скандал
В дружном у них коллективе.
Дедову краску Иван защищал:
"Дедова краска — красивей!
Мы прилетим, а нам скажут: "Земляне —
На некрасивом таком корабле?
Вот те и на!" — И решат венеряне,
Будто бы — серость одна на Земле…
А возвратимся — директор всех школ,
Может, встречать нас прикатит, —
Мы ему скажем, кто что изобрел, —
Премию дед твой отхватит!"
Доводом этим тотчас убедил
Витьку Иван Дыховичный:
Витька ведь деда, конечно, любил, —
Дед был и вправду отличный.
…Все! Дело в шляпе! Сверкал аппарат,
Радугой переливался, —
Витька хоть вслух не хвалил, но был рад
Тем, что Ивану поддался.
Даже решили труднейший вопрос: как
Крышу поднять, — им строительный кран
Здесь пригодился, но вот в чем загвоздка.
Дело такое. Однажды Иван
Как‑то щенка в мастерскую принес
И, привязав на веревку,
Веско сказал: "Для науки — сей пес
С нами пройдет подготовку.
Все же до цели — недели пути, —
Чтоб быть готовым к сюрпризам,
Выясним, как себя будет вести
Этот живой организм!"
Но организм начал лаять, мешать —
Что ему замыслы эти! —
Так что пришлось ему мясо давать,
Чтобы сидел он в ракете.
С ним они вынесли страшные муки:
Завтра лететь, ну а пса не прогнать, —
Он хоть задачу свою для науки
Выполнил, но не хотел вылезать.
Ваня его и конфетой манил, —
Пес был своею судьбою
Очень доволен… Тогда предложил
Витька — взять псину с собою.
Ваня ответил: "Хотелось бы взять —
Пес там, конечно, забава, —
Но его жизнью нельзя рисковать!" —
Нет, мол, морального права.
Доброго дворника дядьку Силая
Уговорили за псом присмотреть, —
Пес от обиды их даже облаял!
Но… что поделаешь — завтра лететь!
X x x
"Слушай, Ваня, хватит спать!
Договаривались в пять —
И корабль межпланетный
Никого не должен ждать!
Все готово: два лимона,
Длинный шнур от телефона,
Компас, спички, много хлеба
И большая карта неба…"
Ваня тут же слез с балкона
И спокойно доложил:
"Видишь — леска из нейлона:
Не порвет и крокодил.
Не забудь о катастрофе,
Предстоит нелегкий путь:
Йод, бинты и черный кофе —
Чтоб в полете не уснуть…"
Витьку разве кто осудит,
Скажет он — как гвоздь вобьет:
"Катастроф в пути не будет —
Лишнего не брать в полет!
И к тому же заметят родители,
Что лекарство и кофе похитили,
А при старте каждый грамм будет десять весить там —
И откажут ракетоносители."
"Так! За дело; не зевай!
Что ты тянешь? Отпирай!.."
Вот бесшумно отворили
Старый дедовский сарай.
Ни секунды проволочки —
Все проверено до точки,
Все по плану: третье марта,
Пять пятнадцать — время старта.
Им известно — после пуска
Будет двигатель реветь
И наступит перегрузка, —
Это надо потерпеть.
Перед стартом не до шуток.
Витька первым в люк залез, —
Он не ел почти пять суток:
Пища — тоже лишний вес!
Ну а Ваня Дыховичный
Еле втиснулся, весь взмок —
Хоть ему свой опыт личный
Витька передал как смог.
Ощущенье у них непривычное,
Но и дело у них необычное!
Витька взял тут бортжурнал — и красиво записал:
«Настроение, в общем, отличное!»
Пристегнулись, а затем:
Десять… Девять… Восемь… Семь…
Ждет корабль, конец проверке
Бортовых его систем.
Время! Вздрогнули антенны,
Задрожали в доме стены,
Что вспыхнуло во мраке,
И залаяли собаки.
Ванин папа спал прекрасно, —
Вдруг вскочил, протер глаза:
Что такое — в небе ясно,
А как будто бы — гроза!
