Утро 19-го дня месяца Иноходца.
Западные Ларги
Рамиэрль сам не знал, зачем он шел по своим старым следам, ведь выйти к горам можно было и иным путем. Заблудиться он не боялся — врожденное чувство направления выводило его отовсюду, куда он забредал во время своих странствий. Если Роман куда-то забирался, то выбраться он мог с закрытыми глазами. Нет, ему решительно незачем было снова тащиться к тому месту, где он спустился в гигантский кратер. На поверхность он сравнительно легко выбрался совсем в другом месте, где обрыв оказался не столь крутым и к тому же густо заросшим каким-то ползучим растением с крепкими, как канаты, стеблями. Для эльфа это оказалось вполне достаточно. В последний раз оглянувшись на затянутую сероватой дымкой пропасть, где он пережил, наверное, самое жестокое из возможных разочарований, Роман зашагал было к горам, но потом неожиданно для себя самого повернул.
Глупо было рассчитывать, что Криза все еще его ждет. Он сам велел ей уходить, но кто их разберет, этих гоблинов. Если они себе вобьют в голову, что что-то должны, их с места не сдвинешь. Надо все же посмотреть. Девчонки, конечно же, на месте не окажется, но зато совесть его будет спокойна, а потом, потом он поищет то место в горах, где ему почуялся всплеск Силы. Надо знать, что же там такое. И хорошо, что Перла и Топаз у гоблинов, в степи кони — ноги, в горах — обуза. А вот сейчас лошадь ему бы не помешала. Эльф еще раз оглянулся. Странное все же это место. Ровное, как стол, заросшее высокой травой, лишь кое-где, свидетельствуя о наличии родника или озера, растут небольшие рощицы. И никого. Ни чудовищ, ни людей… Похоже, горы эти на самом деле Последние, за ними — пустота. Что ж, соплеменникам Уррика и Кризы, случись что, будет куда отступить. Это отчего-то порадовало. О гоблинах, хоть они и сражались сейчас на стороне Михая Годоя, Роман Ясный при всем желании не мог думать как о врагах.
Рамиэрль прервал себя на полуслове. Человек вряд ли что-нибудь бы почуял, но эльф уловил легкое дрожание почвы и не сомневался в его причине. Табун! Где и водиться диким лошадям, как не в этой степи.
Кони были еще далеко, и Роман лишь слегка прибавил шаг, направляясь к рощице каких-то невысоких деревьев с ажурными листьями. Этот табун был настоящим подарком судьбы, но для того чтоб им воспользоваться, нужно было потрудиться. Эльфы легко и быстро находят общий язык с любой живой тварью, но Рамиэрлю было некогда приучать к себе никогда не знавшего узды дикаря, ему нужно было, чтобы конь подчинился ему немедленно и полностью. А потом так же быстро бы позабыл своего мимолетного наездника и вернулся к своим.
Рамиэрль не так давно проделал нечто подобное, когда подыскивал защитника для Стефана, но теперь эльфу предстояло выбрать одного-единственного скакуна из множества ему подобных. Конечно, можно было бы взять любого, не велика разница, но Рамиэрля грызла гордыня, присущая всем прирожденным наездникам. Брать — так лучшего! Глядя из-за сбившихся в кучу деревьев на приближающихся красавцев, Роман невольно залюбовался зрелищем одновременно прекрасным и страшным. Это были великолепные жеребцы, все больше гнедой масти с серебристыми и черными гривами и хвостами. Хоть они и держались вместе, мирным их бег назвать было никак нельзя. То и дело возникали яростные схватки, когда кони взлетали на дыбы, хватая друг друга зубами и норовя поразить соперника копытом. Дикая, первобытная ярость, исходящая от дерущихся жеребцов, пьянила, как хорошее вино, однако Роман не позволил себе залюбоваться великолепным зрелищем.
Кстати, эльф готов был поклясться, что кони эти не всегда были дикими. Их предки наверняка ходили под седлом у знатных сигноров. Но люди исчезли или ушли, а лошади остались и стали полноправными хозяевами этих степей. Впрочем, сейчас это было не важно. Роман заметил огромного коня темно-гнедой масти, со светлой гривой и хвостом, бешено атаковавшего темно-серого, с белой левой передней бабкой. Годится! Эльф сосредоточился, бросая магический аркан. Конь остановился как вкопанный, затем, закричав, подался назад.
