Кутепов на месте убитого Маркова. Военный губернатор, командир бригады, корпуса. На Москву. Новороссийская катастрофа



 

Из Ростова добровольцы выступили в свой второй Кубанский поход. Первый Кубанский, он же Ледяной, уходил в историю. Против них было около ста тысяч штыков с огромными боевыми припасами со складов бывшего Кавказского фронта. Но теперь у них за спиной - не равнодушные, отводящие глаза казаки. Стало легче. Они испытали, что такое погибать в безнадёжном бою и победить вопреки всему. Через три дня после начала похода, в одном из первых боёв был убит генерал Сергей Леонидович Марков, отважный, веселый, всегда шедший в самое пекло. Разрыв снаряда - и свет меркнет. Его хоронят, и слёзы текут по обветренным офицерским лицам. Сколько ещё впереди таких похорон? Никто не вернет Корнилова, Неженцева, Маркова...

Здесь же, под станицей Шевлиевской, Деникин назначает полковника Кутепова командовать Первой дивизией. Временно. Он командовал дивизией месяц, был с ней в боях под станицами Великокняжеской, Тихорецкой, Кущёвской. Под Тихорецкой после жесткого боя едва не был убит: большевики уже подняли над окопами белые платки на штыках, Кутепов со штабом подъехал к окопам, а оттуда вероломно открыли стрельбу, убив рядом с ним несколько человек. День за днём Кутепов проводит на передовой со своими полками, с Корниловским прежде всего. Он делает то, ради чего живет. Он воюет за Родину. Он холост, одинок, его жизнь принадлежит только ему. Во сне к нему приходят погибшие. Или же он забывается тяжёлым натруженным сном. Он не был жестоким, не любил, когда исстрадавшиеся душой офицеры, те, у кого убили, сожгли, изнасиловали, распяли близких, вели личный счёт убитым врагам, делая на винтовочных прикладах зарубки. Через полтора месяца добровольцы взяли Екатеринодар. Второй Кубанский тоже стал историей, и новые мёртвые легли в землю.

В Екатеринодаре добровольцы с ужасом узнали, что могилы Корнилова и Неженцева были разрыты, тела подвергнуты глумлению и потом сожжены. Это небывалое обращение с павшими было одной из черт большевистской вольницы, поставившей себя не только за трещину, расколовшую народ, но и за грань христианской морали. Осквернялись могилы, испражнялись в церквах, стреляли в иконы, - стиралась память, отрезалась возможность вернуться к человеческим законам. Вот как расправлялись с тремястами офицерами, содержащимися в трюме крейсера "Румыния" в Евпатории.

Смертников вызывали к люку. Вызванный поднимался наверх и шёл к месту казни через строй матросов, которые срывали с него одежду и били. Затем офицера валили на палубу, скручивали ноги и руки и начинали медленно отрезать у живого человека уши, нос, губы, половой орган, руки. На залитых кровью досках лежал извивающийся обрубок с оскаленным кровавым куском мяса вместо лица. Только после этих мучений офицера сбрасывали в море, и он тонул, избавляясь от страданий.

Один из сподвижников Кутепова рассказал такой случай: "Однажды мы выбили большевиков из какого-то села Ставропольской губернии и разошлись по хатам. Я был вместе со своим большим другом, ещё с Великой войны. Большевики совершенно неожиданно перешли в контратаку и застали нас врасплох. Кто в чём был, выскочил на улицу и помчался за околицу. Я тоже... Пока пришли в себя, пока подобрали всё, прошло немало часов... Подхожу я к своей хате, а около неё лежит мой друг, раздетый догола, весь в крови... Глаза выколоты, всё тело обезображено... Я как увидел это, так и пошёл без оглядки. Иду и иду... Смотрю, а я уже в степи, в пшенице... Огляделся и вдруг вижу невдалеке небольшой шалаш, а около него две винтовки. Сторожевое охранение красных, а я с голыми руками... Заклокотало во мне, на весь полк полез бы... Подскочил я к винтовкам, схватил одну и заглянул в шалаш, а там сидят два красногвардейца.

- Ну-ка, товарищи, - сказал я, - прислонитесь друг к другу головами. И одним выстрелом обоих наповал... Отлегло от сердца".

Сколько ещё будет крови, жестокости, отмщения. Пленных не брали. Это потом обе стороны будут обращать их в свою веру, во всяком случае использовать на фронте. Но тогда - некуда было брать. Расстреливали после каждого боя. После одного из боёв взяли в плен красных курсантов. Вывели на расстрел и поставили в ряд. Они не просили о пощаде, но попросили дать выкурить по последней папиросе. Им разрешили. Они выкурили.

- Теперь дозвольте нам спеть.

- Пойте.

Курсанты запели "Интернационал".

Офицеры, криво улыбаясь, слушали. Вроде бы пели русские люди. И мужественные, не пригибались. Волосы шевелились от их песни. Им дали допеть, и стукнул залп, унося неприятное чувство. Ещё попадались среди красной стихии вот такие кристаллы и заставляли задумываться о будущем народа и страны. Нельзя было воевать только из мщения и ненависти. Нельзя было малым числом победить человеческое море. Вскоре среди белых даже зародится какая-то странная гордость за русских большевиков. Их ненавидели, их расстреливали, но - были за то, чтобы Москва, хоть и красная, диктовала свою волю немцам и союзникам. В этом чувстве была самоубийственная мысль: ту силу добровольцы не смогут одолеть. После взятия Екатеринодара прошло несколько дней, и был занят Новороссийск. Кутепова назначили Черноморским военным губернатором.

На что надеялся Деникин, выбирая на эту должность полковника, а не гражданского чиновника? Видимо, просто хотел иметь надёжного человека и доверился житейской смётке Кутепова. На Кутепова свалились заботы о финансах, самоуправлении, налогах, хозяйстве. Опереться было не на кого, губернские чиновники находились в безвестном отсутствии, а может, их уже и не было на этом свете. И гвардейский офицер одним из первых решений учреждает земство, без различия сословий, на самой демократической основе, как сказали бы сегодня. Именно без различий сословий. То есть Кутепов руководствуется не существовавшей до сих пор государственной практикой, а здравым смыслом. Вокруг губернатора постепенно складывается аппарат власти, с которым он постоянно спорит, защищает население от попыток взыскать новые налоги. Он не даёт разгуляться спекулянтам, коих всегда в военном тылу возникает множество, сурово карает за грабежи, твёрдо утверждает смертные приговоры бандитам. За свои строгости он удостоился нелюбви коммерсантов и либералов, они окрестили Черноморскую губернию Кутепией. Но губернатора это мало интересовало. В 1919 году Кутепов составил "Записку о своей деятельности в Новороссийске в бытность Черноморским военным губернатором".

Этот документ краток, лишён бытовых красок, отражает только некоторые стороны его работы. И вместе с тем деятельность губернатора видна очень ясно.

"13 августа 1918 г. я прибыл в Новороссийск и согласно приказу Командующего Армией вступил в исполнение обязанностей Черноморского военного губернатора. В этот же день я заметил, что на рейде стоит германский миноносец, командир которого сразу же явился ко мне с приветствием по случаю моего прибытия. Встреченный мною очень сухо, он скоро уехал. В этот же вечер мне доложили, что германский миноносец приказал наливному судну с полным грузом керосина и нефти отправиться в Севастополь. Узнав, что это судно русское, я послал к командиру миноносца передать, что, не имея ничего против ухода из порта германского миноносца, я вместе с тем против выхода русского наливного судна, т. к., во-первых, - я не знаю, кому из русских владельцев принадлежит это судно, а во-вторых, - город сам нуждается в керосине и нефти, и без них остановится городская электростанция. Одновременно я сделал распоряжение поставить на мол 3-дюймовое орудие и не выпускать из гавани без разрешения командира порта ни одного судна, кроме иностранных военных. Об этом распоряжении был уведомлен и командир миноносца. На следующее утро миноносец снялся с якоря и ушёл в море. Через несколько дней он вернулся обратно. Ко мне опять явился командир миноносца, но уже в сопровождении капитана 1-го ранга, по фамилии, кажется, князь Ливен. Через этого офицера командир миноносца просил разрешения переговорить с генералами Алексеевым и Деникиным. Но мною ещё раньше была получена инструкция, по которой я должен был принимать немецких и австрийских чинов, но ни в какие политические разговоры с ними не вступать и каждый раз давать понять, что главное командование уклоняется от каких бы то ни было переговоров. Командир миноносца начал тогда говорить о наливном судне и доказывать, что нефть и керосин, находящиеся на нем, куплены им у торговцев. Представить документов он не мог, но указывал на свидетелей состоявшейся сделки. Мы тогда договорились, что одна треть груза будет отдана немцам, две трети оставлено городу, а само судно будет возвращено владельцу. После ухода командира миноносца капитан 1-го ранга, оставшись у меня, стал говорить, что немцы хотят войти в соглашение с Добровольческой армией, причём всячески убеждал меня быть посредником между нашим главным командованием и немцами. Вскоре миноносец ушёл, но быстро вернулся и опять с тем же русским моряком. Последний на этот раз привез различные предложения, так, например, получить для Добровольческой армии разные медикаменты и перевязочные материалы. Я понял, что это только предлог для того, чтобы завязать с нашим командованием переговоры, но всё-таки запросил Екатеринодар, и мне было разрешено дать этому моряку пропуск для поездки в Ставку. Через несколько дней он вернулся, видимо, не добившись никаких результатов. Миноносец все эти дни поджидал возвращения капитана. За это время произошел инцидент с немецким матросом, который на берегу напился и стал буянить. Его арестовали и дали знать на миноносец. Командир его немедленно ко мне приехал и извинился. Миноносец ещё несколько раз уходил и возвращался и однажды прибыл с одним очень напыщенным немецким ротмистром, который стал от меня добиваться разрешения проехать в Екатеринодар, где ему, по его словам, было поручено лично переговорить со Ставкой о взаимоотношениях на случай каких-либо недоразумений, могущих возникнуть между русскими и немцами, высадившимися на берег..."

