РЕВОЛЮЦИЯ И ИНОСТРАННЫЕ ДЕРЖАВЫ

 

«…получить перемирие теперь — это значит уже победить весь мир».

Ленин, сентябрь 1917 г. ¹

 

 

Хотя со временем русская революция повлияла на ход всемирной истории даже сильнее, чем французская, первоначально она привлекла гораздо меньше внимания. Это можно объяснить действием двух факторов. Во-первых, Франция как держава имела больший вес на мировой арене. Во-вторых, два эти события различались по обстоятельствам времени.

В конце XVIII века по своему политическому и культурному положению Франция занимала ведущее место в Европе. Бурбоны были на континенте самой влиятельной династией, живым воплощением принципа абсолютной монархии, а французский язык — языком светского общества. Увидев, как революция дестабилизировала Францию, другие державы вначале возликовали, но вскоре поняли, что это угрожает и их собственной стабильности. Арест короля, массовые убийства в сентябре 1792 года и призывы жирондистов к народам других стран повсеместно свергать тиранов не оставляли сомнений, что революция была чем-то большим, чем просто смена правительства. За этим последовала серия войн, которые продолжались почти четверть столетия и закончились реставрацией династии Бурбонов. Тревога европейских монархов за судьбу плененного французского короля была совершенно понятной, ибо основу их власти составлял принцип легитимности, и, коль скоро он уступал место принципу народной независимости, они уже не могли чувствовать себя в безопасности. Правда, американские колонии ступили на путь демократии еще раньше, но Соединенные Штаты находились за океаном и не принадлежали к числу ведущих держав.

События, происходившие в России, Европа никогда не считала фактором, существенным для ее собственного развития, так как эта страна, наполовину лежащая в Азии, занимала по отношению к ней периферийное положение и была преимущественно аграрной. Случившиеся здесь в 1917 году беспорядки рассматривались, скорее, как запоздалый процесс модернизации России, а не как угроза существующему порядку вещей.

Это невнимание еще более усилилось, благодаря тому факту, что революция в России произошла посреди величайшей и самой разрушительной из всех известных до этого в истории войны и была воспринята современниками главным образом как один из ее эпизодов. Все волнения, вызванные на Западе русской революцией, относились почти исключительно к тем последствиям, которые она могла повлечь для хода военных действий. И Четверное согласие, и Четверной союз приветствовали февральскую революцию, хотя и по разным причинам: первые надеялись, что с устранением непопулярного царя Россия станет воевать более энергично, вторые — что она, наоборот, выйдет из войны. Октябрьский переворот был, конечно, с энтузиазмом воспринят в Германии. В странах Четверного согласия он получил неоднозначную оценку, но никакой тревоги не вызвал. Ленин и его партия были неизвестными величинами, и никто не воспринял всерьез их утопические планы и заявления. Преобладающим, особенно после Брест-Литовска, было мнение, что большевики являются ставленниками Германии и исчезнут с политической арены одновременно с окончанием войны. Правительства всех без исключения европейских стран сильно недооценивали жизнеспособность большевистского режима и ту угрозу, которую он представлял для порядка в Европе.

Поэтому ни в заключительный год первой мировой войны, ни по окончании перемирия не было предпринято никаких попыток освободить Россию от большевиков. До ноября 1918 года великие державы были слишком поглощены борьбой друг с другом, чтобы беспокоиться о событиях, происходивших в далекой России. Время от времени раздавались отдельные голоса, утверждавшие, что большевизм представляет смертельную угрозу для западной цивилизации. Особенно сильны они были в немецкой армии, которая на собственном опыте знала, что такое большевистская агитация и пропаганда. Но даже немцы в конце концов пренебрегли своими далеко идущими опасениями во имя сиюминутных выгод. Ленин был абсолютно убежден, что после заключения мира все воевавшие страны объединят усилия и организуют против его режима международный крестовый поход. Но его опасения оказались беспочвенны. Активно вмешались только англичане, выступив на стороне антибольшевистских сил, однако действовали они без особого энтузиазма, в основном по инициативе одного человека — Уинстона Черчилля. Усилия их не были, впрочем, ни последовательными, ни упорными, так как сторонники примирения были на Западе сильнее, чем сторонники военного вмешательства, и к началу 1920-х годов европейские державы заключили с коммунистической Россией мир.

Но если Запад не очень интересовался большевизмом, то сами большевики были чрезвычайно заинтересованы в Западе. Российская революция не могла развиваться в пределах одной страны: с того момента, когда большевики захватили власть, она вышла в плоскость международных отношений. Уже в силу своего геополитического положения Россия не имела возможности отгородиться от событий мировой войны. Значительная часть ее территории была оккупирована немцами. Кроме того, англичане, французы, японцы и американцы, тщетно пытаясь возродить Восточный фронт, посылали на русскую землю ограниченные контингента своих войск. Но пожалуй, самым существенным фактором было убеждение большевиков, что революция может и должна выйти за границы России, что, если она не пойдет вширь и не охватит промышленные страны Запада, она будет обречена. Захватив власть в Петрограде, большевики в первый же день издали декрет о мире, содержавший призыв к рабочим всего мира выступить на помощь советскому правительству, чтобы «успешно довести до конца… дело трудящихся и эксплуатируемых масс населения от всякого рабства и всякой эксплуатации»².

Хотя в этом призыве не говорилось будто бы ни о чем, кроме классовых конфликтов, по сути он был объявлением войны всем существующим правительствам, вмешательством во внутренние дела независимых государств. Такого рода акции большевики будут затем повторять вновь и вновь. Ленин и не отрицал своих намерений: «Мы бросили вызов империалистским хищникам всех стран»³. Все попытки большевиков спровоцировать гражданскую войну в других странах, — будь то с помощью воззваний, субсидий, подрывной деятельности или открытого военного содействия, — придавали Российской революции международный характер.

Подстрекательство народов к мятежу и восстанию, исходящее от зарубежного правительства, несомненно давало «империалистским хищникам» право отвечать тем же. Насаждая, вразрез с международным правом, революцию за пределами своей страны, большевистское правительство не могло бы уже апеллировать к международному праву, чтобы удержать иностранные державы от вмешательства в свои внутренние дела. Однако в действительности великие державы не воспользовались этим правом: ни одно из западных правительств — ни в ходе первой мировой войны, ни по ее окончании — не обращалось к народу России с призывом свергнуть коммунистический режим. Целью ограниченной интервенции, имевшей место в первый год правления большевиков, было заставить Россию служить узко понимаемым интересам западных стран.

 

 

* * *

23 марта 1918 года немцы начали давно ожидавшееся наступление на Западном фронте. Заключив перемирие с Россией, Людендорф перебросил с востока на запад полмиллиона человек: ради победы он готов был принести жертв и в два раза больше. Немцы использовали ряд тактических нововведений, например, шли в атаку без артподготовки и в критические моменты бросали в бой специально обученные «штурмовые» части. Направление главного удара пришлось на британский участок фронта, который подвергся невероятному натиску. Пессимисты в стане союзников, в частности генерал Джон Дж. Першинг, опасались, что их войска не устоят перед этой атакой.

Большевиков тоже беспокоило немецкое наступление. Хотя в официальных заявлениях они проклинали оба «империалистических блока» и требовали немедленного прекращения военных действий, в действительности война была им на руку и они желали ее продолжения. Пока великие державы воевали друг с другом, большевики имели возможность упрочить свои завоевания и создать вооруженные силы, способные противостоять будущему крестовому походу империалистов, а также и внутренней оппозиции.

Даже после подписания мирного договора с Четверным союзом большевики старались поддерживать хорошие отношения со странами Четверного согласия, поскольку у них не было уверенности, что в Берлине в конце концов не победит «военная партия», которая заставит немцев вторгнуться в Россию и отстранить их от власти. Оккупация немцами в марте Украины и Крыма усилила эти опасения.

Мы уже говорили о том, что Троцкий требовал от стран, входивших в Четверное согласие, экономической помощи. В середине марта 1918 года большевики попросили у них содействия в создании Красной Армии, а также, если это потребуется, посылки в Россию войск с целью предотвратить возможное вторжение Германии. Переговоры с этими странами Ленин поручил вести Троцкому, только что назначенному наркомом по военным делам, а сам сосредоточился на советско-германских отношениях. Все действия Троцкого были, конечно, санкционированы большевистским ЦК.

В начале марта большевики решили наконец всерьез заняться созданием вооруженных сил. Но, как и все российские социалисты, они считали профессиональную армию питательной средой контрреволюции. Создавать постоянную армию, используя офицерский корпус, доставшийся в наследство от старого режима, означало для них рубить сук, на котором они сидели. Они предпочитали концепцию «вооружения народа», или создания народной милиции.

Даже добившись власти, большевики продолжали демонтировать то, что осталось от старой армии, лишая офицеров последних полномочий. Вначале они сделали офицерские должности выборными, а затем отменили все военные звания, предоставив право назначать командиров солдатским Советам⁴. Подстрекаемые большевистскими агитаторами, солдаты и матросы сплошь и рядом чинили расправу над офицерами; на Черноморском флоте эти расправы вылились в настоящие массовые побоища.

В то же время Ленин и его помощники сосредоточились на создании собственных вооруженных сил. Первым наркомом по военным и морским делам Ленин назначил Н.В.Крыленко, тридцатидвухлетнего юриста, большевика, который был в царской армии лейтенантом запаса. В ноябре Крыленко прибыл в Ставку верховного командования в Могилев, чтобы назначить нового верховного главнокомандующего взамен генерала Н.Н.Духонина, который отказался вступать в переговоры с немцами и был варварски убит собственными войсками. Крыленко назначил на эту должность генерала М.Д.Бонч-Бруевича, брата секретаря Ленина.

В действительности профессиональные офицеры были готовы сотрудничать с большевиками в гораздо большей степени, чем интеллигенция. Они были воспитаны в духе аполитичности и готовности повиноваться тем, кто находился у власти. Большинство из них беспрекословно выполняли приказы нового правительства⁵. И хотя советские власти неохотно упоминали их имена, среди тех, кто сразу же признал большевистской режим, было немало высших офицеров имперского Генерального штаба: А.А.Свечин, В.Н.Егорьев, С.И.Одинцов, А.А.Самойло, П.П.Сытин, Д.П.Парский, А.Е.Гутов, А.А.Незнамов, А.А.Балтийский, П.П.Лебедев, А.М.Зайончковский и С.С.Каменев⁶. Впоследствии два министра по военным делам царского правительства, А.А. Поливанов и Д.С.Шуваев, также надели красноармейскую форму. В конце ноября 1917 года военный советник Ленина Н.И.Подвойский запросил мнение Генерального штаба о целесообразности сохранения элементов старой армии и создания на их основе новых вооруженных сил. Генералы рекомендовали использовать для этой цели здоровые армейские подразделения и посоветовали сократить армию до ее обычной численности в мирное время — 1,4 млн. человек. Большевики отвергли это предложение и решили создавать совершенно новые революционные вооруженные силы по образцу, испытанному в 1791 году во Франции, — levee en masse,[Ополчение (фр.) . ] — но состоящие исключительно из городских жителей, без участия крестьян⁷.

Между тем события развивались стремительно: фронт продолжал распадаться, но теперь это был фронт Ленина, — как он любил говорить, после Октября большевики превратились в «оборонцев». Шли разговоры о создании вооруженных сил численностью 300 000 человек, которые послужили бы основой будущей большевистской армии⁸. Ленин потребовал, чтобы в течение полутора месяцев эти силы были собраны и находились в боевой готовности для отражения ожидавшегося наступления немцев. Это распоряжение вновь прозвучало в опубликованной 16 января так называемой Декларации прав, где говорилось о необходимости создания Красной Армии «в интересах обеспечения всей полноты власти за трудящимися массами и устранения всякой возможности восстановления власти эксплуататоров»⁹. Новая рабоче-крестьянская Красная Армия должна была стать целиком добровольной и состоять из «испытанных революционеров», получающих ежемесячно жалованье в 50 рублей и связанных между собой «круговой порукой», предполагавшей личную ответственность каждого бойца за благонадежность своих товарищей. 3 февраля Совнарком учредил новый орган, призванный командовать этой будущей армией, — Всероссийскую коллегию Красной Армии под председательством Крыленко и Подвойского¹⁰.

В официальных правительственных заявлениях создание новой, социалистической армии обосновывалось необходимостью отражать атаки «международной буржуазии» на советскую Россию. Но это была лишь одна и, быть может, не самая важная из ее задач. Функция Красной Армии (как прежде — царской армии) была двойственной: бороться с внешним врагом и поддерживать безопасность внутри страны. В обращении к солдатской секции Третьего съезда Советов в январе 1918 года Крыленко заявил, что «Красная армия… в первую голову, предназначается для войн внутренних и для защиты… советской власти»¹¹. Иначе говоря, она должна была служить главным образом целям гражданской войны, которую собирался развязать Ленин.

Большевики ставили перед своей армией и еще одну задачу: ей надлежало нести гражданские войны за пределы страны. Ленин считал, что для окончательной победы социализма потребуется серия войн между «социалистическими» и «буржуазными» странами. Как сказал он в минуту не свойственной ему откровенности, «существование Советской республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо. В конце концов либо одно, либо другое победит. А пока этот конец наступит, ряд самых ужасных столкновений между Советской республикой и буржуазными государствами неизбежен. Это значит, что господствующий класс, пролетариат, если только он хочет и будет господствовать, должен доказать это и своей военной организацией»¹².

Когда было объявлено о создании Красной Армии, «Известия» в передовой статье приветствовали ее следующими словами:

«Рабочая революция может победить только в мировом масштабе, и для ее прочного торжества необходима взаимная поддержка рабочих разных стран.

И перед социалистами той страны, где власть раньше всего перешла в руки пролетариата, может стать задача вооруженной рукой прийти на помощь своим братьям по ту сторону границы, борющимся против буржуазии.

Полное и окончательное торжество пролетариата немыслимо без победоносного завершения ряда войн как на внешнем, так и на внутреннем фронте.  Поэтому и революция не может обойтись без своей, социалистической армии.

«Война — отец всего, — говорил Гераклит. — Через войну пролегает и путь к социализму». [Известия. 1918. 28 янв. № 22 (286). С. 1. (Курсив мой. — Р.П.). Слова Гераклита были в действительности несколько иными: «Борьба [не война] отец и царь всего; одних она делает рабами, других свободными».].

 

Есть еще множество более или менее прямых заявлений, в которых утверждается, что миссия Красной армии включает в себя зарубежную интервенцию, или, как это сказано в декрете от 28 января 1918 года, «поддержку для грядущей социалистической революции в Европе»¹³.

Но все это относилось к будущему. А в это время у большевиков было только одно надежное военное формирование — латышские стрелки, о которых мы уже говорили в связи с разгоном Учредительного собрания и обеспечением охраны Кремля. Первые латышские подразделения появились в русской армии летом 1915 года. В 1915–1916 годы латышские стрелки оформились как самостоятельные добровольческие части, включавшие около 8000 человек, многие из которых были социал-демократами¹⁴. Затем к ним добавились латыши из регулярных частей русской армии, и к концу 1916 года было уже пять полков латышских стрелков общей численностью 30 000—35 000 человек. Эти части напоминали Чехословацкий легион, который был создан в то же время в России из военнопленных, однако эти два формирования ждала совершенно разная судьба.

Весной 1917 года латышские войска откликнулись на большевистскую антивоенную пропаганду в надежде, что мир и принцип «Свободного самоопределения» позволят им возвратиться на родину, оккупированную в то время немцами. И хотя они руководствовались более национализмом, чем социализмом, у них завязались тесные отношения с большевистскими организациями и они подхватили лозунги большевиков, направленные против Временного правительства. В августе 1917 года латышские части отличились при обороне Риги.

Большевики относились к латышским стрелкам иначе, чем к другим частям старой русской армии: их сохранили как самостоятельное формирование и доверяли им жизненно важные операции по обеспечению безопасности. Со временем латышские стрелки превратились в нечто среднее между французским Иностранным легионом и нацистскими частями СС, в инструмент охраны режима от внутренних и внешних врагов, соединявший в себе черты армейского формирования и службы безопасности. Ленин доверял им гораздо больше, чем русским солдатам.

Первые попытки создания Рабоче-крестьянской Красной Армии закончились полным провалом. Тех, кто в нее записывался, привлекали главным образом жалованье, которое вскоре поднялось от 50 до 150 рублей в месяц, и перспектива безделья. В основном это были подонки из демобилизованных солдат, которых Троцкий впоследствии называл «хулиганами», а один из советских декретов — «дезорганизаторами, смутьянами и шкурниками»¹⁵. Газеты того времени пестрят сообщениями о насильственных «экспроприациях», устроенных этими первыми красноармейцами: голодные, плохо оплачиваемые, они продавали военную форму и снаряжение; нередко между ними возникали стычки. В мае 1918 года они заняли Смоленск и, выдвинув лозунг «Бей жидов, спасай Россию!», потребовали изгнания из советских организаций всех евреев¹⁶. В некоторых местах ситуация складывалась настолько плохо, что советские власти вынуждены были призывать немецкие войска для усмирения взбунтовавшихся частей Красной Армии¹⁷.

Дальше так продолжаться не могло, и Ленин стал неохотно склоняться к идее профессиональной армии, которую ему упорно пытались навязать старый Генштаб и французская военная миссия. В феврале и начале марта 1918 года в партии прошли дискуссии между сторонниками «чистой» революционной армии, состоящей из рабочих и демократической по своей структуре, и теми, кто придерживался более традиционных представлений о вооруженных силах. Параллельно происходили дебаты между сторонниками рабочего контроля на производстве и теми, кто защищал концепцию профессионального управления. В обоих случаях соображения эффективности и пользы одержали верх над революционной догмой.

9 марта 1918 года Совнарком назначил комиссию для разработки в недельный срок «плана организации военного центра для реорганизации армии и для создания мощной вооруженной силы на началах социалистической милиции и всеобщего вооружения рабочих и крестьян»¹⁸. Крыленко, возглавлявший противников идеи профессиональной армии, подал в отставку с поста наркома по военным и морским делам и был назначен наркомом юстиции. Его место занял Троцкий, не имевший никакого военного опыта, поскольку, как и подавляющая часть большевистских руководителей, в свое время уклонился от мобилизации. Его основной задачей на этом посту было привлечь отечественных и зарубежных специалистов к созданию эффективной и боеспособной армии, которая не представляла бы угрозы диктатуре большевиков, то есть не была бы склонна к измене или к участию в политических интригах. Одновременно правительство учредило Высший военный совет под председательством Троцкого. В его состав входили чиновники (комиссары армии и флота) и профессиональные военные — бывшие офицеры царской армии¹⁹. Чтобы обеспечить полную политическую надежность вооруженных сил, большевики ввели институт «комиссаров», которые должны были осуществлять надзор за деятельностью военных командиров²⁰.

 

 

* * *

Троцкий продолжил военные переговоры со странами Четверного согласия. 21 марта он направил генералу Лаверну из французской военной миссии следующее послание: «После беседы с капитаном Садулем имею честь просить от имени Совета народных комиссаров технического сотрудничества Французской военной миссии в реорганизации армии, предпринимаемой советским правительством». Далее шел список французских специалистов во всех областях военного дела, включая авиацию, флот и разведку, которых русские просили выделить им в помощь²¹. Лаверн откомандировал трех офицеров из миссии в качестве советников наркома по военным и морским делам Троцкий выделил им помещение рядом со своим кабинетом. Сотрудничество это осуществлялось в атмосфере строгой секретности, и советские военные историки не очень о нем распространяются. Как сообщает Жозеф Нуланс, впоследствии Троцкий попросил выделить еще пятьсот французских армейских военных офицеров и несколько сот английских офицеров военно-морского флота. Он также вел переговоры о военной помощи с миссиями Соединенных Штатов и Италии²².

Организация Красной Армии происходила практически с нуля и протекала, конечно, медленно. Между тем немцы наступали в юго-восточном направлении, захватывая Украину и прилегающие к ней территории. В такой ситуации большевики попробовали выяснить, готовы ли союзники остановить немецкое наступление собственными силами. 26 марта новый нарком по иностранным делам Г.В.Чичерин вручил французскому генеральному консулу Фернану Гренару ноту с вопросом, каковы будут действия Четверного согласия, если Россия попросит у Японии помощи для борьбы с агрессией Германии или обратится к Германии с предложением выступить совместно против Японии²³.

Послы стран Четверного согласия, резиденции которых находились в то время в Вологде, восприняли предложения большевиков, переданные через Садуля, весьма скептически. Они сомневались, что большевики действительно собираются использовать Красную Армию для борьбы с Германией: как сказал Нуланс, более вероятно, что она станет служить своего рода «Преторианской гвардией», то есть опорой режима в самой России. Можно себе представить, о чем думали послы, слушая страстную речь Садуля в защиту позиции Москвы: «Большевики создадут армию, хорошую или плохую, но они вообще не смогут этого сделать без нашей помощи. И совершенно неизбежно в один прекрасный день эта армия выступит против Германской империи, злейшего врага российской демократии. С другой стороны, поскольку эта новая армия будет дисциплинированной, управляемой профессионалами и проникнутой боевым духом, она не будет армией, пригодной для гражданской войны. Если мы будем направлять процесс ее формирования, как предлагает нам Троцкий, она станет фактором внутренней стабильности и инструментом национальной обороны, находящимся под контролем союзников. Дебольшевизация, которую мы можем таким образом достигнуть в армии, повлияет и на развитие общей политической ситуации в России. Разве мы не замечаем сегодня очевидных признаков начала такой эволюции? Лишь будучи ослепленным предрассудками, можно не видеть за неизбежными жестокостями стремительную адаптацию большевиков к реалистической политике»²⁴. Это несомненно одно из самых ранних среди известных в истории утверждений, что большевики «эволюционируют» в направлении к реализму.

Несмотря на все свое недоверие, послы союзников не захотели с порога отбрасывать предложения советской стороны. После многочисленных консультаций со своими правительствами и с Троцким они 3 апреля достигли взаимопонимания на следующих принципах: 1) страны Четверного согласия (за исключением Соединенных Штатов, отказавшихся принимать в этом участие) будут оказывать помощь в деле организации Красной Армии при условии, что Москва пойдет на восстановление в армии дисциплины и, в частности, введет смертную казнь; 2) советское правительство даст согласие на высадку японцев на территории России: японские войска, соединенные с частями других союзных стран, посланными из Европы, образуют международные вооруженные силы для борьбы с Германией; 3) части союзников займут Мурманск и Архангельск; 4) страны Четверного согласия воздержатся от вмешательства во внутренние дела России. [Noulens J. Mon Ambassade en Russie Sovietique. V. 2. Paris, 1933. P. 57–58; Hogenhuis-Seliverstoff A. Les Relations Franco-Sovietiques, 1917–1924. Paris, 1981. P. 59. Нуланс хотел еще поставить условием, чтобы граждане страны. Четверного согласия пользовались в России «такими же льготами, преимуществами и компенсациями», какие получили по Брестскому договору немцы, но ему пришлось отказаться от этого требования (Hogenhuis-Seliverstoff. Les Relations. P. 59)].

Пока шли эти переговоры, 4 апреля японцы высадили небольшой экспедиционный корпус во Владивостоке. По официальной версии, это делалось для защиты японских граждан, двое из которых были там незадолго перед этим убиты. Однако все ясно понимали, что подлинная цель японцев состояла в захвате российского Приморья. По мнению русских военных специалистов, развал транспорта и распад гражданской власти в Сибири не позволяли сотням тысяч японских солдат с необходимым в данном случае огромным тыловым обеспечением перебраться с Дальнего Востока в европейскую часть России. Но союзники настаивали на осуществлении этого плана, обещая разбавить японские экспедиционные силы французскими, английскими и чехословацкими частями.

В начале июня англичане высадили 1200 дополнительных эскадронов в Мурманске и 100 в Архангельске.

Ленин не оставлял надежды получить, помимо французской военной помощи, экономическую помощь из Америки. Соединенные Штаты сохранили дружелюбное отношение к России даже после ратификации Брестского договора. Как отмечал Государственный департамент в своей ноте Японии,

США продолжали считать Россию и ее народ «друзьями и союзниками в борьбе с общим врагом», несмотря на то, что не признали ее правительства²⁵. В другой связи Вашингтон заявил, что, невзирая на «все невзгоды и страдания», которые принесла русская революция, он испытывает к ней «величайшую симпатию»²⁶. Желая узнать, что конкретно означают эти заверения, Ленин 3 апреля вновь попросил Р.Робинса обсудить со своим правительством вопрос о возможном «сотрудничестве» в экономической области²⁷. В середине мая он вручил ему ноту для Вашингтона, в которой говорилось, что Соединенные Штаты могли бы занять место Германии, став для России основным поставщиком промышленного оборудования²⁸. Но, в отличие от немецких деловых кругов, американцы не выказали к этому интереса.

Трудно сказать, как далеко могло зайти сотрудничество большевиков со странами Четверного согласия, и даже насколько серьезными были их намерения. Зная, что немцы следят за каждым их шагом, большевики вполне могли вести все эти переговоры с единственной целью заставить Германию соблюдать условия Брестского договора из опасения, что Россия окажется в руках у Четверного согласия. Как бы то ни было, немцы обратились к большевикам с заверениями, что не имеют по отношению к ним никаких враждебных намерений. В апреле Россия и Германия обменялись дипломатическими миссиями и вели подготовку к заключению торгового соглашения. В середине мая Берлин отказался от жесткой политической линии, проводимой генералами, и уведомил Москву, что не будет более осуществлять захват русских территорий. В речи, произнесенной 14 мая, Ленин публично подтвердил, что получил эти заверения. Так начался процесс сближения России с Германией. «Когда в ходе развития русско-германских отношений обнаружилось, что Германия не имеет намерения свергать режим [большевиков], Троцкий отказался» от идеи получения помощи от Четверного согласия. [Baumgart W. Deutshe Ostpolitik, 1918. Vienna; Munich, 1966. S. 49. Огенуи-Селиверстова совершенно неправа, утверждая (Les Relations. P. 60), что намечающиеся контакты Четверного согласия с Москвой намеренно «порвал» Нуланс, дав в конце апреля якобы бестактное газетное интервью, в котором оправдывал высадку японцев во Владивостоке. Большевики не были настолько обидчивы.]. С этого момента отношения большевиков со странами Четверного согласия резко ухудшились и Москва стала входить в орбиту Германской империи, которая, казалось, собиралась выйти из войны победителем.

Потерпев неудачу в переговорах с Москвой, посольства стран Четверного согласия в России вынуждены были довольствоваться случайными контактами с дружелюбно настроенными к ним оппозиционными группами. Нуланс, проявлявший в этом отношении наибольшую активность, считал, как и его немецкий соперник Мирбах, что русские глупы и пассивны и только и ждут, когда их освободят иностранцы. Русская «буржуазия» удивила его своей полной безынициативностью³⁰.

 

 

* * *

Во второй половине апреля 1918 года Россия и Германия обменялись посольствами: А.А.Иоффе отправился в Берлин, а в Москву прибыл В. фон Мирбах. Немецкая миссия была первой, получившей аккредитацию в большевистской России. К большому удивлению ее сотрудников, охрану поезда, на котором они прибыли, несли латыши. Как писал один из немецких дипломатов, москвичи приняли их необыкновенно тепло: он подумал, что ни одного победителя нигде прежде так не встречали³¹.

Глава миссии граф Мирбах, профессиональный дипломат сорока семи лет, был весьма искушен в русских делах. В 1908–1911 годы он был советником посольства Германии в Санкт-Петербурге, а в декабре 1917-го возглавлял миссию в Петрограде. Он происходил из богатой аристократической католической прусской семьи. [О нем см.: Joost W. Botshafter bei den roten Zaren. Vienna, 1967. S. 17–63. Впрочем, этот источник не слишком надежен.]. Как дипломат старой школы, он был отстранен от дел, поскольку некоторые его коллеги считали, что «граф рококо» не сможет общаться с революционерами, но, благодаря своему такту и самообладанию, вновь завоевал доверие министерства иностранных дел.

Его правой рукой был тридцатишестилетний философ Курт Рицлер, также не первый раз сталкивающийся с русскими делами. [Его архив был издан Карлом Дитрихом Эрдманном: Kurt Rietzier: Tagebucher. Aufsatze. Dokumente. Gottingen, 1973. Это издание, однако, подверглось критике со стороны ряда немецких ученых, утверждавших, что оно, будто бы, грешит вольностями в обращении с текстами (см.: Jarausch K.N. // SR. 1972. V. 31. N 2. Р. 381–398).]. В 1915 году он принимал участие в неудавшейся попытке Парвуса привлечь к сотрудничеству Ленина.

В 1917 году, работая в Стокгольме, был главным связующим звеном между правительством Германии и агентами Ленина, которым выдавал субсидии для переезда в Россию из так называемого фонда Рицлера. Считается, что он помогал большевикам в осуществлении Октябрьского переворота, хотя роль его в этом не очень ясна. Как и многие его соотечественники, он приветствовал переворот как «чудо», которое спасет Германию. В Бресте он настаивал на необходимости примирения. По темпераменту, однако, он был пессимист и считал, что Европа обречена, независимо от того, кто выиграет войну.

Третьей важной фигурой в немецкой военной миссии был военный атташе Карл фон Ботмер, проводник взглядов Людендорфа и Гинденбурга. Он презирал большевиков и считал, что Германия не должна иметь с ними дела³².

Ни один из этих троих немецких дипломатов не знал русского языка. Все русские руководители, с которыми им приходилось общаться, свободно говорили по-немецки.

В министерстве иностранных дел Мирбах получил инструкции оказывать поддержку большевистскому правительству и ни при каких обстоятельствах не вступать в сношения с оппозицией. Он должен был уяснить действительную ситуацию в советской России, следить за деятельностью в ней агентов Четверного согласия, а также готовить почву для торговых переговоров, предусмотренных брестским договором. Немецкая миссия, в которую входили двадцать дипломатов и такое же число служащих, разместилась в роскошном особняке в Денежном переулке в районе Арбата, принадлежавшем немецкому сахарному магнату, который не хотел отдать свою собственность в руки коммунистов.

За несколько месяцев до этого Мирбах приезжал в Петроград и знал, как обстоят дела в России. Тем не менее он был потрясен виденным. «Улицы очень оживлены, — писал он в донесении в Берлин через несколько дней после приезда в Москву, — но на них встречаются исключительно пролетарии; крайне мало хорошо одетых людей: как будто прежний правящий класс и буржуазия исчезли с лица земли… Так же не видно на улицах священников, которые раньше встречались на каждом шагу. В магазинах лежат пыльные остатки былой роскоши, продаваемые по фантастическим ценам. Картину эту довершает всеобщее нежелание работать и распространившееся бессмысленное безделье. Поскольку фабрики стоят и земля в основном не обрабатывается, — по крайней мере, такое впечатление мы вынесли из нашей поездки, — Россия вдет, по-видимому, к еще большей катастрофе, чем та, которую представлял собой [большевистский] переворот.

Общественная безопасность остается целиком в области желаемого. Тем не менее, днем можно передвигаться по городу свободно и в одиночку. Однако по вечерам из дому лучше не выходить: на улицах часто слышна стрельба и постоянно возникают более или менее серьезные стычки…

Власть большевиков в Москве держится главным образом с помощью латышских батальонов. Важную роль играют и реквизованные правительством автомобили, которые постоянно курсируют по городу, доставляя войска по мере необходимости в горячие точки.

Трудно сказать, к чему приведут эти обстоятельства, однако надо признать, что пока они представляются довольно стабильными»³³.

На Рицлера большевистская Москва тоже произвела гнетущее впечатление. Более всего его поразила коррупция среди коммунистических чиновников и их порочные наклонности, в особенности ненасытная жажда женщин³⁴.

В середине мая Мирбах встретился с Лениным и был немало удивлен его самоуверенностью: «Ленин вообще непоколебимо верит в свою счастливую звезду и выказывает, вновь и вновь, настойчивый безграничный оптимизм. Вместе с тем, он допускает, что, хотя режим его удается пока удерживать, число его врагов возрастает и ситуация требует «более пристального внимания, чем даже месяц назад». В своей уверенности он основывается прежде всего на том факте, что правящая партия обладает организованной властью, в то время как остальные партии согласны между собой лишь в отрицании существующего режима; в других отношениях они расходятся в различных направлениях и не обладают властью, которая могла бы соперничать с властью большевиков»³⁵. [Заметим, что ни в тот момент, ни позднее в частных беседах Ленин не ссылался на общественную поддержку как на источник силы своего режима. Причины устойчивости власти большевиков он усматривал скорее в разобщенности их противников. В 1920 г. он сказал в беседе с Бертраном Расселом, что двумя годами ранее он и его соратники сомневались, что смогут устоять в окружавшей их враждебной обстановке. «То, что им все-таки удалось выжить, он объясняет соперничеством и различием интересов капиталистических государств, а также силой большевистской пропаганды» (Russell В. Bolshevism. N.Y., 1920. Р. 40)].