Дом от грома содрогнулся,
Стекла в окнах дребезжат, —
Витькин дед — и тот проснулся,
Хоть и был он глуховат.
"Управдома — где б он ни был —
Отыскать! Спросить его!.."
Весь квартал глазел на небо,
Но — не видел ничего.
Ванин папа — он страха не чувствует,
Мама Ванина — что‑то предчувствует…
Вдруг — о ужас! — Вани нет! Тут же видит Витькин дед,
Что и Витька в постели отсутствует.
Слышно только «ах!» и «ох!» —
Поднялся переполох, —
Витькин дед от этих «охов»
Окончательно оглох.
…А тем временем в ракете
Их отчаянные дети,
Продырявив атмосферу,
Вышли курсом на Венеру.
И мечтали: если выйдет —
Привенериться на ней,
Сколько там они увидят
Удивительных вещей!..
Например, хотелось Ване —
Если точно прилетят,
Чтобы Ване венеряне
Подарили аппарат —
Небольшой красивый, модный,
Вроде солнечных очков, —
Чтобы в нем читать свободно
На любом из языков!
Он за это расскажет про море им,
И как лазили в сад в Евпатории,
И как Витька там чихнул, и как сторож их спугнул, —
И другие смешные истории.
Ну а Витька, сжав штурвал,
Тоже время не терял, —
Но с закрытыми глазами
Он другое представлял:
…Путь окончен, все в порядке.
После мягкой их посадки —
Вдруг со всех сторон несутся
К ним летающие блюдца.
И оттуда, словно белки, —
Венеряне! А потом —
На летающей тарелке
Их катают с ветерком.
А в тарелке кто‑то ранен, —
Витька сразу все решил:
Самый главный венерянин
Витьке место уступил…
Управлять ему не ново:
[Надо? Все,] натянут трос!
И мгновенно он больного
К поликлинике подвез.
И ему в конце полета
С благодарностью вручен
Веломотокинофото‑
Видеомагнитофон.
Скоро будут смотреть телезрители,
Как на Землю спешат победители.
А когда «те» прилетят, их, конечно же, простят —
Витькин дед и Ивана родители.
…Но — что это, как понять? —
Кто‑то начал к ним стучать, —
И мечтатели в кабине
Разом кончили мечтать.
Быть не может! Неужели —
До Венеры долетели?
Ну, а может быть, заблудились —
И случайно прилунились?..
Хорошо, что все закрыто.
А снаружи так стучат!..
"Витька, вычисли орбиту
По шкале координат!
Что же это за планета, —
Мы летели полчаса?
Слышишь, Витька, я ведь где‑то
Слышал эти голоса…"
Надо было на что‑то решиться им:
Или ждать, или выйти открыться им!..
Вот друзья открыли люк — и увидели вокруг
Всех жильцов и сержанта милиции.
Тот сказал: "Какой скандал!
Я такого не видал —
В пять пятнадцать два мальчишки
Разбудили весь квартал!"
И чужие папы, мамы —
Все качали головами.
Ванин папа извинялся,
Витькин дед не появлялся…
Витька думал: в чем же дело?
Что с ракетой — где секрет?
Почему же не взлетела?..
Тут примчался Витькин дед.
Как же Витькин дед ругался!
"Не умеешь — так не сметь!
Коли уж лететь собрался —
Надо было улететь!
Как же так, — а голос зычный, —
Почему ты оплошал?.."
Только Ваня Дыховичный
Знал причину, но молчал.
Ну а дня через два, после ужина,
Та причина была обнаружена:
Просто Ваня не сказал, что с собою он книгу взял —
И ракета была перегружена.
Вот друзья давай решать —
Можно ль Ваню осуждать:
Он ведь взял «Трех мушкетеров» —
Чтоб дорогой дочитать.
Можно спорить, но решить — как?
Благородный парень Витька
После долгих ссор и споров
Стал читать «Трех мушкетеров».
Их девиз — «Назад ни шага!» —
Сразу Витьку покорил.
Д'Артаньян своею шпагой
В пользу Вани спор решил!
Призадумались мальчишки,
Новый сделали расчет —
Чтобы брать такие книжки
Каждый будущий полет.