Нет, немцы ничего не добились от Кутепова. Он запросил Екатеринодар, прошло два дня, ответа не последовало. И миноносец ушёл ни с чем. Понимал ли губернатор, что происходило, когда задерживал германских офицеров? Да он и не думал ни о каких переговорах с врагами. А то, что он видел в них противников, это не вызывает сомнений. Полковник просто повторял Деникина. Зато в остальном, в отнятом у немцев грузе, в этих двух третях нефти и керосина, потребных для городской электростанции, в отсутствии всякого интереса к "перевязочным материалам", в трехдюймовой пушке, - во всем этом явно чувствуется могучая натура. Кажется, сквозь сухость документа просвечивает облик гвардейского полковника из навеки ушедшей Великой России. "Кутепия? - слышится его чуть насмешливый голос. - Чёрт с ним, пусть Кутепия! А мимо меня вы не проскочите". Суров командир Преображенского полка, ничего не скажешь. Но приходится на эту пору его жизни и влюбленность и женитьба на "дочери коллежского советника Лидии Давыдовне Кют, девице православного вероисповедания", как определена она в "Краткой записке о службе генерала от инфантерии Кутепова Александра Павловича". Попался холостяк в руки милой светловолосой женщины с открытым, чуть полным лицом и тёплыми глазами. Или, может быть, вернее - она попалась ему. Именно ей он мог позволить себе сказать, что готов пожертвовать ради блага России и своей семьей, то есть ею самой и маленьким сыном. Она позволила ему так сказать.

Полгода губернаторствовал Кутепов. В январе 1919 года его за боевые отличия в Кубанских походах произвели в генерал-майоры и назначили командиром 1-го армейского корпуса. Прощай, Новороссийск! Может быть, надолго. Может, навсегда. Кто знает? Фронт - не гадалка, судьбу не напророчит, всяко может быть. Но ехал с радостью. Какой из него чиновник-губернатор? Однако фронт от него отодвигался. К тому времени красные на Кавказе уже были разбиты. Добровольцы уже почти не встречали сопротивления, шли по дорогам, вокруг которых валялись сломанные телеги, походные кухни, лошадиные трупы. Порой попадались ещё живые лошади. Они неподвижно стояли, опустив голову, и слабо ржали, почуяв движение людей. Казалось, большевиков хватил паралич. Добровольцам доставались богатые обозы с разнообразным добром, мануфактурой, сапогами, мукой, спиртом, завязанным в узлы церковным имуществом. А сколько всего по матушке-России сейчас бесхозного, награбленного добра и сколько растерявшихся бегущих толп в серых шинелях? Кутепов ехал на станцию Прохладная Владикавказской железной дороги, где его ждал штаб корпуса, переформированный из штаба 1-й дивизии.

Штаб уже ждал его. Офицеры отобрали несколько вагонов, вымыли их, очистили от мусора, вытравили горячим паром клопов и составили штабной поезд. Вокруг толпами бродили, разбредались кто куда безоружные красноармейцы. Они брели по шпалам на север к Ростову, гроздьями облепляли проходившие поезда. Отставшие, больные, ослабевшие слонялись по станции. На них не обращали внимания. Они не представляли опасности. Многие тихо умирали от тифа и истощения. Каждое утро местный казак с помощником обходил пути и подбирал трупы, волоча их за ноги. Конец врагов был виден воочию, и горечь обжигала душу: ведь то были наши русские солдаты, наш народ. Кутепову чудилось, что близко освобождение страны, выздоровление её. А в это время на западе, на Украине уже развалилась стена, защищавшая белых. В Германии произошла революция, немцы тоже потеряли армию. И возможность доехать на немецком поезде до Москвы развеялась. Атаман Краснов говорит о ней определённо и недвусмысленно: "Тогда - и это по тогдашнему настроению и состоянию Красной армии, совершенно не желавшей драться с немцами, несомненно так бы и было - тогда немецкие полки освободителями вошли бы в Москву. Тогда немецкий император явился бы в роли Александра Благословенного в Москву, и вся измученная интеллигенция обратила бы свои сердца к своему недавнему противнику. Весь русский народ, с которого были бы сняты цепи коммунистического рабства, обратился бы к Германии, и в будущем явился бы тесный союз между Россией и Германией. Это была бы такая громадная политическая победа Германии над Англией, перед которой ничтожными оказался бы прорыв линии Гинденбурга и занятие Эльзаса. И державы Согласия приняли все меры, чтобы не допустить этого. Они усилили свой напор на фронт, а требование Вильсона и нежелание союзников говорить о мире с имп. Вильгельмом, но лишь с германским народом, пошатнуло положение династии. Имп. Вильгельм был принужден отказаться от престола, власть в стране перешла в руки социалистов во главе с Эбертом, а Вильгельм с наследным принцем покинули страну. В войсках немедленно образовались Советы солдатских депутатов, а в городах - Советы рабочих депутатов. Ни о каком выступлении германских войск против Советской республики уже нельзя было думать. В самой стране начались беспорядки, поднятые большевистски настроенными группами "Спартака".

Сбылось предсказание старого консерватора Дурново! Война обрушила обе империи. Победителей не было.

1918 год мог повернуть судьбу страны.

1919 год - дал надежду. Но "красные полчища", как называл большевистскую армию председатель Реввоенсовета Троцкий, в этом году уже получили голову в виде военспецов, бывших генералов. Партизанщина жестоко искоренялась, за дезертирство расстреливали, избы дезертиров сжигали; железный обруч террора и сладкая музыка социальной демагогии, пустых обещаний дать пролетарию весь мир выковывали новые красные полки. К середине апреля 1919 года красная 10-я армия вела наступление на Ростов. Донцы сопротивлялись слабо, отступали. Красные уже перешли реку Маныч и были на линии железной дороги Батайск - Торговая, а их передовые части - в переходе от Ростова. Уход немцев и слабая помощь союзников поставили к весне перед белыми новые испытания. Начинали оживать предсказания атамана Краснова, считавшего стратегию Деникина ошибочной, плодящей новых врагов. Но Краснов к тому времени уже был отставлен, Деникин стал Главнокомандующим Вооруженными силами Юга России (ВСЮР). Учитывая опасность со стороны Маныча, Деникин стал перебрасывать туда добровольцев. Кутепов был назначен командующим одной из войсковых групп в этом районе и вместе со штабом прибыл на станцию Песчанокопскую. Фронт тянулся по степи. Мелкие окопчики, в которых сидело по пять-шесть человек, тянулись тонкой линией. В селе Песчанокопском, что рядом со станцией, во время 1-го Кубанского похода отступающие добровольцы оставили часть своих тяжелораненых. Оставили на смерть? Может быть. Но об этом старались не думать. И все-таки не могли не думать... Сперва в Песчанокопской раненые получили надежду, что с ними ничего не случится. За ними ухаживали и не выдавали. Только это продолжалось недолго, всё-таки их выдали. Их судил сельский сход, судил просто: постановил казнить, что и было исполнено. Этим сход как бы продемонстрировал большевикам свою полную лояльность, непричастность к белым, и сохранил такой ценой село от репрессий. Крестьянам казалось, что это мудрое решение. Снова народ отворачивался от "первой России", предоставляя право властвовать сильнейшему. В это было трудно поверить, но тем не менее всё было именно так. И чтобы Кутепов не слишком сосредоточивался над этим неразрешимым вопросом, судьба поднесла ему новый - в виде взрывного устройства, подкинутого в его вагон. Оно попало в руки Лидии Давыдовны, и она с удивлением разглядывала странный свёрток, пока Кутепов не забрал адскую машинку у неё из рук. Она впервые ощутила, наверное, что её жизнь с Александром Павловичем не принесет ей счастья, а скорее всего кончится чем-то страшным. Кто её защитит? Эта военная сила, эти офицеры, эти казаки? Нет. Она видела, что здесь для семьи нет места и что те малоразговорчивые жители Песчанокопского, так жестоко ограждающие свои хаты от войны, озабочены тем же, чем и она: сохранением своего маленького мира. Но с Кутеповым об этом нечего было и разговаривать. Он лишь весело, чуть насмешливо улыбался, и его улыбка так выделялась на суровом лице, что заставляла верить в хороший исход. На станции простояли недолго. Прибывшие кавалерийские части опрокинули переправившихся через Маныч красных. Прямо с поездов Кутепов кинул их в бой, несмотря на то, что начальник дивизии генерал Шатилов, сам раненый, передвигающийся при помощи двух палок, просил его отложить атаку, чтобы привести войска в порядок. Кутепов дал ему высказаться, затем подтвердил приказ, ибо не было времени откладывать атаку. Затем он улыбнулся Шатилову своей веселой улыбкой и пошел его провожать, помогая спуститься с крыльца, сказав на прощание, что не ожидал приезда Шатилова, так как знал о его тяжелых ранах, но теперь совершенно спокоен за успех завтрашнего дела. Он как бы говорил: "Павел Николаевич, мы с вами военные люди, наша судьба известная..."