Проведя месяц в советской столице, Мирбах начал сомневаться в жизнеспособности большевистского режима и в мудрости своего правительства, которое в политике в отношении России делало всю ставку на этот режим. Он считал, что большевики могли и устоять: 24 мая он призывал министерство иностранных дел не доверять суждениям Ботмера и других военных, которые предсказывали падение советского режима в ближайшем будущем³⁶. Однако, зная о деятельности находившихся в России дипломатических и военных представителей стран Четверного согласия и об их контактах с оппозиционными группами, он опасался, что в случае отстранения Ленина от власти Германии не на кого будет опереться в России. Поэтому он стал сторонником более гибкой политики, в которой опора на большевиков сочеталась бы с политической подстраховкой — контактами с антибольшевистской оппозицией.

20 мая Мирбах направил своему правительству первый пессимистический доклад о ситуации в советской России и о возможных опасностях политического курса, проводимого здесь Германией. В последние недели, писал он, общественная поддержка режима дала серьезные трещины; рассказывают, что Троцкий назвал большевистскую партию «живым трупом». Представители стран Четверного согласия ловят рыбку в этой мутной воде, предоставляя щедрые субсидии эсерам, меньшевикам-интернационалистам, сербским военнопленным и балтийским матросам. «Никогда еще коррумпированная Россия не подвергалась такой коррупции, как сейчас». Страны Четверного согласия, пользуясь симпатиями к ним Троцкого, усиливают влияние на большевиков. Чтобы ситуация не вышла из-под контроля, заключал Мирбах, необходимо возобновить выплату субсидий большевикам, прекращенную правительством Германии в январе³⁷. Эти средства нужны, во-первых, для предотвращения политической переориентации большевиков на страны Четверного согласия, а во-вторых, для сохранения их режима, ибо в случае его падения к власти придут эсеры, однозначно настроенные на союз с Четверным согласием³⁸.

Этот и последующие доклады, интонация которых становилась все более мрачной, возымели действие в Берлине. В начале июня Р. фон Кюльман, пересмотрев свои позиции, предоставил Мирбаху полномочия начать переговоры с российской оппозицией³⁹. Он также выделил в распоряжение посла средства, которые тот мог расходовать по своему усмотрению. 3 июня Мирбах телеграфировал в Берлин, что для поддержки режима большевиков ему нужны ежемесячно 3 млн. марок; в министерстве иностранных дел подсчитали, что в сумме потребуется 40 млн. марок⁴⁰. Согласившись, что предотвращение переориентации большевиков на страны Четверного согласия «будет стоить денег и, вероятно, немалых», Кюльман одобрил перевод немецкому посольству в Москве этой суммы для ведения тайной работы в России⁴¹. Не удалось точно установить, как расходовались эти средства. На сегодняшний день известна судьба лишь около 9 млн. марок: приблизительно половина этой суммы пошла большевистскому правительству, а остальное — его противникам, главным образом антибольшевистскому Временному правительству Сибири, находившемуся в Омске, и казачьему атаману П.Н.Краснову, которого выделял среди остальных антибольшевистских лидеров кайзер. [Большевистское правительство и оппозиция получали субсидии в размере 3 млн. марок в июне, июле и августе (см.: Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918 / Ed. by Z.A.B.Zeman. N.Y., 1958. P. 130)].

Основным препятствием, мешавшим немцам вступить в контакт с антибольшевистской оппозицией, служил Брест. Никакая политическая группировка, кроме большевиков, не подписала бы такого договора, и даже у большевиков были в этом вопросе разногласия. Как заметил Мирбах, несмотря на ужасное положение, сложившееся в советской России, ни один русский, не принадлежащий к большевикам, не воспользуется в борьбе с их режимом немецкой помощью ценой принятия условий Брестского договора. Иначе говоря, чтобы завоевать поддержку антибольшевистских сил, Германия должна была согласиться на существенный пересмотр договора. По мнению Мирбаха, оппозиция могла бы примириться с потерей Польши, Литвы и Курляндии, но ни за что не отдаст Украину, Эстонию и, возможно, Ливонию⁴².

Деликатную задачу ведения переговоров с оппозицией под носом у ЧК и агентов Четверного согласия Мирбах поручил Рицлеру. Контакты Рицлера ограничились в основном так называемым Правым центром — сформированным в середине июня небольшим кружком консерваторов, в который вошли уважаемые политики и генералы, убежденные в том, что большевизм представляет для национальных интересов России более серьезную угрозу, чем Германия, и готовые ради свержения режима пойти на союз с Берлином. Они делали вид, что имеют крепкие связи в финансовых, промышленных и военных кругах, но в действительности серьезных союзников у них не было, ибо подавляющее большинство политически активных граждан России считали большевиков порождением Германии. Главным действующим лицом Правого центра был А.В.Кривошеий — министр земледелия при Столыпине, патриот и честный человек, который мог бы стать приемлемым главой назначенного Германией российского правительства, хотя, как типичный чиновник старого режима, был более склонен подчиняться приказам, чем их отдавать. В деятельности центра принимал участие также генерал АЛ. Брусилов — герой известной наступательной операции 1916 года. Кривошеий через посредников проинформировал Рицлера, что его группа готова свергнуть большевиков и располагает для этого достаточными военными средствами, но, чтобы начать действовать, хочет заручиться активной поддержкой Германии⁴³. Условием такого сотрудничества должно было стать согласие Германии внести изменения в Брестский договор. Вступая в переговоры с русской оппозицией, немцы относились к ней без всякого уважения. Мирбах считал монархистов «лентяями», а Рицлер с презрением говорил о «стонах и хныканье [русской] буржуазии, взывавшей к немецкому порядку и немецкой помощи»⁴⁴.

 

 

* * *

Иоффе прибыл со своей миссией в Берлин 19 апреля. Немецкие генералы, справедливо полагая, что советские дипломаты будут заниматься главным образом шпионажем и подрывной деятельностью, требовали, чтобы советское посольство размещалось в Брест-Литовске или в каком-нибудь другом городе вдали от Германии. Но верх взяла позиция министерства иностранных дел, и Иоффе получил старое здание посольства Российской империи по Унтер ден Линден 7, которое немцы ухитрились сохранить в течение всей войны абсолютно нетронутым. Теперь над крышей его взвился красный флаг. Вслед за этим Москва открыла также консульства в Берлине и Гамбурге.

Первоначально штат посольства состоял из тридцати человек, но он все время рос и к ноябрю, когда отношения между Россией и Германией были разорваны, составлял уже сто восемьдесят человек. Кроме этого, Иоффе привлекал к работе немецких радикалов, которые переводили советские пропагандистские материалы и вели подрывную деятельность. Он постоянно поддерживал телеграфную связь с Москвой; часть его сообщений немцы перехватили и расшифровали, но основной их массив до сих пор остается неопубликованным. [Некоторые послания Иоффе Ленину приведены в журн.: История СССР. 1958. № 4. С. 3–26].

Советское дипломатическое представительство в Берлине не было обычным посольством: это был скорее аванпост революции в глубине вражеской территории, и основной его функцией стало содействие революционным процессам. Как сказал впоследствии один американский журналист, деятельность Иоффе в Берлине являла «совершенство вероломства»⁴⁵. Судя по характеру этой деятельности, перед ним стояли три задачи. Прежде всего он должен был нейтрализовать немецких генералов, которые стремились сместить большевистское правительство. Он достиг этого, апеллируя к интересам деловых и банковских кругов и предложив для обсуждения проект соглашения, дающего Германии неслыханные экономические привилегии в России. Второй его задачей была поддержка революционных сил в Германии. Третьей — сбор разведывательных данных о внутренней ситуации в стране.

Иоффе вел революционную работу с поразительной наглостью. Расчет строился на том, что немецкие политики и бизнесмены, будучи крайне заинтересованы в экономической эксплуатации России, убедят правительство закрыть глаза на нарушения им дипломатических норм. Весной и летом 1918 года он сосредоточился главным образом на пропаганде и наладил сотрудничество со Спартаковской лигой, составлявшей левое экстремистское крыло Независимой социалистической партии. Позднее, когда Германия уже распадалась, он начал ссужать деньги и поставлять оружие для разжигания возникавших очагов социальной революции. Независимые социалисты превратились по сути в филиал Российской коммунистической партии и согласовывали все свои действия с советским посольством: однажды из Москвы в Берлин прибыла официальная делегация, чтобы приветствовать съезд этой партии⁴⁶. Для ведения такой работы Иоффе получил из Москвы 14 млн. немецких марок, которые поместил в банк Мендельсона и расходовал по мере необходимости. [Baumgart. Ostpolitik. S. 352. Как утверждал Иоффе, установив контакт со всеми политическими партиями Германии, от крайне правых до крайне левых, он старательно избегал вступать в какие-либо отношения с социал-демократами — партией «социальных предателей» (Вестник жизни. 1919. № 5. С. 37–38). Такая политика, проводившаяся по указанию Ленина, предвосхищала политику Сталина, который пятнадцать лет спустя, запрещая немецким коммунистам сотрудничать с социал-демократами в борьбе с нацистами, сделал возможным, как считают многие, приход к власти Гитлера.].

Иоффе открыл отделения советского Берлинского информационного бюро в целом ряде городов Германии, а также в нейтральной Голландии, откуда пропагандистские материалы просачивались в средства массовой информации стран Четверного согласия⁴⁷.

Вот как в 1919 году Иоффе с гордостью описывал свои достижения на посту советского представителя в Берлине: «Более десятка лево-социалистических газет направлялись и поддерживались полномочным представительством… Совершенно естественно, что даже в своей информационной работе полномочное представительство не могло ограничиваться только «легальными возможностями». Информационный материал далеко не исчерпывался тем, что попадало в печать. Все вычеркивавшееся цензурой, и все то, что не предоставлялось туда, так как заранее можно было предположить, что не будет пропущено ею, тем не менее нелегально печаталось и нелегально распространялось. Очень часто приходилось прибегать к способу использования парламентской трибуны: материал сообщался членам рейхстага от фракции независимых, которые использовали его в своих речах, и таким образом он все же в печать проникал. В этой работе нельзя было ограничиться только русскими материалами. Полномочное представительство, имевшее превосходные связи во всех слоях германского общества и своих агентов в различных германских министерствах, было и в немецких делах информировано гораздо лучше германских товарищей. Получаемые им сведения полномочное представительство своевременно сообщало последним, и таким путем многие махинации военной партии заблаговременно становились достоянием гласности.

Конечно, в своей революционной деятельности российское посольство не могло ограничиться только информацией. В Германии существовали революционные группы, которые во весь период войны вели подпольную работу. Более опытные в такого рода конспиративной деятельности и имевшие большие возможности русские революционеры должны были работать, и действительно работали, заодно с этими группами. Вся Германия была покрыта сетью нелегальных революционных организаций; сотни тысяч революционных листков и прокламаций еженедельно печатались и распространялись как в стране, так и на фронте. Германское правительство упрекало русское в ввозе агитационной литературы в Германию и с энергией, достойной лучшего применения, разыскивало эту контрабанду в курьерском багаже, но ему никогда не приходило на ум, что то, что ввозилось через русское посольство в Германию из России, составляло только песчинку в море в сравнении с тем, что печаталось при помощи русского посольства в самой Германии».

Таким образом, заключает Иоффе, «в подготовке германской революции российское посольство все время работало в полном контакте с германскими социалистами»⁴⁸.

Кроме того, оно служило каналом распространения революционной литературы и средств для финансирования подрывной деятельности в другие европейские страны. Через него шли непрерывным потоком дипкурьеры (по подсчетам немцев, от ста до двухсот человек), доставлявшие почту в Австрию, Швейцарию, Скандинавские страны и Нидерланды. Некоторые из этих «курьеров», достигнув Берлина, исчезали из поля зрения⁴⁹.

Немецкое министерство иностранных дел часто получало от военных и гражданских властей протесты, касающиеся этой подрывной деятельности⁵⁰, но отказывалось что-либо предпринимать, закрывая на нее глаза во имя того, что считало высшими интересами Германии в России. Когда время от времени оно отваживалось выдвинуть возражения против каких-нибудь особенно дерзких акций советского представительства, у Иоффе был наготове ответ. Как он объясняет, «сам Брестский договор давал возможность обхода его. Так как между собою договаривались правительства, то запрещение революционной агитации можно было толковать так, будто оно относится только к самому правительству и его органам. Так оно и понималось с русской стороны, и всякое революционное выступление, против которого Германия заявляла свой протест, немедленно же разъяснялось как выступление Российской коммунистической партии, а не правительства»⁵¹.

На фоне этой оперативной деятельности Иоффе в Германии скромные усилия Мирбаха и Рицлера по налаживанию контактов оппозицией в Москве выглядели невинным флиртом.

С точки зрения непосредственных интересов Москвы, наряду с организацией революционных процессов в Германии, не менее важной задачей было заручиться поддержкой немецких деловых кругов, чтобы, действуя вместе с ними, блокировать существовавшие в этой стране антибольшевистские силы.

Деловые круги Германии, стремясь как можно скорее прибрать к рукам Россию и зная, что только большевики позволят им это сделать, превратились в горячих сторонников большевистского режима. Весной 1918 года, вслед за подписанием мирного договора, многочисленные организации, входившие в Германскую торговую палату, обратились к своему правительству с требованием возобновить торговые отношения с советской Россией. 16 мая Альфред Крупп созвал в Дюссельдорфе конференцию крупнейших немецких промышленников, в том числе Августа Тиссена и Гуго Стиннеса, для обсуждения этих проблем. Конференция пришла к выводу о необходимости остановить проникновение в Россию «английского и американского капитала» и предпринять шаги, которые обеспечили бы доминирующие позиции в этом регионе для интересов Германии. Еще одна конференция, созванная в том же месяце под эгидой министерства иностранных дел, признала целесообразным установление контроля над российским транспортом; исполнение этой задачи облегчалось тем обстоятельством, что Москва попросила у Германии помощи в реорганизации российских железных дорог⁵². В июле в Москву приехала делегация представителей немецкого бизнеса. Как только Иоффе прибыл в Берлин, к нему зачастили банкиры. «Директор Дейче банк часто навещает нас, — хвастливо сообщал Иоффе в Москву, — Мендельсон ищет давно свидания со мной, а Соломонсон уже в третий раз приходит под разными предлогами»⁵³.

Такое коммерческое рвение давало возможность Москве рассчитывать на дружелюбие и поддержку влиятельных промышленников и финансистов Германии. Кроме того, большевики использовали все преимущества своей осведомленности. Они очень хорошо изучили внутреннюю ситуацию Германии и понимали, чем руководствуется ее элита. Независимые социалисты снабжали их подробной информацией, позволявшей играть на конфликтах между разными группами. В то же время немцы, с которыми они сталкивались, почти ничего не знали о большевиках и не принимали всерьез ни их самих, ни их идеологию. Большевики быстро научились использовать эту ситуацию и действовали в ней умело, принимая защитную окраску, делавшую их с виду неопасными. Это был пример изощренной политической мимикрии. Тактика, которую избрали Иоффе и его помощники, заключалась в том, чтобы выглядеть в глазах немцев «реалистами», изрыгающими революционные лозунги, но в действительности стремящимися только к заключению сделки с Германией. Эта тактика безотказно действовала на прожженных немецких бизнесменов, ибо она подкрепляла их убеждение, что ни один человек, находясь в здравом уме, не станет серьезно относиться к большевистской революционной риторике.

Как срабатывала эта уловка, видно на примере состоявшейся летом 1918 года встречи Иоффе с Густавом Стресманном, правым немецким политиком, и с другими видными деятелями либеральной и консервативной ориентации. Российскому послу помогал Л.Б.Красин, который до и после войны занимал высокие посты у Сименса и Шукерта и имел в Германии прекрасные связи. В ходе неофициальной беседы 5 июля Иоффе и Красин заверили немцев, что не только Ленин, но и ориентированный на страны Четверного согласия Троцкий хотят, чтобы Германия «поддержала» Россию. Учитывая антинемецкие настроения в России, было бы преждевременно заключать формальный союз, однако, если Германия будет вести правильную политику, настроения эти могут измениться. Шаг в этом направлении немцы могли бы сделать, поделившись с Россией зерном, которое вывозили с Украины. Было бы также неплохо, если бы Германия предоставила Москве гарантии, что она не возобновит военных действий на Восточном фронте: это позволило бы Москве сосредоточить усилия в военной области на изгнании англичан из Мурманска и подавлении восстания Чешского легиона, вспыхнувшего недавно в Сибири. Германия же, в свою очередь, могла бы извлечь из отношений с Россией большую выгоду, так как русские готовы предоставить ей любое необходимое сырье, в том числе хлопок, нефть и марганец. Немцам не надо опасаться революционной пропаганды Москвы: «в сложившихся обстоятельствах максималистское [большевистское] правительство готово отказаться от утопических целей и проводить прагматическую социалистическую политику»⁵⁴.

Иоффе и Красин блестяще сыграли этот спектакль. Будь немцы лучше осведомлены, не будь они столь высокомерны и захвачены геополитическими фантазиями, они бы разгадали обман. Ведь русские предлагали им товары, производимые в неподконтрольных им регионах — в Средней Азии, Баку и Грузии, — и отрицали радикализм своего правительства как раз в тот момент, когда оно не только не собиралось отказываться от «утопических целей», но, наоборот, входило в наиболее радикальную фазу своей деятельности. Однако обман сработал. Вот как суммировал свои впечатления от этой встречи Стресманн: «Мне представляется… что у нас есть все основания, чтобы установить далеко идущие экономические и политические отношения с нынешним правительством [России], которое, во всяком случае, не является империалистическим и никогда не сможет договориться с Антантой, хотя бы потому, что, отказавшись от своих долговых обязательств по отношению к этим странам, оно воздвигло между собой и Антантой непреодолимый барьер. Если эта возможность будет упущена и существующее российское правительство падет, всякое другое правительство, которое придет ему на смену, будет несомненно больше расположено к контактам с Антантой и опасность открытия нового Восточного фронта… ощутимо приблизится… Когда наши противники увидят, что мы сближаемся с Россией, они оставят надежду победить нас экономически (надежду победить нас на поле боя они оставили уже давно), и мы будем в состоянии противостоять любой атаке. С умом используя этот фактор, мы сможем также поднять дух нации до тех победоносных вершин, на которых он находился в прошлом. Поэтому я горячо приветствую эти усилия и надеюсь, что они получат поддержку также и верховного военного командования»⁵⁵.

Эти взгляды разделяло и министерство иностранных дел Германии. Во внутреннем меморандуме, подготовленном в мае одним из его сотрудников, советские руководители были названы «еврейскими бизнесменами», с которыми Германия должна суметь договориться⁵⁶.

В такой дружественной атмосфере открылись в начале июня переговоры между двумя странами о торгово-промышленном соглашении. Этот так называемый Дополнительный договор был подписан 27 августа, сразу же после сокрушительного поражения немецкой армии на Западном фронте, которое убедило Людендорфа, что война проиграна. Договор этот устанавливал между Россией и Германией отношения, мало отличавшиеся от формального союза.

 

 

* * *

Как будто ситуация в России не была и без того достаточно сложной, весной возникло еще одно осложнение: началось восстание бывших чехословацких военнопленных, из-за которого большевики потеряли контроль над обширными территориями Урала и Сибири.

Во время успешной кампании против Австро-Венгрии в 1914 году русская армия захватила в плен сотни тысяч человек, в том числе от 50 000 до 60 000 чехов и словаков. В декабре 1914 года царское правительство предложило этим военнопленным, многие из которых были настроены против немцев и венгров, возможность сформировать собственный легион и вернуться на фронт, чтобы сражаться на стороне России. На это согласились не многие чехи: большинство из них опасались, что в странах Четверного союза бойцов этого легиона, названного Дружиной, будут считать предателями и станут расстреливать, если они попадут в плен. Тем не менее в 1916 году уже существовало два чехословацких полка, которые впоследствии составили ядро армии независимой Чехословакии. Глава Чехословацкого национального совета в Париже Томас Масарик выдвинул идею создания, на базе военнопленных и гражданских лиц, живущих в России и других странах, регулярной национальной армии, которая воевала бы на Западном фронте. Он вступил в переговоры с царским правительством об эвакуации военнопленных во Францию, но не нашел общего языка с Петроградом.

Вновь он обратился с этим предложением к Временному правительству, реакция которого была положительной. Началось формирование чехословацких частей, и весной 1917 года корпус, состоявший из 24 000 чехов и словаков, уже сражался на Восточном фронте. Он хорошо показал себя во время июньского наступления 1917 года. Эти части и оставшихся в русских лагерях военнопленных собирались перебросить на Западный фронт, но тут случился большевистский переворот.

В декабре 1917 года страны Четверного согласия признали находившийся в России Чехословацкий корпус в качестве отдельной армии, поступившей под командование Верховного совета этих стран. В следующем месяце Масарик вернулся в Россию для переговоров, на сей раз с большевиками, об эвакуации этих войск во Францию. Вопрос требовал уже безотлагательного решения, так как страны Четверного союза заключили договор с Украиной, и это делало весьма вероятной оккупацию Украины, где, в основном, были интернированы чехи и словаки. Большевики откладывали решение до подписания Брестского договора, но, наконец, в середине марта дали согласие⁵⁷.

Вначале Масарик и командование союзников намеревались эвакуировать чехословацкие части через Архангельск и Мурманск. Но, поскольку железнодорожным линиям, ведущим на север, угрожали финские партизаны и, кроме того, существовала опасность нападения немецких субмарин, было решено вывозить войска морем через Владивосток. Командирам частей, составлявших то, что получило известность как Чешский легион, Масарик отдал распоряжение придерживаться «вооруженного нейтралитета»⁵⁸ и ни при каких обстоятельствах не вмешиваться во внутренние дела русских. Поскольку территории, которые предстояло пересекать чехословакам по пути во Владивосток, находились в состоянии анархии, Масарик договорился с большевистскими властями, что его люди будут достаточно вооружены, чтобы суметь себя защитить.

Чехословаки были хорошо организованы и стремились покинуть страну. Получив от большевиков разрешение, они разбились на батальоны (по тысяче человек в каждом), которым предстояло ехать отдельными эшелонами. Когда первый такой эшелон достиг Пензы, была получена телеграмма от Сталина, датированная 26 марта, в которой оговаривались условия дальнейшей эвакуации. Чехословакам надлежало передвигаться не в качестве «боевых единиц», а в качестве «свободных граждан», имеющих в своем распоряжении ровно столько оружия, сколько необходимо для обороны от «контрреволюционеров». Их должны были сопровождать комиссары, выделенные Пензенским Советом⁵⁹. Этот приказ, ставший, как они подозревали, результатом давления со стороны Германии, не понравился чехословакам, поскольку они не испытывали доверия к плохо обученным и радикально настроенным пробольшевистским силам, в которых важную роль играли фанатики-коммунисты из венгерских и чешских военнопленных. Перед отъездом из Пензы они неохотно сдали некоторое количество оружия, часть вывезли с собой открыто, а остальное — скрытно. Эвакуация продолжалась.

Хотя чехословаки были настроены националистически и потому осуждали большевиков за подписание сепаратного мирного договора с Четверным союзом, по своим политическим взглядам они отчетливо склонялись влево: по оценкам одного исследователя, три четверти из них были социалистами⁶⁰. Следуя указаниям Масарика, они оставались глухи к предложениям о сотрудничестве как со стороны Добровольческой армии, так и со стороны большевиков. Последние пытались привлечь их на свою сторону, используя в качестве посредников чешских коммунистов⁶¹. Но перед легионом стояла одна цель: выбраться из России. Тем не менее они не могли полностью избежать участия в российской политической жизни, ибо территория, по которой пролегал их путь, находилась в эпицентре гражданской войны. Проезжая через поселения, расположенные вдоль Транссибирской железной дороги, чтобы обеспечить себя продовольствием и всем необходимым, они входили в контакт с местными кооперативами, которые в основном были в руках эсеров — самой влиятельной партии в Сибири. С другой стороны, им время от времени приходилось иметь дело с городскими Советами и с их «интернациональными» военными формированиями, состоявшими главным образом из венгерских военнопленных, которые хотели, чтобы чехословаки стали на сторону революции.

Причиной вмешательства Чешского легиона во внутренние дела России в конце мая 1918 года не был сознательный отказ чехословаков от политики нейтралитета. Дело началось с того, что немцы, обеспокоенные перспективой появления на Западном фронте десятков тысяч свежих и рвущихся в бой чехословацких солдат, попросили Москву остановить их эвакуацию. Москва выпустила соответствующий приказ, но у нее не было средств, чтобы привести его в исполнение, и легион продолжал свой путь⁶². Затем вмешались страны Четверного согласия. Исходя из достигнутой в начале апреля договоренности о формировании соединенных сил стран Четверного согласия на территории России, они решили, что бессмысленно перебрасывать Чешский легион чуть ли не вокруг света во Францию, когда его можно оставить в России и присоединить к силам, основной контингент которых должны были обеспечить японцы. 2 мая командование вооруженных сил Четверного согласия, главным образом по настоянию Великобритании, приняло решение, что части легиона, находящиеся все еще западнее Омска, не будут следовать во Владивосток, а повернут на север, в Архангельск и Мурманск, где получат дальнейшие распоряжения⁶³. Москва против этого не возражала, но такое решение вызвало недовольство среди чехословаков.

Тут случилось непредвиденное событие, разрушившее планы всех сторон. 14 мая в Челябинске произошло столкновение между чешскими солдатами и возвращавшимися на родину венгерскими военнопленными. Насколько нам сегодня известно, венгр бросил какой-то железный брус или другой предмет в группу чехов, стоявших на железнодорожной платформе, и серьезно ранил одного из них. Завязалась драка. Когда Челябинский Совет арестовал нескольких чехословаков, принимавших в этом участие, остальные захватили местный арсенал и потребовали немедленного освобождения своих товарищей. Уступая превосходящим силам, Совет пошел на попятную⁶⁴.

Вплоть до этого момента чехословаки не намеревались выступать с оружием в руках против большевистского правительства. Вся чехословацкая политика была основана на дружелюбном нейтралитете. Симпатии Масарика простирались так далеко, что он призывал руководителей стран Четверного согласия признать de facto советское правительство. Что же касается бойцов Чешского легиона, то, как писал коммунист Ж.Садуль, «верность их русской революции была несомненной»⁶⁵.

И все это внезапно рухнуло из-за бессмысленных действий Троцкого. Только что назначенный на пост наркома по военным делам, он желал немедленно войти в роль, хотя под командованием у него не было фактически никаких войск. Его честолюбие в мгновение ока превратило дружелюбно настроенных чехословаков в «контрреволюционную» армию, представлявшую для большевиков военную угрозу, причем самую серьезную с тех пор, как они захватили власть.

Узнав о событиях в Челябинске и о том, что чехи созывают «Съезд Чехословацкой революционной армии», Троцкий немедленно распорядился посадить под арест представителей Чехословацкого национального совета в Москве. Напутанные чешские политики согласились на все требования Троцкого, включая полное разоружение легиона. 21 мая Троцкий приказал остановить продвижение легиона на восток. Чехословацкие части должны были влиться в Красную Армию либо превратиться в «трудовые батальоны», то есть стать элементом большевистской системы принудительного труда.

Тех, кто не подчинится приказу, надлежало заключать в концентрационные лагеря. [Это, по-видимому, самое раннее упоминание о концентрационных лагерях в официальных советских источниках.]. 25 мая Троцкий выпустил новый приказ: «Все Советы под страхом ответственности обязаны немедленно разоружить чехословаков. Каждый чехословак, который будет найден вооруженным на линии железной дороги, должен быть расстрелян на месте; каждый эшелон, в котором окажется хотя бы один вооруженный, должен быть выгружен из вагонов и заключен в лагерь для военнопленных»⁶⁶. Распоряжение это было исключительно абсурдным — не только потому, что заключало в себе ненужную провокацию, но и потому также, что Троцкий не располагал средствами, чтобы обеспечить его выполнение, ибо Чешский легион был в Сибири безусловно самым сильным военным формированием. В то время широко распространилось убеждение, что Троцкий действовал под давлением Германии, но, как удалось установить впоследствии, никакого отношения к этим изданным в мае приказам немцы не имели⁶⁷. Именно пренебрежение Троцкого к «соотношению сил», обычно несвойственное большевикам, дало толчок к Чехословацкому восстанию.

22 мая чехословаки заявили, что не станут разоружаться по приказу Троцкого: «Съезд Чехословацкой революционной армии, собравшийся в Челябинске, заявляет <…> о своем сочувствии русскому революционному народу, ведущему трудную борьбу за сплочение сил революции. В то же время Съезд, будучи убежден, что советское правительство не в силах гарантировать нашим войскам свободное и безопасное передвижение до Владивостока, единогласно постановил не сдавать оружия до тех пор, пока не возникнет уверенность, что Корпусу будет позволено беспрепятственно покинуть страну и он будет защищен от контрреволюционных эшелонов»⁶⁸. Уведомляя об этом решении Москву, чехословацкий Съезд сообщал, что было принято «единогласное решение не сдавать оружия вплоть до приезда во Владивосток, ибо оно является гарантией безопасности передвижения». Он также выражал надежду, что войскам позволят выехать беспрепятственно, так как «всякий конфликт лишь подорвет позиции местных советских органов в Сибири»⁶⁹. Распоряжение командования войск Четверного согласия о направлении некоторых частей легиона в Мурманск и Архангельск было просто проигнорировано.

Когда на местах получили приказы Троцкого, 14 000 чехословаков уже достигли Владивостока, но 20 500 все еще были в пути, растянувшись по всей Транссибирской магистрали и по железным дорогам европейской части России. [Klante M. Von der Wolga zum Amur. Berlin, 1931. S. 157. Садуль, который, возможно, получил информацию от Троцкого, описывая распределение частей легиона в конце мая, приводит другие цифры: 5000 во Владивостоке, 20 000 между Владивостоком и Омском и еще 20 000 — западнее Омска, на европейской части России (Sadoul J. Notes sur la Revolution Bolchevique. Paris, 1920. P. 366).]. Они были убеждены, что большевики собираются выдать их немцам. Столкнувшись с угрозами со стороны местных Советов, они установили контроль над всей Транссибирской магистралью. Но даже и после этого они подтвердили еще раз, что не собираются оказывать поддержку никаким силам, выступающим против советского правительства⁷⁰.

Как только чехословацкие войска овладели железной дорогой, во всех расположенных вдоль нее городах рухнула власть большевиков. И сразу же политические соперники большевиков заполнили образовавшийся вакуум. 25 мая чехословаки заняли железнодорожные узлы в Мариинске и Новониколаевске, лишив Москву железнодорожной и телеграфной связи с изрядной частью Сибири. Два дня спустя они заняли Челябинск. 28 мая была захвачена Пенза, 4 июня — Томск, 7 июня — Омск, а 8 июня — Самара, которую защищали латышские части. Расширяя сферу военных действий, чехословаки создали единое командование, главой которого был избран самозваный «генерал» Рудольф Гайда, честолюбивый авантюрист, незаурядные военные таланты которого значительно превосходили способность здраво судить о политике. У своих людей он пользовался безграничным доверием. [Он был санитаром в армии Австро-Венгрии, а затем получил звание капитана в Чехословацком корпусе, сражавшемся на стороне России. После того как Чехословакия получила независимость, он стал начальником Генштаба, был арестован по обвинению в разглашении военной тайны, однако оправдан по суду. Позднее он сотрудничал с нацистами.].