Рамиэрль с трудом удержал вольное создание, неистово боровшееся за свою свободу. Увы! Силы были неравны. Каким бы могучим ни был гнедой, не ему было спорить с одним из сильнейших магов Тарры. Еще два или три яростных прыжка, и присмиревший конь, тяжело поводя боками, легким галопом помчался к рощице, все дальше и дальше уходя от товарищей. Однако Роман, видимо, не рассчитал силы своего заклятья. За гнедым как пришитый бежал его бывший соперник, связанный отныне с ним незримой нитью. Такое бывало, пока действует магия, эти кони составляют как бы единое целое. Куда пойдет гнедой, хоть бы и в огонь, пойдет и серый. Что ж, запасной конь ему не помешает, особенно если Криза его все-таки дожидается. А может, дело как раз в этом? Он сам себе не признавался в том, что надеется встретить орку там же, где оставил. Потому и вторая лошадь…
Глава 11
Эстель Оскора
Преданный насторожился, я это почувствовала сразу. За месяцы наших скитаний я научилась понимать своего единственного друга лучше, чем себя самое. И теперь, глядя на прижатые уши и медленно поднимающуюся на загривке шерсть, я поняла, что случилось что-то куда более неприятное, чем волчья свадьба или проходящий по пересеченному нами ранним утром тракту обоз с конвоем. Преданный уже не сидел, он стоял, нехорошо оскалившись, готовый к бою, но я видела, что ему страшно, — бой казался рыси безнадежным. Тоска сжала и мое сердце — стоило пройти половину Арции, чтобы пропасть, так и не узнав, кто же ты на самом деле — Зло, Спасение или просто тварь с горячей кровью, которую Творец по прихоти своей научил мыслить и чувствовать. Моя рука потянулась к эльфийскому кинжалу и застыла в воздухе — оружие было ни к чему. Сердце мое забилось бешеными толчками, утренние краски стали еще более яркими и сочными… Я ощутила, как во мне плещется Сила и что на сей раз Сила эта мне подвластна.
Наверное, было бы куда более разумно обойти десятой дорогой это место Тревоги, которое почуял Преданный и которое пробудило во мне мои дьявольские таланты, но любопытство свойственно человечьей природе, а я, видимо, все еще оставалась человеком. Без колебаний оставив серебристый валун, сидя на котором я любовалась весенним небом, я повернула в светлый березовый лес. Идти было легко, подлеска почти не было, белые стволы словно бы светились под лучами яркого предвесеннего солнца, место было чистое и доброе, и тем нелепей и страшнее казался чужой кошмар, заполонивший светлую рощу. Ужас тек расползавшейся струей, так бывает, когда в не очень быстрый ручей выливают ведро краски, она долго держится темным облаком, постепенно спускаясь по течению… Так и этот выплеснутый в ясный березовый лес предсмертный ужас тихо стекал нам навстречу. Преданный несколько раз судорожно дернул головой, словно пытаясь проглотить что-то застрявшее в глотке, но пошел вперед.
Магия Романа, некогда связавшая зверя с принцем Стефаном, наделила его почти человеческими чертами, обычная рысь, пусть даже и ручная, наверняка уже бросилась бы наутек, Преданный же крался впереди меня, указывая дорогу, хотя я в этом и не нуждалась. Отзвук чужих страданий, разлитый в самом воздухе, мог не заметить разве кто-то совсем уж бездушный. Мы молча пробирались вперед, дорога шла в гору, деревья редели, а подлесок исчез совсем. В конце концов нас вывело к довольно крутому холму. Снег тут частично сошел, и среди грязно-белых пятен виднелись проталины, поросшие сухой серо-золотистой травой, среди которой кое-где проглядывали низкие желтые цветочки, бывшие в этих краях первыми вестниками весны. На холме, увенчанном несколькими соснами, никого не было, но люди ушли отсюда совсем недавно.
