Пространственно-временные представления средневековья 12 страница



В русле этой традиции находится и “Церковная история английского народа” одного из крупнейших историков периода раннего средневековья - Бэды Достопочтенного. Две эпохи существуют в его сознании:] время, когда происходят описываемые им события истории Англии и английской церкви, и время Библии, причем обе эти эпохи не разделены. Свою эпоху историк воспринимает в библейских категориях и видит окружающий мир таким, каков был мир Библии. Время Бэды “открыто в прошлое”, его чувство времени анахронично, а история воспринимается англосаксонским монахом как нечто вневременное, как процесс, в котором повторяются одни и те же модели и нет подлинного развития. Бэда не сравнивает библейскую эпоху со своей собственной, ибо для такого сравнения необходимо ясно сознавать различия между тем, что подвергают сравнению, -для него библейские события, происшедшие некогда, продолжаются и сейчас47. Бэда- типичный представитель того образа мышления, который доминировал в среде богословов и историков в период раннего средневековья.

Если сравнивать средневековую христианскую историографию с античной, то нетрудно представить ее как шаг назад в развитии исторического познания 48. По выражению А. Демпфа, в средние века философия и символическая теология истории не оставляли времени для занятий историей, и историография была не чем иным, как применением схоластического метода к истории 49. Но вряд ли сравнение с античностью способствует пониманию специфики

 

106

средневекового исторического сознания. Историки средних веков знали и по-своему ценили античных авторов и тем не менее вырабатывали собственное отношение к истории, соответствовавшее их мировоззрению и чувству времени.

Временной аспект этого образа мышления характеризуется такими категориями, как “вечность” (aeternitas), “век” (aevum) и время жизни человечества - tempus. Соотношение этих определений времени не отражает просто различия в длительности, - эти категории различаются совершенно неодинаковой внутренней ценностью. Вечность - атрибут бога, она вневременна, время человеческого существования по сравнению с вечностью - ничто и приобретает смысл лишь как подготовительная ступень к переходу в потустороннюю вечную жизнь. Что касается aevum, то это промежуточное понятие между вечностью и временем, это -“сотворенная вечность”. Вечность не имеет ни начала, ни конца; aevum имеет начало, но не имеет конца, тогда как время имеет и начало и конец 60. По Фоме Аквинскому, aevum, как и aeternitas, дан “весь сразу” (totum simul), но вместе с тем обладает и последовательностью.

Гонорий Августодунский дает несколько иную интерпретацию временных понятий. Aevum - вечность, она существует “до мира, с миром и после мира” (Aevum est ante mundum, cum mundo, post mundum); она принадлежит одному лишь богу, который не был, не будет, но всегда есть (поп fuit, пес erit, sed semper est). Мир идей или первообразов мира, а равно ангелов характеризуется “вечными временами” (tempora aeterna) - понятием, имеющим подчиненное значение по отношению к “вечности”. “Земное же время -это тень вечности” (Tempus autem mundi est umbra aevi). Время началось вместе с миром и с ним прекратится. Время измеримо, потому, вероятно, Гонорий выводит этимологию слова tempus из temperamentum (“соразмерность”, “соотношение”). “Время , - пишет он, - не что иное, как смена (череда) вещей (событий)” (vicissitude rerum) 61. Показательный для средневековья образ времени - это канат, протянутый с востока на запад и изнашивающийся от ежедневного свертывания и развертывания (Гонорий Августодунский) 52 Вещественность восприятия времени проявляется и в приравнивании его к миру, роду человеческому (mundus - saeculum). Время, как и мир, портится (Ордерик Виталий) 53. Оно не несет с собой прогресса человека, а если люди позднейших времен знают новое и видят дальше, чем их предшественники, то это объясняется тем, что они подобны карликам, усевшимся на плечах гигантов, но не свидетельствует о большей остроте их зрения (Бернард Шартрский, Иоанн Сольсберийский, Петр Блуа) 64.

 

 

107

В XIII веке осознание проблемы времени философской и богословской мыслью получает новый стимул от идей Аристотеля, ставшего известным в Западной Европе благодаря арабам. Фома Аквинский в этом вопросе отчасти близок к Аристотелю, толкующему время как меру движе-ния55. Однако если современник Фомы Бонавентура принимал аристотелевскую космологическую концепцию времени, пытаясь выработать “христианский аристотелизм”56, то Фома Аквинский сочетал его с неоплатонизмом. По Аристотелю, вневременностью обладают лишь боги и вечные существа, Аквинат же утверждал, что каждая субстанция, даже и сотворенная, в некотором смысле существует вне времени. Рассматриваемое с точки зрения его субстанции, существо не может быть измерено временем, ибо субстанция не имеет никакой последовательности и соответствует не времени, а настоящему моменту (nunc temporis); при рассмотрении же его в движении существо измеряется временем. Существо, подверженное изменению, удаляется от вечности, и эта изменчивость - свидетельство несовершенства творений 57. В отличие от Августина, пессимистически созерцавшего malignum saeculum, Фома Аквинский подчеркивал, что вечное спасение рода человеческого реализуется в процессе истории 88.