В эту же пору Кутепов познакомился с союзниками. К нему в штаб прибыли два английских офицера, чтобы ознакомиться с положением на фронте. Это были простые, невысокомерные люди, обожжённые войной. Они побывали на передовой, под обстрелом, и, не обращая внимания на пули, сосредоточенно записывали что-то в записные книжки. Они видели рваные шинели добровольцев, дырявые сапоги, побитые щитки пулемётов с облезлой краской. Они всё поняли без слов. На обратном пути англичанам устроили ужин в Кубанском казачьем полку, с тостами за английского короля, главнокомандующего Деникина, крепким самогоном, бешеной лезгинкой и отчаянной джигитовкой на площади, озарённой большим костром из соломы и хвороста. Казалось, древняя Скифия высунулась из ночной тьмы и показала Европе своё дикое простое обличье. Потом англичане признались Кутепову, что у них дрогнуло сердце. Они ещё помнили о русских жертвах в Великую войну. И они обещали поддержку. Что могли знать эти британцы о настроениях и интересах британской короны? Да и Кутепов ничего не знал. Он жал руки гостям, видел, что они искренние и честные офицеры. Наступал новый, самый яркий боевой поход для 1-го армейского корпуса.

Снабжение через новороссийский порт было налажено, союзники стали поставлять боеприпасы и снаряжение, а то, что они так и не прислали воинские части, как-то забывалось. К маю красные почти вытеснили небольшие силы добровольцев, оборонявших Донбасс. Отдать окончательно угольный район означало потерю не только сырьевой базы, важной для военных перевозок и промышленности, но и потерю важного стратегического плацдарма, с которого можно было вести наступление на Харьков и Москву. Здесь уже три месяца сражались наиболее надёжные полки - Корниловский, Марковский, Дроздовский, Алексеевский. Они были обескровлены, в некоторых ротах осталось по 10-20 штыков. Отступали. Уже дошли до последних рубежей, станции Иловайской, да и та обстреливалась артиллерией красных. Мысленно добровольцы ещё находились в Донбассе, а на деле были лишены не только угля, но и возможности перебрасывать войска по разветвленной сети железных дорог, собирать свои малые силы в крепкие кулаки на нужных участках. Кутепову фактически достался безнадёжный фронт. Почему именно ему, а не какому-либо генералу, окончившему Академию генерального штаба? Потому что он должен был победить вопреки науке и логике. Шестого мая Кутепов со своим штабом был переброшен с Манычского фронта. Шестнадцатого мая штаб корпуса смог перейти из Иловайской на станцию Криничная, прежнюю стоянку штаба в феврале - апреле. За десять дней наступил перелом. Кутепов почти каждый день был на передовой, вёл себя как диктатор, не скрывая своей требовательности. Но он не сковывал инициативу подчинённых, не влезал в каждую мелочь, - он был мотором для пассивных, грозой - для нерадивых, вождём - для сильных духом. С той стороны тоже искали, как быстрее перейти от партизанской вседозволенности к военной дисциплине, и там тоже выдвинулись командиры жёсткого склада.

Диктатор Кутепов. Верно ли это? Наверное, да. Они все или почти все были диктаторами. После ужасающего развала, после предательства народом вековых ценностей религиозной и культурной жизни иного пути, кроме диктатуры, не существовало. На вопрос о диктаторстве и диктаторах, малосимпатичных с точки зрения либералов, которых было множество в тылу белой армии, ответила сама жизнь.

Сегодня, в дни нарождающейся новой смуты, всё-таки трудно представить тогдашний пожар на юге России, широту народного движения всяких банд Маруси, Ангела, Иванько, разнузданность мятежей, растерянность обывателей. Украина горела небывалым пожарищем крестьянской войны. Там сгорали и красные, и белые.

Корпус Кутепова продвигался вперёд, как римский легион среди полчищ варваров. Направление - на Харьков. Удар наносился в стык между 13-й и 14-й красными армиями. Штаб Кутепова уже перемещается в Бахмут. Комкор опередил директиву армейского штаба, отдал приказ наступать на Харьков. В дневнике Ивана Бунина "Окаянные дни" есть выписка из большевистской газеты, относящаяся к этим событиям: "16 июня. Харьков пал под лавиной царского палача Деникина... Он двинул на Харьков орду золотопогонных и озверелых от пьянства гуннов. Дикая орда эта, подобно саранче, двигается по измученной стране, уничтожая всё, что завоевано кровью лучших борцов за светлое будущее. Прислужники и холопы мировой своры империалистов несут трудовому народу виселицы, палачей, жандармов, каторжный труд, беспросветное рабство..."

Приведя это газетное сообщение, Бунин добавляет: "Рад так, что мороз по голове..."

За пять недель Кутепов прошёл от Иловайской до Харькова с боями триста вёрст. Добровольцы после пятидневных боёв заняли Харьков и прошли по улицам маршем. Их засыпали цветами, кто-то плакал, какие-то женщины становились на колени. После большевистской оккупации обыватели полюбили армию белых. Вскоре после освобождения на пустыре возле пятиэтажного дома, где размещалась ЧК, был проведён другой, страшный парад: были вырыты трупы замученных и положены долгими рядами. У многих была содрана кожа с рук, палачи обваривали руки жертв кипятком и затем сдирали "перчатки" вместе с ногтями. Мимо тел часами шли женщины, искали отцов и мужей. Кутепов не ездил туда, не смотрел на эти сотни убитых. Может быть, харьковчане имели право назвать его бесчувственным за то, что на собрании объединенных городских организаций он заговорил о солдатских сапогах и не проливал слёз по убитым. Он сказал, что армия без тыла обречена, сколько бы громких слов в её адрес не произносили. Слов он уже наслышался.

- В эти дни, господа, я объезжал фронт и видел - идёт в бой батальон. Идёт хорошо, лихо развертывается, но он... босой. Сейчас на дворе лето, а как я буду посылать в бой зимою моих солдат? Вам, общественным силам, надо позаботиться о своей защитнице, Добровольческой армии.

Кутепову была обещана помощь, а горнопромышленники подарили командующему Добровольческой армией генералу Май-Маевскому эшелон с углём. На деле снабжение армии всегда было плохим. Многие солдаты, не дождавшись сапог или шинели, вынуждены были "самоснабжаться" за счёт обывателей.  Кутепов издавал приказы, объявлял населению, что будет защищать его от насилия и грабежей, но то, что происходило в штабах, отражалось на жизни рядовых самым противоречивым образом. Что было делать Кутепову, когда перед ним клали приговор военного суда о расстреле солдата или офицера-инвалида за грабёж местного жителя? Утвердить приговор? Помиловать? Бедного офицера и нашли-то по особой примете: у него вместо ноги была деревяшка, на которой он и передвигался в боях. Кутепов утверждал приговоры. Это было ужасно. Но он считал, что наказание должно следовать неотвратимо. Точно так же в Ростове по его приказу были повешены несколько офицеров и солдат, грабивших еврейский квартал. Добровольцы за всё были обязаны расплачиваться деньгами. Но вот приходилось вносить поправку - расплачивались жизнями. В Харькове надо было, по всем законам войны, освоиться, укрепить базу, я потом продвигаться дальше. Освоиться не пришлось. Против корпуса шла активная перегруппировка красных войск, перебрасывались полки с запада и из Сибири. Разведка доносила Кутепову о готовящемся наступлении красных. Общая обстановка складывалась для белых благоприятно: в конце мая Кавказская дивизия разбила под Гуляй-Полем Махно, взят Екатеринослав, в Новочеркасске торжественно отпраздновали освобождение Дона, Кавказская армия генерала Врангеля взяла Царицын.

Кутеповская разведка не ошиблась. Сосредоточение красных частей было угрожающим. Да только к кому было обращаться командиру корпуса, если в это время командующий армией заболел запоем и был не в состоянии быстро реагировать.

Смешное и трагическое положение, в которое попал Кутепов, было им разрешено: он отдал приказ на свой страх и риск - атаковать раньше красных! Он опередил противника на считанные дни и вместо того, чтобы оказаться в кольце и быть раздавленным 80-ю полками, сам отрезал армии Южного фронта красных от красных же армий на Украине. Успех? Как будто бы. Разбита западная группа противника, обеспечен левый фланг. А на востоке? В стык между 1-м корпусом и Донской армией повалила лавина красных. С той стороны у Кутепова были лишь разъезды добровольцев, маячившие в степи, как редкая казачья стража во времена татарских нашествий. Красные занимают Валуйки, Купянск, Волчанск. Они уже возле Корочи и Белгорода, влезли уже в самые тыловые печенки 1-го корпуса, до Харькова остается пустяк - сорок вёрст. Надо было срочно перебросить войска. Кутепов успевает развернуть главные силы к Короче. Харьков же с востока был по-прежнему открыт, но если бы красные двинулись в его направлении, то со стороны Корочи добровольцы могли бить им в тыл и фланг.

Эта картина борьбы каждый день изменялась. На чаши весов бросались всё новые и новые жизни, залитые кровью чаши колебались. Красные не решились подрубить кутеповский выступ, на Харьков не пошли и завязали жестокие бои у Корочи и Белгорода, надеясь перемолоть массой своих лавин добровольческие полки. Эта нерешительность стоила им потери инициативы. Деникин перебросил на помощь Кутепову Конный корпус Шкуро в три тысячи сабель. Кутепов и Шкуро рядом маневров смогли окружить красных и сломили их сопротивление. Снова меньшая сила одолела большую. Снова было чудо?

Бывший генерал Российской империи Селивачев, командующий армейской группой красных, вылетал на самолете для разведки и видел воочию эту апокалиптическую панораму битвы. В основание клина, вбитого войсками Селивачева в белый фронт, со стороны Белгорода ударили три дивизии и конники Шкуро, со стороны Красного - две донские дивизии. Серые фигурки солдат, пылящие цепи, маршевые колонны, казачьи лавы, бронепоезда, батареи, взрывы, пыль, пожары, рытьё могил, митинги, прячущиеся крестьяне, поля пшеницы, просёлки, деревни, русская земля... Селивачев летел над родной землей и жаждал победы. Но это было уже за чертой отпущенного ему Богом. Счастье улыбнулось другим офицерам. Улыбнулось куцо, неверно, но улыбнулось! Теперь - на Москву.