Я услышала тихое ржанье и, обернувшись, увидела рабочую лошадь, поводья которой запутались в кустах на опушке леса. Рыжеватая кобыла с белой звездочкой на лбу взглянула мне в глаза, и я сама удивилась, как сжалось мое сердце. Это была первая лошадь, которую я увидела с тех пор, как покинула Убежище. И эти трогательные весенние цветочки тоже были первыми. На секунду я даже забыла, что привело меня сюда. Но тут бедная коняга закричала от ужаса и пуще прежнего забилась, стараясь освободиться. Еще бы! Преданный ей наверняка казался чем-то ужасным, а объяснить, что он не собирается нападать, мой кот не мог. Рыси по-лошадиному не разговаривают. Оставив свою гнедую находку на потом — если мне не удастся примирить ее с Преданным, я ее хотя бы отпущу, чтобы до нее не добрались оголодавшие весенние волки, я поднялась на вершину. Я не ошиблась. Там действительно был разбит большой лагерь. Даже не лагерь, стройка. Похоже, здесь собирались соорудить то ли крепость, то ли большой торговый склад с помещениями для купцов. Последнее казалось вполне осмысленным: я выбралась на берег очень большой реки, в которую впадала речка поменьше. Очень хорошее место для господ негоциантов.
К счастью, та моя часть, которая принадлежала тарскийской принцессе, довольно неплохо знала жизнеописание соседних краев. Большой рекой, к которой я могла выйти, направляясь к морю, могла быть только Адена, так как через Агаю я уже перебралась. А это значит, я почти в Эланде.
Год от В.И.
Й день месяца Иноходца.
Северный берег Адены
Кардинал Максимилиан был доволен — место для нового эрастианского монастыря казалось исключительно удобным и выгодным. На высоком берегу впадающей в Адену Лещицы, в половине диа перехода от Лисьего тракта, оно, безусловно, привлечет паломников. Понравился ему и глава общины, смиренный слуга Творца Эгвант. В недавнем прошлом воин, он в одиночку брал кабана и медведя, а в его глубоко посаженных серых глазах светился незаурядный ум. Максимилиана очень занимала история Эгванта. С одной стороны, кардиналу Эландскому и Таянскому не пристало сомневаться в словах человека, уверяющего, что ему явился святой Эрасти и велел оставить службу императору земному во имя службы Повелителю небесному, отправиться в далекую Фронтеру и на берегу Лещицы заложить новый монастырь. Монастырь, который мог бы при необходимости стать не только оплотом веры, но и цитаделью против земных врагов.
То, что слышал Максимилиан от Архипастыря, позволяло поверить, что святой Эрасти вполне мог ввязаться в дела земные, и вместе с тем… Кардинал, всю свою жизнь проведший среди иерархов, очень рано усвоил искусство политики, стал прекрасным полемистом, даже освоил игру в эрмет, но вот зримых доказательств существования Творца или, на худой конец, святых и их интереса к делам Арции и даже любимой дочери своей Церкви Единой и Единственной клирик не наблюдал. До последнего лета. Неудивительно, что Максимилиана одолевали сомнения. То, что он узнал в Эланде, заставило его поверить, что в жизнь человеческую вмешались какие-то немыслимые силы, но познать их природу пока не мог.
Герцог Рене (клирик, несмотря на то что сам приложил руку к будущей коронации, так и не смог мысленно называть Арроя принцем) смотрел на вещи куда более просто, раз и навсегда уяснив, что может случиться все, что угодно, и не стоит искать ответ, пока вопрос еще не задан, и что всемогущ Творец или же нет, но в битве с врагом лучше всего рассчитывать на свои собственные силы.
Максимилиан улыбнулся и покачал головой, словно продолжая разговор с правителем Эланда, когда Рене открыто заявил, что готов чтить Творца и Церковь, ибо сейчас они союзники, но уверовать в то, что ожидаемое нашествие происходит с божиего соизволения, не может и не хочет. Что ж, Рене верен себе — зачем лгать там, где без этого можно обойтись.
Максимилиан придержал своего красавца-коня — ничего не мог с собой сделать, некоторые мирские пристрастия, например к породистым лошадям, были сильнее требований Церкви о смирении и скромности — и знаком подозвал к себе ехавшего на крепком карем мерине Эгванта.
— Ваше Высокопреосвященство хотели меня видеть?
— Да. Как я понимаю, мы почти у цели.
— Видите четыре сосны за излучиной, они стоят на вершине второго холма?
— Действительно, прекрасное место. Но не думаю, что оно долго будет уединенным, реки всегда привлекают купцов…
— Еще больше их привлекает мир, Ваше Высокопреосвященство.
— Так вот в чем дело, — Максимилиан внимательно посмотрел на собеседника, — святой Эрасти посоветовал тебе построить цитадель.
— На границе с Арцией, — ветеран с горечью покачал головой, — нет ни одной крепости. Даже разведчики, и те не имеют места, где преклонить голову, да и сел и хуторов здесь почти нет… Кто хочешь пройдет.