Общим для мифологического времени и той формы времени, которая знакома историкам средневековья, было то, что земное время в известном смысле иллюзорно, ибо полнотою реальности обладает лишь время христианской легенды. Время мифа о Христе не укладывается в одну лишь линейную последовательность. В Евангелии от Иоанна (8,58) Иисус говорит: “Истинно, истинно говорю вам: прежде нежели был Авраам, я есмь”. Настоящее время в сознании людей христианского средневековья не столько чревато будущим, сколько отягощено прошлым. По сравнению с “первоначальным временем”- временем Библии, непреходящим, вечно длящимся Временем , - земное, текущее

 

108

время бренно. Это “время явлений”, а не “сущностное время”, и потому оно не самостоятельно. Время - лишь внешняя вариация в основе своей неподвижного мира. “Меняются времена, меняются и слова, но вера неизменна”, ибо “то, что однажды было истинным, будет истинным всегда”. А потому верили, что “Христос родится, рождается и родился” (Петр Ломбардский) Б9. Истина не подвластна времени, не становится полнее в ходе его. Но это означало, что историчность человека лишена истины и земная история не обладает самоценностью и подлинностью, она не более как тень. Ее истолкование сводилось к дедукции смысла отдельных событий из идеального понятия истории 60.

Те же самые отрезки, которые употребляются для измерения земного быстротечного времени, приобретают совершенно иную длительность и наполненность, когда применяются для измерения библейских событий. Шесть дней творения представляются целой эпохой, несоизмеримой с простыми шестью днями. Какого рода эти дни, писал Августин, имея в виду дни творения, невозможно и вообразить, то великая тайна божья 61. Гонорий Августодунский в своем “Elucidarium” отвечает на вопрос о длительности пребывания в раю Адама и Евы: они были там семь часов. “Почему же не дольше? Потому что немедленно после того как женщина была создана, она предала. В третий час после сотворения своего мужчина дал имена животным, в шестой час женщина, лишь только созданная, тут же вкусила от запретного плода и предложила его мужчине, который съел его из любви к ней, и затем, в девятый час, Господь изгнал их из Рая” 62. Вся безгрешная жизнь человека длилась несколько часов одного дня! Но то были часы, протекшие в раю, и мысль христианина вмещает в них содержание, которого хватило бы на земные годы.

Идея исторического времени осознавалась в обычных для средневекового человека антропоморфных категориях. Популярной в средневековой историографии и философии была концепция всемирно-исторических эпох, понимаемых как возрасты человечества. По слову св. Петра (11,3,8), “у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день”. Опираясь на эти слова и на их толкование в раннехристианской литературе, Августин приравнивал каждый день творения к тысячелетию и пытался определить длительность истории человечества, - он видел в днях

 

109

творения символические прообразы возрастов, которые проходит история. По Августину, история знает шесть эпох - от сотворения Адама до потопа, от потопа до Авраама, от Авраама до Давида, от Давида до вавилонского пленения, от вавилонского плена до рождества Христова и, наконец, от Христа до конца света. Эти всемирно-исторические эпохи соответствуют шести периодам жизни человека: младенчество, детство, отрочество, юность, зрелость, старость. Точно так же и Исидор Севильский трактовал понятие aetas двояко: как возраст человеческий и как возраст мира 63.

Исходя из долголетия библейских патриархов, Августин считал, что в течение каждого из первых двух “возрастов” - infantia и pueritia - сменялось по десяти поколений со сроком жизни поколения в сто лет. Следующие три века (ado-lescentia, iuventus, aetas senior) содержали каждый по сорок поколений. Шестой и последний исторический период (senectus), который начался с Христом, продолжается и не может быть измерен определенным числом поколений, ибо, как сказано в “Деяниях апостолов” (I, 7), “не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти”. Поэтому вычислять оставшееся земное время Августин считал тщетным занятием64.

Несмотря на это, ряд средневековых авторов вычисляли продолжительность последней эпохи истории. Бэда полагал, что конец света наступит в 1000 году. Эту дату многократно предрекали проповедники в Х в., когда ожидание близящейся развязки стало принимать характер социального психоза. В более поздний период также неоднократно делались попытки вычислить дату пришествия Антихриста и завершения шестой эпохи жизни рода человеческого.

Возрастам человечества соответствуют часы дня, и вся история уподобляется одному дню: утром трудился Авель, в третий час дня был Ной, девятый час - время законодательства Моисеева, одиннадцатый час - пришествие Христово.