Белокаменная столица уже все глаза изглядела, высматривая добровольцев. Над ней несся клич Ленина: "Все на борьбу с Деникиным!"

Деревни и села смотрели в сторону юга, ждали с нетерпением и молились об избавлении от большевиков. В каждой деревне или почти в каждой уже было совершено то насилие и надругательство, которое кричит, вопиет с этого документа:

"Необходимо соединить беспощадное подавление кулацкого левоэсеровского восстания с конфискацией всего хлеба у кулаков и с образцовой чисткой излишков хлеба полностью с раздачей бедноте части хлеба даром. Телеграфируйте исполнение. Предсовнаркома Ленин".

Эта беспощадная чёткость "с конфискацией всего хлеба", "образцовой чисткой" агитировала против большевиков лучше всего. "Красная книга ВЧК" свидетельствует: "Настроение здесь сплошь антибольшевистское, но придавлено террором, не знающим границ. Усталость всех растёт, как и смертность, с каждым днём". Так значилось в донесениях белых разведчиков летом 1919 года. А добровольческие полки, уже развернутые в дивизии, наступали и наступали.

Корниловцы пели свой марш:

За Россию и свободу, если позовут,

То корниловцы и в воду, и в огонь   пойдут.

Верим мы: близка развязка с чарами врага.

Упадет с очей повязка у России, да!

Загремит колоколами древняя Москва.

И войдут в неё рядами русские войска.

Дроздовцы откликались своей песней:

Пусть вернемся мы седые от кровавого труда,

Над тобой взойдёт, Россия, солнце новое тогда.

Они шли с открытым забралом, словно возвращались домой, где их ждали отец и мать. Лица этих людей светят до сих пор из темноты истории, поглощающей не только отдельных людей, но и целые тьмы соотечественников. Сколько их было? Очень немного. Большинство выжидало, как всегда. Безмолвствовало.

Он был молодой, смуглый, с ослепительной улыбкой, и картавил, как мальчишка. Подобно Кутепову, Петр Иванов вырос в провинциальной чиновничьей семье, не имел ни поместий, ни фабрик. Единственное, что у него было - это Служба. Вообще Империя выстрадала свой идеал Службы, и капитан Иванов нёс его на своем невидимом знамени. В его четвёртой роте дисциплина была необыкновенная. Солдаты любили его, словно насквозь видели его чистую прямую душу и знали, что от Иванова никогда не будет им никакой несправедливости. Они звали его Иисус Навин. Потому, что у него была одна слабость - он любил в бою быть красивым и всегда ехал на коне впереди своей пехотной цепи. Под ним было убито несколько коней. И ещё была у него другая слабость: любил рослых крестьянских вдов.

Двадцать девятого октября в бою под Дмитриевом рота атаковала красную батарею и попала под картечь. Под капитаном Ивановым была убита лошадь. Он встал, отряхнулся и скомандовал: "Вперёд!", ведя роту за собой на смерть. Но Господь ненадолго дал ему отсрочку. Четвёртая захватила восемь пушек.

В Дмитриеве она была определена в резерв. Однако ночью красные стали наступать со стороны Севска, и полковник Петерс приказал Иванову подтянуть роту ближе к батальону. А через час возле вокзала капитан был убит: над ним разорвалась шрапнель, и свинцовый удар в один миг срезал его жизнь. Это была единственная потеря полка в ту ночь. Когда командир полка полковник Туркул, двухметровый гигант, прибыл на привокзальную площадь, его поразил негромкий унылый вой. Это четвёртая рота, не разжимая ртов, оплакивала своего капитана. Ночью она была в новом деле. Их молчаливая атака на деревню под Дмитриевом была ужасной. Они перекололи красных штыками, пленных не брали. Наутро они отыскали в городе оцинкованный гроб для капитана Иванова. Туркул приказал хоронить со всеми воинскими почестями. Но не похоронили. Депутация от четвёртой роты, в которой были старые солдаты и прапорщик Сорока, гневно и страстно высказали Туркулу, что нельзя оставлять капитана на поругание красным, надо забирать его с собой. И Туркул разрешил.

Тридцать первого октября белые после упорного боя с четырнадцатью полками красных оставили Дмитриев. По подмерзшей дороге на мужицкой телеге ехал капитан Иванов, а над ним летела его ещё неотлетевшая душа. И капитан видел, как перетекает через железную дорогу его рота и как её прикрывает бронепоезд "Дроздовец" под командованием капитана Рипке. Что потом сталось с ,этим цинковым гробом, окруженным четырьмя часовыми из четвёртой роты? Это было беспримерное, страшное и величественное путешествие по грязи и снегу, через всю Россию, скорбно глядевшую на исчезающую вдали воинскую колонку добровольцев. Капитан Иванов возвышался над сталью в своем последнем ложе, заметённом колючим снегом и укутанным льдом. Белые всё отходили и отходили. Туркул время от времени говорил прапорщику Сороке:

- Мы отступаем, Сорока. Может, похороним капитана в чистом поле?

Но прапорщик сердито отвечал:

- Разрешите доложить, господин полковник, как остановимся крепко, так и схороним.

Почти два месяца, почти до Нового 1920 года не отдавали Иванова его солдаты. И только в Азове они похоронили его. Война отпустила Петра Иванова, одного из вечных русских капитанов, навсегда. Что-то мистическое, древнее в этой необычной истории, словно отражение предания или мифа. Прощай, Иванов! Занесло тебя снегом, Россия, Закружило седою пургой. И холодные ветры степные Панихиды поют над тобой. Но мы забежали вперёд с этим отступлением. Вернемся к живым. Пока ещё живым. Кутеповский корпус шёл всё дальше, хороня убитых и вовлекая в свои ряды молодых людей из освобождённых городов и сёл. Не было времени остановиться, закрепиться на занятой территории. "Хоть цепочкой, хоть цепочкой, но дотянуться бы до Москвы!" - говорил на совещании высших военных начальников начальник штаба Вооруженных сил Юга России генерал Романовский, как будто офицерская цепь обладала магической силой. Мысль о первопрестольной кружила головы многим. Но Кутепов оставался холоден и понимал, что такое лихое, отчаянное наступление может обернуться катастрофой. На беду Белого движения, существовала конкуренция между Деникиным и Колчаком, между югом России и Сибирью. Формально признав верховенство адмирала Колчака, генерал Деникин, вместо того чтобы продвигаться за Волгу на соединение с войсками адмирала, как того требовали некоторые генералы, в особенности же - генерал Врангель, решил самостоятельно взять столицу. Москва! Все надежды были связаны с ней. И было почти не услышано известие, что в июле части Кавказской армии Врангеля, перешедшие на левый берег Волги, вошли в связь с уральскими казаками, левым флангом колчаковской армии. Выбор был сделан, а насколько он был верен, предоставлялась возможность судить истории. "Из глубины истории, - писал Кутепов в приказе от седьмого сентября по случаю занятия Курска, Льгова и Рыльска, - встают образы русских чудо-богатырей, и вы, их потомки, равны им. Пусть в сердце каждого наградой за их нечеловеческие усилия будет сознание, что пройден ещё один тяжелый этап на путях к златоглавой Москве и что в этот момент сотни тысяч людей, освобождённых вашими подвигами, благословляют вас".

Курская газета "Вечернее время" посвятила Кутепову такие возвышенные строки:

"Если вы были в Мадриде, наверное видели в картинной галерее Прадо кисти Веласкеса портрет Хозе Альваро. Этот офицер, во славу Бурбонов и Габсбургов, завоевал в Новом Свете целые страны. Завоевал с горстью таких же, как и сам, храбрецов и дерзких искателей буйных романтических приключений. Молодой генерал-лейтенант внешностью своей весьма и весьма напоминает конквистадора, и не только внешностью. Но Хозе находился в лучших условиях. Он воевал с безоружными дикарями, Кутепов - с вооружёнными до зубов красноармейцами, дерущимися с бешенством отчаяния и ведомыми целой фалангой опытных офицеров генерального штаба. В завоеванных губерниях он мудро правит. Он успевает объезжать завоеванные города. Воспитанный в гвардейских традициях славной Петровской бригады, ген. Кутепов, как истинный рыцарь, чуток до щепетильности к чести офицерского мундира. Он требует и умеет властно подтвердить свое требование, чтобы каждый офицер его корпуса без страха и упрёка и с достоинством носил свой мундир и свои погоны. Таков внешний и духовный портрет одного из лучших, самых героических вождей Добрармии, идущего со своим железным корпусом по большой Московской дороге, чтобы освободить Иверские святыни". В этой газетной статье сегодня видится какая-то чрезмерность, но в 1919 году, когда добровольческих командиров вообще отмечали очень скромно, эта чрезмерность была, пожалуй, благодарностью. Курск был взят с ходу: в ночь с шестого на седьмое сентября три бронепоезда под командованием полковника Зеленецкого, с потушенными огнями, внезапно для красных ворвались на станцию Курск, открыли орудийный огонь по бронепоездам красных и посеяли страшную панику. Затем в город вошли 1-й и 2-й Корниловские полки. Среди суматохи, тревоги и больших ожиданий совсем незаметным прошло известие, что несколькими днями раньше под Курском в селе Софроновка конная разведка корниловцев задержала оказавшуюся в прифронтовой зоне знаменитую певицу Надежду Васильевну Плевицкую и её мужа, артиллерийского капитана Левицкого. Обоих доставили в штаб 2-го Корниловского полка, которым командовал полковник Яков Антонович Пашкевич. Он был родом из крестьянской семьи, был верующим человеком и каждое дело начинал с крестного знамения. Он был потрясён чудесным голосом певицы. Может быть, в этом он увидел доброе предзнаменование: ведь Плевицкая раньше выступала и в Царском Селе, и перед офицерами, и на торжествах в честь столетней годовщины Бородинской битвы. Она была частью дореволюционной Великой России. И как было не радоваться сейчас её песням? Чёрные глаза Плевицкой загорались, лился звонкий чарующий голос.