Разногласия земные
Удалось преодолеть —
И теперь в места любые
Можно запросто лететь!
Одолеют они — без сомнения —
Лишний вес и Земли притяжение, —
Остается только ждать… Мы желаем им удач
И счастливого возвращения!
X x x
Сколько великих выбыло!
Их выбивали нож и отрава.
Что же, на право выбора
Каждый имеет право.
О фатальных датах и цифрах
Моим друзьям — поэтам
Кто кончил жизнь трагически, тот — истинный поэт,
А если в точный срок, так — в полной мере:
На цифре 26 один шагнул под пистолет,
Другой же — в петлю слазил в «Англетере».
А 33 Христу — он был поэт, он говорил:
«Да не убий!» Убьешь — везде найду, мол.
Но — гвозди ему в руки, чтоб чего не сотворил,
Чтоб не писал и чтобы меньше думал.
С меня при цифре 37 в момент слетает хмель, —
Вот и сейчас — как холодом подуло:
Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль
И Маяковский лег виском на дуло.
Задержимся на цифре 37! Коварен бог —
Ребром вопрос поставил: или — или!
На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо, —
А нынешние — как‑то проскочили.
Дуэль не состоялась или — перенесена,
А в 33 распяли, но — не сильно,
А в 37 — не кровь, да что там кровь! — и седина
Испачкала виски не так обильно.
«Слабо стреляться?! В пятки, мол, давно ушла душа!»
Терпенье, психопаты и кликуши!
Поэты ходят пятками по лезвию ножа —
И режут в кровь свои босые души!
На слово «длинношеее» в конце пришлось три "е", —
Укоротить поэта! — вывод ясен, —
И нож в него! — но счастлив он висеть на острие,
Зарезанный за то, что был опасен!
Жалею вас, приверженцы фатальных дат и цифр, —
Томитесь, как наложницы в гареме!
Срок жизни увеличился — и, может быть, концы
Поэтов отодвинулись на время!
X x x
Общеприемлимые перлы!
В восторге я! Душа поет!
Противоборцы перемерли
И подсознанье выдает.
А наша первая пластинка —
Неужто ты заезжена?
Ну что мы делаем, Маринка!
Ведь жизнь — одна, одна, одна…
Мне тридцать три — висят на шее,
Пластинка Дэвиса снята.
Хочу в тебе, в бою, в траншее
Погибнуть в возрасте Христа.
А ты — одна ты виновата
В рожденьи собственных детей…
Люблю тебя любовью брата,
А может быть, еще сильней.
X x x
Видно, острая заноза
В душу врезалась ему, —
Только зря ушел с колхоза —
Хуже будет одному.
Ведь его не село
До такого довело.
Воронку бы власть — любого
Он бы прятал в «воронки»,
А особенно — Живого, —
Только руки коротки!
Черный Ворон, что ты вьешься
Над Живою головой?
Пашка‑Ворон, зря смеешься:
Лисапед еще не твой!
Как бы через село
Пашку вспять не понесло!
*
Мотяков, твой громкий голос
Не на век, не на года, —
Этот голос — тонкий волос, —
Лопнет раз и навсегда!
Уж как наше село
И не то еще снесло!
*
Петя Долгий в сельсовете —
Как Господь на небеси, —
Хорошо бы эти Пети
Долго жили на Руси!
Ну а в наше село
Гузенкова занесло.
*
Больно Федька загордился,
Больно требовательным стал:
Ангел с неба появился —
Он и ангела прогнал!
Ходит в наше село
Ангел редко, как назло!
*
Эй, кому бока намяли?
Кто там ходит без рогов?
Мотякова обломали, —
Стал комолый Мотяков!
Так бежал через село —
Потерял аж два кило!
*
Без людей да без получки
До чего, Фомич, дойдешь?!
Так и знай — дойдешь до ручки,
С горя горькую запьешь!
Знает наше село,
Что с такими‑то было!
*
Настрадался в одиночку,
Закрутился блудный сын, —
То ль судьбе он влепит точку
То ль судьба — в лопатки клин.
Что ни делал — как назло,
Завертело, замело.
*
Колос вырос из побега
Всем невзгодам супротив.