Обычная для средневекового сознания склонность к символическому пониманию любого явления в учении о шести возрастах человечества носит оттенок исторического пессимизма: наступил последний, шестой век всемирной истории, век одряхления. Еще в “Первом послании апостола Павла к коринфянам” (10, 11) говорилось о достижении

 

 

110

человечеством “последних веков”. Спустя тысячелетие с лишним Данте, также живший в ожидании конца света, вкладывает в уста Беатриче слова о том, что в райской “розе” “переполнены ступени” и осталось немного свободных мест для избранников божьих в6. Пессимистическое понимание современности было широко популярно в средние века: лучшие, самые счастливые времена в жизни человечества далеко позади, в обстановке морального упадка приближается конец света. Прежде люди были здоровыми и рослыми, ныне они хилые и маленькие; в былые времена жены оставались верными мужьям, а вассалы своим сеньорам - теперь не то. Из учения об аналогии между микрокосмом и макрокосмом делался вывод о параллельном старении мира и человека. Англосаксонский поэт считает каждого из живущих стариком, ибо мир достиг своего шестого и последнего века 67.

Mundus senescit -“мир стареет”. Что стало с величественными фигурами далекого прошлого - библейскими персонажами и античными героями? В одной из песен цикла “Carmina Burana” среди жалоб на всеобщий упадок и порчу мира, выдержанных в смешанных серьезно-иронических тонах, упоминаются отцы церкви, оказавшиеся ныне кто в богадельне, кто под судом, а кто - на рыбном рынке. “Марию более не влечет созерцательная жизнь, а Марфу жизнь деятельная, Лия бесплодна, у Рахили гноятся глаза, Катон зачастил в кабак и Лукреций стал девкой”68. Вольная шутка в “Carmina Burana”, как и во многих других произведениях средневековой литературы, двойственна и не лишена мировоззренческого оттенка и поэтому вряд ли может быть принята лишь за шутку. Подобные же сетования на порчу мира легко встретить и у историков. “Как нынче все стало иначе, - писал нормандский историк XII века Ордерик Виталий , - любовь остыла, зло одолевает. Чудеса, бывшие прежде залогом святости, прекратились, и на долю историков осталось только описывать всяческие преступления... Близится время Антихриста” 69.

Любопытный парадокс: общество, одержимое мыслью о старении, дряхлости мира и почитавшее библейских патриархов и седобородых пророков, было обществом, которым правили преимущественно нестарые люди. Продолжительность жизни была в средние века невелика. Мы не располагаем сколько-нибудь представительными данными на этот

 

111

счет, но известно, что не только многие государи, вступавшие на престол по праву рождения, но и папы и иные церковные иерархи достигали вершин власти молодыми и умирали, не дожив до старости. Абеляр и Фома Аквинский стали профессорами неполных тридцати лет. Люди, персонифицирующие в глазах католиков средневековое христианство, - Фома Аквинский и Франциск Ассизский - умерли первый сорока девяти, второй - сорока четырех лет. Впрочем, сорокалетних уже считали пожилыми. Идеальный возраст - тридцать пять лет, возраст, в котором “пожелал завершить свою земную жизнь” Христос. Данте вслед за античными и средневековыми авторитетами утверждал, что юность длится до двадцати пяти лет, зрелость завершается на сорок пятом году жизни, после чего начинается старость 70.

В средние века было распространено убеждение, что всякое изменение неизбежно ведет к упадку. “Все, что меняется, теряет свою ценность”, гласит поэма XII века. Термины “modernus”, “novus” и производные от них выражали в средние века скорее оценочные, чем временные понятия. В первые столетия христианства в них содержался позитивный смысл: “новое” обозначало христианское, “старое” же - языческое. Но в более поздний период подлинная античность была почти совсем забыта, и термин “antiquus” приобрел положительное значение, стал синонимом авторитета. Новшества же, говорил Иоанн Сольсберийский, подчас оказываются давно известным старым. Истина не меняется со временем. Другой писатель признавал, что все люди страшатся новшеств 71. “Всегда презирают свое собственное время, - писал английский историк Вальтер Man, - каждый век предпочитает предшествующий” 72. Однако, вопреки традиции, сам он видел в древности “медный век”, а в своем времени - век “золотой”! Термин “modernitas” (“модернизм”) легко принимал в средние века отрицательный, хулительный смысл: все новое, не освященное временем и традицией, внушало подозрения. Обвинение в “неслыханных новшествах”, “новых модах” предъявлялось в первую очередь еретикам (“novi doctores”) и было опасным средством общественной дискредитации. Ценность имело прежде всего старое. Правда, некоторые мыслители сознавали, что ведь и старое и почтенное некогда было новым и что поэтому, как писал Ансельм Гавельбергский, необходимо различать и в старом и в новому между

 

112

дурным и хорошим; однако и он подчеркивал, что в сфере духа изменений не происходит (unus et idem spiritus) 7S.