Добровольцы освобождали от диктатуры большевиков. От реквизиций, расстрелов, надругательств над храмами. Насколько позволяли условия гражданской войны, белые генералы стремились к законности, что порой приводило население в недоумение, так как оно видело бесцеремонность красных реквизиций. В Курске для кавалеристов Марковской дивизии потребовалось две тысячи подков. Добровольцы понадеялись на благотворительность курян. Те пожертвовали десять штук.

"Кузнецы и владельцы лошадей! - обратилась газета к землякам. - Вас просят устыдиться!"

Армия просила. Она могла требовать, но предпочитала отличаться от своих противников. С наступлением осени командование обратилось к горожанам за помощью и в обеспечении тёплыми вещами. Куряне пожертвовали ни много ни мало одну шубу. "Вечернее Время" так писало об этом: "То, что происходит сейчас в Курске, эта жуткая картина приходящих санитарных поездов, переполненных ранеными, которых никто из населения не встречает, от которых в панике разбегаются шкурники-извозчики, не желающие их перевозить, эти грустные вести из лазаретов, перевязочных и эвакуационных пунктов, где почти отсутствует общественная помощь и где, как рыба об лёд, бьется безо всякой поддержки военное общество, - все это не может быть терпимо ни одного часу".

Что ж, это был город Курск. Именно здесь неизвестный пятнадцатилетний гимназист записался добровольцем в офицерский полк и погиб на следующий день, завещав отцу передать Кутепову свою любимую книгу "Рассказы о Суворове". Всё это соединяется в одну картину: герои, обыватели, подвижничество, равнодушие... И в этой картине где-то сбоку, не выпячиваясь перед молодыми героями, стоят терпеливые мужики-крестьяне. Они ждут от белых не самопожертвований, а ответа на простой, даже очень простой вопрос: как они распорядятся землёй? "Третья" Россия насторожённо глядит на Белую, старую Россию. И что же она видит? Непонимание. Деникинский закон предлагает мужикам отдавать каждый третий сноп владельцам земли, бывшим помещикам. Да, прежние собственники возвращаются. Деникину некуда деть этих добродушных помещиков, не умеющих жить. Они прилепляются к добровольцам и тащат их назад, куда-то в трясину. Да, добровольцы лучше, возвышеннее, у них - душа. Но мужикам этого мало. Они видят: чужие. Неужели надо пройти через страшный туннель полного разрушения старой России, чтобы содрать с неё эту шкуру отчуждения? Если это так, то вся белая эпопея была обречена с самого начала, несмотря на все героические ледяные походы, несмотря на кровь трёхсот русских юношей у бесчисленных донских, кубанских, курских, орловских Фермопил.

Обречена! И летний рейд казачьего конного корпуса генерала Мамонтова, пронизавший красные тылы, как стрела, и победы на Украине, и щедрая помощь оружием и снаряжением со стороны Англии, решившей наконец вести свою многослойную политику с учётом интересов Вооружённых сил Юга России, - всё это пустяки перед лицом хмуро глядящего мужика. К тому же былые патриотические круги российских промышленников и торговцев, прежде заинтересованные в защите своих рынков от зарубежных конкурентов, теперь находились словно в помрачении и не могли стать выше сиюминутных своих выгод. Чего стоили, например, призывы деникинского Управления торговли и промышленности к донецким шахтовладельцам продавать уголь Добровольческой армии? Почти ничего не стоили. Шахтовладельцам было выгоднее продавать уголь в Константинополь, где стоял флот союзников, и получать твёрдую валюту, чем отечественные "колокольчики", на которых был рисунок Царь-колокола.

"Они, как свиньи, своим бессердечием подтачивают великий дуб, желудями которого кормятся", - без околичностей припечатывало "Вечернее Время".

Никто не понимал, что это конец. Неужели эти пятнадцатилетние гимназисты и капитаны Ивановы должны были выковывать белую победу? Они одни? Да с ними великие тени - Петр, Екатерина, Суворов, Скобелев, Столыпин.

Мертвая Великая Россия пыталась победить.

В обозе добровольцев неудержимо двигалась месть. Будто не было революции, будто ничего не произошло, надвигалась она на "третью", народную, или вернее - простонародную Россию.

"По дошедшим до меня сведениям вслед за войсками при наступлении в очищенные от большевиков места являются владельцы, насильно восстанавливающие, нередко при прямой поддержке воинских команд, свои нарушенные в разное время имущественные права, прибегая при этом к действиям, имеющим характер сведения личных счётов и мести. Приказываю такие явления в корне пресекать и виновных привлекать к строгой ответственности". Эта телеграмма Главнокомандующего должна была остановить или хотя бы заставить задуматься. Но как можно было остановить того, кто по-иному просто не умел жить?

Деникин хотел, "чтобы всем было хорошо", надеялся уравновесить интересы, чтобы объединить крестьян, землевладельцев, промышленников, интеллигенцию. В итоге он никого не объединил. В его обозе находились всё те же три разрозненные силы. С взятием Курска 1-й корпус выдвинулся вперёд. Слева и справа от него шли конные корпуса Шкуро и Юзефовича. Напор был сильным, дух - крепким. В этот решающий для наступления момент командующий Добровольческой армией генерал Май-Маевский приказал выделить из кутеповского корпуса шесть полков для отправки их на Украину против Махно. Шкуро отдавал бригаду Терской дивизии, Юзефович - два полка. Кутепов не находил себе места. Почему ослабляется корпус? Спорить он не мог, надо было подчиняться. Он чего-то не понимал. Разве нельзя было оставить на Украине только сдерживающие силы, а всё бросить на Москву? Ему мог бы ответить генерал Слащёв, который в ту пору как раз воевал с батькой Махно. Вот его записки: "Союзники давали деньги, рассчитывали возместить свои расходы русским углём и нефтью. Началась разбойничья политика крупного капитала. Появились старые помещики, потянувшие за собой старых губернаторов. Интересы мелкой русской буржуазии, создавшей Добровольческую армию, стали как бы попираться интересами крупного международного капитала. Борьба из внутренней постепенно и совершенно незаметно стала превращаться в борьбу интернационального капитала с пролетариатом. Даже мелкобуржуазные массы почувствовали гнёт и частью отхлынули от белых. Пролетариат поднял голову, начались восстания. Создались внутренние фронты".

Вряд ли Кутепов согласился бы тогда со слащёвскими выводами. Его корпус борется на стороне британских банкиров против русских людей? Что за чушь! Он борется за Российскую державу, за Отечество. Перед кутеповским корпусом собирались всё новые красные дивизии и полки. Наиболее крупные части - Латышская дивизия сосредоточивалась на левом фланге под Карачевым, а Конная армия Будённого - на правом, в стыке с Донской армией. Кутепову предстояло брать Орёл. У него не было сомнений, что он легко возьмёт этот город. Дело было в другом: в целесообразности мгновенного занятия Орла. На совещании в штабе корпуса Кутепов прямо объяснил свои сомнения:

- Об этом я только что говорил по прямому проводу со штабом армии. Говорил, что я Орёл возьму, но мой фронт выдвинется, как сахарная голова. Когда ударная группа противника перейдёт в наступление и будет бить по моим флангам, то я не смогу маневрировать - часть своих полков мне и так пришлось оттянуть к соседним корпусам после того, как их ослабили да у меня самого отняли шесть полков... А мне всё-таки приказали взять Орёл.

Большого энтузиазма в его словах никто не слышал. Да и откуда быть энтузиазму? Что-то не увязывалось. На Украине - Махно, на Дону - строптивые казаки, на Кубани - "самостийники" из Кубанской Рады. И меж ними словно нет России. Орёл заняли, Май-Маевский прислал Кутепову весёлое поздравление: "Орёл - орлам!"

А тревога не проходила, росла. Белая Россия была окружена врагами. Она уповала, что народ сам очнётся и разберёт, на чью сторону вставать. А что народ? Ждал, кто победит. Красные, хоть и лучше владели средствами управления народа, от заведомо невыполнимых обещании до жесточайшего террора, в отличие от белых этого молчаливого народа всё-таки боялись. Против Добровольческой армии были брошены латышские, эстонские, украинские части, ничем не связанные с населением центральной России. Они должны были сцементировать оборону. Ленин придавал этому настолько большое значение, что лично подсчитывал по карте срок прибытия латышских стрелков к Орлу и следил за ходом переброски. О том, как сражались "червоные казаки", известно. Нет, не жестокость боев, не дерзкие прорывы вызвали к ним злобу. В конце концов и белые стреляли и рубили не слабее. Но белые не опускались до провокаций во имя "светлого будущего". Чтобы возбудить среди мирного населения ненависть против белых, "червоные" наряжались в белогвардейскую форму, надевали погоны и устраивали массовые расстрелы крестьян.

Четырнадцатого октября ударная группа красных получила приказ наступать. В ночь на пятнадцатое октября после ожесточённых боёв 2-я бригада Латышской дивизии отбила Кромы и создала угрозу флангу и тылу Корниловской дивизии, занимавшей Орёл. Кутеповский корпус был нацелен на Тулу. Но теперь надо было избавиться от фланговой угрозы, снова занять Кромы.