Он промыкался, побегал —
И вернулся в коллектив.
Уж как наше село
Снова члена обрело!
*
Хватит роги ломать, как коровам,
Перевинчивать, перегибать, —
А не то, Гузенков с Мотяковым,
Мы покажем вам кузькину мать!
Банька по‑черному
Копи!
Ладно, мысли свои вздорные
копи!
Топи!
Ладно, баню мне по‑черному
топи!
Вопи!
Все равно меня утопишь,
но — вопи!..
Топи!
Только баню мне как хочешь
натопи.
Ох, сегодня я отмоюсь,
эх, освоюсь!
Но сомневаюсь,
что отмоюсь!
Не спи!
Где рубаху мне по пояс
добыла?!
Топи!
Ох, сегодня я отмоюсь
добела!
Кропи!
В бане стены закопченные
кропи!
Топи!
Слышишь, баню мне по‑черному
топи!
Ох, сегодня я отмоюсь,
эх, освоюсь!
Но сомневаюсь,
что отмоюсь!
Кричи!
Загнан в угол зельем, словно
гончей — лось.
Молчи!
У меня уже похмелье
кончилось.
Терпи!
Ты ж сама по дури
продала меня!
Топи!
Чтоб я чист был, как щенок,
к исходу дня!
Ох, сегодня я отмоюсь,
эх, освоюсь!
Но сомневаюсь,
что отмоюсь!
Купи!
Хоть кого‑то из охранников
купи!
Топи!
Слышишь, баню ты мне раненько
топи!
Вопи!
Все равно меня утопишь,
но — вопи!..
Топи!
Эту баню мне как хочешь,
но — топи!
Ох, сегодня я отмоюсь,
эх, освоюсь!
Но сомневаюсь,
что отмоюсь!
X x x
Отпишите мне в Сибирь, я — в Сибири!
Лоб стеною прошиби в этом мире!
Отпишите мне письмо до зарплаты,
Чтоб прочесть его я смог до питья‑то.
У меня теперь режим номер первый —
Хоть убей, хоть завяжи! — очень скверный.
У меня теперь дела ох в упадке, —
То ли пепел, то ль зола, все в порядке.
Не ходите вы ко мне, это мало,
Мне достаточно вполне персонала.
Напишите мне письмо по‑правдивей,
Чтоб я снова стал с умом, нерадивей.
Мне дадут с утра яйцо, даже всмятку,
Не поят меня винцом за десятку,
Есть дают одно дерьмо — для диеты…
Напишите ж мне письмо не про это.
X x x
Ядовит и зол, ну, словно кобра, я, —
У меня больничный режим.
Сделай‑ка такое дело доброе, —
Нервы мне мои перевяжи.
У меня ужасная компания —
Кресло, телефон и туалет…
Это же такое испытание,
Мука… и другого слова нет.
Загнан я, как кабаны, как гончей лось,
И терплю, и мучаюсь во сне.
У меня похмелие не кончилось, —
У меня похмелие вдвойне.
У меня похмелье от сознания,
Будто я так много пропустил…
Это же моральное страдание!
Вынести его не хватит сил.
Так что ты уж сделай дело доброе,
Так что ты уж сделай что‑нибудь.
А не то — воткну себе под ребра я
Нож — и все, и будет кончен путь!
X x x
Отпустите мне грехи
мои тяжкие,
Хоть родился у реки
и в рубашке я!
Отпустите мою глотку,
друзья мои, —
Ей еще и выпить водку,
песни спеть свои.
Други, — во тебе на! —
что вы знаете,
Вы, как псы кабана,
загоняете…
Только на рассвете кабаны
Очень шибко лютые —
Хуже привокзальной шпаны
И сродни с Малютою.
Отпустите ж мне вихры
мои прелые,
Не ломайте руки вы
мои белые,
Не хлещите вы по горлу,
друзья мои, —
Вам потом тащить покорно
из ямы их!
Други, — вот тебе на!
Руки белые,
Снова словно у пацана,
загорелые…
Вот тебе и ночи, и вихры
Вашего напарника, —
Не имел смолы и махры,
Даже накомарника.