 

 

* * *

Хотя Чехословацкое восстание и не было направлено против большевистского правительства, оно стало самым серьезным военным испытанием для большевиков с момента подписания Брест-Литовского договора. Месяц за месяцем шли пустопорожние разговоры, а Красная Армия все еще оставалась в основном на бумаге. Вооруженные силы большевиков в Сибири состояли из нескольких тысяч «красногвардейцев» и примерно такого же числа прокоммунистически настроенных немецких, австрийских и венгерских военнопленных. Эти разношерстные формирования, не имевшие централизованного командования, не представляли никакой угрозы для чехословаков. В отчаянии советское правительство обратилось в конце июня в Берлин за разрешением вооружить немецких военнопленных для борьбы с Чешским легионом⁷¹.

Именно чехословацкое восстание наконец заставило большевиков всерьез взяться за создание армии. Бывшие царские генералы, заседавшие в Высшем военном совете, уже давно убеждали их отказаться от идеи полностью добровольной армии, состоящей исключительно из «пролетарского элемента», и ввести всеобщую воинскую повинность. Учитывая структуру населения России, подавляющее большинство в такой армии составили бы крестьяне. Поскольку не было никакой реалистической альтернативы, Ленин и Троцкий вынуждены были преодолеть свое неприятие идеи регулярной армии с профессиональным офицерским корпусом во главе и крестьянской солдатской массой. 22 апреля правительство выпустило распоряжение всем гражданам мужского пола в возрасте от восемнадцати до сорока лет пройти восьминедельную военную подготовку. Распоряжение касалось рабочих, учащихся и крестьян, не участвующих в «эксплуатации», то есть не использующих наемного труда⁷². Это был первый шаг. 29 мая Москва объявила всеобщую мобилизацию, которую предполагалось осуществлять по этапам. Первыми должны были явиться на призывные пункты рабочие Москвы, Дона и Кубани — 1896 и 1897 годов рождения; затем — рабочие Петрограда; после этого очередь должна была дойти до рабочих железных дорог и служащих. Срок прохождения военной службы должен был составить шесть месяцев. Крестьян этот призыв пока не касался. В июне жалованье солдата было повышено со 150 до 250 рублей в месяц и была сделана первая попытка ввести стандартную униформу⁷³. Одновременно правительство начало добровольную регистрацию бывших офицеров царской армии и открыло Академию Генерального штаба⁷⁴. Наконец, 29 июля Москва издала еще два декрета, заложивших основы того, что впоследствии стало известно как Красная Армия. Одним из них вводилась принудительная военная служба для всех мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока лет⁷⁵. Таким образом можно было поставить под ружье более пятисот тысяч человек⁷⁶. Вторым декретом предписывалась обязательная регистрация всех офицеров старой армии (с 1892 по 1897 год рождения) по обозначенным округам; уклонившихся от регистрации ожидал суд Революционного трибунала⁷⁷.

Так родилась Красная Армия. Организованная с помощью профессиональных офицеров, которые вскоре заняли в ней почти все командные должности, она по своей структуре и дисциплине была, естественно, очень похожа на армию Российской империи⁷⁸. Единственным нововведением стали в ней политические комиссары, которые назначались из верных большевиков-аппаратчиков и несли ответственность за лояльность командования всех уровней. Выступая перед Центральным исполнительным комитетом 29 июля, Троцкий с самоуверенностью, так вредившей его популярности, заверил тех, кто выражал беспокойство по поводу надежности бывших царских офицеров, именовавшихся теперь «военными специалистами», что всякий из них, задумавший предательство против советской России, будет тут же расстрелян. «При каждом специалисте должен быть комиссар справа и слава, с револьверами в руках»⁷⁹.

Красная Армия быстро стала баловнем нового режима. Уже в мае 1918 года солдаты получали более высокие жалованье и хлебный паек, чем промышленные рабочие, выражавшие против этого протест⁸⁰. Троцкий вновь ввел в армии показуху и традиционную военную дисциплину. Первый парад Красной Армии, в котором участвовали в основном латыши, состоялся 1 мая в Москве на Ходынском поле и представлял собой весьма унылое зрелище. Но уже в 1919-м и последующие годы Троцкий ставил на Красной площади такие тщательно подготовленные и отрежиссированные парады, от которых у старых генералов наворачивались слезы на глаза.

 

 

* * *

Чехословацкое восстание поставило большевиков перед лицом не только военных, но и политических проблем. В городах Поволжья, Урала и Сибири было полным-полно либеральной и социалистической интеллигенции, которой не хватало смелости противостоять большевикам, но которая готова была воспользоваться возможностью, предоставленной другими. В основном оппозиционеры были сосредоточены в Самаре и Омске. После разгона Учредительного собрания около семидесяти депутатов-эсеров уехали в Самару и провозгласили себя законным российским правительством. В Омске находился штаб центристов, предводительствуемых кадетами; здешние политики хотели оградить Сибирь от большевизма и от гражданской войны. Как только Чешский легион освободил от большевиков главные города центрального Поволжья и Сибири, интеллектуалы зашевелились.

Когда 8 июня чехи взяли Самару, депутаты Учредительного собрания, при большевиках находившиеся в подполье, выступили открыто, создав Комитет Учредительного собрания (Комуч) с директорией из пяти человек. Программными лозунгами Комитета были: передача всей власти Учредительному собранию и аннулирование Брестского договора. За несколько недель, которые за этим последовали, Комуч выпустил ряд декретов, выдержанных в духе российского демократического социализма и провозгласивших, в частности, отмену ограничений свободы личности и упразднение революционных трибуналов. Он также возродил органы местного самоуправления — земства и городские управы, однако сохранил и Советы, распорядившись провести в них новые выборы. Кроме того, Комуч денационализировал банки и заявил готовности признать внешние долги России. Большевистский декрет о земле, скопированный с аграрной программы эсеров, был оставлен в силе⁸¹.

Если Комуч считал себя правопреемником большевистского режима, то сибирские политики, находившиеся в Омске, ставили перед собой более скромные региональные цели. Они повели организационную работу в районах, которые чехословаки освободили от большевиков, и 1 июня 1918 года провозгласили себя правительством Западной Сибири.

Первоначально чехословаки не выказывали симпатий к российской антибольшевистской оппозиции⁸². Когда эсеры обратились к ним за поддержкой, они отказали на том основании, что единственной своей целью считают быстрое и безопасное перемещение во Владивосток. Однако, хотели они того или нет, им было не избежать участия во внутренней политической жизни России, потому что для достижения своей цели они вынуждены были входить в отношения с местными властями, то есть сотрудничать с Комучем и Сибирским правительством⁸³.

Когда чехословаки восстали, в Москве были убеждены, что они действуют по распоряжению правительств Четверного согласия. И хотя не существует данных, которые подтверждали бы такое предположение, коммунистические историки впоследствии придерживались этой версии. Однако, по словам французского исследователя, просмотревшего все относящиеся к этому вопросу архивные материалы, «ничто не указывает на то, что французы были подстрекателями [Чехословацкого] восстания»⁸⁴. Это подтверждает точку зрения Садуля, безуспешно пытавшегося еще в ходе событий убедить своего друга Троцкого, что французское правительство не несет ответственности за действия чехословацких войск⁸⁵. Действительно, по крайней мере вначале, Чехословацкое восстание принесло неожиданное разочарование французам, ибо разрушило их планы переброски легиона на Западный фронт⁸⁶. Не существует данных и о причастности к восстанию Великобритании. Коммунистические историки пытались также возложить вину на Масарика, однако в этой ситуации он пострадал больше всех, так как участие чехословаков во внутренних делах русских ставило под угрозу его намерение сформировать во Франции чешскую национальную армию. [ «Напрашивается вывод, что никакое внешнее потворство или подстрекательство, будь то со стороны Четверного согласия или штаб-квартиры белого подполья, не играло сколько-нибудь существенной роли в принятии чехами решения поднять оружие против советской власти. Военные действия открылись спонтанно… ни одна из заинтересованных сторон к ним не стремилась» (Kennan G.F. The Decision to Intervene. Princeton, N. J., 1958. P. 164).].

Но в чем бы ни состояла историческая правда, для Москвы было столь же естественно усматривать в действиях генерала Гайды руку Четверного согласия, как и для чехословаков считать, что приказы об их разоружении издаются под давлением Германии. Чехословацкое восстание окончательно закрыло для большевиков возможность экономического и военного сотрудничества со странами Четвертого согласия и толкнуло Москву (которая, впрочем, пошла на это довольно охотно) в объятия Германии.

 

 

* * *

До июня 1918 года генералы оставались единственной влиятельной в Германии группировкой, требовавшей разрыва с большевиками. Но они не могли противостоять промышленникам и банкирам, имевшим весьма тесные связи с министерством иностранных дел. И вдруг генералы получили неожиданного союзника. После Чехословацкого восстания Мирбах и Рицлер разуверились в устойчивости режима Ленина и стали настойчиво требовать, чтобы Берлин искал себе в России более надежную опору. Рекомендации Рицлера основывались не только на внешних наблюдениях: как ему было известно из первых рук, силы, на которые большевики рассчитывали в борьбе с чехословаками, готовили измену. 25 июня он сообщил в Берлин, что, хотя немецкое посольство в Москве делает все возможное, чтобы помочь большевикам в их борьбе с легионом и с внутренними врагами, усилия эти, судя по всему, тщетны⁸⁷. Чтобы убедить лейтенанта-полковника М.А.Муравьева, командира Красной Армии на Восточном фронте, сражаться против Чехословацкого легиона, Рицлер вынужден был его подкупить. [Baumgart. Ostpolitik. S. 277; Erdmann. Riezler. S. 474; Paquet A. // Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution / Ed. by W. Baumgart. Gottingen, 1971. S. 76. Тем не менее в начале июля Муравьев изменил большевикам и был убит собственными солдатами.]. Еще большую тревогу вызывало растущее нежелание латышей выступать на стороне большевиков.

Они чувствовали, что позиции их большевистских покровителей становятся шаткими, и, опасаясь остаться в одиночестве, подумывали о переходе в другой лагерь. Рицлеру пришлось расстаться еще с изрядной суммой, чтобы убедить их принять участие в подавлении восстания в Ярославле, организованного в июле Савинковым⁸⁸.

Тем временем чехословаки захватывали один город за другим. 29 июня в их руках оказался Владивосток, а 6 июля — Уфа. В Иркутске они натолкнулись на сопротивление большевиков, но сломили его и 11 июля вошли в город. К этому моменту вся Транссибирская магистраль с ответвлениями на востоке России, от Пензы до Тихого океана, находилась под их полным контролем.

Наблюдая беспрепятственное продвижение чехословаков и видя угрозу измены в рядах сторонников большевиков, Мирбах и Рицлер преисполнились дурными предчувствиями. Они боялись, что страны Четверного согласия воспользуются кризисом и организуют эсеровский переворот, чтобы снова сделать Россию своим союзником. Рицлер убеждал Берлин в необходимости для предотвращения катастрофы искать взаимопонимания с либеральными и консервативными кругами

России, представленными Правым центром, партией кадетов, Омским правительством и казачеством Дона. [Erdmann. Riezler. S. 711–712. Рицлер включил в список потенциальных союзников Германии кадетов, так как их лидер Милюков, живший в то время на Украине, высказывался в поддержку прогерманской ориентации. Другие кадеты сохраняли верность Четверному согласию.].

Тревожные сообщения из московского посольства вкупе с жалобами военных заставили немецкое правительство вновь вынести на повестку дня «русский вопрос». Проблему, с которой оно столкнулось, можно сформулировать следующим образом: делать ли и дальше, несмотря ни на какие осложнения, ставку на союз с большевиками, ибо они 1) настолько основательно опустошили Россию, что она стала неопасной на долгое время, и 2) пошли на заключение Брест-Литовского договора, отдавшего в руки Германии богатейшие районы России; или оставить большевиков, поддержав более традиционный, но и более жизнеспособный режим, который сохранит Россию в орбите Германии, пусть даже для этого придется пожертвовать некоторыми территориями, приобретенными в Брест-Литовске. Сторонники двух этих позиций не сходились во мнениях относительно средств. Цели у них были одни и те же: так ослабить Россию, чтобы она не смогла впредь помогать Франции и Англии «окружать» Германию, и вместе с тем сохранить возможность широкого внедрения в ее экономику. Но если антибольшевистские силы стремились для достижения этих целей расчленить Россию на ряд зависимых политических образований, то министерство иностранных дел считало, что выкачивать из страны ресурсы надо при помощи большевиков. Вопрос этот надо было решать безотлагательно — тем или другим способом, ибо, по единодушному мнению, сложившемуся в московском посольстве, большевики были на грани падения.

В принципе никто в германском посольстве не желал, чтобы большевики оставались у власти надолго: речь шла о коротком периоде, о времени, пока длится война. Решение этого вопроса осложнялось непоследовательностью кайзера, который то обрушивался на «большевистских евреев» и требовал международного крестового похода против них, то вдруг говорил о большевиках как о лучших партнерах Германии.

Людендорф настаивал на уничтожении большевиков. В них он видел одну лишь угрозу: «Мы ничего не можем ждать от советского правительства, хоть оно и живет за наш счет». В особенности тревожило его то, что немецкие солдаты «заражаются» большевистской пропагандой, которая после переброски сотен тысяч военнослужащих, сражавшихся на востоке, распространилась и на Западном фронте. Он желал ослабить Россию и «подчинить ее [Германии] силой»⁸⁹.

Германское посольство в Москве разделяло точку зрения военных, но рекомендовало отступить от некоторых условий Брестского договора, чтобы такой ценой завоевать поддержку влиятельных политических группировок в России.

Противоположную точку зрения отстаивал Кюльман и возглавляемое им министерство иностранных дел (за исключением московского посольства); за это же стояли многие политики и большинство в германских деловых кругах.

Вот как были сформулированы доводы в пользу продолжения сотрудничества с большевиками в меморандуме министерства иностранных дел, составленном в мае: «Просьбы об оказании Германией помощи исходят из различных источников — главным образом, из реакционных кругов — и в основном объясняются опасениями имущих классов, что большевики лишат их собственности. Предполагается, что Германия сыграет роль судебного исполнителя, который прогонит большевиков из российского дома и восстановит в нем власть реакционеров, чтобы они проводили затем в отношении Германии ту же самую политику, которой придерживался в последние десятилетия царский режим… Что касается Великороссии, то здесь мы заинтересованы только в одном: в оказании поддержки силам, ведущим ее к распаду, и в ослаблении ее на длительное время, — как это делал князь Бисмарк по отношению к Франции начиная с 1871 г…

В наших интересах быстро и эффективно нормализовать отношения с Россией, чтобы взять под контроль экономику этой страны. Чем больше мы будем вмешиваться во внутренние дела русских, тем глубже будет становиться расхождение, существующее уже сегодня между нами и Россией… Нельзя упускать из виду, что Брест-Литовский договор был ратифицирован только большевиками, и даже среди них отношение к нему не было однозначным… Следовательно, в наших интересах, чтобы большевики оставались теперь у кормила власти. Стремясь удержать свой режим, они сейчас станут делать все возможное, чтобы продемонстрировать нам лояльность и сохранить мир. С другой стороны, их руководители, будучи еврейскими бизнесменами, скоро оставят свои теории, чтобы заняться выгодной коммерческой и транспортной деятельностью. И эту линию мы должны проводить медленно, но целенаправленно. Транспорт, промышленность и вся экономика России должны оказаться в наших руках»⁹⁰.

Имея все это в виду, Кюльман проводил политику под лозунгом «Руки прочь от России!». В ответ на запрос, очевидно, исходивший от большевиков, он предлагал заверить Москву, что ни у немцев, ни у финнов нет никаких видов на Петроград. Такие заверения делали бы возможной переброску латышских частей с запада на восток, где они были отчаянно необходимы, чтобы сражаться с Чешским легионом⁹¹.

Для тех, кто верит в существование особых «исторических» дат, день 28 июня 1918 года должен рисоваться как один из самых значительных в новейшей истории. В этот день кайзер, приняв одно импульсивное решение, спас большевистский режим от смертного приговора, вынести который было вполне в его власти. Поводом стал доклад по российскому вопросу, направленный ему в ставку. Перед ним лежали два меморандума: один из министерства иностранных дел, за подписью канцлера Георга фон Гертлинга, другой — от Гинденбурга. Докладчик, барон Курт фон Грюнау, был представителем министерства иностранных дел в ставке кайзера. Всякий, кто сталкивался с такого рода ситуациями, знает, какое влияние на ход дела может оказать человек, представляющий материалы на рассмотрение. Предлагая лицу, облеченному властью и не владеющему обычно всем массивом фактов, варианты решения, из которых тот должен выбрать один, докладчик может путем едва заметных манипуляций подтолкнуть решение в нужном ему направлении. Грюнау в полной мере использовал эту возможность, чтобы поддержать интересы министерства иностранных дел. Кайзер сделал свой решающий выбор в огромной степени благодаря тому, каким образом Грюнау представил ему политические альтернативы: «Импульсивной натуре кайзера, движимого обычно минутными настроениями и внезапными вспышками, было свойственно принимать те доводы, которые советник сообщал ему в первую очередь; как правило, они представлялись ему решающими [schlussig]. Так произошло и на этот раз. Канцлеру Грюнау удалось вначале проинформировать кайзера о телеграмме от Гертлинга [содержавшей рекомендации Кюльмана] и лишь после этого сообщить мнение Гинденбурга. Кайзер немедленно заявил о своем согласии с канцлером, сказав, в частности, что Германия не должна вести в России никаких военных действий. Он велел поставить в известность советское правительство, что оно может, ничего не опасаясь, переместить войска из Петрограда для борьбы с чехами. Более того, «дабы не закрывать возможностей дальнейшего сотрудничества», следует сообщить советскому правительству, что ему, как единственной партии, принявшей условия Брестского договора, будет оказана со стороны Германии еще более широкая помощь»⁹².

В результате этого решения, принятого кайзером, Троцкий получил возможность перебросить латышские части с западной границы на фронт, проходивший в Поволжье и на Урале. И поскольку это были единственные боеспособные формирования, сохранившие верность большевикам, данная акция спасла большевистский режим от полного поражения на востоке. В конце июля 5-й и отчасти 4-й латышские полки вступили в бой с чехословаками под Казанью, 6-й полк атаковал их вблизи Екатеринбурга, а 7-й — подавил вооруженное антибольшевистское восстание рабочих Ижевского и Воткинского оружейных заводов. После этих операций преимущество было уже на стороне большевиков. В телеграмме, направленной Чичериным Иоффе и перехваченной германской разведкой, была подчеркнута важность для советской России возможности вывести войска с германского фронта и бросить их против чехословаков⁹³.

Решение кайзера стало благословением для большевиков. Оно помогло их режиму устоять в самое ненастное для него время. Немцы могли без всяких усилий занять Петроград и почти без усилий — Москву: оба города были в тот момент практически беззащитны. Действуя по той же схеме, что на Украине, они могли бы поставить в России марионеточное правительство. Никто не сомневался, что они в состоянии это сделать. В апреле, когда позиции большевиков были еще значительно более прочными, Троцкий сказал Садулю, что их может сместить партия, которую поддержит Германии⁹⁴. Решение кайзера, принятое в конце июня, навсегда закрыло эту возможность: шесть недель спустя, после провала немецкого наступления на западе, Германия была уже не в силах решительно вмешаться во внутренние дела России. А кроме того, знание, что немцы поддерживают большевиков, выбивало почву из-под ног российской оппозиции. Сообщая в Москву о решении кайзера, Кюльман в конце июня велел посольству продолжать сотрудничать с Лениным. 1 июля Рицлер прервал переговоры, которые вел с Правым центром⁹⁵.

 

 

* * *

С приближением лета 1918 года в рядах левых эсеров стало нарастать беспокойствие. Романтики от революции, они нуждались в постоянном возбуждении: вначале это был экстаз Октября, затем пьянящие февральские дни 1918 года, когда народ поднялся навстречу германским полчищам, — незабываемые моменты, воспетые Александром Блоком в двух самых известных поэмах революции «Двенадцать» и «Скифы». Но вот все это ушло в прошлое, и левые эсеры вдруг обнаружили, что сотрудничают с режимом расчетливых политиков, которые заключают сделки с Германией и со странами Четверного согласия и вновь призывают «буржуазию» управлять заводами и фабриками, командовать армией. Что стало с революцией? Все, что большевики делали после февраля 1918 года, не устраивало левых эсеров. Они презирали Брестский договор, который, по их мнению, превращал Германию в хозяйку России, а Ленина — в лакея Мирбаха. Они бы хотели не заигрывать с немцами, а поднять массы против этих империалистов, чтобы бороться с ними, пусть голыми руками, и нести революцию в сердце Европы. Когда же, вопреки их протестам, большевики подписали и ратифицировали Брестский договор, левые эсеры покинули Совнарком. Столь же горячо возражали они и против политики, принятой большевиками в мае 1918 года в отношении деревни, считая, что посылать вооруженные отряды рабочих для изъятия у сельских жителей хлеба означает сеять кровную вражду между рабочими и крестьянами. Они были также против введения высшей меры наказания и спасли немало человеческих жизней: всякий раз, когда коллегия ЧК должна была утверждать смертный приговор по политическим обвинениям, входившие в нее левые эсеры использовали свое право вето. И, неизбежно, они начали рассматривать большевиков как предателей революции. Вот как выразила это лидер левых эсеров Мария Спиридонова: «Тесно спаянные с большевиками, боролись мы на одних баррикадах и вместе с ними думали докончить славный путь борьбы. Но теперь я вижу, что они являются самыми настоящими и, быть может, искренними последователями той… политики, которой всегда держалось правительство Керенского…»⁹⁶.

Весной 1918 года левые эсеры стали относиться к большевикам так же, как сами большевики относились в 1917-м к Временному правительству и к демократическим социалистам. Они объявили себя совестью революции, неподкупной альтернативой режиму оппортунистов и сторонников компромисса. По мере уменьшения влияния большевиков в среде промышленных рабочих, левые эсеры становились для них все более опасными соперниками, ибо взывали к тем самым анархическим и разрушительным инстинктам российских масс, на которые большевики опирались, пока шли к власти, но, получив власть, стремились всячески подавить. Они получили поддержку в самых неспокойных слоях городского населения, включая радикально настроенных петроградских рабочих и матросов того, что именовалось Балтийским и Черноморским флотами. По сути, левые эсеры апеллировали к тем группам, которые помогли большевикам захватить власть в октябре и теперь почувствовали, что их предали.

С 17 по 25 апреля в Москве проходил съезд левых эсеров. Считалось, что он представляет более 60 000 членов этой партии. Большинство делегатов призывали к открытому разрыву с большевиками и с тем, что они называли «комиссародержавием»⁹⁷. Два месяца спустя, 24 июня, на тайном заседании Центральный комитет партии левых эсеров решил поднять знамя восстания⁹⁸. Это должно было положить конец «передышке», предоставленной Брестом. Предполагалось, что на Пятом съезде Советов, созыв которого был намечен на 4 июля, левые эсеры выступят с предложением денонсировать Брест-Литовский договор и объявить войну Германии. В случае, если это предложение не пройдет, левые эсеры собирались устроить террористические провокации, которые привели бы к разрыву между Россией и Германией. Вот что было сказано по этому поводу в резолюции, принятой на заседании ЦК:

«В своем заседании от 24 июня ЦК ПЛСР-интернационалистов, обсудив настоящее политическое положение Республики, нашел, что в интересах русской и международной революции необходимо в самый короткий срок положить конец так называемой передышке, создавшейся благодаря ратификации большевистским правительством Брестского мира. В этих целях Центральный Комитет партии считает возможным и целесообразным организовать ряд террористических актов в отношении виднейших представителей германского империализма; одновременно с этим ЦК партии постановил организовать для проведения своего решения мобилизацию надежных военных сил и приложить все меры к тому, чтобы трудовое крестьянство и рабочий класс примкнули к восстанию и активно поддержали партию в этом выступлении. С этой целью к террористическим актам приурочить объявление в газетах участие нашей партии в украинских событиях последнего времени, как то: агитацию крушений и взрыв оружейных арсеналов. <…>

Что касается формы осуществления настоящей линии поведения в первый момент, то постановлено, что осуществление террора должно произойти по сигналу из Москвы. Сигналом таким может быть и террористический акт, хотя это может быть заменено и другой формой.

Для учета и распределения всех партийных сил при проведении этого плана ЦК партии организует Бюро из трех лиц (Спиридонова, Голубовский и Майоров). Ввиду того, что настоящая политика партии может привести ее, помимо собственного желания, к столкновению с партией большевиков, ЦК партии, обсудив это, постановил следующее: мы рассматриваем свои действия как борьбу против настоящей политики Совета народных комиссаров и ни в коем случае как борьбу против большевиков. Однако, ввиду того, что со стороны последних возможны агрессивные действия против нашей партии, постановлено в таком случае прибегнуть к вооруженной обороне занятых позиций. А чтобы в этой схватке партия не была использована контрреволюционными элементами, постановлено немедленно приступить к выявлению позиции партии, к широкой пропаганде необходимости твердой, последовательной интернациональной революционно-социалистической политики в советской России»⁹⁹.

Как видно из этой резолюции, левые эсеры собирались действовать так же, как большевики в октябре 1917 года, во всем, кроме одного чрезвычайно важного пункта: они не стремились к захвату власти. Власть должна была остаться в руках большевиков. Левые эсеры хотели только заставить большевиков отказаться от проводимой ими «оппортунистической» политики и с этой целью собирались путем антинемецких террористических актов спровоцировать нападение Германии на советскую Россию. План этот был целиком лишен реализма: он строился на допущении, что немцы под влиянием момента откажутся от стратегических преимуществ, предоставленных им Брестским договором, и забудут об общих интересах, связывающих Берлин и Москву.

Спиридонова, которая была самой влиятельной фигурой в комитете из трех человек, сформированном левыми эсерами, обладала бесстрашием, свойственным в былые времена религиозным мученикам, но у нее не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминал здравый смысл. Иностранцы, которые сталкивались с ней в эти дни, отзывались о ней весьма скептически. Рицлер назвал ее «высушенной юбкой», а по словам немецкого журналиста Альфонса Паке, это была «неутомимая истеричка в пенсне, карикатурная Афина, которая, когда говорила, всегда как бы тянулась рукой к струнам невидимой арфы, а когда зал разражался аплодисментами и яростными выкриками, нетерпеливо топала ножкой и поправляла на плече упавшие лямки своего платья»¹⁰⁰.

Приняв решение, левые эсеры сразу же приступили к делу. Они послали агитаторов в военные части, стоявшие в Москве и ее пригородах. Некоторые из них им удалось привлечь на свою сторону, другие обещали сохранять нейтралитет. Левые эсеры, работавшие в ЧК, образовали вооруженные отряды, которым предстояло вступить в бой, если большевики перейдут в контрнаступление. Была проведена подготовка к террористическому акту против германского посла, убийство которого должно было послужить сигналом к восстанию в масштабах всей страны. Повторяя тактику большевиков накануне Октября, левые эсеры не скрывали своих планов. 29 июня орган их партии «Знамя труда» поместил на первой странице призыв ко всем дееспособным членам партии явиться не позднее 2 июля в местные партийные комитеты, которым были даны инструкции провести с ними боевую подготовку¹⁰¹. На следующий день Спиридонова публично заявила, что только вооруженное восстание может спасти революцию¹⁰². И до сих пор остается абсолютной загадкой, каким образом Дзержинский и его помощники-латыши в ЧК пропустили мимо ушей эти предупреждения и оказались совершенно не готовы к событиям 6 июля.

Отчасти (но лишь отчасти) это можно объяснить тем, что несколько заговорщиков работали в руководящих органах ЧК. Своим заместителем Дзержинский назначил левого эсера Петра Александровича Дмитриевского, известного более как Александрович, который пользовался его безграничным доверием и был наделен самыми широкими полномочиями. Среди левых эсеров, работавших в ЧК и принимавших участие в заговоре, были также Я.Г.Блюмкин, отвечавший за контрразведывательную деятельность в германском посольстве, фотограф Николай Андреев и Д.И.Попов, командир кавалерийского отряда ЧК. Эти люди плели нити заговора в штаб-квартире тайной полиции. Попов подготовил несколько сот вооруженных бойцов, главным образом матросов, сочувствовавших левым эсерам. Блюмкин и Андреев взяли на себя подготовку убийства Мирбаха. Они изучили здание, в котором помещалось германское представительство, и сфотографировали выходы, которыми предполагали воспользоваться после того, как убьют посла.

Руководившая этими приготовлениями тройка планировала начать восстание на второй или на третий день работы Пятого съезда Советов, открытие которого было намечено 4 июля. Спиридонова должна была внести предложение о денонсировании Брест-Литовского договора и объявлении войны Германии. Поскольку мандатная комиссия, определявшая принцип представительства на съезде, щедро предоставила левым эсерам 40 % всех мест и было известно, что многие большевики возражают против Брестского договора, руководители левых эсеров решили, что у них есть шанс получить большинство. Если выйдет иначе, они поднимут знамя восстания, убив германского посла. 6 июля было подходящим днем для начала действий, так как приходилось на Иванов день, латышский национальный праздник, который латышские стрелки собирались отмечать на Ходынском поле, в пригородах Москвы, оставив в городе лишь ограниченные силы, необходимые для охраны Кремля. [По словам командующего латышскими частями И.И.Вацетиса, к этому времени большинство из них были уже переброшены на фронт на Урал и в Поволжье. В Москве оставались лишь 1-й и 3-й полки, и в обоих не хватало личного состава. Часть подразделений 1-го Латышского полка получили приказ в первые дни июля передислоцироваться в Нижний Новгород (Память. 1979. № 2. С. 16)].

Как показали последующие события, силы правительства, сосредоточенные в Москве, были столь незначительны, что, если бы левые эсеры хотели захватить власть, они могли бы сделать это с еще меньшими усилиями, чем большевики в октябре. Но они определенно не желали брать на себя ответственность управления государством. Восстание их было не столько государственным, сколько театрализованным переворотом, грандиозной политической демонстрацией, имевшей целью зажечь «массы», возродить в них ослабевший к этому времени революционный дух. Они совершили ошибку, против которой всегда предостерегал своих последователей Ленин, — стали «играть» в революцию.

 

 

* * *

Как только в Большом театре открылся съезд Советов, большевики и левые эсеры сразу же вцепились друг другу в глотку. Ораторы от левых эсеров обвиняли большевиков в измене делу революции и в разжигании войны между городом и деревней, большевики же, в свою очередь, упрекали их в попытках спровоцировать войну России с Германией. Левые эсеры внесли предложение выразить недоверие большевистскому правительству, денонсировать Брест-Литовский договор и объявить войну Германии. Когда это предложение было отклонено большевистским большинством, левые эсеры покинули съезд¹⁰³.

По свидетельству Блюмкина, вечером 4 июля его вызвала к себе Спиридонова¹⁰⁴. Она сказала, что партия дает ему задание убить Мирбаха. Блюмкин попросил двадцать четыре часа, чтобы совершить необходимые приготовления: выправить на свое и Андреева имя документ с поддельной подписью Дзержинского, позволявший им требовать аудиенции у германского посла, достать два револьвера, две бомбы и автомобиль, принадлежавший ЧК, за рулем которого должен был сидеть Попов.

6 июля в 2 часа 15 минут пополудни (самое позднее — в половине третьего) два представителя ЧК появились на пороге германского посольства в Денежном переулке. Один из них представился как Яков Блюмкин, офицер контрразведывательной службы ЧК, другой — как Николай Андреев, представитель Революционного трибунала. Они предъявили документ, подписанный Дзержинским и секретарем ЧК, который уполномочивал их «войти в переговоры с господином Германским Послом в Российской Республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к Господину Послу»¹⁰⁵. Речь шла о деле лейтенанта Роберта Мирбаха (которого считали родственником посла), задержанного ЧК по подозрению в шпионаже. Посетителей принял Рицлер в присутствии переводчика, лейтенанта Л.Г.Миллера. Рицлер сообщил им, что уполномочен говорить от имени графа Мирбаха, но русские отказались с ним беседовать, ссылаясь на распоряжение Дзержинского встретиться лично с послом.