Холодная осенняя пора, облетевшие леса, побуревшие мокрые поля - глухое предзимье сурово глядело в глаза добровольцев, словно вопрошало, почему они опоздали воспользоваться безвозвратно ушедшим летним теплом. И что могли ответить офицеры в разбитых сапогах?

Опоздали?!

Чаши весов качались. Добровольцы вновь овладели Кромами и Севском и начали движение к Липецку, Лебедяни и Ельцу.

Будённый занял Воронеж и получил задачу двигаться главными силами на Курск, в тыл добровольцам. Кутепов приказал оставить Орёл. Всё висело на волоске. В эту пору любое точное решение могло переломить ход назревшего кризиса. В штабе корпуса собралось совещание, чтобы определиться в этой тактической неразберихе. По давно заведенной традиции первое слово было предоставлено самому младшему по чину офицеру. И этот офицер предложил неожиданное:

- Прежде всего надо приказать всем штабам выйти из вагонов и перейти в войска. А обозы, больных и раненых отправить скорее в тыл. Затем собрать все наши силы в один кулак и обрушиться на Латышскую дивизию. Латыши уже сильно потрёпаны корниловцами, и наш корпус, безусловно, их уничтожит. Остальные советские полки будут после этого нам не страшны. Мы снова возьмём Орёл. Не будем в нём задерживаться, двинем быстрым маршем на Москву. За Орлом никого, кроме только что мобилизованных частей нет, они нам не страшны. Москву мы возьмём. Это разрушит всё управление красными армиями, их карты будут спутаны. Центр страны будет наш. Мы получим все преимущества центральной власти. А рейд Будённого по нашим тылам в конце концов выдохнется...

Предложение это вызвало большое оживление, но кто-то резонно заметил, что армейский штаб никогда не утвердит такой операции.

- А мы должны только предупредить Харьков о ней и немедленно прервать связь, - сказал офицер.

Но с ним никто не согласился. А что было бы, если бы согласились? Спустя несколько лет, уже в Париже, генерал Кутепов вспомнил об этом. Тогда шёл разговор о судьбе, о даруемых ею каждому человеку пяти минутах, ухватив которые можно достичь наивысшей удачи. Ему напомнили то штабное совещание. Может быть, именно там он упустил свои пять минут?

- Если бы я пошёл на Москву, каких бы собак на меня потом навешали в случае неудачи, - ответил Кутепов.

Но тот самый офицер возразил:

- В случае неудачи вас бы давно не было в живых, все легли бы костьми. Ну а при удаче - победителей не судят.

Может быть, и вправду они дошли бы до Москвы, как весной восемнадцатого года дошли до Екатеринодара. И легли бы под Москвой, подобно Корнилову. Прорыв кавалерии Будённого под Касторной на стыке Добровольческой и Донской армий и Червоной дивизии на Фатеж (снова был маскарад с переодеванием) заставили белых отступать. Как ни горько было ощущать движение исторического маятника в чужую сторону, но с каждым днём добровольцы начинали все больше понимать, что московский поход уже завершился, надо думать о спасении армии.

Наступил новый период белой борьбы. На протяжении огромного фронта в 1150 километров у белых было всего 48 400 штыков и 22 000 сабель. О сплошном фронте не могло быть и речи. К тому же, как всегда при отступлении, резко обозначились тыловые противоречия и столкновения генеральских позиций. Ко всем трудностям добавлялись вспышки сепаратизма на Дону и Кубани, где во избежание подъёма цен на продукты питания запретили их вывоз за пределы областей. То есть добровольцы как бы официально объявлялись чужими. В свою очередь генерал Май-Маевский издал приказ, запретивший на Украине преподавание в школах на украинском языке. Всё это происходило в рамках белого движения, единой борьбы с большевиками.

"Единую и неделимую" на самом деле объединяла только военная сила, да и то всегда чувствовалась разница между добровольцами, донцами и кубанцами. В тылу же безраздельно властвовала "колдунья в шапке-невидимке". Это название журналисты из "Донских ведомостей" дали безудержной спекуляции, с которой не могли справиться ни гражданские, ни военные власти. Ни строгие приказы, ни аресты, ни реквизиции не смиряли безудержность "колдуньи". Среди арестованных были даже и офицеры. Так, в Новороссийске за хищения вина из казенного имения Абрау-Дюрсо был арестован чиновник для особых поручений при черноморском губернаторе де Роберти.

Кого было винить?

В октябре генерал Врангель приказал повесить заместителя начальника станции Царицын, весовщика и составителя поездов. Они за взятки отправляли с воинскими эшелонами частные грузы, задерживали раненых и снаряжение. Бедняги попали под железное колесо, оно изрубило их, но вокруг всё оставалось по-прежнему. Обвинять стрелочников и чиновников можно было до бесконечности. А виноватый вместе с тем был совсем рядом. Среди офицеров широко расходились письма Врангеля Деникину с жёсткой критикой стратегии Главнокомандующего, не пожелавшего соединиться с армией Колчака. Некоторые начинали понимать, что национальная Россия в отличие от красной не получила яркой объединяющей идеи, что деникинское правительство, Особое Совещание, - это неопределённая смесь монархистов, либералов, кадетов. Смесь малодейственная. В середине ноября кадет Астров подал Деникину записку: "Тезисы по вопросу о политическом курсе". Он нарисовал безнадёжную картину разложения Белого государства и разрыва связей между народом, армией и торгово-промышленными кругами вкупе с интеллигенцией. Требовались новые идеи, новый курс. Но кто мог проложить этот курс? Деникину предстояло совершить немыслимый в его положении выбор: круто повернуть от монархическо-консервативного направления к либеральному. Но это бы означало, что основные силы офицерства его бы не поняли. Главнокомандующий был зажат историей в тиски. Ему не суждено было из них вырваться, чуда "спасения утопающего в двенадцатибальный шторм" не могло произойти.

Кутеповский корпус отступал. Сдали Курск, откатывались к Харькову. Отстоять город было трудно фланги были оголены, постоянно была угроза окружения. Оставляемый войсками город - жалок и беззащитен. Когда уходит одна власть и ещё нет другой, наступает короткий промежуток, бездна безвластия. В этот период ни у кого нет защиты, всё дозволено, и только Господь взирает с ужасом на грешных людей. Предчувствие отхода белых повергало Харьков в тоску. Уже бездна обламывала края военного порядка, уже лихие молодцы пытались взламывать пакгаузы и грабить обывателей. Кутепов распорядился своему конвою и охранной роте обходить улицы и вешать грабителей на месте преступления. Казалось, что только и остается - расстреливать и вешать двуногих зверей. Полтора года гражданской войны не прибавили никому милосердия и сердечности. Когда в Пятихатках махновцы окружили вокзал и из пулемётов сквозь окна расстреляли офицерский бал в зале первого класса, они уничтожали не просто золотопогонников, а нечто высшее, чуждо стоявшее над ними. Высшему не было места в той междоусобице. Оно должно было либо погибнуть, либо опроститься, влезть в другую шкуру. Кутепов предпочитал до конца оставаться самим собой и не склонять голову перед обстоятельствами. Солдафон? Хорошо, пусть солдафон. Вешатель? Пусть вешатель. В Харькове к нему шли на приёмы и нормальные люди: потребовать или попросить долг у уходящих добровольцев. Так перед ним оказался и главный инженер одного завода, выполнявшего заказы Добровольческой армии; рабочим задолжали за три месяца, а казначейство уже было эвакуировано. Инженер смотрел на Кутепова без особой надежды. Генерал мог отказать. Кутепов поблагодарил инженера за откровенный разговор, открыл денежный ящик и выдал необходимую сумму. Он был человеком долга и понимал, что пусть они уходят из города, но всё-таки они остаются.

Зима была ранняя, морозная. После сдачи Харькова Врангель сменил Май-Маевского. Отступление продолжалось. Часто на станциях можно было видеть раскачивающиеся на телеграфных столбах заиндевевшие трупы с прикрепленными к груди табличками: "Мародёр". Как будто бы возвращались те безысходные дни июльского отступления под Тарнополем, когда Корнилов пытался остановить развалившуюся армию. Впрочем, здесь ещё не было краха, был надлом. Наверное, ещё можно было вернуть удачу. Ещё оставались за спиной армии огромные пространства, ещё были храбрые и талантливые командиры - Врангель, Кутепов, Слащёв, Барбович, Витковский, Скоблин. Ещё не затупились казацкие шашки. На Дону отступление должно было кончиться. По рекам Тузлов и Самбек, по их притокам были выстроены рубежи обороны с окопами и проволочными заграждениями. Оборонительный пояс окружал Ростов и Новочеркасск, железнодорожные станции и станицы. Но пока Добровольческая армия откатывалась. Вот уже был очищен и Донецкий бассейн. Армию приказом Деникина свели в Добровольческий корпус под командованием Кутепова. Врангель был отрешён от должности. Нет, не было удачи белым частям!

Под Новочеркасском успешно атаковал Будённого генерал Мамонтов. Генерал Гусельщиков вот-вот было уже зажал в тиски красных, а находившаяся восточнее города конная дивизия генерала Лобова должна была ударить им в тыл. Но Лобов не решился на удар и отошёл за Дон. Участь Новочеркасска была предрешена. В ночь на Рождество город был оставлен.