Больше Максимилиан не расспрашивал — хитрость Эгванта оказалась шита белыми нитками, но разоблачать ее кардинал не собирался. Он собирался приручить Эланд, сделать его лояльным Церкви и, кто знает, возможно, ее будущим оплотом, но для этого сначала нужно было стать плотью от плоти северян. И победить в войне. Эгвант придумал просто замечательно. Они будут строить монастырь на арцийском берегу. Появление на берегу реки смиренных монахов, возможно, и не обманет соглядатаев Базилека, но не даст тому повода обвинить Эланд в нарушении мира. Это было очень умно придумано, интересно, обошлось ли тут без Рене, подобная выходка была вполне в его духе. Или же Эгвант действительно все придумал сам.
Кардинал задумался и очнулся от своих мыслей лишь тогда, когда холм, на котором к осени должна была вырасти небольшая цитадель, закрыл полнеба. Максимилиан направил коня к каменистой отмели, снег с которой уже стаял, но иноходец неожиданно заартачился. Другие лошади дружно последовали его примеру, всеми доступными им средствами показывая, что не желают взбираться наверх.
— Неужели волки, тут, средь бела дня, — недоуменно проговорил Эгвант.
Что бы это ни было, кони перепуганы не на шутку. Будь они в Арции, Максимилиан наверняка бы отвел отряд на середину реки и отправил бы трех или четырех человек пешком посмотреть, что же происходит. Но в Эланде так не поступали. Для того чтоб тебя уважали, ты должен идти первым. Всегда и всюду. Должности, богатство, даже древность рода здесь не то чтоб ничего не стоили, но прилагались к тому, что человек делал из себя сам. Все остальное было как ножны для шпаги. Главное — клинок, а остальное приложится.
Максимилиан уже это понял и, будучи твердо намерен подняться к заоблачным высям церковной иерархии, имея за спиной Эланд, старался во всем подражать Рене. Впрочем, делал он это с удовольствием, так как под рясой клирика скрывался воин и политик. Кардинал легко соскочил с коня, бросив поводья смешному толстенькому монаху, к которому он привык еще в Кантиске и который скрепя сердце последовал за Его Высокопреосвященством на край света. На фоне откровенной трусости и нелепости брата Бартоломея смелость и ловкость кардинала заметно выигрывали. Собственно говоря, это и было одной из причин, по которым Максимилиан везде таскал за собой нудного толстяка, утешая его вкусными обедами и возможностью предаваться одному из самых распространенных грехов, а именно пьянству.
— Мы сейчас разделимся, — коротко бросил кардинал, — именно так скорее всего поступил бы Рене Аррой. Шестеро человек из конвоя и обозники возьмут лошадей и вернутся к отмели, а мы пойдем в лагерь пешком и, как только выясним, что так напугало наших лошадей, пришлем за вами.
Полтора десятка вооруженных людей направились к протоптанной в рыхлом снегу обитателями лагеря тропинке, ведущей к проруби во льду, снабжавшей строителей монастыря водой.
— Странно, что нас никто не встречает, — Максимилиан с удивлением поднял красивые южные глаза на Эгванта, — мне кажется, в наше время нужно следить за рекой более внимательно.
— Ничего не понимаю, — честно ответил будущий настоятель, — на холме должна стоять стража, да и день сегодня такой, что не заметить нас мог только слепой. Спят они, что ли…
Но они не спали. Или, вернее говоря, спали вечным сном. Если бы Максимилиан подъехал со стороны Лещицы, он бы увидел всех обитателей Соснового холма, лежавших прямо на нестерпимо блестящем от выступившей воды весеннем льду. Было очевидно, что люди бросились вниз с крутого обрыва и случилось это совсем недавно. Скорее всего этим утром или ночью.
— Они все одеты для дневной работы, — прошептал кто-то из воинов.
— Значит, утром, — откликнулся второй. — Во всяком случае, лисы и вороны не успели до них добраться.
— Да тут и ворон никаких нет, — откликнулся еще один. Ворон действительно не было. Не было вообще никакой живности, даже две собачонки, взятые с собой будущими монахами, куда-то подевались. Не было вообще никого, кроме трупов.