Германское посольство в течение некоторого времени уже получало предостережения о возможных актах насилия. Приходили анонимные письма и подозрительные визитеры, например электрики, желающие проверить абсолютно исправную проводку; какие-то неизвестные фотографировали здание посольства. Мирбах не хотел встречаться с посетителями, но, поскольку они предъявили документ за подписью председателя ВЧК, он спустился поговорить с ними. Русские сказали, что его может заинтересовать дело лейтенанта Мирбаха. Посол ответил, что предпочтет получить эту информацию в письменном виде. В этот момент Блюмкин и Андреев извлекли из портфелей револьверы и стали стрелять в Мирбаха и Рицлера. Оба промахнулись. Рицлер и Мирбах бросились на пол. Потом Мирбах вскочил и попытался бежать через гостиную на второй этаж. Андреев кинулся вслед и выстрелил ему в затылок. Блюмкин метнул бомбу на середину комнаты. Затем убийцы выскочили через открытые окна. Блюмкин поранился, но ухитрился не отстать от Андреева. Они перелезли через окружавшую здание посольства чугунную ограду высотой в два с половиной метра и сели в ожидавший их автомобиль с включенным мотором. Мирбах умер в 3 часа 15 минут пополудни, не приходя в сознание¹⁰⁶.

Сотрудники посольства опасались, что нападение на посла было сигналом к штурму здания посольства. Военные приготовились к обороне. Попытки связаться с советскими властями ни к чему не привели, так как телефонные линии были перерезаны. Военный атташе Ботмер поспешил в гостиницу «Метрополь», где находился комиссариат по иностранным делам, и рассказал Карахану, заместителю Чичерина, о том, что произошло. Карахан связался с Кремлем. Ленин узнал о событиях приблизительно в 3 часа 30 минут пополудни и немедленно поставил о них в известность Дзержинского и Свердлова¹⁰⁷.

В тот же день, некоторое время спустя, германское посольство посетили большевистские руководители. Первым прибыл Радек, у которого на поясе висело, по словам К. фон Ботмера, нечто размером с небольшое осадное орудие. Вслед за ним появились Чичерин, Карахан и Дзержинский. Большевистских деятелей сопровождал взвод латышских стрелков. Ленин оставался в Кремле, но Рицлер, принявший на себя руководство посольством, настоял, чтобы он появился лично с объяснениями и извинениями. Это было в высшей степени необычное требование, с которым иностранный дипломат мог обратиться к главе государства, но влияние немцев было в этот момент так велико, что Ленин вынужден был повиноваться. Около пяти часов пополудни он приехал в посольство в сопровождении Свердлова. Как сообщают немецкие очевидцы, его интересовали исключительно технические подробности трагедии. Он попросил, чтобы ему показали место, где произошло убийство, объяснили, как стояла мебель и какие разрушения причинила бомба. Осмотреть тело погибшего он отказался. Ленин принес извинения, которые, по словам одного из немцев, были «холодны, как собачий нос», и обещал, что виновные будут наказаны¹⁰⁸. Ботмеру показалось, что русские были страшно напуганы.

 

 

* * *

Убегая, убийцы обронили свои бумаги, в том числе документ, пользуясь которым они проникли в посольство. По этим материалам и из рассказа Рицлера Дзержинский узнал, что нападавшие отрекомендовались как представители ЧК. Не на шутку этим встревоженный, он отправился в Покровские казармы в Большом Трехсвятительском переулке, дом 1, где размещался боевой отряд ЧК. Казармы находились уже под контролем людей Попова. Дзержинский потребовал, чтобы ему выдали Блюмкина и Андреева, угрожая, что расстреляет весь Центральный комитет левых эсеров. Вместо того чтобы подчиниться, матросы Попова арестовали Дзержинского. Он должен был служить заложником, гарантирующим безопасность Спиридоновой, которая пошла на съезд Советов, чтобы заявить, что «русский народ освобожден от Мирбаха»¹⁰⁹.

События эти развивались в грозу, под проливным дождем, из-за которого вскоре Москва окуталась густым туманом.

Возвратившись в Кремль, Ленин с ужасом узнал, что Дзержинский арестован ЧК: по словам Бонч-Бруевича, услышав эту новость, «Владимир Ильич нельзя сказать побледнел, а побелел»¹¹⁰. Подозревая, что ЧК изменила ему, Ленин, через Троцкого, отдал распоряжение об ее роспуске. М.И.Лацису было поручено сформировать новую службу безопасности¹¹¹. Лацис поспешил в штаб-квартиру ЧК на Большой Лубянке и обнаружил, что она тоже находится под контролем Попова. Матросы из левых эсеров, которые вели Лациса под конвоем к кабинету Попова, хотели пристрелить его на месте; спасло только вмешательство Александровича¹¹². Несколько дней спустя, когда роли переменятся и Александрович окажется в руках ЧК, Лацис ничем не ответит ему на этот товарищеский жест.

В тот вечер матросы и солдаты, поддержавшие левых эсеров, вышли на улицы, чтобы взять заложников. Останавливая автомобили, они извлекли из них двадцать семь большевистских функционеров.

В распоряжении левых 5серов было 2000 вооруженных людей (матросы и кавалерия), восемь артиллерийских орудий, шестьдесят четыре пулемета и от четырех до шести броневиков¹¹³. Это были солидные силы, если учесть, что основная часть латышских стрелков отдыхала за городом на природе, а русские части либо солидаризировались с восставшими, либо объявили нейтралитет. Ленин оказался в таком же унизительном и затруднительном положении, в каком был в октябре Керенский: глава государства, не имевший вооруженных сил, чтобы защитить свое правительство. В тот момент ничто не могло помешать левым эсерам, если бы они того пожелали, захватить Кремль и арестовать все большевистское руководство. Им не пришлось бы даже применять силу, так как у членов Центрального комитета были пропуска, дающие им право беспрепятственно проходить в Кремль, включая все находившиеся там учреждения и частную квартиру Ленина.

Но таких намерений у левых эсеров не было. Их отвращение к власти спасло большевиков. Цель их заключалась в том, чтобы спровоцировать немцев и поднять российские «массы». Вот что говорил арестованному Дзержинскому один из руководителей левых эсеров: «Вы стоите перед совершившимся фактом. Брестский договор сорван, война с Германией неизбежна. Мы власти не хотим, пусть будет и здесь так, как на Украине, мы уйдем в подполье. Вы можете оставаться у власти, но вы должны бросить лакействовать у Мирбаха»¹¹⁵. Поэтому, вместо того чтобы пойти в Кремль и свергнуть советское правительстве, отряд левых эсеров под командованием П.П.Прошьяна направился к зданию Главпочтамта, занял его без какого-либо сопротивления и стал оттуда рассылать воззвания, обращенные к российским рабочим, крестьянам, солдатам, а также ко «всему миру». [Владимирова В. // Пролетарская революция. 1927. № 4 (63). С. 122–123; Ленин. ПСС. Т. 23. С. 554–556; Красная книга ВЧК. Т. 2. М., 1920. С. 148–155. Ранее Прошьян был наркомом почт и телеграфов.]. Воззвания эти были путаными и противоречивыми. Левые эсеры брали на себя ответственность за убийство Мирбаха и объявляли низложенным правительство большевиков как «агентов германского империализма». Заявляя, что поддерживают «советскую систему», они в то же время отвергали все остальные социалистические партии, называя их «контрреволюционными». В одной из телеграмм они объявляли себя «правящей в настоящее время» партией. По словам Вацетиса, левые эсеры действовали «нерешительно»¹¹⁶.

Спиридонова прибыла в Большой театр в семь часов вечера и обратилась к съезду с длинной и малосвязной речью. После нее выступали другие ораторы из левых эсеров. Царила полнейшая неразбериха. В восемь часов делегатам сообщили, что вооруженные латыши окружили здание и открыли входы, после чего большевики покинули зал. Спиридонова призвала своих последователей подняться на второй этаж. Там она вскочила на стол и стала кричать: «Эй, вы, слушай, Земля, эй, вы, слушай, земля!»¹¹⁷. Делегаты от большевиков, собравшиеся в крыле Большого театра, не могли решить, нападают ли они или подвергаются нападению. Как рассказывал впоследствии Бухарин И.З.Штейнбергу, «мы сидели в своей комнате и ждали, что вы придете нас арестовывать… Поскольку вы этого не делали, мы решили, наоборот, арестовать вас»¹¹⁸.

Пора было уже начать действовать большевикам, но шел час за часом, а ничего не происходило. Не имея надежной силы, на которую оно могло бы опереться, правительство пребывало в паническом оцепенении. По его собственной оценке, из 24 000 находившихся тогда в Москве вооруженных людей одна треть готова была поддержать большевиков, одна пятая была ненадежной (то есть настроенной антибольшевистски), остальные колеблющимися¹¹⁹. Но даже и те части, которые сохраняли верность большевикам, невозможно было сдвинуть с места. Отчаяние, охватившее большевистских руководителей, было так велико, что они всерьез размышляли над эвакуацией из Кремля¹²⁰.

В пять часов пополудни командира латышских стрелков И.И.Вацетиса вызвал командующий Московским военным округом Н.И.Муралов. Кроме него в штабе находился Подвойский. Они вкратце изложили Вацетису ситуацию и попросили его подготовить план операций. Однако, сказали они ошарашенному латышу, командовать операциями будет другой человек. Такое недоверие объяснялось, очевидно, тем, что в Кремле знали о контактах Вацетиса с германским посольством. Но другого латыша, которому можно было поручить командование, найти не удалось, и Вацетис предложил свои услуги, сказав, что готов отвечать «головой» за неуспех операций. Об этом было сообщено в Кремль. [Как известно из воспоминаний Рицлера, германскому посольству пришлось подкупить латышей, чтобы они выступили против левых эсеров (Erdmann. Riezler. S. 474)].

Примерно в 11 часов 30 минут вечера Ленин вызвал к себе в кабинет латышских политкомиссаров, приписанных к штабу Вацетиса, и спросил, могут ли они поручиться за лояльность их командующего¹²¹. Они ответили утвердительно, и Ленин дал согласие, чтобы Вацетис руководил операцией против левых эсеров, однако из предосторожности распорядился назначить в его штаб четырех политкомиссаров вместо обычных двух.

В полночь Вацетису сообщили по телефону, что его вызывает к себе Ленин. Вот как он описывает эту встречу: «В Кремле было темно и пусто. Нас провели в зал заседаний Совнаркома и просили подождать… Довольно обширное помещение, в котором я очутился впервые, освещалось одной электрической лампочкой, подвешенной под потолком где-то в углу. Занавеси у окон были спущены. Обстановка напоминала мне прифронтовую полосу на театре военных действий… Через несколько минут дверь на противоположной стороне зала отворилась, и в нее вошел тов. Ленин. Он подошел ко мне быстрыми шагами и спросил вполголоса: «Товарищ, выдержим до утра?» Задав этот вопрос мне, Ленин продолжал смотреть на меня в упор. Я в этот день привык к неожиданностям, но вопрос тов. Ленина озадачил меня остротой своей формы… Почему было важным выдержать до утра? Неужели мы не выдержим до конца? Было ли наше положение столь опасным, может быть, состоявшие при мне комиссары скрывали от меня истинное положение наше?»¹²²

Прежде чем ответить на вопрос Ленина, заявил Вацетис, ему нужно время, чтобы разобраться в ситуации¹²³. Город оказался в руках восставших, только Кремль стоял как осажденная крепость. Когда Вацетис прибыл в штаб Латышской дивизии, начальник штаба сообщил ему, что «весь московский гарнизон» выступил против большевиков. Так называемая Народная Армия, которая составляла большинство в гарнизоне и проходила подготовку, чтобы вместе с французскими и английскими частями сражаться против немцев, заявила о своем нейтралитете. Еще один полк перешел на сторону левых эсеров. Оставались только латыши: один батальон 1-го полка, один — 2-го и 9-й полк. Был еще 3-й Латышский полк, но его надежность вызывала сомнения. Кроме этого, Вацетис мог рассчитывать на латышскую артиллерийскую батарею и на несколько небольших подразделений, в том числе на отряд сочувствующих коммунистам венгерских военнопленных под командованием Белы Куна.

Выяснив все это, Вацетис решил отложить контрнаступление до утра, когда латышские части должны были вернуться с Ходынки. Он послал две роты 9-го Латышского полка занять Главный почтамт, но они либо не сумели этого сделать, либо перешли на сторону противника, — так или иначе, левым эсерам удалось их разоружить.

В два часа ночи Вацетис вернулся в Кремль: «Тов. Ленин вышел из той же двери и таким же быстрым шагом подошел ко мне. Я сделал несколько шагов ему навстречу и отрапортовал: «Не позже 12-ти часов 7 июля мы будем полными победителями в Москве». Ленин схватил обеими руками мою правую руку и крепко-крепко пожал ее, и сказал: «Спасибо, товарищ. Вы меня очень обрадовали»¹²⁴».

Когда сырым и туманным утром, в пять часов, Вацетис начал контрнаступление, под его командованием находилось 3300 человек, среди которых едва 500 человек были русскими. Левые эсеры отчаянно сопротивлялись, и латышам понадобилось семь часов, чтобы овладеть опорными пунктами мятежников и освободить Дзержинского, Лациса и других заложников, которым не было причинено никакого вреда. За хорошо выполненную работу Вацетис получил от Троцкого вознаграждение в 10 000 рублей¹²⁵.

7 и 8 июля большевики произвели аресты и допросы мятежников, включая Спиридонову и других делегатов съезда Советов от партии левых эсеров. Рицлер потребовал, чтобы правительство казнило всех виновных в убийстве германского посла, в том числе членов Центрального комитета левых эсеров. Были назначены две правительственные комиссии: одна для расследования лево-эсеровского мятежа, вторая — для изучения обстоятельств измены в гарнизоне. В Москве, Петрограде и других городах были арестованы 650 левых эсеров. Несколько дней спустя было объявлено, что 200 из них расстреляны¹²⁶. Как сообщил Иоффе немцам в Берлине, среди казненных была также и Спиридонова. Известие вызвало в Германии оживление, пресса обыгрывал тему расстрелов на все лады. Информация была ложной, но, когда Чичерин официально ее опроверг, министерство иностранных дел Германии использовало все свое влияние, чтобы сообщение об этом не попало в газеты¹²⁷.

В действительности большевики обошлись с левыми эсерами на удивление снисходительно. Вместо того чтобы учинить массовый расстрел тех, кто выступил против них с оружием в руках (как они сделают это несколько дней спустя в Ярославле), они коротко допросили пленников, а затем отпустили большинство из них на свободу. Расстреляны были двенадцать матросов, находившихся под командованием Попова, а также Александрович, который пытался бежать, но был схвачен на железнодорожном вокзале. Спиридонову и одного из ее помощников доставили в Кремль и поместили в импровизированную тюрьму, охраняемую латышами. Два дня спустя ее перевели в двухкомнатную квартиру, находившуюся там же в Кремле, где она жила в довольно комфортабельных условиях вплоть до суда над ней, состоявшегося в ноябре 1918 года. Большевики не запретили партию левых эсеров и позволили ей продолжать выпуск своей газеты. Называя левых эсеров «блудными сынами», «Правда» в то же время выражала надежду на их скорое «возвращение»¹²⁸. Зиновьев расточал похвалы Спиридоновой, называя ее прекрасной женщиной с «золотым сердцем», арест которой не дает ему спать по ночам¹²⁹.

Ни до, ни после этого большевики не выказывали такой терпимости по отношению к своим врагам. Это в высшей степени необычное для них поведение заставляет некоторых историков подозревать, что убийство Мирбаха и восстание левых эсеров были на самом деле разыграны большевиками, хотя трудно понять, зачем им понадобился столь изощренный обман и каким образом им удалось скрыть свой замысел от других участников спектакля¹³⁰. Впрочем, для объяснения этих событий не обязательно прибегать к гипотезам о запутанных заговорах. В июле положение большевиков казалось безнадежным: власть их шаталась под ударами с одной стороны чехов, с другой — вооруженного восстания в Ярославле и Муроме; от них отвернулись российские рабочие и солдаты, и даже на верность латышей они уже рассчитывать не могли.

Они вовсе не собирались восстанавливать против себя еще и левых эсеров и тех, кто поддерживал эту партию. Но прежде всего они боялись за свои жизни. Когда Радек сознался своему немецкому другу, что большевики мягко обошлись с левыми эсерами, опасаясь их мести, он несомненно выражал не только собственную точку зрения¹³¹. В рядах этой партии было, действительно, множество фанатиков, которые не задумываясь пожертвовали бы собственной жизнью ради общего дела, — таких, как Спиридонова, выразившая в письме большевистским руководителям, написанном из тюрьмы, сожаление, что ее не казнили, ибо ее смерть заставил бы большевиков «опомниться»¹³². Карл Хельфферих, преемник Мирбаха, также придерживался мнения, что большевики побоялись расправиться с левыми эсерами¹³³.

В ноябре 1918 года Революционный трибунал рассмотрел дело Центрального комитета партии левых эсеров, большинство членов которого бежали за границу или ушли в подполье. Спиридонова и Ю.В.Саблин, представшие перед судом, были приговорены к заключению сроком на один год. Этого срока Спиридонова не отбыла до конца: в апреле 1919 года левые эсеры похитили ее из кремлевской тюрьмы. [Перед побегом Спиридонова направила пространное письмо в большевистский ЦК. Год спустя ее последователи опубликовали его под заголовком «Открытое письмо М.Спиридоновой Центральному Комитету партии большевиков» (М., 1920).]. Впоследствии она неоднократно подвергалась арестам. В 1937 году ее приговорили к двадцати пяти годам заключения за «контрреволюционную деятельность». В 1941-м, когда немецкая армия подходила к Орлу, где она отбывала срок, ее расстреляли¹³⁴. Из убийц Мирбаха ни один не дожил до старости. Андреев год спустя умер на Украине от тифа. Блюмкин до мая 1919 года жил на нелегальном положении, а затем сдался властям. Покаявшись, он не только получил прощение, но был принят в Коммунистическую партию и назначен в аппарат Троцкого. В конце 1930 года он имел неосторожность передавать послания Троцкого его последователям в России. Его арестовали и казнили¹³⁵.

После июльского восстания левые эсеры раскололись на две фракции: одна из них одобряла восстание, другая — нет. Со временем обе эти фракции растворились в Коммунистической партии, за исключением немногочисленной группы, которая ушла в подполье¹³⁶.

Дзержинский был отстранен от должности. Формально он подал в отставку с поста председателя и члена ЧК, чтобы выступить свидетелем на процессе по обвинению убийц Мирбаха¹³⁷, но поскольку большевики обычно пренебрегали такого рода юридическими тонкостями, да и суд этот так никогда и не состоялся, все это было сделано, чтобы он мог сохранить лицо. Подлинной причиной отстранения Дзержинского скорее всего было то, что Ленин заподозрил его в участии в заговоре левых эсеров. До 22 августа, когда Дзержинский был восстановлен в должности, секретной полицией руководил М.И.Лацис.

Восстание левых эсеров провалилось не только потому, что они не ставили перед собой ясной цели и подняли бунт, не желая принять на себя ответственность за его политические последствия, но также и по той причине, что они не сумели предугадать реакцию большевиков и немцев. Оказалось, что для тех и других на карту было поставлено слишком многое, чтобы поддаться на такую провокацию, как убийство посла (за которым последовало убийство фельдмаршала Германна фон Эйхгорна, осуществленное левыми эсерами на Украине). Германское правительство, по сути, проигнорировало убийство Мирбаха, а немецкая печать под нажимом правительства спустила эту тему на тормозах. К осени 1918 года Россия и Германия сблизились как никогда.

Большевикам очень везло в выборе противников.

 

 

* * *

По удивительному стечению обстоятельств, в тот же самый день, утром 6 июля, в трех городах, расположенных на северо-восток от Москвы, — в Ярославле, Муроме и Рыбинске началось еще одно антибольшевистское восстание. Его вдохновителем был Б.В.Савинков, самый умелый и предприимчивый из всех заговорщиков, боровшихся с большевиками.

Савинков родился в Харькове в 1879 году, окончил школу в Варшаве и поступил в Санкт-Петербургский университет¹³⁸. Там он оказался замешан в студенческих беспорядках, включая университетскую забастовку 1899 году. Вступив в партию эсеров, он быстро завоевал одну из ведущих ролей в ее Боевой организации и осуществил несколько крупных террористических актов, в числе которых были убийства Плеве и вел. кн. Сергея Александровича. В 1906 году его террористическая деятельность закончилась, так как полицейский агент Евно Азеф выдал его охранке. Савинков был приговорен к смерти, но ухитрился бежать, пробрался за границу, где жил вплоть до февральской революции, сочиняя романы о революционном подполье. Война пробудила в нем патриотические порывы. До февраля 1917 года он служил во французской армии, затем вернулся в Россию. Временное правительство назначило его своим комиссаром на фронте. Он становился все большим националистом и консерватором и, как мы видели, летом 1917 года, будучи руководителем военного министерства в правительстве Керенского, сотрудничал с Корниловым, пытаясь восстановить дисциплину в вооруженных силах. Человек, окруженный романтическим ореолом, решительный, обладающий даром убеждения, Савинков производил сильное впечатление на тех, кого хотел поразить, в частности, на Уинстона Черчилля.

В декабре 1917 года Савинков отправился на Дон, где принял участие в создании Добровольческой армии. По поручению генерала М.В.Алексеева он вернулся в большевистскую Россию, чтобы наладить контакты с видными общественными деятелями¹³⁹. Задача его заключалась в том, чтобы выявить офицеров и политиков, которые, невзирая на партийную принадлежность, хотели продолжить борьбу с немцами и с их большевистскими прихлебателями. Благодаря революционному прошлому и более поздним патриотическим заслугам Савинков идеально подходил для этой миссии. Он беседовал с Г.В.Плехановым, Н.В.Чайковским и с другими социалистическими светилами, известными «оборонческими» идеями, однако не слишком преуспел в привлечении их на свою сторону, ибо, за несколькими исключениями, они предпочитали, скорее, ждать, пока власть большевиков рухнет сама, чем сотрудничать с националистически настроенным офицерством. Плеханов отказался принять его, сказав: «Я 40 лет своей жизни отдал пролетариату, и не я его буду расстреливать даже тогда, когда он идет по ложному пути»¹⁴⁰. Более успешными были его переговоры с демобилизованными офицерами, в особенности с теми, кто служил прежде в элитных гвардейских и гренадерских полках.

Основную сложность для Савинкова составляла нехватка денег: он не мог позволить себе купить даже трамвайный билет. Чтобы создать вооруженные формирования, он должен был платить жалованье своим офицерам, большинство из которых бедствовали не меньше, чем он, ибо никто не решался принять их на работу. За ассигнованиями Савинков обратился к представителям стран Четверного согласия. Его собственные планы заключались в том, чтобы убить Ленина и Троцкого, положив таким образом начало свержению большевистского режима. Однако он понимал, что странам Четверного согласия было в общем все равно, кто правит в России, пока она выступает против Четверного союза. Действительно, как раз в это время (март—апрель 1918 г.) французы помогали Троцкому в организации Красной Армии. Поэтому Савинков скрыл от представителей стран Четверного согласия свои подлинные политические цели и выступил перед ними в роли русского патриота, единственным намерением которого было восстановление боеспособности России и продолжение войны против Германии.

Первым протянул ему руку помощи Томас Масарик. Остается неясным, зачем понадобилось чешскому лидеру помогать Савинкову, так как в начале 1918 года он вел переговоры с большевиками об эвакуации своих людей из России и вряд ли мог быть заинтересован в участии в антибольшевистской деятельности. В своих воспоминаниях Масарик пишет, что согласился встретиться с Савинковым из чистого любопытства и был весьма разочарован, ибо нашел в нем человека, по-видимому, неспособного отличить «революцию» от «террористического акта», моральные принципы которого не поднимаются выше «примитивного уровня кровавой вендетты»¹⁴¹. Такую оценку он дает задним числом, а тогда, в апреле 1918-го, свои первые деньги, 200 000 рублей, Савинков получил именно от Масарика¹⁴². Вероятно, Савинков, мастерски умевший скрывать свои замыслы, убедил Масарика, что эти деньги пойдут на создание в рамках Добровольческой армии Алексеева в центральных областях России специальных подразделений, предназначенных для борьбы с Германией.

Савинков также вступил в контакт с Брюсом Локкартом и Жозефом Нулансом. К предложению Савинкова создать под носом у большевиков антинемецкую армию Локкарт отнесся скептически. Но, как и многие другие, он попал под обаяние Савинкова и, скорее всего, помог бы ему, если бы не получил от секретаря по иностранным делам Артура Бэлфура категорических инструкций «не иметь ничего общего с планами Савинкова и не вступать ни в какие дальнейшие переговоры по поводу этих планов»¹⁴³.

Нуланс, главный поборник идеи создания на территории России международной антинемецкой армии, оказался более сговорчивым. Савинков его поразил: «Выражение его лица было до странности безразличным, глаза неподвижно глядели из-под едва приоткрытых монгольских век, губы, всегда плотно сжатые, как будто скрывали все его тайные мысли. Напротив, его профиль и телосложение были совершенно западными. Возникало впечатление, что вся энергия одной расы сочетается в нем с хитроумием и таинственностью другой»¹⁴⁴. В начале мая Нуланс дал Савинкову 500000 рублей. За этим последовали другие выплаты, так что общая сумма составила около 2 500 000 рублей¹⁴⁵. Насколько можно сегодня установить, эти средства должны были расходоваться на военные цели, главным образом на содержание Добровольческой армии, но также и на какую-то работу в германском тылу по линии военной разведки стран Четверного согласия¹⁴⁶. Не существует надежных данных, свидетельствующих о том, что Нуланс вступил с Савинковым в заговор с целью свержения большевистского режима или что он был хотя бы знаком с революционными замыслами Савинкова. [24 мая Гренар, генеральный консул Франции в Москве, служивший посредником между французским послом и Савинковым, сообщил Ну-лансу, что Савинков планирует поднять в середине июня в Поволжье антибольшевистское восстание. То, что Нуланс нуждался в этой (к тому же фактически неверной) информации, подтверждает сделанное им заявление, что он не принимал участия в заговоре Савинкова (Noulens Mon Ambassade. V. 2. Р. 109–110). Донесение Гренара хранится в архиве министерства иностранных дел Франции (Guerre V. 671; Noulens. 1918. 24 May. № 318).]. Нуланс взял с Савинкова обещание, что тот будет координировать свои действия с другими российскими партиями, прежде всего, по-видимому, с Национальным центром, который поддерживал Четверное согласие, но Савинков этого обещания не сдержал, так как не верил, что ему удастся при этом сохранить свои намерения в тайне. Как пишет в своих воспоминаниях Ф.Гренар, подняв в июле 1918 года знамя восстания, «он действовал самостоятельно, в нарушение данного им слова не предпринимать ничего без согласования с другими российскими партиями»¹⁴⁷.

Используя чешские и французские деньги, Савинков начал действовать с размахом и к апрелю 1918 года завербовал в свою организацию, «Союз защиты родины и свободы», более 5000 человек, из которых 2000 находились в Москве, а остальные — в тридцати четырех городах в провинции. [Савинков Б.В. Борьба с большевиками. Варшава, 1923. С. 26. А.И.Деникин утверждает, что в организации Савинкова было от 2000 до 3000 членов (Очерки русской смуты. Т. 3. Берлин, 1924. С. 79)]. Это были главным образом офицеры, ибо Савинков имел в виду военные действия и не испытывал нужды в интеллектуалах с их бесконечной болтовней. Своим заместителем он назначил сорокадвухлетнего кадрового артиллерийского офицера, выпускника Училища Академии Генерального штаба, подполковника А.П.Перхурова, человека с огромным боевым опытом, известного своей исключительной отвагой.

У Савинкова была программа, даже несколько программ, но он не делал на них упора, так как политические дискуссии лишь вносили разлад в стан его соратников и отвлекали их от непосредственно стоявших перед ними задач. Гораздо большее значение он придавал патриотизму. Одна из программ «Союза» подразделялась на первоочередные задачи и долговременные цели. [Красная книга ВЧК. Т. 1. М., 1920. С. 1—42. На суде, состоявшемся в 1924 г., Савинков отрицал, что у него была формальная программа (Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного Суда СССР. М., 1924. С. 46–47).]. К первоочередным задачам относились замена большевиков надежным национальным правительством и создание дисциплинированной армии для борьбы с Четверным союзом. Долговременные цели были довольно расплывчатыми. Савинков говорил о необходимости проведения новых выборов в Учредительное собрание, по-видимому, по окончании войны, которые обеспечат России демократическое правление. В воспоминаниях, опубликованных в 1923 году в Варшаве, он подчеркивал, что в его организацию входили представители всех партий, от монархистов до эсеров¹⁴⁸. Савинков обещал исполнение желаний для самых разных людей, и бессмысленно было бы ждать от него четкого, формального плана на будущее. С уверенностью можно только сказать, что он выступал за твердую власть в стране и за продолжение войны и был в этом похож на Корнилова. Пропуском в савинковский «Союз» было желание сражаться с немцами и с большевиками.

Свою организацию Савинков строил по военному образцу, а чтобы скрыть ее от ЧК, использовал опыт террористической деятельности. Под его началом в Москве и других городах было несколько десятков условных «полков», укомплектованных кадровыми офицерами. Эти подразделения были изолированы друг от друга, а их состав известен только непосредственным руководителям, чтобы, в случае ареста или предательства, ЧК не могла захватить всю организацию¹⁴⁹. Схема эта прошла проверку на прочность в середине мая, когда женщина, оставленная одним из членов организации, сообщила о ней в тайную полицию. По ее доносу ЧК обнаружила московскую штаб-квартиру «Союза», замаскированную под медицинскую клинику, и арестовала более ста его членов (их казнили в июле). Но, хотя в результате этого провала «Союз» вынужден был на две недели приостановить свою деятельность, ЧК не удалось ни схватить самого Савинкова, ни ликвидировать его организацию¹⁵⁰.

Перхуров имел в своем распоряжении от 150 до 200 офицеров, действовавших по тщательно отработанной системе. Здесь были отделы, отвечавшие за вербовку, разведку и контрразведку, за отношения со странами Четверного согласия, а также за деятельность вооруженных подразделений по родам войск (пехота, кавалерия, артиллерия, инженерные войска)¹⁵¹. Впоследствии ЧК сделала комплимент Савинкову и Перхурову, назвав их организацию аппаратом, «работавшим с точностью часового механизма»¹⁵².

Савинков построил организацию, но конкретного стратегического плана у него не было. К июню он стал перед необходимостью действовать: чехи и французы приостановили выплаты, деньги таяли, а из-за постоянной угрозы предательства нервы последователей Савинкова начинали сдавать. Как он признался впоследствии, вначале он думал нанести основной удар в Москве, но отказался от этой идеи, опасаясь, что в ответ немцы оккупируют столицу¹⁵³. Учитывая упорные слухи (которые подтверждали ему и французские дипломаты) о дополнительной высадке войск Четверного согласия в Архангельске и Мурманске в середине июля, он решил начать восстание в Среднем и Верхнем Поволжье, откуда можно было легко наладить контакт как с чехословацкими частями, так и с войсками союзников в Мурманске. Его план заключался в том, чтобы отрезать большевиков от северных портов и, одновременно, от Казани и восточных регионов.

В 1924 году, представ перед советским судом, Савинков заявил, что получил от французов твердое обещание: если его люди продержатся в течение четырех дней, на помощь им подойдут из Архангельска силы союзников, после чего соединенная франко-англо-российская армия двинется на Москву. Не имея таких гарантий, сказал Савинков, не было смысла затевать восстание¹⁵⁴. Он утверждал также, что французский консул Гренар вручил ему телеграмму от Нуланса, в которой говорилось, что высадка войск союзников состоится в период с 3 по 8 июля и важно, чтобы его выступление пришлось на это же время¹⁵⁵. Если судить по его показаниям в суде, все свои действия он согласовывал с французской миссией.

К сожалению, заявления Савинкова нельзя принимать на веру, и не только потому, что, будучи опытным конспиратором, он редко говорил до конца всю правду, но и потому также, что он был способен на прямую ложь. Так, одно время он пытался взять на себя ответственность за покушение на Ленина, осуществленное Фанни Каплан (об этом еще пойдет речь дальше), к которому, как известно, не имел ни малейшего отношения. Он заявлял также, что в июле 1918 года действовал по распоряжению московского Национального центра, что тоже не имеет ничего общего с действительностью¹⁵⁶. Большевики любили представлять всякое сопротивление своему режиму как результат международного заговора, разжигая таким образом ксенофобию. Скорее всего, Савинков, в 1924 году арестованный в советской России, пошел на сделку с большевистским прокурором, согласившись возложить вину за свой неудавшийся переворот на французов. Сегодня, после того как архивы стран Четверного согласия того периода стали доступны для исследователей, в них не нашлось никаких свидетельств, подтверждающих его версию. Если бы французская миссия действительно не только благословила его на антибольшевистский переворот, но и требовала немедленных действий и, как он утверждал, обещала помощь в походе на Москву, все это не могло не оставить документальных свидетельств. Поскольку таковых не существует, приходится заключить, что Савинков лгал, быть может, в надежде спасти свою жизнь. Кроме того, как мы уже отмечали, основной посредник Савинкова в отношениях с французами, Гренар, утверждает, что тот действовал на свой страх и риск. [В исследовании Майкла Карли (Carley M.Revolution and Intervention: The French Government and the Russian Civil War, 1917–1919. Kingston; Montreal, 1983. P. 57–60, 67–70) утверждается, что французы имели к этим событиям более прямое касательство, однако вопрос об оказании ими помощи Савинкову смешивается в нем с вопросом об их участии в восстании как таковом.].