Вот поэтому и сдох,
весь изжаленный,
Вот поэтому и вздох
был печальный…
Не давите вы мне горло,
мои голеньки,
Горло смерзло, горло сперло.
Мы — покойники.
Други, — вот тебе на!
То вы знаете —
Мародерами меня
раскопаете.
Знаю я ту вьюгу зимы
Очень шибко лютую!
Жалко, что промерзнете вы, —
В саван вас укутаю.
X x x
В голове моей тучи безумных идей —
Нет на свете преград для талантов! —
Я под брюхом привыкших теснить лошадей
Миновал верховых лейтенантов.
Разъярилась толпа, напрягалась толпа,
Нарывалась толпа на заслоны, —
И тогда становилась толпа «на попа»,
Извергая проклятья и стоны.
Столько было в тот миг в моем взгляде на мир
Безотчетной, отчаянной прыти,
Что, гарцуя на сером коне, командир
Удивленно сказал: «Пропустите!»
Дома я раздражителен, резок и груб.
Домочадцы б мои поразились,
Увидав, как я плакал, взобравшись на круп…
Контролеры — и те прослезились.
…Он, растрогавшись, поднял коня на дыбы,
Волево упираясь на стремя,
Я пожал ему ногу, как руку судьбы…
Ах, живем мы в прекрасное время!
Серый конь мне прощально хвостом помахал,
Я пошел — предо мной расступились,
Ну а мой командир на концерт поскакал
Музыканта с фамилией Гилельс.
Я свободное место легко отыскал
После вялой незлой перебранки:
Все! Не сгонят! Не то что, когда посещал
Пресловутый театр на Таганке.
Вот сплоченность то где, вот уж где коллектив,
Вот отдача где и напряженье!..
Все болеют за нас — никого супротив:
Монолит без симптомов броженья!
…Меня можно спокойно от дел отстранить,
Робок я перед сильными, каюсь, —
Но нельзя меня силою остановить,
Когда я на футбол прорываюсь!
X x x
Не заманишь меня на эстрадный концерт,
Ни на западный фильм о ковбоях:
Матч финальный на первенство СССР —
Нам сегодня болеть за обоих!
Так прошу: не будите меня поутру —
Не проснусь по гудку и сирене, —
Я болею давно, а сегодня — помру
На Центральной спортивной арене.
Буду я помирать — вы снесите меня
До агонии и до конвульсий
Через западный сектор, потом на коня —
И несите до паузы в пульсе.
Но прошу: не будите меня на ветру —
Не проснусь как Джульетта на сцене, —
Все равно я сегодня возьму и умру
На Центральной спортивной арене.
Пронесите меня, чтоб никто ни гугу:
Кто‑то умер — ну что ж, все в порядке, —
Закопайте меня вы в центральном кругу,
Или нет — во вратарской площадке!
…Да, лежу я в центральном кругу на лугу,
Шлю проклятья Виленеву Пашке, —
Но зато — по мне все футболисты бегут,
Словно раньше по телу мурашки.
Вижу я все развитие быстрых атак,
Уличаю голкипера в фальши, —
Вижу все — и теперь не кричу как дурак:
Мол, на мыло судью или дальше…
Так прошу: не будите меня поутру,
Глубже чем на полметра не ройте, —
А не то я вторичною смертью помру —
Будто дважды погибший на фронте.
Вратарь
Льву Яшину
Да, сегодня я в ударе, не иначе —
Надрываются в восторге москвичи, —
Я спокойно прерываю передачи
И вытаскиваю мертвые мячи.
Вот судья противнику пенальти назначает —
Репортеры тучею кишат у тех ворот.
Лишь один упрямо за моей спиной скучает —
Он сегодня славно отдохнет!
Извиняюсь,
вот мне бьют головой…
Я касаюсь —
подают угловой.
Бьет десятый — дело в том,
Что своим «сухим листом»
Размочить он может счет нулевой.
Мяч в моих руках — с ума трибуны сходят, —
Хоть десятый его ловко завернул.
У меня давно такие не проходят!..
Только сзади кто‑то тихо вдруг вздохнул.