Противоположность коренных ценностных ориентации средневековья и нового времени станет ясной, если вдуматься в слова Гийома Коншского: “Мы пересказываем и излагаем древних, а не изобретаем нового” (Sumus relatores et expositores veterum, non inventores novorum), ибо “древние намного лучше современных” (Antiqui multo meliores fuerunt modernis)74. “Antiquitas”- синоним таких понятий, как “auctoritas” (авторитет), “gravitas” (достоинство), “majestas” (величие). В этом мире оригинальность мысли не считалась достоинством, и в плагиате не видели греха 76.

Средневековое сознание ориентировано на прошлое. Но не только на прошлое. История, согласно ее христианскому истолкованию, имеет направление, развертывается по предустановленному плану и движется к концу, в котором жизнь земная сольется с жизнью неземной. Идея о подобном завершении истории в боге не могла не давать существенного противовеса пессимистическим воззрениям. Страх перед концом мира смешивался и переплетался с надеждами на искупление и достижение царства божьего.

Сознание того, что мир находится на завершающей стадии истории, оказывало влияние и на политическую мысль. В эпоху борьбы между империей и папством эти идеи использовались сторонниками императорской власти для обоснования ее всемирно-исторических претензий. Утверждение, что после “Римской империи” Фридриха Барбароссы и Фридриха II не может быть никакой иной и наступит царство Антихриста, имело непосредственный политический смысл 76.

Идея старения мира и близящейся завершающей катастрофы была неотъемлемой стороной мышления средневековых людей. Но именно поэтому знание истории считалось необходимым. История выполняла важную воспитательную функцию, давая человеку образцы, имевшие непреходящий смысл: “Ибо если книги скроют дела минувших веков, то, спрашиваю я, кому должно следовать потомство?

Люди, подобно скоту, были бы лишены разума, не будь они осведомлены о временах шести возрастов”, -писал епископ Альбы Бенцо в XII веке 77

 

113.

Вряд ли справедливо мнение, будто в средние века не было ощущения истории. Главными книгами на протяжении всей этой эпохи были повествования о ветхой и новой истории. В сознании средневековых людей постоянно присутствовало воспоминание об исторических событиях, с' которыми координировали всю предыдущую историю: о рождестве Христовом и его крестной муке. Средневековое общество было поставлено в определенную историческую перспективу, объединявшую прошлое с будущим. Поскольку известны как начало, так и конец истории, то ее содержание понятно человеку. Хотя тайный смысл истории известен лишь творцу, каждое событие ее должно иметь смысл, ибо оно подвержено общему закону, управляющему целым.

Христианская философия истории утверждала прогресс - в отличие от радикального пессимизма, с которым смотрела на историю античность. Однако понятие прогресса, если его вообще можно применить к историческому сознанию средних веков, имело свои особенности. Во-первых, оно распространялось лишь на духовную жизнь: в ходе истории люди приближаются к познанию бога, проникаясь его истиной. Град божий идет к своему полному осуществлению. Что же касается земной истории, то следует отметить, что у средневековых историков не было слова (как и соответствующего понятия) для выражения преемственности исторического процесса (исключая метафизическое translatio, о чем ниже); они писали по преимуществу хроники, анналы, “жития”, “деяния”, “древности”, наконец, “истории-рассказы”, - но не историю как повествование о последовательном и связном развитии человечества или отдельного народа. Во-вторых, прогресс, признаваемый телеологической философией, не безграничен. История идет к предустановленной цели и, следовательно, ориентирована на некий предел 78. В ней реализуется божий план.

С наибольшей последовательностью своеобразие теологического историзма выявилось у Иоахима Флорского, выработавшего новый взгляд на эсхатологию истории. В своем “Вечном Евангелии” он намечает схему трех великих исторических эпох, в течение которых доминируют последовательно члены святой Троицы: на смену ветхозаветной эпохе бога-отца пришла новозаветная эпоха божественного сына, которую в свою очередь сменит эпоха святого духа. Каждая из них обнаруживает в истории новую

 

114

сторону божества и тем самым делает возможным прогрессивное совершенствование человеческого рода, достигающего в третью эпоху абсолютной духовной свободы. Эта третья и последняя эпоха начнется в 1260 году: религия обновится и люди возродятся, духовная свобода позволит им понять истинный смысл Евангелия. Таким образом, течение времени, по Иоахиму, приносит каждый раз новое откровение и каждая стадия человеческого развития обладает своею необходимостью и собственной истиной, раскрывающейся во времени.


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 264;