"Звёзды кровавые горят в эту Рождественскую ночь, - писала газета "Приазовский край". - Пустыня задушила наши сады, оголила наши деревья, смяла цветы. Пустыня победила. В горячке, в бреду, но мы не смеем останавливаться, не смеем падать духом. Надо нести свой крест и идти, двигаться, будить в себе и окружающих настойчивые зовы жизни. Слышишь ли, путник? Надо идти. Перевяжи свои раны, утри горький пот со своего чела, смахни налипшую пыль, и дальше, дальше".

В Ростове командовал Кутепов, там царили другие настроения. Он объявил всеобщую трудовую повинность, запретил мужчинам уезжать из города, организовал рытьё окопов. Проводилась мобилизация. На улицах задерживали пьяных, грабителей и воров вешали. А перед Ростовом был дан бой наседавшему противнику. Добровольцы вместе с конницей генерала Барбовича отбивали все атаки и отбросили красных на семь вёрст. В беседе с журналистом "Приазовского края" Кутепов говорил: "Тут и там трусливо шушукаются, что добровольческих частей якобы не существует, что армия бежит, что всё потеряно. Преступная клевета!" Он собирался защитить Ростов и не подозревал, что из-за сдачи Новочеркасска окажется в трудном положении: колонны красных выйдут ему в тыл. Оставили и Ростов, ушли за Дон, в Батайск. Здесь можно было держаться. Поезд Кутепова стоял на станции Каял. В морозном воздухе разносилась кислая гарь сгоревшего угля. В окно вагона было видно угол станционного здания из красного кирпича и слышались какие-то разговоры часового с неизвестным человеком, явно невоенным. Командир корпуса вышел в тамбур. Кто там? Оказалось, четырнадцатилетний мальчик просится на приём к Кутепову. Пропустите. Мальчик был в алексеевской форме с белыми погонами. Кадет? Гимназист? Это был кадет 2-го Московского кадетского корпуса Борис Пылин. Он пристал к добровольцам в Ливнах, считал себя белогвардейцем.

Кутепов стал расспрашивать о родителях, и Борис рассказал, что отец преподаватель гимназии, мать умерла от туберкулеза, а сейчас отец женился снова; при эвакуации из Харькова отец потерялся, мачеха же с младшей сестрой находится где-то в Крыму. Ещё мальчик поведал о юных офицерах, восемнадцати - двадцати лет, с которыми он сдружился в Алексеевском полку, только у одного была отсохшая после ранения рука, а у другого - чёрная повязка на глазу. К Кутепову Бориса привело желание пойти на разведку в Ростов. В полку его не пускали, не хотели подвергать риску, поэтому он решился обратиться к командиру корпуса.

- Нет, ни за что! - категорически ответил Кутепов. - Я не имею права рисковать твоей жизнью.

- Да я пройду! Мне безопасней, чем любому взрослому! - стал доказывать кадет.

В глазах его появились слёзы, он не уступал. Может быть, его горячность заставила Кутепова вспомнить других подростков, обращавшихся к нему и уже погибших, и вспомнить себя самого в таком же возрасте, притулившегося к армейскому полку. Борис доказывал, что хоть ему и немного лет, но он уже много видел и пережил, поэтому на него можно положиться. И Кутепов в конце концов сказал:

- Ну, хорошо, беру этот грех на себя. Иди, Бог с тобой.

Борис пошёл в красный Ростов, был арестован, несколько дней просидел в тюрьме, потом его выпустили, и он смог кое-что разузнать о бронепоездах и артиллерии. Он мог погибнуть и на обратном пути, но только отморозил себе щёку, а в остальном Бог, действительно, был с ним. Генерал Барбович, к которому привели кадета, возмутился, что "детей посылают не туда, куда нужно". Но Борис не считал себя ребенком. Командир полка произвёл его в старшие унтер-офицеры, на его погонах появились три лычки. Новоиспечённый унтер был счастлив, и даже саднящая, перевязанная правая щека не слишком огорчала его. С первым поездом он отправился на станцию Каял, к Кутепову. Тот принял его и был очень доволен, что всё обошлось и что разведка тоже удачна. Командир корпуса вышел в соседнее купе, принёс Георгиевский крест и прикрепил его к гимнастерке Бориса.

- Оставайся при штабе корпуса, - предложил генерал.

Но Борис отказался и вернулся в полк. С той поры они больше не встречались.

"На реце на Каяле тьма свет покрыла: по Русской земле прострошася половци..." Эти строчки из "Слова о полку Игореве" вспоминали тогда на станции Каял. Что ж, и степь была та же, что и семьсот лет назад, и новые половцы давили, и разрозненные русские князья пытались держать оборону.

В начале февраля по старому стилю генерал Кутепов приказал перейти корпусу в наступление. Всё было на стороне красных: численное превосходство, занимаемый высокий берег реки, сильный мороз при резком ветре. Ночью корниловцы во главе с полковником Скоблиным перешли по льду Дон, внезапно заняли станицу Гниловскую, вышли во фланг Ростова и ворвались в город. Противник понёс большие потери, пленных было около шести тысяч. Снова добровольческий меч был победным. Чуть раньше против красных на Манычский фронт была двинута вся донская конница под командованием генерала Павлова. Она отбросила дивизию Гая. Казаки шли на Будённого, который перед этим прорвался сквозь кубанские полки. Никто не мог предугадать, чем кончится столкновение. Может быть, повторялся Ледяной поход? Мороз с ветром гнал донцов вперёд к станице Шаблиевской. Люди застывали и обмораживались. Проходили час за часом, верста за верстой, а белая безлюдная степь была все так же враждебна и медленно убивала тысячи всадников. Обессиленный Донской корпус всё-таки атаковал Будённого, но всё было уже кончено, удара не получилось. Донцов отбросили в степь. Ворота в тыл добровольцам распахнулись перед Будённым, и он кинулся в направлении Тихорецкой и Ставрополя, не оглядываясь на занятый Ростов. Под угрозой обхода добровольцы сами оставили город. Без боя. Кутепов уже третий раз оставлял Ростов. В третий раз казаки надламывались. Был ли предел этому? Что должно было случиться, чтобы перестали уповать на милость палачей? Добровольцы отступали. По дорогам вместе с войсками шли беженцы, тащились сани и повозки. Впереди была ещё одна водная преграда - река Кубань, где ещё можно было держать оборону. А если не удержатся, то будут припёрты к морю. И тогда не на что уповать. Двигались по местам Первого Кубанского похода. До Кутепова дошли донесения о действительных обстоятельствах конного рейда Павлова. Лошади гибли от бескормицы, ночевать приходилось под открытым небом, в лучшем случае в зимовниках, приспособленных для небольших табунов. Но теперь эти донесения ничего не вызывали, кроме ярости. Профукали победу добровольцев под Ростовом! Его корпус отступал и был страшен для красных. Замыкали отступление дроздовцы. Время от времени полковник Туркул сворачивал свой полк в каре и под звуки военного оркестра бросал его в контратаку. Под Егорлицкой произошел ещё один бой - снова конницы. Он начался редкой стрельбой в станице: наверное, туда залетел красный разъезд. Небольшие отряды кубанских казаков покидали станицу, не хотели драться. На высоком холме, на том берегу ручья Ей, отделявшего Донскую область от Кубанской, появились тёмные четырехугольники резервных колонн красной конницы. На холме с этой стороны стояли конные батареи белых. Они открыли огонь. Дистанция была в три версты, шрапнели разрывались прямо над колоннами, разбивая их ряды. На смену рассеянной коннице выкатились красные батареи. Ни о каких закрытых позициях не было и речи. Всё было видно как на ладони. Весь склон был покрыт батареями и полками. Батареи снимались с передков, устанавливали орудия. Белые пушки били непрерывно, не давая противнику угнездиться. Но красные разворачивались под обстрелом, теряя коней и людей, и всё же начали отвечать огнём. В утреннем небе шипели снаряды, а внизу, в долине ручья, сошлись две конные массы. По склону туда стекали красные резервные колонны, новые, ещё не развернувшиеся. Шрапнель выкашивала их. Но с упорством они пёрли и пеёли, не обращая внимания на жертвы, и не стремились обойти фронт с фланга. В их движении чувствовались громадный численный перевес и незамысловатая жестокая воля. Вот здесь должен был быть нанесён кубанскими казаками удар в правый фланг будённовцев. Накануне калмыки почти полностью вырезали красную бригаду, потом прошли по станице, неся на пиках отрубленные головы, колотя в бубны и размахивая захваченными красными знаменами. Это было устрашающее дикое зрелище. Если бы сейчас казаки налетели на будённовские части, то бой был бы решен. Но кубанцы не сдвинулись с места. Только под вечер терские казаки генерала Агоева охватили левый фланг красных и заставили их отойти. Но казаки-терцы не стреляли. И красные тоже по ним не стреляли. Это походило на столкновение призраков, уставших от войны. С добровольцами такого не случалось. На реке Кубани удержаться не удалось. Там погиб 4-й батальон Корниловского полка, погиб не в бою, а из-за предательства своих. Кубанские казаки лишили его возможности переправиться на ту сторону, перегнав все лодки на левый берег. Тень повешенного белыми кубанского сепаратиста Калабухова продолжала мстить. Двенадцатого марта Кутепов неожиданно направляет Деникину резкую по тону телеграмму: "Комкора Добрармии генерала Кутепова, № 1415 на имя Главкома. Ставка. Главнокомандующему. События последних дней на фронте с достаточной ясностью указывают, что на длительное сопротивление казачьих частей рассчитывать нельзя. Но если в настоящее время борьбу временно придется прекратить, то необходимо сохранить кадры Добркорпуса до того времени, когда Родине снова понадобятся надёжные люди. Изложенная обстановка повелительно требует принятия немедленных и решительных мер для сохранения и спасения офицерских кадров Добркорпуса и добровольцев. Для того чтобы в случае неудачи спасти корпус и всех бойцов за идею Добрармии, пожелавших пойти с ним, от окончательного истребления и распыления необходимо немедленное принятие следующих мер, с полной гарантией за то, что эти меры будут неуклонно проведены в жизнь в кратчайшее время. Меры эти следующие: 1) немедленно приступить к самому интенсивному вывозу раненых и действительно больных офицеров и добровольцев за границу. 2) немедленный вывоз желающих семейств офицеров и добровольцев, служивших в Добрармии, в определённый срок за границу с тем, чтобы с подходом Добркорпуса к Новороссийску возможно полнее разгрузить его от беженцев..."