Обернулся — слышу голос из‑за фотокамер:
"Извини, но ты мне, парень, снимок запорол.
Что тебе — ну лишний раз потрогать мяч руками, —
Ну, а я бы снял красивый гол".
Я хотел его послать —
не пришлось:
Еле‑еле мяч достать
удалось.
Но едва успел привстать,
Слышу снова: "Вот, опять!
Все б ловить тебе, хватать — не дал снять!"
"Я, товарищ дорогой, все понимаю,
Но культурно вас прошу: пойдите прочь!
Да, вам лучше, если хуже я играю,
Но поверьте — я не в силах вам помочь".
Вот летит девятый номер с пушечным ударом —
Репортер бормочет: "Слушай, дай ему забить!
Я бы всю семью твою всю жизнь снимал задаром…" —
Чуть не плачет парень. Как мне быть?!
"Это все‑таки футбол, —
говорю. —
Нож по сердцу — каждый гол
вратарю".
"Да я ж тебе как вратарю
Лучший снимок подарю, —
Пропусти — а я отблагодарю!"
Гнусь как ветка от напора репортера,
Неуверенно иду на перехват…
Попрошу‑ка потихонечку партнеров,
Чтоб они ему разбили аппарат.
Ну а он все ноет: "Это ж, друг, бесчеловечно —
Ты, конечно, можешь взять, но только, извини, —
Это лишь момент, а фотография — навечно.
А ну не шевелись, потяни!"
Пятый номер в двадцать два —
заменит,
Не бежит он, а едва
семенит.
В правый угол мяч, звеня, —
Значит, в левый от меня, —
Залетает и нахально лежит.
В этом тайме мы играли против ветра,
Так что я не мог поделать ничего…
Снимок дома у меня — два на три метра —
Как свидетельство позора моего.
Проклинаю миг, когда фотографу потрафил,
Ведь теперь я думаю, когда беру мячи:
Сколько ж мной испорчено прекрасных фотографий! —
Стыд меня терзает, хоть кричи.
Искуситель змей, палач!
Как мне жить?!
Так и тянет каждый мяч
пропустить.
Я весь матч боролся с собой —
Видно, жребий мой такой…
Так, спокойно — подают угловой…
Марафон
Я бегу, топчу, скользя
По гаревой дорожке, —
Мне есть нельзя, мне пить нельзя,
Мне спать нельзя — ни крошки.
А может, я гулять хочу
У Гурьева Тимошки, —
Так нет: бегу, бегу, топчу
По гаревой дорожке.
А гвинеец Сэм Брук
Обошел меня на круг, —
А вчера все вокруг
Говорили: "Сэм — друг!
Сэм — наш гвинейский друг!"
Друг гвинеец так и прет —
Все больше отставание, —
Ну, я надеюсь, что придет
Второе мне дыхание.
Третее за ним ищу,
Четвертое дыханье, —
Ну, я на пятом сокращу
С гвинейцем расстоянье!
Тоже мне — хороший друг, —
Обошел меня на круг!
А вчера все вокруг
Говорили: "Сэм — друг!
Сэм — наш гвинейский друг!"
Гвоздь программы — марафон,
А градусов — все тридцать, —
Но к жаре привыкший он —
Вот он и мастерится.
Я поглядел бы на него,
Когда бы — минус тридцать!
Ну, а теперь — достань его, —
Осталось — материться!
Тоже мне — хороший друг, —
Обошел на третий круг!
Нужен мне такой друг, —
Как его — забыл… Сэм Брук!
Сэм — наш гвинейский Брут!
Песенка про прыгуна в длину
Что случилось, почему кричат?
Почему мой тренер завопил?
Просто — восемь сорок результат, —
Правда, за черту переступил.
Ох, приходится до дна ее испить —
Чашу с ядом вместо кубка я беру, —
Стоит только за черту переступить —
Превращаюсь в человека‑кенгуру.
Что случилось, почему кричат?
Почему соперник завопил?
Просто — ровно восемь шестьдесят, —
Правда, за черту переступил.
Что же делать мне, как быть, кого винить —
Если мне черта совсем не по нутру?