В качестве основного центра восстания Савинков выбрал Ярославль. На это было две причины. Во-первых, стратегическое положение этого города на железной дороге, связывающей Архангельск с Москвой, облегчало как наступательные, так и оборонительные действия. Во-вторых, Перхуров, посланный Савинковым на рекогносцировку, привез из Ярославля весьма обнадеживающие сведения о том, что восстание будет поддержано населением¹⁵⁷.

В своем окончательном виде оперативный план был разработан в конце июня, когда Чехословацкое восстание было в самом разгаре. У Перхурова, который должен был командовать ярославской операцией, на подготовку оставалось едва десять дней. Второй по значению операцией, восстанием в Рыбинске, взялся руководить сам Савинков. Третья акция должна была состояться в Муроме, расположенном на Московско-Казанской железной дороге. Как утверждает Перхуров, Савинков сказал своим офицерам, что у него есть твердые гарантии прибытия союзной помощи из Архангельска и что если они продержатся в течение четырех дней, то получат надежное подкрепление¹⁵⁸.

По планам Савинкова восстание в Ярославле должно было начаться в ночь с 5 на 6 июля, всего за несколько часов до того времени, на которое назначили свое выступление левые эсеры. Хотя совпадение очевидно, ничто не указывает на то, что эти два события были как-то заранее согласованы. Левые эсеры и Савинков преследовали совершенно различные цели: первые намеревались оставить большевиков у власти, Савинков хотел положить конец их режиму. Более того, трудно себе представить, чтобы левые эсеры вообще согласились иметь дело с представителем «контрреволюционных» генералов. Если бы Савинков знал об их планах, он несомненно осуществил бы свое первоначальное намерение и устроил переворот в Москве, а не в Ярославле. Эта нескоординированность усилий, о которой Ленин говорит Мирбаху, была типичной для антибольшевистской оппозиции и стала в конечном счете главной причиной ее поражения.

Чтобы сбить с толку противника и заставить его распылять свои силы, Савинков и Перхуров разработали скользящий график восстания, так что операция в Рыбинске должна была состояться в ночь с 7 на 8, а в Муроме — с 8 на 9 июля.

 

 

* * *

Несмотря на то что в его распоряжении было совсем мало времени, Перхуров очень тщательно подготовил восстание в Ярославле и застал большевистские власти совершенно врасплох¹⁵⁹. Операция началась в два часа ночи 6 июля, когда отряд офицеров захватил ключевые точки в городе: арсенал, штаб милиции, банк и почту. Другой отряд арестовал высших большевистских и советских чиновников. Как утверждали впоследствии, некоторые из них были при этом застрелены. Офицеры, работавшие инструкторами в местной красноармейской школе, сразу же присоединились к восставшим, захватив с собой несколько пулеметов и броневик. Перхуров объявил себя командующим Ярославским отделением Северной Добровольческой армии. Эти первые операции не встретили почти никакого сопротивления, и к рассвету центр города был полностью в руках мятежников. Вскоре к ним присоединились новые силы, в том числе работники милиции, студенты, рабочие и крестьяне. По оценке историка-коммуниста, из 6000 участников восстания лишь около 1000 были офицерами¹⁶⁰. Это было настоящее народное восстание против большевистского режима. Заметную роль сыграли в нем крестьяне из окрестных сел. Восставшие попытались привлечь на свою сторону немецких военнопленных, случайно проезжавших через Ярославль по дороге на родину, но те отказались, после чего их поместили под охраной в здании городского театра. 8 июля Перхуров объявил им, что силы, имеющиеся под его командованием, считают, что они находятся в состоянии войны с Четверным союзом¹⁶¹.

В то время как восстания в Рыбинске и Муроме, в каждом из которых участвовало от 300 до 400 человек, потерпели поражение в считанные часы, Перхуров продержался шестнадцать дней. Сосредоточенные в пригородах силы большевиков пошли в контрнаступление следующей ночью, но им не удалось отбить город. Тогда они подвергли его массированному артиллерийскому обстрелу, в результате которого был разрушен водопровод и прекратилась подача воды. Это имело для повстанцев ужасные последствия, так как подходы к Волге, альтернативному источнику водоснабжения, были под контролем сил красных. После почти недели бесплодных боев Троцкий поручил командование ярославской операцией А.И.Геккеру, бывшему капитану царской армии, который накануне Октябрьского переворота перешел к большевикам. Геккер бросил на штурм города пехоту, артиллерию и аэропланы. Под шквалом артиллерийского огня город, с его замечательными монастырями и храмами, был почти полностью разрушен¹⁶². Повстанцы, которым настолько не хватало воды, что они пытались добывать ее в сточных канавах, в конце концов были вынуждены отступить. 20 июля их представители пришли в Германскую комиссию по репатриации и заявили о своем желании сдаться: поскольку они находились в состоянии войны с Германией, то ожидали, что с ними будут обращаться как с военнопленными. Глава Германской комиссии принял такие условия и обещал, что не выдаст повстанцев Красной Армии. 21 июля повстанцы сложили оружие, и в течение нескольких часов город находился в руках немецких военнопленных. Однако вечером того же дня, получив от большевиков ультиматум, немцы нарушили свое обещание и передали им пленников. Красногвардейцы выбрали из них примерно 350 человек, среди которых оказались офицеры, бывшие чиновники, состоятельные горожане и студенты, вывели за город и расстреляли¹⁶³. Это была первая массовая казнь, осуществленная большевиками. Одним из последствий Ярославского восстания стало распоряжение большевистского правительства провести массовые аресты бывших офицеров царской армии. Многие из них были расстреляны без суда, хотя в то же самое время другие получали назначения в Красной Армии.

Савинкову удалось бежать из Рыбинска. Позднее он присоединился к армии адмирала Колчака, где занимался организацией рейдов в тылу большевистских войск. После поражения Колчака он бежал в Западную Европу, стал там организатором антибольшевистских движений, засылал агентов в Советский Союз. В августе 1924 года, будучи убежден, что после смерти Ленина ему уготована в России важная роль, он попался на приманку ОГПУ (сменившему к тому времени ЧК), нелегально перешел границу и был сразу же схвачен. На открытом судебном процессе, состоявшемся в том же году, он сознался во всех своих преступлениях, делая упор на ту роль, которую будто бы играли в его подрывной деятельности союзники, и попросил помилования. Смертный приговор ему заменили на десятилетнее заключение. В следующем году он погиб в тюрьме при странных обстоятельствах: официально было объявлено, что он покончил жизнь самоубийством, однако более вероятно, что его убили сотрудники ОГПУ — по некоторым свидетельствам, вытолкнув из окна¹⁶⁴.

Перхуров тоже оказался у Колчака, где получил чин генерала и стал называться Перхуровым-Ярославским. Попав в плен к большевикам, он ухитрился сохранить инкогнито и получил назначение в Красную Армию. Личность его была установлена в 1922 году. Военная коллегия Верховного Суда приговорила его к смертной казни, в тюрьме его заставили написать признание, которое было впоследствии опубликовано¹⁶⁵. Его не стали убивать в застенках ГПУ, а послали в Ярославль, где в четвертую годовщину восстания провели по улицам сквозь толпу, бросавшую в него камни, и только после этого казнили¹⁶⁶.

 

 

* * *

Рицлер, возглавивший германское посольство в России, был, по мнению некоторых его коллег, человеком рассеянным и плохо ориентировался в ситуации. Он мало занимался рутинными дипломатическими делами, в основном уделяя время переговорам с российской оппозицией, которые 1 июля Берлин велел прекратить. Поступал он так, будучи абсолютно убежден, что большевики не продержатся долго и Германия должна поддерживать контакты с их потенциальными преемниками. Первой его реакцией на убийство Мирбаха было предложение разорвать дипломатические отношения с Москвой¹⁶⁸. Предложение не получило поддержки, и ему было велено продолжать помогать большевикам. В сентябре 1918 года он скажет (не уточняя, что имеет в виду), что немцы трижды использовали «политические» средства, чтобы спасти большевиков¹⁶⁹.

Выполняя инструкции своего правительства, Рицлер тем не менее бомбардировал министерство иностранных дел телеграммами, в которых предсказал скорое падение большевиков. 19 июля он передал по прямому проводу: «Большевики мертвы. Их труп живет, поскольку могильщики не могут договориться, кто должен его хоронить. Борьба, которую мы в настоящее время ведем с Антантой на русской земле, уже не имеет целью добиться расположения этого трупа. Она стала борьбой за преемников, за ту ориентацию, которую примет Россия в будущем»¹⁷⁰. Соглашаясь, что большевики делают Россию безопасной для Германии, он замечал, что одновременно они делают ее бесполезной¹⁷¹. Его рекомендации заключались в том, чтобы Германия взяла на себя заботу о «контрреволюции» и поддержала буржуазные силы в России. А избавиться от большевиков можно, по его мнению, почти без усилий.

Действуя на свой страх и риск, Рицлер заложил фундамент для антибольшевистского переворота. Первым шагом было расположить в Москве батальон, состоящий из немецких военнослужащих. Официально заявленной целью их пребывания должна была стать охрана германского посольства от будущих террористических актов и помощь большевикам в случае нового восстания. На самом же деле они должны были занять в столице стратегические пункты на случай, если большевистский режим рухнет сам или в Берлине решат, что его пора ликвидировать¹⁷².

В Германии согласились направить в Москву батальон, если это не вызовет возражений со стороны советского правительства. Рицлер также получил инструкции вступить в тайные переговоры с латышскими стрелками, чтобы выяснить их намерения. Рицлер, у которого уже был хороший контакт с латышами, спросил, готовы ли они изменить большевикам. Они ответили, что готовы. Вот как описывает свои размышления летом 1918 года Вацетис, командир латышей: «Как ни странно, но тогда настроение умов было такое, что центр советской России сделается театром междоусобной войны и что большевики едва ли удержатся у власти и сделаются жертвой голода и общего недовольства внутри страны. Не исключена была возможность движения на Москву германцев, донских казаков и белочехов. Эта последняя версия в то время была распространена особенно широко. Большевики не имели в своем распоряжении вооруженной силы, способной драться в поле. Те войсковые части, над сформированием которых так легкомысленно и лукаво трудился военрук Высшего военного совета М.Д.Бонч-Бруевич, благодаря голоду в западной полосе европейской России разбегались в поисках пищи, образуя опасные для сов. власти шайки бандитов. Такие войска, если можно назвать их этим почетным именем, разбегались при появлении немецкой каски… В связи со всеми этими версиями и слухами меня крайне беспокоил вопрос о том, что будет с латышскими полками в случае дальнейшей интервенции германцев и появления в центре советской России казаков и белых армий. Такая возможность тогда допускалась, и она могла бы привести к полному истреблению латышских стрелков»¹⁷³. Как Рицлер выяснил в ходе переговоров, латыши хотели вернуться на свою оккупированную немцами родину и, если бы им была гарантирована амнистия и репатриация, готовы были оставаться по крайней мере нейтральными в случае германской интервенции против большевиков¹⁷⁴.

Рицлер также возобновил переговоры с Правым центром. Его новый представитель, кн. Григорий Трубецкой, бывший во время войны послом Российской империи в Сербии, попросил от Германии срочной помощи, чтобы избавить Россию от Ленина. Он выставил несколько условий, на которых его группа готова была сотрудничать с немцами: Германия должна позволить русским сформировать собственные вооруженные силы на Украине с тем, чтобы Москву освободили русские, а не немцы; нужны гарантии пересмотра Брестского договора; правительство, которое придет на смену большевикам, не должно испытывать никакого давления; Россия будет соблюдать нейтралитет в мировой войне¹⁷⁵. Трубецкой утверждал, что его группа поддерживает контакт с 4000 боеспособных офицеров, которым не хватает только оружия. Он подчеркивал также, что нельзя терять времени, ибо большевики ведут систематическую охоту на офицеров, расстреливая их десятками ежедневно¹⁷⁶.

К тому времени, когда в Москву прибыл преемник Мирбаха Карл Хельфферих (28 июля), у Рицлера был готовый план государственного переворота: германский батальон занимает Москву, латышские стрелки, охраняющие город, оказываются нейтрализованы обещаниями амнистии и репатриации, и крах большевистского правительства обеспечен. После этого будет создано новое российское правительство, полностью зависимое от Германии, наподобие режима гетмана Скоропадского на Украине¹⁷⁷.

Но план Рицлера провалился. Его ключевая позиция — введение в Москву германского батальона — была категорически отвергнута Лениным, и Берлин вынужден был от этого отказаться. Уступая давлению Гинденбурга, Вильгельмштрассе направила советскому правительству ноту, где было сказано, что предложение послать в Москву вооруженное подразделение германской армии не имело в виду покушения на суверенитет Советов, а только преследовало цель обеспечить безопасность сотрудников посольства. Более того, говорилось далее в ноте, эта сила могла бы прийти на помощь советскому правительству, если бы произошло еще одно антибольшевистское восстание¹⁷⁸. Рицлер вручил Чичерину эту ноту вечером 14 июля. Чичерин послал ее Ленину, который в этот момент отдыхал за городом. Ленин сразу же разгадал коварный замысел немцев. Той же ночью он возвратился в Москву и обсудил этот вопрос с Чичериным. Речь шла о деле, в котором он не был готов уступить: он мог дать германцам все, о чем бы они ни попросили, пока они не угрожали его власти. На следующий день он сформулировал свою позицию по поводу германской ноты, выступив перед Центральным исполнительным комитетом¹⁷⁹. Он надеется, сказал он, что Германия не будет настаивать на своем предложении, ибо Россия готова скорее сражаться, чем пустить на свою землю чужие войска. Безопасность германского посольства он обещал обеспечить своими силами. Затем он предложил расширить коммерческие связи с Германией. Это была наживка, рассчитанная на то, что немецкие деловые круги окажут на свое правительство давление в его пользу. Предложение это материализовалось в форме Дополнительного договора, который был заключен в следующем месяце. Маловероятно, чтобы Ленин смог отказать немцам, если бы они в самом деле проявили настойчивость, ибо в этот момент позиции его были даже еще более шаткими, чем в феврале, когда он уступил всем их требованиям. Но ему не пришлось пройти через это испытание, так как, узнав о реакции Ленина, министерство иностранных дел Германии сразу же отказалось от плана Рицлера. Рицлер получил из Берлина инструкции «продолжать оказывать поддержку большевикам и просто «сохранять контакты» с остальными»¹⁸⁰.

Не встретило понимания и предложение Рицлера нейтрализовать латышей, обещав им амнистию и репатриацию. Больше всех воспротивился этому Людендорф, опасавшийся, что Латвия будет «заражена» большевистской пропагандой. Новый министр иностранных дел, адмирал Пауль фон Хинце, который еще настойчивее, чем его предшественник Кюльман, ратовал за сотрудничество с Лениным, не пожелал более слушать никаких доводов и распорядился, чтобы московское посольство прекратило переговоры с латышами¹⁸¹.

Министерство иностранных дел разработало свой собственный план на случай падения большевистского режима. Если эсеры, ориентированные на Четверное согласие, захватят в России власть, германская армия ударит из Финляндии, возьмет Мурманск и Архангельск и оккупирует Петроград и Вологду¹⁸².

Хельфферих прибыл в Москву с твердым намерением проводить пробольшевистскую политику своего правительства. Но, как он быстро обнаружил, сотрудники посольства были все до единого настроены против нее. Отчеты, полученные им в первый же день вечером, и те немногие личные впечатления, которые он смог к этому времени почерпнуть, заставили его изменить точку зрения. 31 июля, во второй половине дня, впервые отважившись выйти за стены тщательно охраняемого посольства, он посетил Чичерина, чтобы выразить протест против убийства левыми эсерами на Украине фельдмаршала Эйхгорна и не прекращающихся угроз со стороны левых эсеров сотрудникам посольства. В то же время он заверил наркома, что германское правительство намерено и впредь оказывать большевикам поддержку. Как ему стало известно впоследствии, через несколько часов после этой беседы в Кремле состоялась встреча, на которой Ленин сообщил соратникам, что дело их «временно» проиграно и возникла необходимость эвакуировать правительство из Москвы. Когда совещание было в самом разгаре, прибыл Чичерин и поведал собравшимся о только что обещанной ему Хельфферихом полной поддержке со стороны Германии. [Baumgart. Ostpolitik. S. 237–238. Судя по всему, Ленин планировал переместить правительство в Нижний Новгород (Там же. С. 237, примеч. 38)].

Настроение в Кремле было итак довольно унылое, когда 1 августа пришло сообщение, что корабли Британского военно-морского флота открыли огонь по Архангельску. Этим было положено начало широкомасштабной военной интервенции стран Четверного согласия против России. Москва, гораздо хуже осведомленная о военных планах Четверного согласия, чем о намерениях Германии, была в полной уверенности, что союзники собираются идти на столицу. Потеряв голову, правительство бросилось в объятия Германии.

Здесь необходимо напомнить, что в марте 1918 года страны Четверного согласия обсуждали с большевистским правительством возможность высадки своих войск на территории России — на севере (Мурманск и Архангельск) и на Дальнем Востоке (Владивосток), — чтобы защитить эти порты от немцев и создать базы для предполагаемых соединенных сил в России. Сами они должны были оказать помощь в организации и обучении Красной Армии. Однако союзники действовали медленно. Они высадили символические отряды в трех портовых городах и выделили несколько офицеров в распоряжение наркомата Троцкого, но у них не было лишних сил, которыми можно было свободно распоряжаться в разгар немецкого наступления. Необходимая военная мощь имелась только у Соединенных Штатов, но так как Вудро Вильсон был противником вмешательства в дела России и это его настроение оставалось неизменным, ничего не предпринималось.

Перспективы возрождения Восточного фронта существенно улучшились в начале июня, когда Вильсон изменил свою точку зрения под впечатлением Чехословацкого восстания. Он посчитал моральным долгом Соединенных Штатов помочь чехам и словакам в их возвращении на родину и пошел навстречу своим британским союзникам, согласившись предоставить войска как для Мурманско-Архангельской, так и для Владивостокской экспедиций. Американские силы, принявшие участие в этих операциях, получили строгий приказ не вмешиваться во внутренние дела России¹⁸³.

Узнав о решении Вашингтона, Высший совет Четверного согласия в Версале 6 июля отдал распоряжение направить в Архангельск экспедиционный корпус союзников под командованием английского генерала Ф.Пула. Командующий должен был организовать оборону города и порта, войти в контакт с Чехословацким легионом, с его помощью установить контроль над железной дорогой к югу от Архангельска и сформировать армию, готовую воевать на стороне Четверного согласия. О борьбе с большевиками речь не шла: как было объявлено войскам Пула, «мы не вмешиваемся во внутренние дела русских»¹⁸⁴.

Впоследствии это решение союзников подвергалось критике на том основании, что не было никакой серьезной угрозы со стороны Германии для северных портов России и что, к тому же, немецкие силы в Финляндии, способные действовать в этом регионе, были выведены в начале августа и направлены на Западный фронт. Имелось в виду, что подлинной целью экспедиции на север России была борьба с большевистским режимом¹⁸⁵. Обвинение это не имеет под собой оснований. Как известно из материалов немецких архивов, германское командование действительно рассматривало планы операций против северных портов силами своей армии или с привлечением финских и большевистских войск. Это имело бы немалый смысл для Германии, поскольку, контролируя Мурманск и Архангельск, она могла помешать проникновению в Россию союзных войск и тем самым расстроить их планы возрождения Восточного фронта. В конце мая 1918 года немцы начали переговоры на эту тему с Иоффе. Переговоры эти оказались в конечном счете безрезультатными, отчасти потому, что большевики и финны не могли согласиться на предложенные им условия сотрудничества, а отчасти по той причине, что немцы настаивали на оккупации Петрограда, которому надлежало стать базой для этих операций, а русские на это не соглашались¹⁸⁶. Но страны Четверного согласия не могли знать в июне, что дело закончится таким образом, так же, как не могли они и предвидеть, что два месяца спустя немцы выведут свои войска из Финляндии. Нет никаких данных, указывающих на то, что в 1918 году, посылая войска в Россию, союзники собирались свергать большевисткое правительство. Англичане, игравшие в ходе этой операции главную роль, выказывали как публично, так и в частном порядке, полное безразличие к тому, какого рода правительство стоит у власти в России. Премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж открыто заявил на заседании военного кабинета 22 июля 1918 года, что Британии нет дела до того, какое правление установили у себя русские — республиканское или монархическое¹⁸⁷. Судя по всему, президент Вильсон также придерживался этого взгляда.

Экспедиционные силы союзников, включавшие вначале 8500 человек, 4800 из которых были американцами, высадились в Архангельске 1–2 августа. 10 августа генерал Пул получил приказ «принять участие з возрождении в России сопротивления германскому влиянию и проникновению» и оказать помощь русским, желающим «подняться на борьбу плечом к плечу со своими союзниками» за возрождение своей родины¹⁸⁸. Ему было также велено наладить связь с Чешским легионом, чтобы совместными усилиями установить контроль над железными дорогами восточного направления и сформировать вооруженные силы для борьбы с Германией¹⁸⁹. Хотя формулировки этих предписаний допускают расширительную трактовку, и цели, которые в них обозначены, представляются более масштабными, чем цели, сформулированные в директиве от 6 июля, все же они не дают оснований утверждать, что «в будущем экспедиции на север России предстояло воевать с большевиками, а не с немцами»¹⁹⁰. В этот период отношения большевиков с Германией выглядели как партнерские и в значительной мере были таковыми: большевики брали у немцев деньги и неоднократно заявляли им, что только состояние общественного мнения в России мешает подписать договор об их формальном союзе. Англичане и французы знали от своих агентов в Москве, какую роль играло германское посольство, помогая большевикам удержаться на плаву. Поэтому разделять — и тем более противопоставлять — действия союзников в 1918 году, направленные против большевиков и против Германии, означало бы не понимать реальностей и настроений этого времени. Если бы задачей Пула была борьба с большевиками, он несомненно получил бы на этот счет недвусмысленные инструкции и установил контакты с оппозиционными группами в Москве. Но нет данных, на это указывающих. Все имеющиеся данные, напротив, свидетельствуют о том, что задачей экспедиционных сил союзников на севере было открыть новый фронт против Германии, объединившись для этого с чехословаками, японцами и теми русскими, которые захотели бы в этом участвовать. Это была чисто военная операция, органически связанная с ходом событий на завершающей стадии мировой войны.

Вслед за оккупацией Архангельска еще один экспедиционный корпус союзников под командованием английского генерал-майора Мейнарда высадился в Мурманске, где с июня уже находился небольшой отряд англичан. Со временем силы Мейнарда выросли до 15 000 человек, из которых 11000 принадлежали к войскам союзников, а остальные были русскими. Как сообщает Нуланс, экспедиционных сил, расположенных в Архангельске и Мурманске и составлявших тогда 23 500 человек, почти хватало для открытия Восточного фронта, так как, по мнению Западной военной миссии, для этого требовалось 30 000 человек¹⁹¹.

К несчастью для Четверного согласия, к тому времени, когда на севере удалось сконцентрировать достаточное количество войск, а это произошло лишь в сентябре, Чехословацкий легион перестал существовать как сколько-нибудь заметная боеспособная сила.

Как мы видели, вначале чехословаки взялись за оружие, чтобы обеспечить себе беспрепятственный проезд до Владивостока. Однако в июне задача их изменилась в связи с тем, что союзное командование стало рассматривать их как костяк будущей армии, которой предстояло открыть боевые действия на Восточном фронте¹⁹². 7 июня в послании чехословацким войскам генерал Чечек определил их миссию следующим образом: «Пусть всем нашим братьям станет известно, что на основе решения, принятого Съездом [Чехословацкого] Корпуса, с ведома нашего Национального совета и по согласованию со всеми союзниками наш корпус объявлен авангардом всех сил Антанты и что приказы, издаваемые штабом Армейского корпуса, имеют своей единственной целью создание антигерманского фронта в России совместно с русским народом и нашими союзниками»¹⁹³. В соответствии с этими планами чехословацкие командиры поставили в начале июня перед своими частями задачи, которые те не могли и не хотели решать.

Чтобы создать фронт против немцев, чехословаки должны были перестроиться с горизонтальной линии, идущей с запада на восток, на диагональную, проходящую вдоль Волги и Урала¹⁹⁴. Поэтому чехословацкие силы, все еще находившиеся в Западной Сибири, численностью от 10 000 до 20 000 человек, начали наступательные операции в направлении на север и на юг от Самары. 5 июля они взяли Уфу, 21 июля Симбирск, а 6 августа Казань. Взятие Казани стало кульминационной точкой в их операциях на территории России. Обратив в бегство изрядно поредевший 5-й Латышский полк, состоявший всего из 400 человек, чехи захватили склад, где обнаружили 650 млн рублей золотом, принадлежавших казне и эвакуированных в феврале 1918 года советским правительством в Казань. Это позволило им в дальнейшем вести широкомасштабные военные действия, не прибегая к налогообложению или принудительному изъятию продовольствия у населения.

Чехословаки сражались яростно и умело. Они считались авангардом. Но — авангардом чего? Союзники не спешили к ним на помощь, хотя щедро слали им приказы и рекомендации. Не больше пользы было и от русской антибольшевистской оппозиции. По совету союзников чехословаки попытались объединить российские политические группировки Поволжья и Сибири, но это оказалось безнадежной задачей. 15 июля представители Комуча и Омского правительства собрались на конференцию в Челябинске, однако не смогли достичь соглашения. Провалом закончилась и вторая российская политическая конференция, проходившая 23–25 августа. Препирательства русских раздражали чехов.

Комуч попытался сформировать армию, которая стала бы сражаться вместе с чехословаками и другими союзниками, но не слишком в этом преуспел. 8 июля он объявил о создании добровольческой Народной армии под общим командованием генерала Чечека. Но, как в этом уже убедились большевики, российскую армию нельзя было создать на добровольной основе. Особенно досадным для Комуча стал опыт вербовки крестьян, которые, хотя и были яростными антикоммунистами, тем не менее отказывались идти в армию на том основании, что революция освободила их от всех обязательств по отношению к государству. Сумев собрать всего 3000 добровольцев, Комуч учредил воинскую повинность и в течение августа рекрутировал 50 000—60 000 человек, из которых лишь 30 000 имели оружие и лишь 10000 прошли военную подготовку¹⁹⁵. По оценке военного историка генерала Н.Н.Головина, в начале сентября силы, находившиеся в Западной Сибири и выступавшие на стороне Четверного согласия, складывались из 20 000 чехословаков, 15 000 уральских и оренбургских казаков, 5000 фабричных рабочих и 15 000 бойцов Народной армии¹⁹⁶. Эти многонациональные силы не имели ни единого командования, ни общего политического руководства.

В это же время Троцкий энергично формировал свои вооруженные силы на востоке. Данное в конце июня кайзером обещание не причинять вреда советской России позволило ему перебросить латышские полки с запада на Урал, где они первыми вступили в бой с чехословаками. Затем он стал спешно наращивать численность Красной Армии, привлекая в нее тысячи бывших царских офицеров и сотни тысяч новобранцев. Он снова ввел смертную казнь за дезертирство и стал применять ее очень широко. Первые успехи Красной Армии в борьбе с чехословаками были заслугой латышей: 7 сентября они отвоевали Казань, а пять дней спустя — Симбирск. Сообщения об этих победах вызвали ликование в Кремле, ибо знаменовали перелом в судьбе большевиков, которые снова почувствовали себя на волне событий.

 

 

* * *

Но все это должно было произойти позже. 1 августа, когда в Кремле узнали о высадке союзников в Архангельске, ситуация казалась безнадежной. На востоке чехословаки занимали один город за другим и уже контролировали все среднее Поволжье. На юге донские казаки под командованием генерала Краснова приближались к Царицыну, взятие которого сделало бы возможным соединение с чехословаками и создание непрерывного антибольшевисткого фронта от Среднего Поволжья до Дона. И вот теперь на севере появились крупные англо-американские силы, по всей видимости, собиравшиеся предпринять наступление в центральную Россию.

В создавшемся положении большевики видели только один выход, и выходом этим была германская военная интервенция. Они решили обратиться с такой просьбой к Германии 1 августа, на следующий день после того, как Хельфферих заверил Чичерина, что немцы будут продолжать оказывать поддержку советскому правительству. Встреча, на которой, как считается, было принято это решение, обозначена в коммунистических источниках как заседание Совнаркома, но так как ни в каких документах в этот день не зафиксировано заседание кабинета, можно с уверенностью сказать, что решение принял сам Ленин, вероятно, посоветовавшись с Чичериным. Русские собирались предложить немцам открыть совместные военные действия против сил Антанты и тех, кто выступал в поддержку Антанты. Красная Армия, состоявшая в то время главным образом из латышских частей, должна была занять позиции к северу от Москвы, чтобы оборонять столицу от предполагаемого наступления сил Четверного согласия, а Германская Армия — выступить из Финляндии против англо-американского экспедиционного корпуса и с Украины — против Добровольческой армии.

О том, что в Кремле было принято такое решение, мы знаем в основном из воспоминаний Хельффериха, которого поздно вечером 1 августа неожиданно посетил Чичерин. Как сказал нарком по иностранным делам, он пришел прямо с заседания кабинета министров, чтобы просить, от имени Совнаркома, германской военной интервенции. [Коротко вспоминая этот эпизод (по-видимому, это единственное упоминание о нем в советской литературе), Чичерин подтверждает версию Хельффериха и отмечает, что вопрос был решен лично Лениным (Ленин и внешняя политика // Мировая политика в 1924 году. М., 1925. С. 5; см. также статью Чичерина в «Известиях» (1924. 30 янв. № 24 (2059). С. 2–3)).]. Вот что пишет Хельфферих о предложении Чичерина: «Ввиду сложившегося общественного мнения открытый военный союз с Германией невозможен; но возможны параллельные действия. Его правительство собирается сосредоточить свои силы в Вологде, чтобы защитить Москву. Условием параллельного действия является то, что мы не оккупируем Петроград; желательно также, чтобы мы не входили в Петропавловск. В действительности такой подход означал, что, желая получить возможность защитить Москву, советское правительство вынуждено было просить нас защитить Петроград». Предложение большевиков предполагало, что немецкие войска, расположенные в Прибалтике и (или) Финляндии, войдут на территорию советской России, установят оборонительные линии вокруг Петрограда и поведут наступление на Мурманск и Архангельск, чтобы изгнать оттуда войска Четверного согласия. Но это было еще не все: Чичерин «был не меньше обеспокоен событиями на юго-востоке <…> После того, как я задал ему ряд вопросов, он наконец сформулировал, какого рода вмешательства они ждут от нас: «Мощный удар по Алексееву, и никакой в дальнейшем [германской] поддержки Краснову». Здесь, как и в случае действий на севере, и по тем же причинам, возможен был не открытый военный союз, но фактическое сотрудничество; однако это было необходимо. Этим шагом большевистский режим призывал Германию ввести свои войска на территорию Великороссии»¹⁹⁷.

Хельфферих передал просьбу большевиков в Берлин, суммировав ее в краткой формуле: «молчаливое согласие большевиков на нашу интервенцию и согласованные параллельные действия»¹⁹⁸. Одновременно он послал отчет, содержавший пессимистическую оценку ситуации в России. Главным источником авторитета большевиков, писал он, является широко бытующее убеждение, что их поддерживает Германия. Но на таком фундаменте нельзя всерьез строить политику. Он предлагал, чтобы Германия продолжила переговоры с теми антибольшевистскими группами, которые не симпатизируют Антанте, в том числе с Правым центром, латышами и Сибирским правительством¹⁹⁹. По его мнению, если Германия просто демонстративно заявит, что перестает оказывать помощь большевикам, их противники поднимут голову и сами их свергнут.