Пораженный Максимилиан и его ставшие необыкновенно молчаливыми спутники обошли все временные хижины, в одной из которых еще тлел очаг. Все говорило о том, что несчастье произошло уже после того, как все позавтракали и направились на работу. На истоптанном грязном снегу не было чужих следов. Кардинал не обладал талантами следопыта, но Эгвант вырос в этих краях и читал по снегу, как по книге. По всему выходило, что люди в спешке побросали свои дела и без всякой видимой причины опрометью припустились к обрыву, с которого и бросились вниз, то ли не заметив пропасти, то ли будучи охвачены таким ужасом, что смерть на речном льду им представлялась избавлением в сравнении с тем, что на них надвигалось. Но что бы это ни было, следов оно не оставило. Эландцы несколько раз прочесали лагерь и не нашли ни одного отпечатка, ни одной вещи, происхождение которой было бы им непонятно.
— Вот оно, началось, — Максимилиан почувствовал, как по его позвоночнику пробежал противный холодок. Это уже не было занимательным разговором с Феликсом о том, что все же подразумевает Пророчество, и это не захватывающий рассказ Рене о битве в Башне Альбатроса.
Эстель Оскора
Она появилась из-за кустов можжевельника — изящная, серебристо-серая, с длинной узкой головой — и остановилась, не решаясь выйти на солнце. Синеватые ноздри ловили наш запах, из горла вырывалось глухое рычание. Преданный двинулся вперед, оказавшись между мной и тварью из леса. Тварью прелестной и, я не сомневалась, смертоносной. Справиться с ней он не мог, пожалуй, она была не по плечу даже Астени с Романом, но я, я могла ее прикончить без труда. Но не хотела. Она была так хороша, словно бы сотканная из быстрых снежных облаков. Очевидно, это была собака, нечто среднее между борзой и гончей, но размером она превосходила Преданного. И еще она могла убивать не только клыками, но и чем-то еще. Я чувствовала ауру силы этого существа, чьей целью было загонять дичь для хозяина. Я положила руку на холку Преданному, мне совсем не хотелось, чтобы он ввязался в драку, в конце концов, мне не было никакого дела до того, кого гонит эта тварь. Она мне не мешала, и я не собиралась с ней связываться, однако, когда я коснулась пальцами теплого рысьего меха, меня словно бы пронзила мысль — вот они! Они пришли! Эта облачная красотка той же породы, что и Белый Олень, а значит, мне придется драться здесь и сейчас.
Как ни странно, я ничуть не разволновалась. Напротив, мои мысли выстроились в ряд, как «Серебряные» на параде. Я знала, что эту тварь я живой не отпущу, а вот она, похоже, этого не понимала. Наоборот. Нет, она не нападала, она радовалась, как радуется собака, встречаясь с хозяином, — ликующе взвизгнув, принялась охаживать себя хвостом по бокам, затем опустилась на брюхо и, подвизгивая и прискуливая, поползла ко мне, выражая всем своим видом любовь и преданность. У меня неожиданно мелькнула предательская мысль, почему бы не взять с собой это создание? В конце концов, если я, Эстель Оскора, или как там меня обозвали в этом дурацком Пророчестве, могу стать казнью или спасением Тарры, то эта туманная собака в моих руках, возможно, станет оружием защиты.
Мы стояли и смотрели друг на друга довольно долго. Гончая тумана не смела приблизиться ко мне, существу в ее понимании высшему и всесильному. А я не знала, что делать. Убивать не хотелось. Прогнать? Но Великий Дракон знает, что она может натворить… Взять с собой? Вряд ли это понравится Преданному, да и на что я буду похожа, объявившись в Идаконе с эдакой племянницей Белого Оленя? Нет, пожалуй, я все же должна прикончить это создание…
Мои идиотские размышления были прерваны самым неожиданным образом. Вдали послышался гулкий прерывистый лай, вернее, звук, похожий на лай. Обычным псам из плоти и крови вряд ли могли принадлежать такие голоса, это была свора существ, подобных тому, что смотрело сейчас на меня. Туманная собака дрожала всем телом, пританцовывая на месте, разрываясь между непреодолимым желанием присоединиться к гону и рабской потребностью в хозяйском приказе. Самое страшное для меня было, что она признавала за мной право этого приказа, а стало быть, я действительно принадлежала к силам, вызвавшим из глубин Преисподней туманных бестий. Я припомнила белое чудовище, от которого нас спасли всадники, и мне тут же захотелось убраться куда подальше, только это было невозможно. Я ДОЛЖНА была узнать, на кого идет охота, и, если это был человек, его спасти или хотя бы попробовать сделать это.