Видно негру мне придется уступить
Этот титул человека‑кенгуру.
Что случилось, почему кричат?
Стадион в единстве завопил…
Восемь девяносто, говорят, —
Правда, за черту переступил.
Посоветуйте, вы все, ну как мне быть?
Так и есть, что негр титул мой забрал.
Если б ту черту да к черту отменить —
Я б Америку догнал и перегнал!
Что случилось, почему молчат?
Комментатор даже приуныл.
Восемь пять — который раз подряд, —
Значит — за черту не заступил.
X x x
Я теперь в дураках — не уйти мне с земли —
Мне поставила суша капканы:
Не заметивши сходней, на берег сошли —
И навечно — мои капитаны.
И теперь в моих песнях сплошные нули,
В них все больше прорехи и раны:
Из своих кителей капитанских ушли,
Как из кожи, мои капитаны.
Мне теперь не выйти в море
И не встретить их в порту.
Ах, мой вечный санаторий —
Как оскомина во рту!
Капитаны мне скажут: «Давай не скули!»
Ну а я не скулю — волком вою:
Вы ж не просто с собой мои песни везли —
Вы везли мою душу с собою.
Вас встречали в порту толпы верных друзей,
И я с вами делил ваши лавры, —
Мне казалось, я тоже сходил с кораблей
В эти Токио, Гамбурги, Гавры…
Вам теперь не выйти в море,
Мне не встретить их в порту.
Ах, мой вечный санаторий —
Как оскомина во рту!
Я надеюсь, что море сильней площадей
И прочнее домов из бетона,
Море лучший колдун, чем земной чародей, —
И я встречу вас из Лиссабона.
Я механиков вижу во сне, шкиперов —
Вижу я, что не бесятся с жира, —
Капитаны по сходням идут с танкеров,
С сухогрузов, да и с «пассажиров»…
Нет, я снова выйду в море
Или встречу их в порту, —
К черту вечный санаторий
И оскомину во рту!
X x x
Я несла свою Беду
по весеннему по льду, —
Обломился лед — душа оборвалася —
Камнем под воду пошла, —
а Беда — хоть тяжела,
А за острые края задержалася.
И Беда с того вот дня
ищет по свету меня, —
Слухи ходят — вместе с ней — с Кривотолками.
А что я не умерла —
знала голая ветла
И еще — перепела с перепелками.
Кто ж из них сказал ему,
господину моему, —
Только — выдали меня, проболталися, —
И, от страсти сам не свой,
он отправился за мной,
Ну а с ним — Беда с Молвой увязалися.
Он настиг меня, догнал —
обнял, на руки поднял, —
Рядом с ним в седле Беда ухмылялася.
Но остаться он не мог —
был всего один денек, —
А Беда — на вечный срок задержалася…
X x x
"Я б тоже согласился на полет,
Чтоб приобресть блага по возвращеньи! —
Так кто‑то говорил, — Да им везет!.."
Так что ж он скажет о таком везенье?
Корабль «Союз» и станция «Салют»,
И Смерть в конце, и Реквием — в итоге…
«СССР» — да, так передают
Четыре буквы — смысл их дороги.
И если Он — живет на небеси,
И кто‑то вдруг поднял у входа полог
Его шатра. Быть может, он взбесил
Всевышнего.
Кто б ни был — космонавт или астролог…
Для скорби в этом мире нет границ,
Ах, если б им не быть для ликованья!
И безгранична скорбь всех стран и лиц, —
И это — дань всемирного признанья…
X x x
Жизнь оборвет мою водитель‑ротозей.
Мой труп из морга не востребует никто.
Возьмут мой череп в краеведческий музей,
Скелет пойдет на домино или лото.
Ну все, решил — попью чайку, да и помру:
Невмоготу свою никчемность превозмочь.
Нет, лучше пусть все будет поутру,
А то — лежи, пока не хватятся — всю ночь.
В музее будут объегоривать народ,
Хотя народу это, в общем, все равно.
Мне глаз указкою проткнет экскурсовод
И скажет: «Вот недостающее звено».