В словах телеграммы явно прорывалось недоверие Главкому. Чтобы Кутепов решился на такое, надо было совершиться чему-то необычайному. Далее командир корпуса требовал подготовить три или четыре транспорта с конвоем миноносцев и подводных лодок; немедленно поставить в строй всех офицеров. Особенно вызывающе звучало предложение: все учреждения Ставки и правительственных учреждений должны грузиться одновременно с последней эвакуируемой частью Добровольческого корпуса и никак не раньше. Ещё Кутепов требовал: передать в исключительное ведение корпуса железную дорогу Тимашевская - Новороссийск с узловой станцией Крымская включительно; с подходом корпуса вся власть должна принадлежать командиру корпуса, от которого "исключительно должен зависеть порядок посадки на транспорты и которому должны быть предоставлены диктаторские полномочия". "Докладывая о вышеизложенном Вашему Превосходительству, я в полном сознании ответственности за жизнь и судьбу чинов вверенного мне корпуса и в полном согласии со строевыми начальниками, опирающимися на голос всего офицерства, прошу срочного ответа, для внесения в войска успокоения и для принятия тех мер, которые обеспечат сохранение от распада оставшихся борцов за Родину. Всё вышеизложенное отнюдь не указывает на упадок духа Добркорпуса...

Двадцать седьмого февраля. Ст. Тимашевка № 1415 Кутепов"

Главнокомандующий, определённо, был раздражён, получив эту телеграмму. Его ответ не оставляет в этом сомнения.

"Комкордобр генералу Кутепову

На № 1415. Вполне понимаю Вашу тревогу и беспокойство за участь офицеров и добровольцев, прошу помнить, что мне судьба их не менее дорога, чем Вам, и что охотно принимая советы моих соратников, я требую при этом соблюдения правильных взаимоотношений подчинённого к начальнику. В основание текущей операции я принимаю возможную активность правого крыла Донской армии. Если придётся отойти за Кубань, то в случае сохранения боеспособности казачьими частями будем удерживать фронт на Кубани, что легко, возможно и весьма важно. Если же казачий фронт рассыплется, Добркорпус пойдёт на Новороссийск. Отвечаю по пунктам. Первое. Вывоз раненых и больных идёт в зависимости от средств наших и даваемых союзниками. Ускоряю сколько возможно. Второе. Семейства вывозятся, задержка только от их нежелания и колебаний. Третье. Транспорты приготовляются... Правительственные учреждения и Ставка поедут тогда, когда я сочту это нужным. Ставку никто не имеет права и основания упрекать в этом отношении. Добровольцы должны верить, что Главнокомандующий уйдёт последним, если не погибнет раньше..."

Если не погибнет раньше! Вряд ли Деникин рисовался. Это ему не свойственно. Настроение у него и впрямь было невесёлое, если не сказать безнадёжное. Он приукрашивал положение. В отличие от него Кутепов лучше знал и чувствовал обстановку. Заканчивался деникинский ответ в тех же определённых, твёрдых выражениях:

"...Железная дорога передана быть не может, власть принадлежит Главнокомандующему.

Екатеринодар 28 февраля 20 г."

Но как ни заблуждался Деникин, в главном он был прав: нельзя было отдавать "диктаторские полномочия", - тогда бы всё рассыпалось ещё быстрее. Надо было погибать дисциплинированно, сцепив зубы.

Войска отступали. Настроение было ужасное. Политики продолжали разрывать армию: Донской Круг постановил разорвать взаимодействие Донской армии с Добровольческим корпусом, выразил Деникину недоверие. Кубань, по которой отступали белые, фактически принадлежала "зелёным". Эти партизаны налетали на обозы и колонны, не разбирая ни добровольцев, ни донцов. Казалось, развал скоро дойдет до молекулярного уровня, когда все начнут воевать против всех. Самые страшные сцены разыгрались при переходе через реку Кубань. Она раздулась от дождей и несла свой жёлтый вспененный поток с бешеной скоростью, лишив отступающих даже малой надежды переправиться вплавь. Екатеринодар был забит телегами, арбами, обозами, складами, беженцами, ранеными, тыловыми учреждениями, кавалерией, пехотой, артиллерийскими частями. Никакого плана эвакуации не было. Все рвались к железнодорожному мосту. Человеческая масса, охваченная паникой, образовала пробку. Время от времени за околицей города раздавались выстрелы, минуты таяли, пролетел слух, что мост взорвут, чтобы задержать красных. Никто не считал, сколько человек спрыгнули в воду и утонули, а сколько были сброшены озверевшей толпой. Наконец командир казачьей бригады генерал Голубинцев догадался послать один свой полк на северную окраину, чтобы обезопасить переправу от неожиданного налёта красных. Вскоре выставил заставы ещё один полк. Постепенно паника улеглась. Впрочем, за Кубанью Донская армия уже представляла из себя только тень прежних дивизий и корпусов.

"Вообще надо заметить, что казаки, при всех своих положительных военных качествах и доблести, при неудачах восстаний, как это подтверждает нам история, часто стремятся рассчитаться головами своих вождей и начальников", - свидетельствует казачий генерал, который пережил опасность быть выданным в те дни красным.

Деникинская армия погружалась в пучину.

"Между тем Новороссийск, переполненный свыше всякой меры, ставший буквально непроезжим, залитый человеческими волнами, гудел, как разорённый улей. Шла борьба за место на пароходе - борьба за спасение... Много человеческих драм разыгралось на стогнах города в эти страшные дни. Много звериного чувства вылилось наружу перед лицом нависшей опасности, когда обнаженные страсти заглушали совесть и человек человеку становился лютым врагом.

13 марта явился ко мне генерал Кутепов, назначенный начальником обороны Новороссийска, и доложил, что моральное состояние войск, их крайне нервное настроение не дают возможности остаться далее в городе, что ночью необходимо его оставить..." - вспоминал Деникин.

Во второй раз Кутепов давил на Главнокомандующего. Или на сей раз просто предупреждал? Заподозрить Кутепова в мыслях о перевороте и тому подобных насильственных действиях вряд ли возможно. Он понимал, что для армии это будет губительным. Скорее всего, сейчас через Кутепова действовала история, в чьих железных руках неслышно ломалась опора добровольчества. Он не мог знать, что Деникин уже решил уходить и не будет драться за власть с новым поколением сорокалетних генералов, с Врангелем, Кутеповым, Слащёвым, Витковским, - со всеми теми, кто готов был на краю бездны дать последний бой. Деникин согласился с Кутеповым; эвакуация началась.

Приказ Кутепова подводил черту под тысячелетней историей России. Всё кругом разваливалось, но строки этого приказа дышали спокойствием и уверенностью. Кутеповский легион дошел до края и не опустил флага. Миноносец "Пылкий" отвалил от причала и, дымя трубами, пошёл к выходу из бухты. Все неотрывно смотрели на удаляющуюся пристань, забитую людьми. Крики. Махание рук. Проклятия.

Кутепов, прищурившись, молча глядел на город. Низко осев, медленно уходили баржи, транспорты, буксиры. На берегу - стон. В город вошли передовые части красных. Сигнальщик с "Пылкого" по приказанию Кутепова сигналит русскому дредноуту "Император Индии". Трехорудийная носовая башня поворачивается, нацеливаясь куда-то в горы, откуда идёт наступление. С ревом, сотрясая пристань и горы, бухают двенадцатидюймовые пушки. Не видно, кого они поражают, - далеко. Но для оставшихся это звучит похоронным салютом. Прощайте!

Впрочем, Кутепову предстояло вернуться. Ему донесли, что оставлен 3-й Дроздовский полк, прикрывавший посадку корпуса.

"Пылкий" повернул обратно. На молу уже стояли красные с трёхдюймовым орудием. "Пылкий" открыл огонь всеми тремя своими орудиями, не обращая внимания на красные шрапнели.

- Готовить сходни!

Волна от миноносца ударила в пристань, борт стукнулся о причальный брус, сдирая серую краску. Упали сходни. Быстро сбежал вниз конвой комкора с револьверами в руках, с борта нацелились пулемёты.

Кутепов крикнул:

- Брать в первую очередь раненых и сестер милосердия!

Понесли носилки, заковыляли на костылях одноногие. Кутепов командовал:

- Не напирать! Грузиться в полном порядке. Вещи бросать в воду.

А много ли возьмешь? Капитан "Пылкого" доложил: перегрузка, больше нельзя взять ни одного человека. Конец? Конец.

Кутепов не всесилен. Можно погибнуть, но всех не спасешь.

Он крикнул:

- Сейчас вернемся! Перегрузим на "Беспокойный". Возьмем всех.

Миноносец, взбурлив воду винтами, отошёл. На переполненную палубу русского дредноута высадили спасённых и повернули назад. И в третий раз вернулись за дроздовцами.

"Потом все стихло. Контуры города, берега и гор обволакивались туманом, уходя в даль... в прошлое. Такое тяжелое, такое мучительное" (А. И. Деникин. Поход на Москву).

Последним покинул Новороссийск всё же не Деникин, а Кутепов.

 


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 175; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!