Я не знала, не могла знать, хватит ли у меня сил совладать с целой сворой, не разорвут ли они меня на куски по приказу своего настоящего хозяина, а что он где-то рядом, я не сомневалась — туманные это псы или же самые настоящие, понять, что они гонят дичь не для себя, а для охотника, труда не составляло. Я недаром выросла в герцогстве, где охотились все, и, пусть моя душа не помнила ни охотничьих радостей, ни разочарований, голова хранила множество сведений о привычках собак и обычаях охотников.
Свора кого-то преследовала. Туманная собака пронзительно заскулила — просилась к своим собратьям, — и я милостиво крикнула «эй-гой», разрешая присоединиться к охоте. Одним прыжком гончая исчезла в зарослях.
— Пошли и мы, — сказала я Преданному, — а то не успеем.
Кот двинулся следом за мной. За зиму он научился соизмерять свои прыжки с моими возможностями, так что шли мы быстро и слаженно. Песьи голоса звучали где-то впереди и сбоку, но мой кот уверенно вел меня наперерез. На душе было яростно и весело — я уже хотела этой схватки, хотела проверить свое владение непонятной силой. Сейчас, собственно, все и решится. Если я справлюсь со Сворой Тумана, значит, Пророчество есть непреложная истина и избравшее меня в наложницы чудовище в самом деле поделилось со мной своей силой. В этом случае я смогу дать отпор свите Оленя, а может, ему самому.
И еще это значит, что я свободна в своем выборе, что Эанке, называвшая меня порождением Зла, ошибалась или просто клеветала. Да, я получила Силу, но как я ею буду распоряжаться, зависит от меня. Я свободна в своем выборе… Разумеется, если сейчас я останусь сама собой и если меня хватит на то, чтобы драться и победить.
Голоса звучали совсем близко, погоня приближалась. У нас с Преданным еще было время отвернуть в сторону, но ни я, ни мой кот и не подумали сделать это. Наши тропы пересеклись на круглой неровной поляне. Очевидно, когда-то здесь прошел ледник, тащивший на себе множество камней. Потом он отступил, разбросав свою ношу по выровненному им плоскогорью. Затем вырос лес, но камни остались. Одни — побольше, другие — поменьше. Прямо у выхода на поляну лежали два серых валуна, похожих на нежащихся в болоте кабанов. Вот за ними мы и встали, ожидая неизбежного.
Действительно, не прошло и десятинки, как на поляну выбежало несколько человек. Они тоже увидели камни, показавшиеся им чем-то похожими на укрытие, — глупцы, от Гончих Тумана еще можно оборониться огнем или отгородиться текучей водой, но от них нельзя спрятаться в каменной расщелине… Интересно, откуда я это знаю? Неважно, подумаем об этом, когда все закончится…
Год от В.И.
Й день месяца Иноходца.
Святая дорога
Феликс понимал, что он не должен, не имеет никакого права в такое время чувствовать себя счастливым, но внутри Архипастыря все пело. Все сомнения, бесконечные переговоры, в которых вязнешь, как в болоте, недоговорки и отговорки остались позади. Впереди был враг, сзади — армия, не такая сильная, как хотелось бы, но и не слабая. Все было ясно, к тому же бывший рыцарь чувствовал себя среди своих и на своем месте.
Вновь ощущать под собой боевого коня, а на боку тяжесть оружия, глотать дорожную пыль, не думать, соответствует ли каждый твой шаг или слово канонам, записанным тогда, когда не родился даже дед твоего отца. Как это было восхитительно!
Феликс только теперь понял, как же он за эти годы устал. Глупец, он искал в Церкви забвения и покоя, а нашел интриги и заботы. Если б не Филипп, калека-рыцарь вряд ли бы выдержал послушничество и наверняка бы вернулся в грешный мир. Пусть больным и нищим, но свободным. Но теперь все позади, он там и с теми, с кем должен быть, а зеленое с белым знамя Церкви — это просто консигна, под которой нужно победить.
Архипастырь припомнил их уход из Кантиски. Он был прав, когда назвал имя своего преемника. Это сразу же сбило спесь с большинства его недоброжелателей. Старый Иоахиммиус не даст им спуска, а значит, интриговать против него, Филиппа, бесполезно. К тому же кардинал Кантисский позаботится о том, чтобы предатели, если они обозначатся, обрели утешение и покой в объятиях Скорбящих Братьев… Архипастырь покачал головой, он понимал, что Церкви без тайной службы не обойтись, но все же божеского в тайном сыске не было ничего. Скорей уж наоборот… К Проклятому такие рассуждения! Сейчас главное — разбить Годоя.