Иль в виде фишек принесут меня на сквер,
Перетряхнут, перевернут наоборот,
И, сделав «рыбу», может быть, пенсионер
Меня впервые добрым словом помянет.
Я шел по жизни, как обычный пешеход,
Я, чтоб успеть, всегда вставал в такую рань…
Кто говорит, что уважал меня — тот врет.
Одна… себя не уважающая пьянь.
X x x
Целуя знамя в пропыленный шелк
И выплюнув в отчаянье протезы,
Фельдмаршал звал: "Вперед, мой славный полк!
Презрейте смерть, мои головорезы!"
И смятыми знаменами горды,
Воспламенены талантливою речью, —
Расталкивая спины и зады,
Они стремились в первые ряды —
И первыми ложились под картечью.
Хитрец — и тот, который не был смел, —
Не пожелав платить такую цену,
Полз в задний ряд — но там не уцелел:
Его свои же брали на прицел —
И в спину убивали за измену.
Сегодня каждый третий — без сапог,
Но после битвы — заживут, как крезы, —
Прекрасный полк, надежный, верный полк —
Отборные в полку головорезы!
А третьи средь битвы и беды
Старались сохранить и грудь и спину, —
Не выходя ни в первые ряды,
Ни в задние, — но как из‑за еды,
Дрались за золотую середину.
Они напишут толстые труды
И будут гибнуть в рамах, на картине, —
Те, что не вышли в первые ряды,
Но не были и сзади — и горды,
Что честно прозябали в середине.
Уже трубач без почестей умолк,
Не слышно меди, тише звон железа, —
Разбит и смят надежный, верный полк,
В котором сплошь одни головорезы.
Но нет, им честь знамен не запятнать,
Дышал фельдмаршал весело и ровно, —
Чтоб их в глазах потомков оправдать,
Он молвил: "Кто‑то должен умирать —
А кто‑то должен выжить, — безусловно!"
Пусть нет звезды тусклее, чем у них, —
Уверенно дотянут до кончины —
Скрываясь за отчаянных и злых
Последний ряд оставив для других —
Умеренные люди середины.
В грязь втоптаны знамена, смятый шелк,
Фельдмаршальские жезлы и протезы.
Ах, славный полк!.. Да был ли славный полк,
В котором сплошь одни головорезы?!
X x x
Если все — и спасенье в ноже,
И хирург с колпаком, —
Лучше, чтоб это было уже,
Чем сейчас и потом.
X x x
Дурацкий сон, как кистенем,
Избил нещадно.
Невнятно выглядел я в нем
И неприглядно.
Во сне я лгал и предавал,
И льстил легко я…
А я и не подозревал
В себе такое.
Еще сжимал я кулаки
И бил с натугой,
Но мягкой кистию руки,
А не упругой.
Тускнело сновиденье, но
Опять являлось.
Смыкал я веки, и оно
Возобновлялось.
Я не шагал, а семенил
На ровном брусе,
Ни разу ногу не сменил, —
Трусил и трусил.
Я перед сильным лебезил,
Пред злобным гнулся.
И сам себе я мерзок был,
Но не проснулся.
Да это бред — я свой же стон
Слыхал сквозь дрему,
Но это мне приснился сон,
А не другому.
Очнулся я и разобрал
Обрывок стона.
И с болью веки разодрал,
Но облегченно.
И сон повис на потолке
И распластался.
Сон в руку ли? И вот в руке
Вопрос остался.
Я вымыл руки — он в спине
Холодной дрожью.
Что было правдою во сне,
Что было ложью?
Коль это сновиденье — мне
Еще везенье.
Но если было мне во сне
Ясновиденье?
Сон — отраженье мыслей дня?
Нет, быть не может!
Но вспомню — и всего меня
Перекорежит.
А после скажут: "Он вполне
Все знал и ведал!"
Мне будет мерзко, как во сне
В котором предал.
Или — в костер?.. Вдруг нет во мне
Шагнуть к костру сил! —
Мне будет стыдно как во сне,
В котором струсил.
Но скажут мне: "Пой в унисон!
Жми что есть духу!"
И я пойму: вот это сон,
Который в руку.
Дата добавления: 2018-10-26; просмотров: 259; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!