И вновь рекомендации московского посольства были отклонены; на сей раз это сделал Пауль фон Хинце. Большевики, конечно, не друзья, рассудил он, но они «в полной мере» позаботились об интересах Германии, сумев парализовать Россию в военном отношении²⁰⁰. Рекомендации Хельффериха пришлись ему настолько не по душе, что 6 августа он вызвал его в Берлин. После этого посол так и не возвратился к своим обязанностям, которые исполнял менее двух недель. Хинце решил вообще ликвидировать беспокойное германское посольство в Москве, чтобы оно более не вмешивалось в германо-советские отношения. Через несколько дней после отъезда Хельффериха все сотрудники посольства упаковали вещи и направились в Псков, а затем в Ревель, находившиеся в то время под немецкой оккупацией. С исчезновением германского посольства в России центр советско-германских отношений переместился в Берлин, где Иоффе, выступая от имени своего правительства, вел все переговоры по подготовке торговых и военных соглашений, заключенных двумя странами в конце августа. [Курт Рицлер, который здесь исчезает из нашего повествования, после войны вновь стал профессором во Франкфурте. Когда к власти пришел Гитлер, он эмигрировал в США, где вплоть до самой смерти в 1955 г. преподавал в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке.].

Неудавшиеся попытки некоторых немцев свергнуть большевиков имели любопытное завершение. В начале сентября генерального консула Германии в Москве Герберта Хаушильда посетил Вацетис. Латышский офицер, только что назначенный главнокомандующим вооруженных сил советской России, сказал Хаушильду, что он не большевик, а латышский националист, и что, если его людям пообещают амнистию и репатриацию, они полностью предоставят себя в распоряжение немцев. Хаушильд доложил об этом в Берлин и получил в ответ приказ прекратить это дело. [Baumgart. Ostpolitik. S. 315–316. Вацетис был советским главнокомандующим вплоть до лета 1919 г., когда его арестовали по обвинению в «контрреволюционном заговоре». Выйдя на свободу, он преподавал в Военной академии РККА. В 1938 г., в перерыве между занятиями, его вновь арестовали и вскоре казнили (Память. 1979. № 2. С. 9–10)].

Приблизительно в то же время ЧК, во главе которой стояли латыши М.И.Лацис и Я.Х.Петерс, организовала классическую российскую политическую провокацию. К Локкарту был подослан латышский офицер, сказавший, что его люди готовы изменить большевикам. Локкарт направил их к агенту британской разведки Сиднею Рейли, вручившему им изрядную сумму денег. Этот эпизод был затем использован как основание для ареста Локкарта (см.: Исторический архив. 1962. № 4. С. 234–237; Germanis U. Oberst Vacetis. Stockholm, 1974. S. 35).

 

 

* * *

Брестский договор требовал дополнительного соглашения, которое регулировало бы экономические отношения между Германией и Россией.

Немцы очень хотели возобновить торговлю с Россией. До 1914 года она была их главным коммерческим партнером и получала из Германии около половины всего своего импорта.

Прежде всего немцам нужно было продовольствие, но также и другое сырье, и они рассчитывали получить почти монополию на внешнюю торговлю России. В июне 1918 года Москва представила немцам список товаров, предлагаемых ею на экспорт. В нем, в частности, было зерно, — в действительности в стране его не хватало. Красин нарисовал ослепительную картину обширных рынков, которые советская Россия могла предоставить для товаров немецкого производства, и чтобы картина эта стала более убедительной, начал переговоры со своим старым работодателем Сименсом о поставках электрического оборудования. Ни одно из предложений не имело никаких реальных оснований: все это были приманки, служившие лишь политическим целям. Советская Россия не поставляла обещанных товаров, и немцы вскоре начали проявлять нетерпение. В июне д-р Альфред Лист, прибывший в Москву в качестве представителя Блейхрёдер Банка, сказал Чичерину, что отсрочки в поставках из России разочаровывают те круги в Германии, «в которых Великороссия могла бы с наибольшей вероятностью найти сочувствие своим политическим устремлениям»²⁰¹. Ленин очень хорошо понимал, что эти «круги», а именно банкиров и промышленников, можно использовать, чтобы нейтрализовать других немцев, главным образом военных, хотевших от него избавиться. Поэтому он внимательно следил за ходом переговоров по выработке Дополнительного договора, которому придавал первостепенное политическое значение.

Переговоры открылись в Берлине в начале июля. В советскую делегацию, возглавляемую Иоффе, входили Красин и различные специалисты, присланные из Москвы. С немецкой стороны участвовала большая делегация, включавшая дипломатов, политиков и бизнесменов. Ключевой фигурой среди немцев был, по-видимому, представитель министерства иностранных дел Йоханнес Криг, которого историк Уинфред Баумгарт называет «серым кардиналом» германской политики по отношению к большевистской России²⁰². Иоффе получил инструкции всячески идти навстречу требованиям германской стороны, но там, где эти требования будут непомерными, давать понять, что уступчивость русских имеет границы. Подтверждая, что следует этой линии, Иоффе сообщал Ленину из Берлина: «Вся политика должна быть основана на доказательстве немцам, что, если они слишком перегнут палку, мы принуждены будем воевать и тогда они ровно ничего не получат»²⁰³.

Учитывая сложность обсуждавшихся вопросов, соглашение было достигнуто очень быстро. Немцы выдвигали жесткие требования. Иоффе удалось заставить их пойти на некоторые уступки, но все равно соглашение, известное как Дополнительный договор, подписанный 27 августа, явные преимущества давало Германии. Дискуссия шла вокруг территориальных и финансовых вопросов. [Текст Договора, за исключением одного из трех его секретных пунктов, приводится в кн.: Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk: The Forgotten Peace. N.Y., 1956. P. 427–446].

Что касается территориальных вопросов, Германия обещала не вмешиваться в отношения России с сопредельными регионами. Этот пункт означал прежде всего отказ от намерений германских военных создать протекторат под названием «Южный Союз», который включал бы Кавказ и примыкавшие к нему казачьи районы²⁰⁴. Россия признала независимость Украины и Грузии и согласилась отдать Эстонию и Ливонию: в Брестском договоре этих уступок не было. Взамен Россия получала право доступа в балтийские порты, которое ранее было ею утрачено. Немцы вначале потребовали отдать им Баку, центр российской нефтяной индустрии, но в конце концов согласились оставить его России, выторговав себе четверть всей ежегодно производимой в Баку продукции. В тот момент Баку находился в руках англичан, пославших туда в начале августа свои войска из Персии. Чтобы получить город, который с готовностью уступали им немцы, большевики должны были еще изгнать из него англичан²⁰⁵. Русские также взяли на себя обязательство выдворить из Мурманска силы Четверного согласия, а немцы согласились оставить Крым и пошли на некоторые незначительные территориальные уступки на западной границе России.

В финансовой части Россия согласилась выплатить Германии и лицам немецкой национальности полную компенсацию за ущерб, причиненный им действиями царского и советского правительства, а также возместить расходы, понесенные Германией на содержание русских военнопленных. Немцы посчитали, что эта сумма составляет от 7 до 8 млрд. марок. После того как были приняты в расчет встречные претензии русских, сумма эта сократилась до 6 млрд. Из этих денег 1 млрд. должны были выплачивать Финляндия и Украина. Россия взяла на себя обязательства выплатить в течение восемнадцати месяцев половину своего долга, составившего 5 млрд. марок, поставив Германии 24,5 тонн золота, определенную сумму в рублях и товары на 1 млрд. рублей. Вторую половину советская Россия должна была выплачивать с доходов от заема сроком на сорок пять лет, облигации которого были выпущены в Германии. Такие выплаты удовлетворяли все претензии к России со стороны Германии, как правительственные, так и частные. Москва еще раз подтвердила свое согласие, оговоренное в Брестском договоре, возвратить германским владельцам все национализированное и муниципализированное имущества, включая наличность и ценные бумаги, и разрешить вывезти его в Германию.

Несмотря на то, что, придя к власти, большевики в самых сильных выражениях осудили тайную дипломатию и сделали достоянием гласности многие секретные соглашения «империалистических держав», сами они, когда речь шла об их интересах, отнюдь не брезговали такой практикой. Дополнительный договор имел приложение в виде трех секретных пунктов, подписанных с русской стороны Иоффе, с германской — Хинце. Содержание их стало известно лишь годы спустя. В них нашло отражение согласие Германии на просьбу Москвы о военной интервенции, поступившую 1 августа.

Один из этих пунктов развивал Статью 5 Дополнительного договора, в которой Россия брала на себя обязательства изгнать из Мурманска войска союзников. В секретном пункте сказано, что, если Россия не сможет этого сделать, задачу будут решать соединенные финляндско-германские войска. [Этот пункт был впервые опубликован в журн.: Europaische Gesprache. 1926. V. 4. № 3. S. 149–153. Он также приводится в кн.: Wheeler-Bennet. Forgotten Peace. P. 436].

В конце августа для разработки планов этой операции в Берлин прибыл во главе делегации наркомата по военным и морским делам командующий Петроградским военным округом В.А.Антонов-Овсеенко²⁰⁶. Он подтвердил, что Москва просит германские войска взять приступом Мурманск и что при этом, как это оговаривалось и прежде, русские войска будут отражать атаку англичан, если те выступят из Архангельска на Москву. Однако между сторонами возник спор относительно Петрограда. Людендорф настаивал, чтобы германским войскам позволили занять Петроград, который был им необходим как база для наступления на Мурманск. Москва не хотела об этом и слышать. Чтобы сгладить нежелательное впечатление, которое произвело бы передвижение германских войск по территории России, Москва предложила замаскировать операцию с помощью целого ряда обманных маневров. Один из них заключался в том, чтобы «номинальным» командующим германских частей был русский офицер²⁰⁷. На самом деле командовать будет немецкий генерал (в какой-то момент переговоров русские предлагали на эту роль фельдмаршала Августа фон Макензена, генерал-адъютанта кайзера, который в 1915 году нанес русским войскам сокрушительное поражение в Галиции²⁰⁸.) Подготовка этой операции шла полным ходом, когда Германия капитулировала²⁰⁹.

Второй секретный пункт, овеянный даже еще большей тайной, ибо речь в нем шла о действиях германских сил не против иностранцев, а против русских, выражал согласие Германии выступить по просьбе большевиков против Добровольческой армии. Это было сформулировано следующим образом: «Германия ожидает, что Россия использует все имеющиеся в ее распоряжении средства, чтобы немедленно подавить восстания генерала Алексеева и чехословаков; с другой стороны, Россия признает [nimmt Akt], что Германия также выступит всеми имеющимися для этого силами против генерала Алексеева». [Europaische Gesprache. 1926. V. 4. S. 150. Согласие Иоффе: Idem. S. 152. См. также: Gatzke H.W. // VZ. V. 3. 1955. Jan. № 1. S. 96–97.]. К этому обязательству немцы тоже отнеслись со всей серьезностью. 13 августа Иоффе сообщил в Москву, что после ратификации Дополнительного договора Германия собирается предпринять энергичные действия против Добровольческой армии²¹⁰.

Итак, Германия обещала, идя навстречу просьбам русских, выступить против английских войск и деникинской армии. Третий секретный пункт соглашения был принят по инициативе немцев и навязан русским против их желания. Он обязывал советское правительство изгнать из Баку английские силы, находившиеся там с 4 августа. Как и в первых двух случаях, здесь была сделана оговорка, что, если советские силы не справятся с этой задачей, решение ее возьмет на себя Рейхсвер. [Baumgart. Ostpolitik. S. 203. Этот третий секретный пункт соглашения стал достоянием гласности лишь после второй мировой войны. Впервые его опубликовал Баумгарт (см.: Historisches Jahrbuch. Bd. 89. 1969. S. 146–148).]. Но и этому не суждено было осуществиться, так как 16 сентября, когда германские силы еще не были готовы выступить, в Баку вошли турки.

Три секретных пункта Дополнительного договора означали, что Германия (если бы она не потерпела крах в первой мировой войне) получает господство над Россией не только в экономическом, но и военном отношении.

В докладе перед рейхстагом о Дополнительном договоре (не содержавшем, конечно, упоминания о секретных пунктах) Хинце заявил, что этот документ закладывает основы «сосуществования» (Nebeneinanderleben) Германии и России²¹¹. Примерно такую же терминологию использовал и Чичерин, выступая 2 сентября перед Центральным исполнительным комитетом, который единогласно ратифицировал Договор. «При глубочайшем различии между строем России и Германии и основными тенденциями обоих правительств, — сказал он, — мирное сожительство обоих народов, являющееся всегда предметом стремлений нашего рабоче-крестьянского государства, является в настоящее время желательным и для германских правящих кругов»²¹². По сути, это одно из наиболее ранних официальных упоминаний термина «мирное сосуществование», о котором советское правительство вспомнит затем после смерти Сталина.

Теперь два правительства стремительно пошли навстречу друг другу. За неделю до капитуляции Германии между ними фактически возник политический, экономический и военный союз. Хинце поистине фанатически поддерживал большевиков. В начале сентября, когда Москва развязала красный террор, в ходе которого были расстреляны тысячи заложников, Хинце употребил все свое влияние, чтобы воспрепятствовать полной публикации в германской печати присылаемых корреспондентами из России отчетов о тамошних зверствах, опасаясь, что возмущение общественности повредит дальнейшему сотрудничеству²¹³.

В сентябре по просьбе Москвы Германия начала поставлять в советскую Россию топливо и оружие. В России ощущалась острая нехватка угля, и министерство иностранных дел Германии организовало во второй половине октября посылку в Петроград двадцати пяти немецких судов, которые должны были доставить в общей сложности 70 000 тонн угля и кокса. Лишь половина из них или даже меньше достигли порта назначения, а затем поставки были прекращены из-за разрыва дипломатических отношений между двумя странами. Доставленный в Петроград уголь пошел на заводы, производящие оружие для Красной Армии²¹⁴.

В сентябре Иоффе обратился к немцам с просьбой поставить в Россию 200 000 ружей, 500 млн. патронов и 20000 пулеметов. Под нажимом министерства иностранных дел Людендорф неохотно на это согласился, вычеркнув из списка пулеметы. Эта сделка не состоялась, так как Хинце и канцлер Гертлинг ушли в отставку. Новый канцлер, принц баденский Максимиллиан, не был уже таким энтузиастом пробольшевистской политики²¹⁵.

Несмотря на неотвратимо надвигавшееся поражение Четверного союза, Москва пунктуально выполняла свои финансовые обязательства по Дополнительному договору. 10 сентября в Германию было отправлено золота на 250 млн. немецких марок в качестве первой выплаты, а 30 сентября была выплачена сумма в 312,5 млн. немецких марок — частично золотом, — частично рублями. Третья выплата, запланированная на 31 октября, уже не состоялась, поскольку в тому времени Германия была на краю капитуляции.

 

 

* * *

Вплоть до конца сентября 1918 года большевики верили в победу дружественной им Германии. Затем стали происходить события, заставившие их задуматься. Отставка 30 сентября канцлера Гертлинга и последовавшее несколько дней спустя смещение Хинце лишили их самых верных сторонников в Берлине. Новый канцлер принц Максимиллиан обратился к президенту Вильсону с просьбой оказать услугу Германии, договорившись о перемирии. Это были несомненные симптомы надвигающегося краха. Ленин, находившийся на даче под Москвой, где восстанавливал силы после ранения, полученного во время неудачного покушения на его жизнь (об этом мы еще расскажем позднее), среагировал немедленно. Он побудил Троцкого и Свердлова созвать заседание ЦК для обсуждения насущных внешнеполитических вопросов. 3 октября он направил Центральному исполнительному комитету анализ ситуации в Германии, в котором с восторгом говорил о перспективах надвигающейся в этой стране революции²¹⁶. По его рекомендации 4 октября ЦИК принял резолюцию, заявлявшую «перед лицом всего мира», что «вся советская Россия всеми своими силами и средствами поддержит революционную власть в Германии»²¹⁷.

Новый германский канцлер нашел такие беззастенчивые призывы к свержению законной власти чрезмерными. К этому времени уже и министерство иностранных дел пришло к выводу, что с него хватит большевиков. На состоявшемся в октябре межведомственном совещании министерство иностранных дел впервые поддержало предложение разорвать отношения с Москвой. В составленном его сотрудниками в конце месяца меморандуме о перемене политического курса говорилось: «Мы, испортившие свою репутацию тем, что изобрели большевизм и выпустили его на волю во вред России, должны теперь, в последний момент, по крайней мере не протягивать ему руку помощи, чтобы не потерять доверия России будущего»²¹⁸.

У Германии имелись достаточные основания для разрыва с Москвой, поскольку Иоффе, который уже весной и летом вел здесь подрывную работу, теперь стал открыто разжигать революцию. Впоследствии он с гордостью писал, что в этот период агитационно-пропагандистская работа его посольства «все более принимала характер решительно революционной подготовки вооруженного восстания. Помимо конспиративных групп спартаковцев в Германии, в частности в Берлине, со времени январской [1918 г. ] забастовки существовали, конечно нелегальные, Советы рабочих депутатов… С этим Советом российское посольство находилось в постоянной связи… [Берлинский] Совет полагал, что восстание только тогда окажется своевременным, когда весь берлинский пролетариат будет хорошо вооружен. С этим приходилось бороться. Нужно было указывать, что если ждать этого момента, то до восстания никогда дело не дойдет, что достаточно вооружения только авангарда пролетариата… Тем не менее стремление германского пролетариата вооружиться было вполне законно и разумно, и посольство всячески содействовало этому»²¹⁹. Содействие это принимало форму денежных субсидий и поставки оружия. Когда советское посольство покидало Берлин, по небрежности был оставлен документ, из которого следовало, что между 21 сентября и 31 октября 1918 года оно закупило на сумму в 105 000 марок 210 единиц огнестрельного оружия и 27 000 патронов²²⁰.

Для разрыва дипломатических отношений вполне хватило бы заявления высшего советского законодательного органа о поддержке революционных сил в Германии и той деятельности, которую вел Иоффе, воплощая это заявление в жизнь. Но министерство иностранных дел хотело получить прямой повод и с этой целью спровоцировало следующий инцидент. Зная, что советские дипкурьеры в течение многих месяцев привозят в посольство агитационные материалы, распространяемые затем в Германии, оно устроило так, что на Берлинском вокзале контейнер с дипломатической почтой из России при разгрузке как бы случайно упал и разбился. Это произошло вечером 4 ноября. Из поврежденного контейнера потоком хлынули пропагандистские материалы, содержащие призывы к немецким рабочим и солдатам подняться и свергнуть правительство²²¹. Иоффе было предписано немедленно покинуть страну. Выразив положенное в таких случаях негодование, он, тем не менее, не забыл перед отъездом в Москву оставить д-ру Оскару Кону, члену Независимой социалистической партии и фактическому резиденту советской миссии, 500 000 марок и 150000 рублей в качестве дополнения к сумме в 10 млн. рублей, выделенной перед этим «на нужды германской революции». [Иоффе // Вестник жизни. 1919. № 5. С. 45. Из-за близких отношений с Троцким Иоффе впоследствии впал в немилость. Он покончил жизнь самоубийством в 1927 г. (см.: Троцкий Л.Д. Портреты революционеров. (Benson, Vt., 1988. P. 377–401)].

 

* * *

 

Русская революция никогда не была узконациональным событием, имевшим значение лишь для судеб самой России: уже с начала февральских событий, и в еще большей степени после того, как большевики захватили Петроград, она приобрела международное значение. На это было две причины.

Россия представляла собой театр военных действий. Ее односторонний выход из войны затрагивал жизненные интересы обоих воюющих блоков. И поскольку война продолжалась, ни для одной из сторон не было безразлично, что происходит в России: благодаря самому своему географическому положению Россия неизбежно оказывалась втянутой в водоворот мирового конфликта. Большевики вовлекали страну в этот конфликт еще сильнее, натравливая друг на друга воюющие стороны. Весной 1918 года они обсуждают со странами Четверного согласия вопросы создания на своей территории многонациональной антигерманской армии, разрешают союзникам занять Мурманск и приглашают их оказать помощь в создании Красной Армии. Осенью того же года они призывают немецкие вооруженные силы освободить от войск союзников северные порты России и нанести удар по Добровольческой армии. Вновь и вновь Германии приходилось вмешиваться, оказывая большевикам политическую и финансовую поддержку и спасая этим режим. Хельфферих, обращаясь в воспоминаниях к кризису советского режима в июле — августе 1918 года, признает, что «самую сильную поддержку большевистскому режиму в критический период его существования, пусть неосознанно и ненамеренно, оказало правительство Германии»²²⁴. В свете всех этих фактов вряд ли можно всерьез утверждать, что «интервенция» иностранных держав в Россию в 1917–1918 годах имела целью отстранить большевиков от власти. Прежде всего они стремились повлиять таким образом на ход войны на Западном фронте: страны Четверного согласия — путем восстановления фронта в России, а страны Четверного союза, наоборот, — путем поддержания его бездействующим. Большевики принимали в этом вмешательстве активное участие, призывая то одну сторону, то другую, — в зависимости от того, что соответствовало в тот или иной момент их интересам. Германская «интервенция», которой они добивались и которую приветствовали, вероятно, спасла их, не дав разделить судьбу Временного правительства.

Кроме того, большевики с самого начала заявляли, что в эпоху социалистических революций и глобальных классовых войн границы между государствами становятся бессмысленными. Они выпускали воззвания, призывающие народы зарубежных стран свергать свои правительства. Они ассигновали на это специальные средства из государственного бюджета. И там, где это было возможно (а такая возможность открылась для них в это время только в Германии), они деятельно пытались ускорить наступление революции. Бросая таким образом вызов законным правительствам других стран, большевики давали им полное право ставить под сомнение легитимность режима, существующего в советской России. И если в 1917–1918 годы никакое правительство не воспользовалось этим правом, то только потому, что ни одно государство не было в тот момент в этом заинтересовано. Немцы считали, что большевики проводят политику, полезную для Германии, и поддерживали их каждый раз, когда их режим начинал шататься. Страны Четверного согласия были слишком поглощены защитой своих интересов на поле боя. Вопрос, заданный одним историком: «Каким образом советское правительство, не имевшее сколько-нибудь серьезных вооруженных сил, продержалось в течение первого года революции посреди этой самой разрушительной из всех известных до того времени в человеческой истории войн?»²²⁴ — получает, таким образом, очевидный ответ. Эта разрушительная война полностью заслонила собой события в России. Германия поддерживала большевистский режим. У стран Четверного согласия были другие заботы.

Поэтому неправильно интерпретировать иностранное вторжение в Россию в 1917–1918 годах как враждебную режиму «интервенцию». Большевистское правительство, с одной стороны, было инициатором этой интервенции, а с другой, само действовало весьма агрессивно. И хотя великие державы, мечтавшие вернуться к нормальной жизни, не хотели этого признавать, русская революция никогда не была только внутренним делом России, значение которого для других стран ограничивалось лишь влиянием на исход войны. Новые правители России сделали все возможное, чтобы революция вызвала отклик во всем мире. Ноябрьское перемирие 1918 года предоставило им беспрецедентную возможность организовать революцию в Германии, Австрии, Венгрии, — всюду, где бы только они смогли. Несмотря на то, что все эти попытки тогда провалились, они показали, что в мире невозможны уже ни передышка, ни возврат к той жизни, которая была до 1914 года.

И еще одно необходимо сказать в связи с вопросом о вторжении иностранцев на территорию России в 1918 году. Во всех дискуссиях о том, что сделали союзники в России (а сделали они в общем не так уж много), обычно совершенно упускают из виду, что они сделали для  России, хотя в этом отношении вклад их как раз был весьма существенным. После того как Россия, отрекшись от своих обязательств, оставила союзников воевать с Четверным союзом, они понесли неисчислимые человеческие и материальные потери. В результате выхода России из войны Германия перебросила с потерявшего значение Восточного фронта такое количество войск (от 150 до 192 дивизий)²²⁶, что ее силы на западе увеличились примерно на четверть. Это подкрепление позволило ей организовать яростное наступление. Знаменитые битвы на Западном фронте весной и летом 1918 года — Сен-Кантен, Лис, Эна, Мец, Марна, Шато-Тьерри — унесли сотни тысяч жизней англичан, французов и американцев. Ценой этих жертв в конце концов удалось поставить Германию на колени. [Этот тезис энергично и яростно поддерживает Брайен Пирс (Реаrсе В. How Haig Saved Lenin. Lnd., 1987).]. Но победа над Германией, к которой советское правительство не приложило никаких усилий, не только позволила ему аннулировать Брест-Литовский договор и вернуть большую часть территорий, потерянных в Бресте, но также уберегла советскую Россию от судьбы, уготованной ей Германией, — от превращения в колонию, в своего рода Евразийскую Африку.

 

 

ГЛАВА 7

ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ

 

 

В коммунистической и некоммунистической литературе термин «военный коммунизм» приобрел со временем точное значение. Вот как определяет его Советская Историческая Энциклопедия:

«ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ — название экономической политики Советского государства в годы гражданской войны и иностранной военной интервенции в СССР 1918—20. Политика военного коммунизма была продиктована исключительными трудностями, созданными гражданской войной и хозяйственной разрухой…»¹.

Утверждение, что политика военного коммунизма была «продиктована» обстоятельствами, противоречит историческим фактам. Об этом свидетельствует сама этимология термина. Первое официальное упоминание «военного коммунизма» относится к весне 1921 года, то есть к периоду, когда эта политическая линия уже должна была уступить место новой экономической, политике. Именно тогда коммунистические власти, вставшие перед необходимостью как-то оправдать крутой поворот своего политического курса, постарались возложить всю вину за ужасы недавнего прошлого на обстоятельства, изменить которые они якобы были не в силах. Как писал в апреле 1921 года Ленин, «военный коммунизм» был вынужден войной и разорением. Он не был и не мог быть отвечающей хозяйственным задачам пролетариата политикой. Он был временной мерой»². Но эта оценка была дана задним числом. Конечно, в какой-то части политика военного коммунизма вынужденно решала неотложные проблемы. Однако в целом она была отнюдь не «временной мерой», но самонадеянной и, как оказалось, преждевременной попыткой ввести в стране полноценный коммунистический строй³.

То, что в первые годы режима экономическая политика большевиков не была ни импровизацией, ни реакцией на обстоятельства, подтверждает такой авторитет, как Троцкий.

Признавая, что военный коммунизм был «по существу своему системой регламентации потребления в осажденной крепости», он вместе с тем отмечает: «По первоначальному замыслу, он преследовал более широкие цели. Советское правительство надеялось и стремилось непосредственно развить методы регламентации в систему планового хозяйства в области распределения, как и в сфере производства. Другими словами: от «военного коммунизма» оно рассчитывало постепенно, но без нарушения системы, прийти к подлинному коммунизму»⁴. Этот взгляд находит подтверждение и в другом авторитетном советском источнике. Политика военного коммунизма, читаем мы, «не была продуктом одних военных условий и иных стихийно действовавших сил. Она была также продуктом определенной идеологии, реализацией социально-политического замысла, построившего хозяйственную жизнь страны на совершенно новых началах». [Юровский Л.Н. Денежная политика советской власти (1917–1927). М., 1928. С. 51. Такого же мнения придерживается и левый коммунист Л.Крицман. «Так называемый «военный коммунизм», — пишет он, — это первый грандиозный опыт пролетарско-натурального хозяйства, опыт первых шагов перехода к социализму» (Героический период великой русской революции. Изд. 2-е. М.; Л., 1926. С. 77)].

Но, пожалуй, самым убедительным свидетельством того, что в период гражданской войны большевики ставили перед собой стратегические задачи построения коммунизма, является та систематическая борьба, которую они вели против института частной собственности. Нацеленные на это законы и декреты, принимавшиеся в разгар схватки за выживание большевистского режима, вовсе не служили укреплению власти большевиков, а были продиктованы исключительно их верой в необходимость лишить граждан имущества, которое может служить источником их политической независимости. Экспроприация началась с недвижимости. Так называемый Декрет о земле, принятый 26 октября 1917 года, лишил собственности на землю всех, кроме крестьян. За этим последовали декреты, касающиеся недвижимого имущества в городах, которое вначале (14 декабря 1917 г.) было изъято из торгового обращения, а затем (24 августа 1918 г.) передано в собственность государства⁵. В январе 1918 года были аннулированы все государственные долги. Декрет от 20 апреля 1918 года запрещал покупку, продажу и сдачу в аренду торговых и промышленных предприятий. Другим декретом от того же числа предписывалась регистрация ценных бумаг и закладных на частное имущество⁶. Но, пожалуй, самым решительным шагом на пути уничтожения частной собственности был декрет от 1 мая 1918 года, отменявший права наследования⁷. Ни одна из этих мер не была продиктована какой-либо «насущной необходимостью». Все они преследовали единственную цель — лишить частных лиц и объединения прав владения и распоряжения основными капиталами и другим полезным имуществом.

К зиме 1920/1921 годов военный коммунизм достиг полного развития. К этому времени были приняты решительные меры, направленные на полное подчинение государству, а точнее, Коммунистической партии, всей экономики России — трудовых ресурсов, производственных мощностей и системы распределения. При этом преследовались две цели: во-первых, ослабить экономическую базу тех, кто составлял оппозицию коммунистическому режиму, и, во-вторых, создать условия, в которых этот режим мог бы осуществлять «рациональную» реорганизацию экономической жизни страны. Меры эти сводились к следующему:

1. Национализация: а) средств производства, за исключением (важным, хотя и временным) сельскохозяйственных; б) транспорта и в) всех предприятий, кроме самых мелких.

2. Ликвидация частной торговли путем национализации оптовых и розничных торговых предприятий и введение системы распределения, находящейся под контролем правительства.

3. Упразднение денег как менового эквивалента и единицы бухгалтерского учета и переход к системе регулируемого государством прямого обмена товарами.

4. Подчинение всей экономической жизни страны единому плану.

5. Введение трудовой повинности для всех совершеннолетних дееспособных мужчин, а в отдельных случаях также для женщин, детей и стариков.

Эти беспрецедентные меры вовсе не были продиктованы условиями военного времени. Наоборот, они проводились несмотря на то, что в стране шла гражданская война. Их целью было объявлено создание в советской России рационально сбалансированной экономической системы, которая отличалась бы высочайшей производительностью и справедливым распределением.

Идеологи политики военного коммунизма черпали свои идеи из нескольких источников. Контроль государства (хотя и не государственная собственность) над производством и распределением продукции и использованием рабочей силы был установлен в Германской империи во время первой мировой войны. Эта чрезвычайная политика, известная как «военный социализм» (Kriegssozialismus), произвела огромное впечатление на Ленина и его экономического советника Юрия Ларина. Замена свободного рынка потребительских товаров сетью государственных распределительных центров осуществлялась в соответствии с идеями Луи Блана, по образцу ateliers, созданных по его замыслу во Франции в 1848 году. Однако по своему духу военный коммунизм больше всего напоминал вотчинный режим, существовавший на Руси в средние века (тягловое государство), когда монархия рассматривала страну со всеми ее жителями и ресурсами как свое частное владение⁸. Для основной массы русских, никогда по-настоящему не знавших западной культуры, государственный контроль в экономике был гораздо более естественной вещью, чем абстрактное право частной собственности и весь круг явлений, обозначаемых термином «капитализм».

Если принимать за чистую монету поток советских экономических декретов, который пролился между 1918 и 1921 годами, можно решить, что к концу этого периода вся экономическая жизнь страны находилась полностью под контролем государства. В действительности советские декреты этого времени были часто не более чем выражением намерений. Никогда расхождение законов с жизнью не было так велико. Есть убедительные данные, свидетельствующие о том, что наряду с неуклонно расширявшимся государственным сектором процветал и частный сектор, устоявший против всех попыток его ликвидации. Несмотря на «отмену» денег, они продолжали циркулировать, и хлеб продавался по свободным рыночным ценам, хотя государство провозгласило на него монополию. Единый экономический план так никогда и не был реализован. Иными словами, к 1921 году, когда от политики военного коммунизма пришлось отказаться, она во многих отношениях еще и не была проведена в жизнь. Провал этого политического курса лишь отчасти был обусловлен неспособностью правительства добиться выполнения изданных им законов. Не менее важную роль сыграло понимание того, что их жесткое исполнение (даже если бы оно было возможно) приведет к экономической катастрофе. Коммунисты отдавали себе отчет, что в городах может разразиться жестокий голод, если удастся полностью искоренить незаконную торговлю продовольствием, благодаря которой горожане получали две трети потребляемого ими хлеба. Военный коммунизм стал реальностью лишь десять лет спустя, — но уже под новым названием и с обновленными лозунгами, — когда Сталин продолжил дело регламентации экономической жизни, начав с того места, на котором отступил Ленин.