Несмотря на все свое неверие, Феликс понимал, что полосующие Нижнюю Арцию чуть ли не месяц дожди, вынудившие узурпатора остановиться в Олецьке, — это чудо. Правда, за это чудо глава Церкви Единой и Единственной менее всего склонен был благодарить Творца. Скорее уж тех, к кому он послал Рафала, или же какие-то другие силы, все еще обретающиеся в этом мире и не равнодушные к его судьбе. Как бы то ни было, задержка позволила хоть немного наверстать упущенное за зиму. Каким бы сильным ни был Годой, справиться с объединенными силами Арции и Церкви ему будет непросто. Что ж, скоро все встанет на свои места. Сколько же лет он не видел Сезара и Франциска? С самой Авиры… Как быстро все же течет время. Что ж, сейчас им вновь предстоит сражаться плечом к плечу, но если тогда в их руках были лишь собственные шпаги, сейчас им доверены тысячи чужих жизней…
Год от В.И.
Й день месяца Иноходца.
Берег Адены
Эгвант обнажил шпагу и прижался спиной к шероховатому холодному камню. За плечом ветерана шумно дышали кардинал и те воины и клирики, что нашли в себе силы не броситься с кручи, увидев приближающийся к ним кошмар. К счастью для него, Эгвант был человеком не очень впечатлительным и воином до мозга костей, а потому, увидев вырвавшихся из леса белобрысых бестий размером с хорошего теленка, не застыл от ужаса и не завопил, а, схватив за руку остолбеневшего Максимилиана, потащил Его Высокопреосвященство к лесу. Несколько человек посмекалистей, или, наоборот, потрусливее, бросились за ними, и им удалось выскочить из стремительно сужающегося кольца чудовищ. К несчастью, единственный путь к отступлению уводил их в сторону от спасительной реки.
Достигнув опушки, Эгвант не удержался и оглянулся. Так и есть, загадка Соснового холма была разгадана, только вот сумеют ли уцелеть разгадавшие ее. Несколько десятков белых тварей молча прижимали оцепеневших от ужаса людей к краю обрыва, а те отступали, бестолково, по-овечьи налетая друг на друга. Спасшиеся с ужасом наблюдали, как их товарищи безропотно пятятся к пропасти. Досматривать неизбежный конец Эгвант не стал и другим не позволил, властно погнав свой небольшой отряд вниз. Они как могли быстро спускались с холма, то оскользаясь по подтаявшему льду, то увязая в раскисшей земле или проваливаясь по колено в наполненные ледяной водой колдобины. И вот, когда Эгванту уже казалось, что они ушли, в спину повеяло цепенящим, парализующим ужасом. Захотелось упасть на землю, закрыть голову руками и лежать, пока судьба не настигнет и не произойдет то, что неминуемо должно произойти.
Но Эгвант не поддавался сам и не позволял этого другим. Волоча за собой Его Высокопреосвященство и подбадривая людей словами, весьма странными в устах будущего аббата, он гнал их вперед, чувствуя каждой жилкой приближение погони. Без сомнения, белые твари могли бы настичь их в два счета, но тем, видимо, нравилась охота как таковая. Их пьянил ужас жертв, и хотелось растянуть удовольствие.
Свора шла по следам беглецов, торжествующе завывая, но приближалась медленно, словно соизмеряя свой бег с шагом измученных людей. Наконец Эгвант понял, что силы и Максимилиана, и прочих его спутников на исходе. Мелькнула предательская мыслишка — бросить их к Проклятому и, пока свора расправляется с добычей, попробовать уйти. Но Эгвант слишком долго носил шпагу и спал на земле бок о бок с товарищами, которых ему не раз приходилось закрывать собой и которые точно так же прикрывали его, чтоб решиться на подобное предательство. Настоящий воин не оставляет своих, иначе он недостоин носить оружие и называться мужчиной. Эта премудрость пронизывала все существо ветерана, к тому же он понимал, что, пробуя удрать, он лишь затянет агонию, превратившись к тому же в жалкое, презираемое даже самим собой создание.