Целью политики военного коммунизма был социализм или даже коммунизм. Ее сторонники были твердо убеждены, что социалистическое государство уничтожит частную собственность и свободный рынок, заменив их централизованной, осуществляемой государством системой экономического планирования. Однако в ходе осуществления этой программы большевики столкнулись с серьезной трудностью. Дело в том, что, в соответствии с предсказаниями марксизма, уничтожение частной собственности и рыночных отношений должно стать конечным результатом длительного капиталистического развития, приводящего к такой концентрации производства и распределения, которая позволяет национализировать их единым законодательным актом. Но в России в период революции капитализм все еще находился в младенческом состоянии. «Мелкобуржуазный» характер ее экономики, главную роль в которой играли десятки миллионов самостоятельных общинных крестьян и ремесленников, только усугубляла политика большевиков, дробивших большие имения, чтобы отдать землю крестьянам, и наделявших рабочих правом контролировать промышленные предприятия.

Ленин не однажды проявлял себя как в высшей степени хитроумный политик, но когда дело доходило до экономических вопросов, он оказывался на удивление наивным. Его знание экономики было исключительно книжным, почерпнутым из таких источников, как, например, работы немецкого социалиста Рудольфа Хильфердинга. В известной книге «Финансовый капитал» (1910) Хильфердинг проводит мысль, что, поскольку капитализм вступил в свою наиболее развитую стадию — «финансовый капитализм», вся экономическая власть сосредоточилась в руках банков. Логическим следствием этой тенденции «станет ситуация, в которой в распоряжении одного банка или группы банков окажется весь денежный капитал. Такой «центральный банк» сможет тогда надежно контролировать все общественное производство»⁹. Одна из особенностей теории «финансового капитализма» заключалась в переоценке роли синдикатов и трестов. Ленин и его соратники были убеждены, что в предреволюционной России синдикаты и тресты действительно контролируют производство и торговлю, оставляя на долю рыночных сил небольшой и неуклонно убывающий сектор.

Как следовало из такой оценки, национализация банков и синдикатов была бы равнозначна национализации всей экономики страны, а это, в свою очередь, означало бы построение фундамента социализма. В 1917 году Ленин утверждал, что концентрация экономической власти в руках банковских учреждений и картелей достигла в России такого уровня, что финансы и торговлю можно национализировать одним декретом¹⁰. Накануне Октябрьского переворота он сделал ошеломляющее заявление: создание единого государственного банка обеспечит «девять десятых социалистического  аппарата»¹¹. По свидетельству Троцкого, Ленин в самом деле был настроен весьма оптимистично: «В ленинских тезисах о мире, написанных в начале января 1918 года, говорится о необходимости «для успеха социализма в России известного промежутка времени, не менее нескольких месяцев».  Сейчас эти слова кажутся совершенно непонятными: не описка ли, не идет ли тут речь о нескольких годах или о нескольких десятилетиях? Но нет, это — не описка… Я очень хорошо помню, как в первый период, в Смольном, Ленин на заседаниях Совнаркома неизменно повторял, что через полгода у нас будет социализм и мы станем самым могущественным государством»¹².

В первые шесть месяцев пребывания у власти Ленин считал необходимым введение в России системы, которую он называл «государственным социализмом». Это было явным отголоском идеи немецкого «военного социализма» с той лишь разницей, что контроль должен был распространяться на всю экономику, а не только на отрасли, непосредственно связанные с ведением войны, и осуществляться во имя интересов не «капиталистов и юнкеров», а «пролетариата». Вот что писал он в сентябре 1917 года, незадолго до Октябрьского переворота: «Кроме преимущественно «угнетательского» аппарата постоянной армии, полиции, чиновничества есть в современном государстве аппарат, связанный особенно тесно с банками и синдикатами, аппарат, который выполняет массу работы учетно-регистрационной, если позволительно так выразиться. Этого аппарата разбивать нельзя и не надо.

Его надо вырвать из подчинения капиталистам, от него надо отрезать <…>  капиталистов с их нитями влияния, его надо подчинить  пролетарским Советам, его надо сделать более широким, более всеобъемлющим, более всенародным. И это можно сделать, опираясь на завоевания, уже осуществленные крупнейшим капитализмом… «Огосударствление» массы служащих банковых, синдикатских, торговых и пр. и пр. — вещь вполне осуществимая и технически (благодаря предварительной работе, выполненной для нас капитализмом и финансовым капитализмом) и политически, при условии контроля и надзора Советов» ¹³.

В конце ноября 1917 года Ленин набросал основные пункты экономической программы:

«Вопросы экономической политики. Инструкции?

1) Национализация банков.

2) Принудительное синдицирование.

3) Государственная монополия внешней торговли.

4) Революционные меры борьбы с мародерством.

5) Разоблачение финансового и банковского грабежа.

6) Финансирование промышленности.

7) Безработица.

8) Демобилизация — армии? промышленности?

9) Продовольствие»¹⁴.

В этом наброске ничего не говорится ни о государственной монополии на торговлю внутри страны, ни о национализации промышленности или транспорта, ни о ликвидации денег, — то есть о мерах, определивших в итоге политику военного коммунизма. В то время Ленин был еще убежден, что для построения социализма национализация финансовых учреждений и объединение в синдикаты промышленных и торговых предприятий являются достаточными мерами.

25 октября 1917 года, — то есть еще до того, как Второй съезд Советов поручил ему сформировать правительство, — Ленин обратился к Юрию Ларину, меньшевику, незадолго перед этим перешедшему к большевикам. В социалистических кругах Ларин считался специалистом по немецкой экономике военного времени. «Вы занимались вопросами организации германского хозяйства, — сказал ему Ленин, — трестами, синдикатами, банками, — займитесь этим у нас»¹⁵.

Вскоре после этого Ларин напечатал в «Известиях» набросок экономической программы большевиков, где речь шла главным образом о принудительном объединении в синдикаты добывающих отраслей промышленности, производства потребительских товаров, транспорта и банков, подчиненном единому государственному плану. Предполагалось, что вместо частных лиц акциями предприятий будут владеть синдикаты, продавая и покупая их на свободном рынке. Органы самоуправления на местах (предположительно Советы) должны при этом объединить в синдикаты или муниципализировать розничную торговлю и жилой фонд. Так же необходимо «синдицировать» и крестьян — для распределения продуктов питания и сельскохозяйственной техники¹⁶. Руководствуясь этой программой, правительство сможет контролировать частное предпринимательство, не прибегая к его полной ликвидации.

С подачи Ленина Ларин и его единомышленники завязали дискуссию с Алексеем Мещерским, одним из самых влиятельных деятелей российской промышленности. Выходец из низов, Мещерский был до революции типичным «прогрессивным» предпринимателем, презирал бюрократию и хотел видеть Россию свободной демократической страной, способной реализовать скрытые в ней производительные возможности¹⁷. Он не был богат, но занимал ответственную должность директора Сормовско-Коломенского машиностроительного гиганта, — предприятия, объединявшего русский и иностранный, главным образом немецкий, капитал, где было занято 60 тыс. рабочих. По предложению Ларина Мещерский составил проект предприятия, в котором совмещались бы интересы частных предпринимателей и большевистского правительства. Речь шла о создании советского металлургического треста с капиталом в 1 млрд. руб., финансируемого пополам государством и частным сектором и управляемого советом директоров, в котором частным вкладчикам принадлежало бы 60 % мест. Трест должен был взять на себя управление сетью промышленных, угле- и железодобывающих предприятий, на которых работало бы в общей сложности 300 тыс. человек. Его главной задачей стало бы на первых порах обеспечение подвижным составом слабо оснащенных российских железных дорог¹⁸. В марте коммунистические власти обсуждали аналогичный проект совместного предприятия с директорами объединения промышленника Стахеева, контролировавшего около 150 промышленных, финансовых и торговых предприятий Урала. В этом случае речь шла о создании треста для разработки уральских месторождений, в котором интересы советского правительства соединялись бы с интересами русского и американского частного капитала¹⁹.

Создание этих предприятий могло бы подтолкнуть развитие советской экономики по пути к смешанной модели, однако предложения были отвергнуты под давлением «пуристов» в правительстве большевиков. Представители правительства требовали на переговорах все большего процента участия государства в металлургическом тресте, и в конце концов на долю частного капитала не осталось просто ничего. Но Мещерский и его группа так стремились сотрудничать с большевистским режимом, что согласились отдать правительству все 100 % участия в обмен на обещание предоставить им преимущества при покупке акций треста в случае, если они все-таки будут продаваться. Однако даже и это более чем умеренное предложение было отвергнуто. Как сообщил коммунистический источник, 14 апреля 1918 года Высший совет народного хозяйства (ВСНХ) «почти большинством голосов» (весьма загадочная формулировка!) решил прекратить обсуждение этого вопроса. [Мещерский // Наше слово. 1918. 26 мая. № 33. С. 7; Виндельбот // Народное хозяйство. 1919. № 6. С. 24–32. Как свидетельствует «Наш век (1918. 26 июня. № 101/125), Мещерский был арестован в июне. Впоследствии эмигрировал на Запад.].

Хотя переговоры были безрезультатны, сам факт их ведения отчасти объясняет то удивительное хладнокровие, с которым российское деловое сообщество воспринимало режим, открыто угрожавший ему не только экономическими санкциями, но и физическим уничтожением. Банкиры и промышленники воспринимали заявления большевиков как революционные фразы. Они были убеждены, что большевики сами попросят у них помощи в ликвидации хозяйственной разрухи, иначе им не удастся удержаться у власти. Весной 1918 года вдруг ожила Петроградская биржа, формально закрытая с начала войны, и при заключении прямых сделок цена акций, особенно банковских, стала расти²⁰. Оптимизм представителей большого бизнеса подогревался инициативами большевиков и сведениями о переговорах правительства с Германией, результатом которых должно было стать торговое соглашение, открывавшее путь в Россию немецкому капиталу. Поэтому предприниматели оставались глухи к призывам белых генералов о финансовой помощи. В сравнении с перспективами, которые сулило сотрудничество с правительством большевиков, поддержка Белого движения казалась деловым людям вариантом заведомо проигрышным.

Как только был ратифицирован Брест-Литовский мирный договор, большевистские лидеры обратили свои взоры к экономике. Теперь, когда их власти ничто не угрожало, они уже не были заинтересованы в «разбазаривании» национального богатства путем раздачи его крестьянам и рабочим для раздела между собой. Пришло время организовать производство и распределение — рационально, эффективно, «по-капиталистически»: восстановить трудовую дисциплину, ввести строгий учет, внедрить современные технологии и методы управления. Сигналом изменения курса послужила речь Троцкого, произнесенная 28 мая 1918 года и имевшая странный, совершенно «фашистский» заголовок: «Труд, дисциплина и порядок спасут Советскую Социалистическую Республику»²¹. Он призвал рабочих к «самоограничению» и смирению перед фактом, что к управлению советской промышленностью должны быть привлечены специалисты из числа бывших «эксплуататоров».

В то же самое время Ленин убежденно, но не очень успешно отстаивал преимущества государственного капитализма, способного предоставить в распоряжение нового государства все чудеса капиталистической технологии и методов управления. Только восприняв все лучшее, что создал капитализм, утверждал он, можно построить социализм в России:

«<…> приведем прежде всего конкретнейший пример государственного капитализма. Всем известно, каков этот пример: Германия. Здесь мы имеем «последнее слово» крупнокапиталистической техники и планомерной организации, подчиненной юнкерски-буржуазному империализму.  Откиньте подчеркнутые слова, поставьте на место государства  военного, юнкерского, буржуазного, империалистского, тоже государство,  но государство иного социального типа, иного классового содержания, государство советское,  т. е. пролетарское, и вы получите всю  ту сумму условий, которая дает социализм.

Социализм немыслим без крупнокапиталистической техники, построенной по последнему слову новейшей науки, без планомерной государственной организации, подчиняющей десятки миллионов людей строжайшему соблюдению единой нормы в деле производства и распределения продуктов»²².

«Что такое государственный капитализм при Советской власти? В настоящее время осуществлять государственный капитализм — значит проводить в жизнь тот учет и контроль, который капиталистические классы проводили в жизнь. Мы имеем образец государственного капитализма в Германии. Мы знаем, что она оказалась выше нас. Но если вы подумаете хоть сколько-нибудь над тем, что бы значило в России, Советской России, обеспечение основ такого государственного капитализма, то всякий не сошедший с ума человек и не забивший себе голову обрывками книжных истин должен был бы сказать, что государственный капитализм для нас спасение.

Я сказал, что государственный капитализм был бы спасением для нас, если бы мы имели в России его, тогда переход к полному социализму был бы легок, был бы в наших руках, потому что государственный капитализм есть нечто централизованное, подсчитанное, контролированное и обобществленное, а нам-то и не хватает как раз этого» ²³.

Экономическая программа, которую отстаивал Ленин, была, таким образом, гораздо более умеренной, чем то, на что пошли впоследствии большевики. Если бы ему удалось провести ее в жизнь, «капиталистический» сектор остался бы в принципе нетронутым и лишь был бы поставлен под контроль государства. Такое сосуществование, предполагавшее приток в страну иностранного капитала, — главным образом, немецкого и американского, — позволило бы использовать в большевистской экономике все преимущества развитого «капитализма», избавив ее в то же время от нежелательных политических эффектов этой системы. В этой идее было много общего с новой экономической политикой, введенной три года спустя.

Но случилось иначе. Ленин и Троцкий натолкнулись на фанатическое противостояние нескольких групп, среди которых самыми активными были левые коммунисты. Эта группировка, предводительствуемая Н.И.Бухариным и включавшая заметную часть партийной элиты, потерпела унизительное поражение в связи с заключением Брест-Литовского договора, но продолжала действовать как фракция большевистской партии, отстаивая свою позицию на страницах журнала «Большевик». Члены этой группы, в которую, в частности, входили А.М.Коллонтай, В.В.Куйбышев, Л.Н.Крицман, В.В.Оболенский (Н.Осинский), Е.А.Преображенский, Г.Л.Пятаков и К.Б.Радек, считали себя «совестью революции». Они заявляли, что после Октября Ленин и Троцкий неуклонно скатывались к оппортунистическому признанию «капитализма» и «империализма». Ленин, в свою очередь, называл их утопистами и фантастами, жертвами «детской болезни левизны». Однако фракция эта имела мощную поддержку в среде рабочих и интеллигенции, особенно в московской партийной организации, которая чувствовала для себя угрозу в предложениях Ленина и Троцкого вводить «капиталистические» методы хозяйствования. Последние предполагали роспуск фабричных комитетов и упразднение «рабочего контроля» с целью восстановления системы индивидуального руководства и ответственности, что неизбежно привело бы к подрыву власти и привилегий партийных чиновников. Большевики находились под перекрестным огнем в связи с их позицией по Брестскому договору и потеряли большинство в Советах, поэтому Ленин не в состоянии был охладить пыл этих интеллигентов и поддерживающих их рабочих. Вряд ли мог он настаивать на проведении линии, которую диктовал здравый смысл, слыша упреки вроде того, что бросил ему рабочий-металлист по поводу переговоров с Мещерским: «Товарищ Ленин, вы покажете себя настоящим оппортунистом, если дадите передышку и в этой области». [Вечерняя звезда. 1918. 19 апр. Цит. по: Scheibert P. Lenin an der Macht. Weinheim, 1984. S. 219. Имелась в виду, конечно, та непопулярная «передышка», которую, по мнению большевиков, давал Брест-Литовский договор.].

Победившие в конечном счете принципы военного коммунизма были отражены в эссе Ю.Ларина, опубликованном в апреле 1918 года. Хотя он делал вид, будто лишь развивает то, что написал в октябре 1917 года, в действительности представленная им экономическая программа была уже иной. Речь шла теперь о национализации всех российских банков и промышленности — отрасль за отраслью. Никакого сотрудничества правительства с частными трестами уже не предполагалось. «Буржуазные» специалисты допускались к работе на производстве только на технических должностях. Частная торговля должна была полностью уступить место кооперативам, действующим под надзором государства. Хозяйственная жизнь целиком подчинялась единому государственному плану. Все советские учреждения должны были вести учет, не прибегая к денежным расчетам. Государственный контроль планировалось постепенно распространить и на сельское хозяйство, начав со свободных земель, отнятых у помещиков. Единственной возможной формой участия иностранных частных интересов в экономике советской России становилось обеспечение ее специалистами и предоставление гарантированных займов, необходимых для импорта техники²⁴.

Руководствуясь этой программой, левые коммунисты победили в апреле 1918 года Ленина и надолго ввергли Россию в утопию моментального социализма.

 

 

* * *

Бухарин остался лидером левых коммунистов, но после поражения, связанного с Брест-Литовским договором, отошел от руководства оппозицией, предоставив другим спорить с ленинской концепцией государственного капитализма. Главным теоретиком левого коммунизма был Валериан Оболенский, более известный по своему псевдониму «Н.Осинский». [Подробнее о нем см.: Энцикл. словарь Гранат. Т. 41. Полут. 2. С. 89–98. Его осудили в 1938 г. (вместе с Бухариным) и, по-видимому, вскоре расстреляли — якобы за участие в подготовке покушения на Ленина. См.: Conquest R. The Great Terror. N.Y., 1968. P. 398–400.]. Он родился в 1887 году в семье ветеринара, настроенного довольно радикально, и в двадцатилетнем возрасте примкнул к большевикам. В течение года в Германии он изучал политическую экономию и считал себя после этого вполне подготовленным, чтобы писать по экономическим вопросам, главным образом о сельском хозяйстве в России. Сразу после большевистского переворота он был назначен директором Государственного банка и покинул этот пост в марте 1918 года в знак протеста против подписания Брестского договора.

Его книга «Строительство социализма», написанная летом и вышедшая в свет осенью 1918 года, по существу, содержала концепцию военного коммунизма²⁵. В решении экономических задач режим должен был, по мысли Осинского, действовать по трем направлениям: установить контроль над «стратегическими точками» капиталистического хозяйства, очистить это хозяйство от непроизводительных элементов и подчинить экономическую жизнь страны единому плану.

Следуя идеям Хильфердинга, Осинский ставил во главу угла задачу овладения банками — «мозгом капитализма». Их предстояло преобразовать в клиринговые агентства советской экономики.

За этим следовала задача национализации частной собственности в сфере промышленного сельскохозяйственного производства — как крупного, так и мелкого. Это означало не только законодательную передачу прав собственности, но также и кадровую чистку с целью замены прежних владельцев и руководителей рабочими. Эти меры позволили бы нанести удар в самое сердце капитализма и в то же время перейти к более рациональной организации производства путем правильного перераспределения ресурсов.

Следующий шаг, заключавшийся в национализации торговли, был наиболее сложным. Правительство должно взять на себя управление всеми коммерческими синдикатами и крупными торговыми фирмами. Установив монополию на оптовую торговлю, оно сможет назначать цены на потребительские товары. Со временем все товары будут распределяться государственными органами, по возможности бесплатно. Принципиальной мерой является ликвидация свободного рынка: «Рынок — это очаг заразы, из которого постоянно возникают зародыши капиталистического строя. Овладение механизмом общественного обмена уничтожит спекуляцию, накопление новых капиталов, нарождением новых собственников. Оно вынудит деревенских мелких собственников сперва подчиниться общественному контролю над их хозяйством, потом перейти к общественному хозяйству. Правильно проведенная в жизнь монополия на все продукты земледелия, при которой нельзя будет продавать  на сторону ни одного фунта зерна, ни одного мешка картофеля, совершенно лишит смысла самостоятельное хозяйничанье в деревне»²⁶.

Ликвидация розничной торговли вынуждала на четвертый шаг: принудительное создание потребительских коммун, монопольно распоряжающихся предметами первой необходимости. Это позволило бы покончить со спекуляцией и «саботажем» и лишить капиталистов еще одного источника прибыли.

Наконец, необходимо стало ввести принудительную трудовую повинность. Принцип, положенный в ее основу, прост: «Никто не имеет права отказываться от работы, которую ему укажет бюро». На селе, где наблюдался избыток рабочих рук, в то время не было нужды в принудительном труде, но в городах он был признан необходимым. При такой системе «трудовая повинность <…> есть способ принуждения к работе, заменяющий прежний «экономический стимул» (переводя на простой язык — опасение помереть с голоду)».

Одна из принципиальных предпосылок плана Осинского заключалась в том, что в силу политических и экономических причин хозяйственная жизнь не может быть в одной своей части капиталистической, а в другой — социалистической: здесь необходим выбор. Тем не менее, из уважения к Ленину, он называл свою программу не «социализмом» и не «военным коммунизмом», а «государственным капитализмом».

Экономическая программа левых коммунистов получила мощную поддержку у членов партии и рабочих, — тех, кто извлекал выгоды из системы рабочего контроля и других интересов не имел. Рабочие не больше стремились расстаться с фабриками, завоеванными в 1917 году, чем крестьяне — покинуть занятую землю. Симпатизировали этим идеям и левые эсеры. Ленин смотрел на эти планы скептически, но вынужден был уступить: такова была цена за возвращение популярности, потерянной в Бресте. В июне 1918 года, при обстоятельствах, которые мы еще обсудим, Ленин подписал декрет о национализации российской промышленности. Эта мера закрывала возможность государственного капитализма в том смысле, в каком понимал его Ленин. Это был прыжок в неизвестность.

Архитекторы военного коммунизма, его теоретики и исполнители — Осинский, Бухарин, Ларин, Рыков и другие — были очень поверхностно знакомы с экономическими дисциплинами и не имели никакого опыта организационно-управленческой деятельности. Их экономические знания были в основном почерпнуты из социалистической литературы.

Ни один из них никогда не руководил предприятием и не заработал ни рубля в сфере производства или торговли. За исключением Л.Б.Красина, который не принял участия в этих экспериментах, все большевистские лидеры были профессиональными революционерами. Если не считать коротких периодов учебы в российских или иностранных университетах (во время которой они занимались главным образом политической деятельностью), их жизнь проходила между тюрьмой и ссылкой. В своих начинаниях они руководствовались абстрактными формулами, вычитанными у Маркса, Энгельса и их немецких последователей, или радикальными суждениями, извлеченными из исторического опыта европейских революций. Про каждого из этих людей можно было бы сказать так, как Н.Суханов сказал про Ларина: «лихой кавалерист, не знающий препятствий в скачке своей фантазии, жестокий экспериментатор, специалист во всех отраслях государственного управления, дилетант во всех своих специальностях»²⁷. Вот такие записные энтузиасты, осуществляя нововведения, которые не были опробованы — даже в гораздо меньших масштабах — еще никогда и нигде, собрались перестроить сверху понизу экономическую систему, стоявшую в то время на пятом месте в мире. Это кое-что говорит о здравомыслии людей, захвативших власть в октябре 1917 года в России. Наблюдая их деятельность, невольно вспоминаешь портрет французского якобинца, нарисованный Тэном: «Его принципы — это аксиомы политической геометрии, доказательство которых заключено в них самих, ибо, как и в обычной геометрии, они сводятся к комбинации ряда простых самоочевидных идей… Люди как таковые его не интересуют: он их просто не видит. Ему и не требуется их видеть. Закрыв глаза, он накладывает свою схему на человеческий материал, являющийся предметом его манипуляций. Ему никогда не приходит в голову мысль о необходимости учитывать реальные качества этого сложного, многообразного, переменчивого материала, будь то крестьяне, ремесленники, мещане, кюре или аристократы, — идущие за плугом, сидящие в своих домах, в лавках, на приходах или во дворцах, во что-то неисправимо верящие, к чему-то стремящиеся, готовые с упорством чего-то добиваться. Все это проходит мимо его сознания, где безраздельно господствует один отвлеченный принцип, не допускающий других мыслей. И даже если непрошенная идея придет из опыта, проникнув сквозь глаза и уши, она не удержится надолго: какой бы она ни была яркой и убедительной, абстрактная схема выгонит ее вон»²⁸.

 

 

* * *

Нигде качества эти не проявились с такой наглядностью, как в ранних финансовых экспериментах большевиков, нацеленных на введение безденежной экономики.

Марксом было написано много хитроумной ерунды о природе и функции денег. Опираясь на фейербаховские понятия «проекций» и «фетишей», он определял деньги как «отчужденные способности человечества», как то, что разрушает «естественные человеческие качества», как «кристаллизованный труд» или как «чудовище», порожденное человеком, а затем подчинившее его себе. Идеи эти были с энтузиазмом встречены интеллектуалами, которые ни имели денег и не знали, как их зарабатывать, но мечтали о влиянии и радостях, приносимых обычно деньгами. Будь они ближе знакомы с экономической историей, им стало бы ясно, что в любом обществе, где существуют разделение труда и обмен товарами и услугами, всегда имеется также некоторая мера, некоторый эквивалент, не обязательно именующийся «деньгами».

Зачарованные этими идеями, большевики одновременно и переоценивали, и недооценивали роль денег. Они придавали слишком большое значение роли денег в «капиталистической» экономике, считая, что она целиком находится под контролем финансовых учреждений. Что же касается экономики «социалистической», то, по их глубокому убеждению, она вполне сможет обходиться без денег. Как писал Бухарин и Преображенский, «коммунистическое общество не будет знать денег»²⁹.

В соответствии с мыслью Хильфердинга захват российских банков давал возможность одним махом установить контроль над промышленностью и торговлей по всей стране. [По оценке Хильфердинга, в 1910 г. шесть крупнейших берлинских банков держали под контролем большую часть немецкой промышленности. См.: Malle S. The Economic Organization of War Communism, 1918–1921. Cambridge, 1985. P. 154.]. Это оправдывало оптимизм Ленина, считавшего, что Россия может быстро стать социалистической, ибо национализация банков — это уже «девять десятых социализма». Осинский также заявил об этом как о главной и решающей мере. [В России, как и в Германии, банки прямо участвовали в промышленных и торговых предприятиях и владели значительными пакетами акций и облигаций.]. Несмотря на то, что ожидания быстрого и легкого захвата российской капиталистической экономики оказались целиком иллюзорными, большевистская партия продолжала упрямо придерживаться доктрины Хильфердинга. В своей новой программе, принятой в 1919 году, большевики утверждали, что национализация государственных и коммерческих банков России позволила советскому правительству превратить «банк из центра экономического господства финансового капитала… в орудие рабочей власти и рычаг экономического переворота»³⁰.

Что касается денег, большевистские теоретики хотели сразу обесценить их, а на их место поставить общеобязательную систему распределения благ по карточкам. Многие советские публикации 1918–1920 годов содержат попытку доказать, что деньги обречены на исчезновение. Процитируем одну из типичных статей такого рода:

«Параллельно с укреплением общественного хозяйства и с введением большей планомерности в распределении потребность в денежных знаках должна сокращаться. Выпадая постепенно из оборота обобществленного хозяйства, деньги становятся достоянием остающегося вне прямого хозяйственного воздействия государства частного производителя, почему они, несмотря на все увеличивающееся количество и на необходимость еще дальнейшего выпуска их, начинают играть в общем обороте народного хозяйства все меньшую роль. И этот процесс, так сказать, объективного обесценивания денег будет получать дальнейшее движение по мере укрепления и развития обобществленного хозяйства и по мере вовлечения в его орбиту все большего круга частных мелких производителей, пока, наконец, при решительной победе государственного производства над частным не создастся возможность сознательного устранения из обращения денег путем перехода к безденежному распределению»³¹.

На марксистском жаргоне, которым оперирует автор данной статьи, это означает, что без денег пока обойтись нельзя, поскольку «мелкий производитель» (читай: крестьянин) все еще остается вне сферы государственного контроля и ему надо платить за его продукт.

Деньги станут ненужными только при условии «решительной победы государственного производства над частным», иначе говоря — лишь после полной коллективизации сельского хозяйства.

Стандартным аргументом, который большевики выдвигали в то время для объяснения невозможности отмены денег, было то, что даже после принятия ряда декретов о национализации значительная доля хозяйства страны, включая почти все производство продуктов питания, оставалась в частных руках. Как утверждал Осинский, существование «двойной экономики» — государственной в одной своей части и частной в другой — диктовало необходимость сохранения денежной системы «на неопределенный период»³².

В действительности, однако, крестьянину платили за его продукт смехотворно мало, и этот фактор вовсе не был таким серьезным, каким его пытались представить в официальных объяснениях. Как полагал летом 1920 года Ларин, основная масса выпускаемых казной денег шла не на закупку продовольствия, а на выплату жалованья рабочим и чиновникам. По его оценке, в советской России было 10 млн. работников, получавших ежемесячно в среднем по 40 тыс. рублей. Иначе говоря, на оплату их труда уходило в общей сложности 400 млрд. рублей. В сравнении с этой цифрой деньги, которые выплачивались крестьянам за продовольствие, были просто мизерными. Все продовольствие, закупленное по твердым ценам в 1918–1920 годах, обошлось правительству, по подсчетам Ларина, меньше, чем в 20 млрд. рублей³³.

Большевики не смогли национализировать банки сразу после взятия власти в Петрограде из-за практически единодушного отказа банковских служащих признать их власть законной. Как мы видели, это сопротивление было в конце концов сломлено. На исходе зимы 1917/1918 годов все банки были уже национализированы. Государственный банк был переименован в Народный банк и поставлен во главе всех остальных кредитных учреждений. К 1920 году были ликвидированы все банки, кроме Народного банка и его отделений, производивших безналичные расчеты на местах. В приказном порядке были открыты все сейфы и конфискованы находившиеся в них золото, наличность и ценные бумаги. Меры эти едва ли оправдали ожидания большевиков: их результатом стало не столько установление правительственного контроля над деловой жизнью России, сколько потеря доверия к власти. Для нового режима это было горьким разочарованием³⁴.

В течение долгого времени финансовые дела большевистского правительства находились в полном расстройстве. После октября 1917 года практически перестала действовать налоговая система, и источник доходов государства заметно оскудел. Правительство импровизировало как могло, пустив, например, в оборот купоны «Свободного займа» Керенского. Не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало нормальный бюджет. К маю 1918 года по оценке наркомфина, за шесть месяцев деятельности правительство потратило от 20 до 25 млрд рублей, тогда как поступления составили 5 млрд. [Саrr Е.Н. The Bolshevik Revolution, 1917–1923. V. 2. N.Y., 1952. P. 145. По мнению Карра, «к этим цифрам можно относиться только как к догадкам». Действительно, государственный бюджет на первые шесть месяцев 1918 г., принятый Совнаркомом задним числом в июне, определил расходы в сумму 17,6 млрд., а доходы — в 2,85 млрд. рублей (Наш век. 1918. 14 июля № 117(141).С. 1). По другой оценке, сделанной в тот же период, расходы за первые шесть месяцев 1918 г. составили 20,5 млрд., а доходы — 3,3 млрд. рублей (Ленин. ПСС. Т. 23. С. 537–538)]. Поскольку правительство было не в состоянии содержать административный аппарат на местах, оно не просто разрешило, но предписало губернским и уездным Советам отнимать деньги у местной «буржуазии». Ленин посчитал это порочной практикой, дающей основание каждому Совету считать себя «свободной республикой», и в мае 1918 года потребовал финансовой централизации³⁵. Но невозможно централизовать финансы, когда в центре нет денег. В конце концов Москва рекомендовала местным Советам перестать выпрашивать субсидии и справляться своими силами.

Чтобы получить средства, необходимые для покрытия огромных расходов, и вместе с тем подорвать экономическое влияние «классового врага», большевики время от времени прибегали к дискриминационному налогообложению в форме «контрибуций». Так, в октябре 1918 года на обеспеченные слои сельских жителей была наложена специальная одноразовая контрибуция в 10 млрд. рублей. Этот чрезвычайный налог взимался по китайской модели, введенной монголами в средневековой Руси: городам и областям были установлены квоты и дано право самостоятельно решать, как взимать платежи. Москве и Петрограду надлежало заплатить, соответственно, 3 и 2 млрд. рублей. В других областях местным Советам было дано распоряжение составить списки лиц, подлежащих обложению. [Пятый созыв ВЦИК: Стеногр. отчет. М., 1919. С. 289–292. Требуемые суммы, однако, были собраны лишь частично.]. Аналогичные контрибуции налагали по собственной инициативе и местные Советы — иногда, чтобы получить деньги для текущих расходов, а иногда — с целью наказания.