Тогда Эгвант вынул шпагу и вышел вперед, намереваясь защищать остальных. Кто-то из его спутников поступил так же — воин почувствовал, что спину ему прикрывают, но оборачиваться не стал. Не оглянулся он и на треск в кустах — кто-то, видимо, все же попытался уйти. Ну и пес с ним. Эгвант смотрел только вперед, в ту сторону, с которой должна была прийти смерть. И она пришла. Кусты на той стороне прогалины словно бы расступились, и свора во всей своей красе высыпала на поляну. Собаки шли неспешной рысцой, опустив морды к самой земле. Когда между ними и жертвами осталось расстояние в два лошадиных прыжка, твари, как по команде, сели и, подняв узкие морды, издали торжествующий вой.
Эгвант слышал, как кто-то — не кардинал! — начал судорожно молиться, путая и пропуская слова. Воин еще сильнее сжал эфес, понимая, что против эдакой нечисти его оружие то же, что пучок соломы против разъяренного быка. Белые твари, однако, не нападали, и это становилось странным. Эгвант мог поклясться, что их настроение переменилось, в нем чувствовалась какая-то растерянность. Они вновь завыли, но вой этот теперь выражал недоумение и скрытую обиду, и тут на поляну вышла женщина. Она появилась сзади, из-за спин сгрудившихся в кучку людей, так что лица ее было не рассмотреть при всем желании. Эгвант только заметил, что для женщины она достаточно высока и закутана в странный плащ какого-то неуловимого цвета. Капюшон был откинут, и на солнце блестели разметавшиеся по плечам волосы, отливающие всеми оттенками от серебристо-пепельного до золотисто-рыжего. Рядом с женщиной, как пришитая, шла огромная рысь. Странная парочка оказалась между Эгвантом и вожаком своры и остановилась в шаге от оскаленной белой морды. Незнакомка протянула вперед руку, в которой что-то блеснуло. Вожак заскулил, как обычный пес, и попятился, вслед за ним, точно повторяя его движения, отступили и остальные псы. Женщина с рысью сделала шаг вперед, и все повторилось.
Застывшие у древних камней люди с удивлением и вскипавшим восторгом наблюдали, как их страшные преследователи, скуля, пятились к чаще, из которой они и появились. Спасительница медленно шла вперед, и за ней неотступно следовал ее зверь. Кто-то за плечом Эгванта прошептал благодарственную молитву святой Циале, кто-то, очевидно эландец, помянул Великих Братьев. Воин услышал, как перевел дух Максимилиан, и наконец понял, что они спасены. Светловолосая женщина между тем почти вытеснила свору с прогалины. Когда хвосты псов поравнялись с первыми кустами, те резко повернулись и исчезли в зарослях. Женщина же положила руку на холку своему четвероногому спутнику и медленно пошла к людям.
Эгвант увидел, что она молода и недурна собой, хоть и не походит ни на сказочную Лесную Деву, ни на святую Циалу. Собственно говоря, если б не волосы и странная одежда, она ничем бы не отличалась от сотен других. Или все-таки отличалась? Было в широко раскрытых серых глазах нечто неуловимое, что навсегда застревало в памяти. Воин с трудом представлял, что теперь надлежит делать и говорить, но Максимилиан, к счастью, все взял в свои руки. Выйдя из-за спины Эгванта и остановив того величественным жестом, кардинал приблизился к спасительнице, правда таким образом, чтобы оказаться подальше от рыси, и хорошо поставленным проникновенным голосом произнес:
— Благодарю тебя, дочь моя.
— Не стоит благодарности, святой отец, — она опустила глаза и сразу же превратилась в обычную эландскую ноблеску, — я не смогла бы вам ничем помочь, если б не одна вещь, подаренная мне другом. Осмелюсь спросить, Ваше Высокопреосвященство, далеко ли до Идаконы.
— Четыре дня конного пути, дочь моя. Но как могло случиться, что столь молодая женщина, безусловно хорошего рода, оказалась одна в лесах Северной Арции? Вам не следует нас опасаться, — добавил Максимилиан, видя, что она молчит, и Эгвант про себя усмехнулся — вряд ли женщина, владеющая талисманом такой силы, может их бояться, тем более после того, как видела их в минуту страха и слабости, — я Максимилиан, кардинал Эландский и Таянский, а это моя свита.
И тут женщина гордо вскинула золотую голову и, глядя в глаза Его Высокопреосвященству, отчеканила:
— Я Мария-Герика Ямбора, урожденная Годойя, вдовствующая королева Таяны. И я иду к Рене Аррою.
Год от В.И.
Дата добавления: 2018-10-25; просмотров: 306; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!