В финансовых делах Ленин был достаточно консервативен, и если бы он задавал в них тон, в советской России были бы с самого начала приняты традиционные методы налогообложения и формирования бюджета. Неразбериха в бюджете его беспокоила. В мае 1918 года, в свойственной ему манере преувеличивать все, о чем бы ни шла речь, он предупреждал: «Всякие радикальные реформы наши обречены на неудачу, если мы не будем иметь успеха в финансовой политике. От этой последней задачи зависит успех задуманного нами огромного дела социалистического преобразования общества»³⁶. Но не имея времени, чтобы вплотную заняться этими делами, он передал их своим сотрудникам, стоявшим на совершенно иных позициях. Они хотели уничтожить деньги и вообще финансовые методы, положив в основу экономической системы государственный контроль над производством и потреблением. Во второй половине 1918 года идея такой экономики получила активную поддержку в советских экономических публикациях. В ее защиту выступили такие именитые большевистские деятели, как Бухарин, Ларин, Осинский, Преображенский и А.А.Чаянов. [Обзор теоретических оснований проекта безденежной экономики см. в кн.: Юровский. Денежная политика. С. 88–125. Большое влияние оказали на большевистских теоретиков идеи, высказанные в этой связи немецким социологом Отто Нойратом (Otto Neurath)]. Их замысел заключался в том, чтобы обесценить деньги путем ничем не ограниченного выпуска бумажных купюр. Вместо денег предполагалось ввести «трудовые единицы», наподобие тех, что были выпущены «Трудовым обменным банком» Роберта Оуэна в 1832 году с целью служить знаками, выражавшими количество затраченного их владельцем труда и дававшим ему право получения соответствующего количества вещей и услуг. Эксперимент Оуэна с треском провалился (его банк просуществовал всего две недели), так же, как и «ateliers sociaux» Луи Блана, введенные во Франции во время революции 1848 года. Но русские радикально настроенные интеллектуалы вновь неустрашимо ступали на тот же путь.

Уничтожение денег было поставлено целью в программе Коммунистической партии, принятой в мае 1919 года. Здесь говорилось, что, хотя уничтожение денег пока не представляется осуществимым, партия будет всемерно к этому стремиться: «По мере организации планомерного общественного хозяйства это приведет к уничтожению банка и превращению его в центральную бухгалтерию коммунистического общества»³⁷. Соответственно, советский нарком финансов объявил свою должность ненужной: «В социалистическом обществе не должно быть финансов, и поэтому я должен извиниться, что говорю на эту тему». [Katzenellenbaum S.S. Russian Currency and Banking. 1914–1924. Lnd., 1925. P. 98. В свете этих фактов вряд ли можно согласиться с Карром (Revolution. V. 2. Р. 246–247, 261) в том, что финансовая политика большевиков, приведшая к полному обесцениванию российских денег, не была спланирована сознательно, а явилась лишь реакцией на чрезвычайные обстоятельства.].

Результатом такой политики стало нарастающее обесценивание русских денег, превратившее их в конце концов в «раскрашенные бумажки». Инфляция, происходившая в советской России в 1918–1922 годах, превзошла, пожалуй, даже более широко известную инфляцию, которую предстояло в скором времени пережить Веймарской республике. Она была организована вполне сознательно и стала следствием наводнения страны таким количеством бумажных денег, которое только были способны произвести печатные станки.

К моменту, когда большевики взяли власть в Петрограде, в России находилось в обращении всего 19,6 млрд. рублей³⁸. Основную массу этих денег составляли царские рубли, известные в народе как «николаевки». Еще были бумажные рубли, выпущенные Временным правительством, — так называемые «керенки», или «думки». Это были просто талоны, напечатанные на одной стороне листа, не имевшие ни серийного номера, ни подписи или фамилии того, кто их выпустил, — на них обозначалось только достоинство купюры в рублях и предупреждение о наказании за подделку. В 1917-м и в начале 1918 года «керенки» имели хождение по курсу, несколько уступавшему курсу царского рубля. После того как большевики захватили Государственный банк и казну, они продолжали выпускать «керенки», не внося в них никаких изменений. В течение первых полутора лет (вплоть до февраля 1919 года) большевистское правительство не печатало собственных денежных знаков, удивительным образом не пользуясь традиционным правом независимой власти выпускать собственную валюту. Это можно объяснить только опасением, что население (в особенности крестьяне) откажется принимать эти деньги. Поскольку после октября 1917 года перестала действовать налоговая система, а поступлений в государственный бюджет из других источников далеко не хватало для удовлетворения запросов правительства, большевики вынуждены были всецело положиться на печатный станок. В первой половине 1918 года Народный банк выпускал каждый месяц от 2 до 3 млрд. рублей, не имевших вообще никого обеспечения. [Удивительно, как мало внимания обращали на эту безответственную финансовую политику представители деловых кругов и рыночной экономики, с какой готовностью они приспособились к большевизму. Как можно заключить из газет того времени (Наш век. 1918. 27 июля. № 102(126). С. 3), в июне 1918 г. в России можно было купить валюту США по цене 12 руб. 80 коп. за доллар, то есть по такому же курсу, как в начале ноября 1917 г.]. В октябре 1918 года Совнарком поднял ограничение на выпуск необеспеченных банкнот с 16,5 млрд. рублей (потолок, установленный еще Временным правительством, который с тех пор все время превышали) до 33,5 млрд.³⁹.

В январе 1919 года в советской России в обращении находились 61,3 млрд. рублей, две трети из которых составляли «керенки», выпущенные большевиками. В следующем месяце правительство выпустило первые советские деньги, которые назывались «расчетными знаками РСФСР». [По данным Каценеленбаума, первые советские купюры были выпущены в середине 1918 г. в Пензе (Russian Currency. P. 81).]. Эти купюры циркулировали наряду с «николаевками» и «керенками», но по гораздо более низкому курсу, чем последние.

В начале 1919 года инфляция, уже чрезвычайно сильная, все-таки не достигла еще тех гротескных масштабов, которые ей предстояло обрести в ближайшем будущем. В сравнении с 1917 годом индекс цен вырос в 15 раз. Если принять уровень цен 1913 года за 100, то к октябрю 1917-го он поднялся до 755, к октябрю 1918-го — до 10 200, а к октябрю — до 92 300⁴⁰.

После этого запруду прорвало. 15 мая 1919 года Народный банк получил распоряжение выпускать денег столько, сколько требует хозяйство страны⁴¹. С этого момента печатание «крашеной бумаги» становится самой мощной и, пожалуй, единственной развивающейся отраслью советской промышленности. К концу года на монетном дворе было занято 13 616 рабочих⁴². Единственное, что ограничивало выпуск денег, это нехватка бумаги и красок, которые закупались для этой цели правительством за границей за золото⁴³. Но и при наличии материалов типографские станки не справлялись с необходимым объемом работ. Как заявлял Осинский, во второй половине 1919 года на «казначейские операции» — то есть на печатание денег — уходило от 45 до 60 % бюджетных поступлений. Это был для него веский довод в пользу скорейшего уничтожения денег — меры, необходимой якобы для балансирования бюджета⁴⁴! В течение 1919 года количество бумажных денег, находившихся в обращении, выросло примерно в четыре раза (от 61,3 до 225 млрд. рублей). В 1920 году оно увеличилось еще в пять раз (до 1,2 трлн.), а в 1921-м — еще удвоилось (2,3 трлн. рублей)⁴⁵.

К этому времени советские деньги обесценились со всех точек зрения: покупательная способность 50-тысячной банкноты была равна покупательной способности довоенной монеты в одну копейку⁴⁶. Единственной еще ценившейся купюрой был царский рубль, но, поскольку их припрятывали, в обращении их практически не было⁴⁷. Однако людям нужны были какие-то единицы измерения ценностей, и взамен денег они выработали эквиваленты, наиболее распространенными их которых стали хлеб и соль⁴⁸. Как показывают приводимые ниже таблицы, инфляция в стране достигла поистине астрономических масштабов:

 

Реальная ценность русских денег, находившихся в обращении (млрд. руб.) ⁴⁹

 

 

на 1 ноября 1917 г.	1919
на 1 января 1918 г.	1332
на 1 января 1919 г.	379
на 1 января 1920 г.	93
на 1 января 1921 г.	70
на 1 июля 1921 г.	29

 

Рост уровня цен в России в 1913–1923 гг. ⁵⁰(на 1 октября)

 

 

1913	1,0
1917	7,55
1918	102
1919	923
1920	9620
1921	81900
1922	7 340 000
1923	648 230 000

 

Как было отмечено в одном труде по экономической истории, «с 1 января 1917 г. по 1 января 1923 г. количество денег в России увеличилось в 200 000 раз, а цены на товары выросли в 10 миллионов раз»⁵¹. В действительности цены выросли в 100 млн. раз.

Левые коммунисты торжествовали. На X съезде партии, проходившем в марте 1921 года, когда инфляция уже почти достигла апогея, Преображенский хвастал, что в то время как ассигнации, выпущенные во время Французской революции, обесценивались максимум в 500 раз, советский рубль уже упал до 1/20000 своей первоначальной стоимости: «Значит, мы в сорок раз перегнали французскую революцию»⁵². Приняв более серьезный тон, Преображенский заявил, что массовая инфляция, вызванная правительственной политикой печатания денег без всяких ограничений, способствовала изъятию продовольствия и других продуктов у крестьян: это было формой косвенного налогообложения, благодаря которому удавалось в течение трех лет поддерживать большевистскую революцию⁵³. На XI партийном съезде выступавший по финансовым вопросам Г.Я.Сокольников с удивлением констатировал, что ему довелось сделать первый за всю историю съездов развернутый доклад на эту тему. До сих пор, сказал он, деньги и финансовая политика рассматривались как то, с чем надо покончить, а средством достижения этой цели была сознательно наращиваемая инфляция⁵⁴.

Специалисты по экономической истории давно предупреждали, что деньги являются неотъемлемым элементом всякой, а не только «капиталистической» экономической деятельности. Макс Вебер писал: «Допущение, что можно «найти» какую-то расчетную систему, если решительно взяться за дело построения безденежной экономики, совершенно безосновательно. Это — фундаментальная проблема всякой полной социализации». Нельзя говорить о рационально  «планируемой экономике», если у вас нет ответа именно на этот вопрос, ибо он относится к средствам рационального «планирования»». [Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Bd. 1. Tubingen, 1947. Pt. 1. Ch. 2. S. 12. Эта критика была направлена против Отто Нойрата, считавшего, что ему удалось выработать систему расчетов, в которых не фигурируют деньги.]. Петр Струве доказывал, как до революции, так и после, что, поскольку экономическая деятельность означает стремление к наибольшей прибыли при наименьших затратах, в ней должна обязательно присутствовать некоторая расчетная единица, то есть «деньги», — как бы они ни назывались и какую бы ни принимали физическую форму. Деньги нельзя отменить. Когда правительство пытается лишить деньги естественных функций, результатом становится расколотый рынок — регулируемый в одной своей части и свободный в другой⁵⁵.

Теперь большевики на собственном опыте убедились в верности этих наблюдений. Трудность, которую не смогли предвидеть сторонники безденежной экономики и которая в конечном счете привела к провалу их начинания, заключалась в том, что им не удалось выработать метод взаимных расчетов между национализированными предприятиями и другими государственными учреждениями. Декретом от 30 августа 1918 года⁵⁶ советским учреждениям было предписано сдавать имеющуюся у них наличность в Народный банк, оставляя себе ровно столько, сколько требовалось на текущие расходы. Произведенную продукцию они должны были передавать в ведение соответствующих органов (главков) Высшего совета народного хозяйства (его роль мы еще обсудим), получая взамен оборудование и материалы. Операции надлежало производить с помощью учетной документации без каких-либо денежных расчетов. Но эта система, очевидно, не срабатывала, ибо в следующем году были изданы дополнительные декреты, содержавшие скрупулезные разъяснения процедур безденежных расчетов между национализированными предприятиями, а также между этими предприятиями и государственными ведомствами⁵⁷. Как утверждал Осинский, чиновники с самого начала саботировали декреты, регулирующие финансовые взаимоотношения советских предприятий и организаций. Признать, что недееспособной была сама система, он, конечно, не мог⁵⁸.

Но ни Осинский, ни другие горячие головы в правительстве не были обескуражены. В феврале 1920 года Ларин и его единомышленники подготовили проект резолюции предстоящего съезда Советов, провозглашавшей официальную отмену денег. Ленин в принципе согласился, но хотел обсудить этот вопрос⁵⁹. Год спустя (3 февраля 1921 г.) был полностью подготовлен декрет, который, будь он подписан, создал бы в истории прецедент отмены налогов⁶⁰. Но ему не суждено было увидеть свет, потому что уже в следующем месяце, в связи с переходом к новой экономической политике, правительство хотя и продолжало наращивать выпуск денег, но одновременно предприняло шаги, направленные на возрождение финансовой ответственности.

 

 

* * *

Как мы уже отмечали, после взятия власти в Петрограде Ленин не собирался экспроприировать российскую промышленность. Хотя он был склонен недооценивать сложности управления производством, но в то же время достаточно трезво понимал, что партия, состоящая из профессиональных революционеров, не сможет самостоятельно справиться с этим делом. В результате политического давления он вынужден был отказаться от своей излюбленной идеи «государственного капитализма», но, тем не менее, пребывал в твердом убеждении, что хозяйство страны необходимо подчинить единому плану. Вот как определял он в марте 1918 года задачи, стоящие перед правительством: «организация учета, контроль над крупнейшими предприятиями, превращение всего государственного экономического механизма в единую крупную машину, в хозяйственный организм, работающий так, чтобы сотни миллионов людей руководились одним планом»⁶¹. С этим был согласен и Троцкий: «Социалистическая организация хозяйства начинается с ликвидации рынка, а стало быть — и с упразднения его регулятора, т. е. «свободной» игры законов спроса и предложения. Необходимый результат — соответствие производства потребностям общества — должен достигаться единством хозяйственного плана,  который в принципе охватывает все отрасли производства»⁶².

По предложению Ленина Ларин подготовил проект создания центрального административного планирующего органа, который должен был направлять экономическое развитие России. После некоторых доработок проект был утвержден декретом от 2 декабря 1917 года. Так был создан Высший совет народного хозяйства (ВСНХ)⁶³. Этот орган, в 1921 году переименованный в Государственный плановый комитет (Госплан), обладал такой же монополией в хозяйственной жизни страны (по крайней мере, теоретически), какой в сфере политики обладала Коммунистическая партия. Мы говорим «теоретически», ибо существование частного сектора в сельском хозяйстве и огромного, разраставшегося черного рынка так и не позволило ВСНХ даже приблизиться к осуществлению контроля над всей хозяйственной жизнью Советской России. ВСНХ, подчинявшийся непосредственно Совнаркому, был призван «организовать народное хозяйство и государственные финансы». Он должен был подготовить и провести в жизнь генеральный план и получил полномочия для национализации и синдицирования всех отраслей производства, распределения и финансов. По свидетельству Троцкого, первоначальный замысел заключался в том, чтобы объединить в рамках ВСНХ народные комиссариаты продовольствия, земледелия, путей сообщения, финансов и внешней торговли⁶⁴. В дальнейшем этот орган должен был взять на себя руководство экономическими отделами местных Советов, а там, где таких отделов нет, создавать свои отделения. ВСНХ был задуман как воплощение «Генерального картеля» Хильфердинга в конкретных условиях социалистической экономики⁶⁵. Но действительность оказалась куда скромнее.

Руководство ВСНХ Ленин поручил А. И. Рыкову, которого один из его знакомых описывал как «добродушного русского интеллигента», чем-то напоминавшего «провинциального врача». Другим он казался похожим на «захолустного земского агронома или статистика»⁶⁶. Без сомнения, у него не было ни личных качеств, ни знаний и опыта, необходимых для того, чтобы перестроить сверху донизу всю российскую экономику⁶⁷. Рыков родился в крестьянской семье, получил поверхностное образование, а затем целиком посвятил себя революционной деятельности, работая с Лениным, которому был фанатично предан. Всегда непричесанный, неряшливо одетый, он говорил мало и медленно, чем завоевал себе репутацию волевого человека, но, будучи поставлен перед необходимостью принимать решения, оказался совершенно беспомощным. Отсутствие административных талантов сделало стоявшую перед ним и без того трудную задачу просто невыполнимой.

Настоящим вдохновителем работы ВСНХ — «Сен-Жюстом российской экономики» — был Юрий Ларин. Этот полупарализованный, страдавший страшными болями инвалид, мало известный даже специалистам, может по праву считаться автором уникального в истории достижения: вряд ли кому-нибудь еще удавалось за невероятно короткий срок в тридцать месяцев пустить под откос экономику великой державы. Ларин имел огромное влияние на Ленина, который в первые два с половиной года своей диктатуры из всех мнений экономических советников более всего прислушивался к его мнению. Ларин всегда был готов предложить быстрое и радикальное решение по сложным вопросам и благодаря этому завоевал репутацию «мага» от экономики. Его кабинет, находившийся в номере гостиницы «Метрополь», был местом паломничества, куда со всей России сходились люди с самыми фантастическими экономическими проектами. Все эти предложения рассматривались, иные весьма серьезно, некоторые из них принимались. Лишь в начале 1920 года Ленин разочаровался в своем советнике и удалил его из президиума ВСНХ, где тот, благодаря своим идеям и личным качествам, играл до этого времени ведущую роль. [Ленин. Хроника. Т. 8. С. 243, 267. Большинство специалистов, занимавшихся в этот период экономическим планированием, позднее попали в немилость у Сталина и были расстреляны. Ларину, жертве перенесенного в детстве полиомиелита, посчастливилось умереть своей смертью в 1932 году.].

Настоящее имя Ларина было Михаил Александрович Лурье. Он родился в 1882 году в Крыму, в интеллигентной еврейской семье. Как вспоминал он сам, его детство прошло в «оппозиционной атмосфере»⁶⁸. В восемнадцать лет он вступил в радикальную организацию и с тех пор вел типичную жизнь русского революционера: занимался подпольной работой, создавал нелегальные рабочие объединения, отбывал сроки в тюрьмах и ссылках. По своим политическим взглядам он примыкал к меньшевикам. Высшего образования не получил, а экономические знания почерпнул в основном из газет, толстых журналов и радикальных брошюр. Во время войны он занялся журналистикой и писал из Стокгольма о событиях, происходивших в Германии, для либеральной газеты «Русские ведомости». Статьи его, выражавшие восхищение немецким «военным социализмом», были довольно популярны. После революции они вышли отдельной книгой⁶⁹. Весной 1917 года он работал в Петроградском Совете, а в сентябре примкнул к большевикам⁷⁰. В первые месяцы большевистской диктатуры он подготовил ряд важных декретов; некоторые из них были приняты. То, что в советской России был учрежден Высший совет народного хозяйства, развернуто экономическое планирование, национализирована промышленность, что правительство заявило об отказе от внешних долгов и взяло курс на отмену денег, — все это было во многом заслугой Ларина.

Для работы в ВСНХ были привлечены не только большевики. Здесь нашли для себя дело интеллектуалы из других партий, главным образом меньшевики, и независимые специалисты. Деятельность этого органа не требовала от сотрудников определенности политических убеждений, поэтому многие работавшие здесь противники режима могли считать, что они служат народу. В кратчайшее время ВСНХ вырос в гигантскую бюрократическую гидру. Его головной орган находился в Москве, на Мясницкой, в огромном здании бывшей второсортной гостиницы, а щупальца протянулись по всей стране. Через десять месяцев после создания (в сентябре 1918 г.) в ВСНХ работало уже 6000 чиновников, ежедневная заработная плата которых составляла 200 тыс. рублей⁷¹. Такое количество сотрудников и такой бюджет, быть может, и не были чрезмерны, когда бы эта организация выполняла поставленную перед ней задачу, то есть руководила экономикой страны. Но в действительности она занималась исключительно изданием приказов, которые никто не выполнял, и насаждением бюрократических структур, в которых никто не нуждался.

Никогда и ни в какой мере ВСНХ не был «организатором народного хозяйства и государственных финансов». И не только из-за наличия огромного неподконтрольного ему частного сектора. Он даже не приступил к решению задачи распределения продовольствия и других потребительских товаров, уступив эти функции наркомату продовольствия. Реально ВСНХ сделался органом, который управлял — точнее, пытался управлять — национализированными отраслями советской промышленности, иначе говоря, стал наркоматом промышленности, действовавшим под другим названием.

К национализации промышленных предприятий большевики приступили вскоре после Октября. Как правило, основанием для этого служили обвинения владельцев и руководства в «саботаже». В этих случаях предприятие передавалось в руки фабричного комитета. Иногда — это относилось, например, к текстильным фабрикам, принадлежавшим А.И.Коновалову, бывшему министру Временного правительства, — реальным мотивом экспроприации была политическая вендетта. Кульминационной точкой этой фазы спонтанной, не имевшей никакого плана национализации была экспроприация в декабре 1917 года Путиловского завода. Большинство таких акций производилось без соответствующих распоряжений из центра, по инициативе местных властей — вначале Советов, а затем региональных отделений ВСНХ. Как показала проверка, проведенная в августе 1918 года, из 567 национализированных и 214 реквизированных предприятий лишь пятая часть была отнята у прежних владельцев по прямому приказу из Москвы⁷².

Начало систематической национализации было положено декретом от 28 июня 1918 года⁷³. Инициатором его был Ларин. Побывав на торговых переговорах в Берлине, он пришел к выводу, что немцы намерены установить контроль над основными отраслями советской промышленности. Подписав Брест-Литовский договор, большевики согласились предоставить законодательные льготы гражданам и фирмам государств, входивших в Четверной союз, разрешив им владеть имуществом и заниматься предпринимательской деятельностью на территории России. Иностранцам — владельцам национализированного имущества должна была выплачиваться компенсация. Это давало русским возможность продавать предприятия немцам, которые могли оставаться их владельцами или требовать компенсации. Ларин убедил Ленина, что только полная и решительная национализация помешает немцам стать хозяевами российской промышленности⁷⁴. Если Ленин и колебался, то лишь из опасений вызвать этим нежелательную реакцию Германии. Как мы знаем со слов Ларина, многие большевики боялись, что национализация может заставить немцев разорвать с советской Россией дипломатические отношения и объявить «крестовый поход» против большевизма. Однако страхи эти оказались напрасными. Заявив, что декрет о национализации «нелоялен», немцы «все же подчинились, признали национализацию всей промышленности и войны из-за этого не начали»⁷⁵. В конце концов, немцам ведь была гарантирована компенсация, а страны Согласия не получали за национализированное имущество ничего.

Декретом от 28 июня предписывалась национализация всех промышленных предприятий и железных дорог с капиталом в 1 млн. рублей и более, принадлежавших корпорациям и компаниям, без всякого возмещения убытков. Исключение составляли кооперативы. Оборудование и другое имущество национализированных предприятий передавалось государству. Руководителям предприятий надлежало оставаться на местах и продолжать исполнять свои обязанности под угрозой суровых наказаний.

Процесс национализации пошел семимильными шагами, и к осени 1920 года в ведении ВСНХ было 37 226 предприятий, на которых работало 2 млн. человек. Почти половина этих предприятий не имели никакого механического оборудования, а в 13,9 % случаев на них был занят только один рабочий. Однако реально ВСНХ руководил небольшой частью подведомственных ему предприятий (по одной из оценок, их было 4547), остальные принадлежали государству лишь номинально⁷⁶. В ноябре 1920 года вышел дополнительный правительственный декрет, которым была объявлена национализация большинства малых предприятий⁷⁷. В начале 1921 года на бумаге государство владело и распоряжалось практически всей российской промышленностью — от небольших мастерских, где было занято по одному человеку, до гигантских заводов. В действительности оно контролировало лишь малую их часть, а непосредственно руководило еще меньшей. [Не очень ясна структура оборонной промышленности. В августе 1918 г. ВСНХ учредил Чрезвычайную комиссию по снабжению Красной Армии. Эта комиссия, которую возглавил Красин, получала от военных и передавала промышленности заказы, исполнение которых было обязательным. Со временем ответственность за снабжение вооруженных сил перешла к Совету обороны.].

Высший совет народного хозяйства, этот, как его называли, «трест трестов»⁷⁸, породил громоздкую бюрократическую машину, во главе которой стоял Президиум. Система имела вертикальные (функциональные) и горизонтальные (территориальные) членения. Вертикальными подразделениями были «тресты», которые назывались главками или центрами. В конце 1920 года их насчитывалось 42. Каждый работал под руководством своего совета и управлял какой-либо отраслью. У них были мелодичные акронимы: Главлак, Главсоль, Главбум и т. д., которые указывали на их связь с производством, соответственно, красок, соли или бумаги⁷⁹. Как признался позднее Ларин, имевший непосредственное отношение к разработке структуры и функций аппарата ВСНХ, идею он позаимствовал за рубежом: «Я взял немецкие «Кригсгезельшафтен» (центры регуляции индустрии в военное время), перевел их на русский язык, влил в них рабочий дух и под именем главков пустил в оборот»⁸⁰. В дополнение к главкам в ВСНХ имелась также сеть местных отделений. В 1920 году их было 1400⁸¹. Организационная структура ВСНХ напоминала карту звездного неба, где Президиум-солнце окружен, словно планетами и их спутниками, центрами, главками и региональными отделениями⁸².

За границей этот размах «социалистического строительства» произвел огромное впечатление. Советская пропаганда вовсю расписывала на Западе «рационализацию» советской промышленности, осуществляемую под великодушным и всевидящим оком правительства. Диаграммы и схемы, изображающие процесс управления российской индустрией, вызывали восхищение у многих на Западе, старавшемся как-то справиться с хаосом послевоенного мира. Однако в самой России — в выходивших здесь газетах и журналах, в выступлениях на партийных съездах — складывалась совсем иная картина. Все разговоры об экономическом планировании оказывались пустым звуком: шел уже 1921 год, когда Троцкий заявил, что не существует никакого централизованного экономического плана, а «централизация» охватывает в лучшем случае 5-10 % хозяйства страны⁸³. В статье в «Правде», опубликованной в конце 1920 года, было прямо сказано: «хозяйственного плана нет»⁸⁴. Главки ВСНХ не имели ни малейшего представления о состоянии тех отраслей промышленности, за которые они несли прямую ответственность: «Ни один главк и центр не обладает достаточными и исчерпывающими данными, которые позволили бы подойти к действительному регулированию промышленности и производства страны. Десятки организаций параллельно друг другу ведут одну и ту же работу по собиранию однородных сведений и в результате собирают совершенно разнородные данные… Учет ведется неточный, причем иногда до 80–90 % учитываемых предметов ускользает из-под контроля соответственной организации. Неучтенные предметы и изделия становятся объектом дикой и безудержной спекуляции, переходя десятки раз из рук в руки, пока дойдут до потребителя»⁸⁵.

Что касается региональных отделений, то у них возникали постоянные трения с органами центрального управления в Москве⁸⁶.

В целом, по свидетельствам современников, ВСНХ предстает как чудовищная и беспорядочная бюрократическая организация, которая, вместо того чтобы руководить экономикой, скорее мешала хозяйствовать, и чьей основной функцией было обеспечение занятием тысяч работников умственного труда. В начале 1920 года в региональных отделениях ВСНХ и экономических отделах местных Советов работало около 25 тыс. человек⁸⁷, главным образом интеллигенция. Ярким примером искусственного раздувания аппарата был Бензиновый трест (Главанил), в штате которого числилось 50 человек, управлявших единственным подведомственным предприятием, где трудилось 150 рабочих. [Литвинов // Правда. 1920. 21 нояб. Профессор Шейберт (Scheibert P. Lenin an der Macht. Weinheim, 1984. S. 240) ошибочно расшифровывает акроним Главанил как «Ванильный трест».]. Красочное описание типов, находивших себе работу в ВСНХ оставил один из служивших там чиновников. Процитируем его подробно, ибо картина эта весьма характерна и для других органов коммунистического правительства:

«Низшие должности были по преимуществу заняты многочисленными барышнями и молодыми людьми из бывших бухгалтеров, приказчиков, конторщиков или из студентов, гимназистов, «экстернов». Всю эту армию молодежи привлекало на службу сравнительно высокое вознаграждение и очень малое количество работы, приходящейся на долю каждого. Все они по целым дням слонялись по многочисленным коридорам громадного дома, флиртовали, бегали покупать в складчину халву и орехи, распределяли между собою добытые кем-либо из них билеты в театр или мясные консервы и, в качестве рефрена к этим деловым занятиям, ругательски ругали большевиков…

Следующая по многочисленности категория состояла из бывших министерских чиновников еще царского режима. Этих побуждала идти на советскую службу или материальная необходимость, или, не менее часто, — тоска по привычному делу, съевшему не один десяток лет жизни почти каждого из них. Нужно было видеть, с какою страстью накидывались они на «исходящие» и «входящие» или на «отзывы» и «отношения», на «докладные записки» и прочую канцелярскую премудрость, чтобы понять, что без этой бумажной атмосферы им гораздо труднее жить, чем без хлеба и сапог. Эти старались служить добросовестно, приходили первыми, уходили последними, как прикованные сидели на своих стульях, — но, может быть, именно благодаря такой добросовестности из их работы ничего, кроме невообразимой чепухи, не получалось, ибо беспорядочность и стремительность действий высших органов путала всю их любовно-кропотливую пряжу «входящих» и «отношений»…

Наконец, большая часть средних служащих и часть высших, не принадлежавшая к коммунистам, состояла из интеллигентов разных типов. Были здесь, так сказать, романтические натуры, которым в службе в одной из вражеских цитаделей чудился запах какой-то острой авантюры; были люди беспринципные, которым все на свете безразлично, кроме собственного благополучия, и просто темные фигуры, стремившиеся примазаться к большевистскому хаосу для того, чтобы под покровом его тьмы и бестолочи грабить сколько влезет; были и люди другого сорта: специалисты, надеявшиеся спасти дорогое им дело, или те, кто подобно мне отправился «смягчать режим»»⁸⁸. Так воплотилась заветная идея Ленина о «превращении всего государственного механизма в единую крупную машину», работающую по «одному плану».

Несколько более успешной была борьба большевиков с анархией на производстве, возникшей в результате распространения рабочего контроля. Синдикалистская политика, которой большевики придерживались в течение короткого времени до и после октября 1917 года, имела целью переманить на их сторону рабочих, шедших за меньшевиками, и помогла большевикам завоевать большинство в фабричных комитетах. После подписания Брестского договора было решено вернуться в управлении промышленными предприятиями к традиционным методам единоначалия, привлекая для этого «буржуазных специалистов». Троцкий говорил об этом в марте, а Ленин — в мае 1918 года⁸⁹. Действительно, многие из прежних владельцев и управляющих заводами и фабриками не покинули свои предприятия, а декрет от 28 июня 1918 года запретил им это делать. В ВСНХ таких людей работало тоже немало. Как отмечал осенью 1919 года один посетивший Москву сибиряк, «во главе многих центров и главков стоят бывшие предприниматели, ответственные сотрудники и руководители предприятий, и неподготовленный посетитель, лично знавший прежний торгово-промышленный мир, был бы поражен, увидев в Главкоже бывших владельцев кожевенных заводов, в центротекстильном учреждении — крупных мануфактуристов и т. д.»⁹⁰

Но настойчивые призывы Ленина и Троцкого использовать опыт «буржуазных специалистов» натолкнулись на сопротивление левых коммунистов, профсоюзных деятелей и фабричных комитетов. Их обижало, что прежняя «капиталистическая» элита получала, благодаря своим знаниям и опыту, власть и привилегии в системе советского производства. Поэтому они всячески унижали и запугивали «спецов»⁹¹.

Вплоть до окончания гражданской войны правительство сталкивалось с огромными трудностями, пытаясь ввести принцип единоначалия на производстве. В 1919 году управление строилось по этому принципу лишь на 10,8 % предприятий. Но в 1920–1921 годы в этом направлении были предприняты решительные действия, и к концу 1921 года уже 90,7 % предприятий работало в условиях единоначального руководства⁹². Однако и после этого раздавались голоса в защиту «коллегиального» управления. Главный довод его сторонников состоял в том, что единоначалие отчуждает рабочих от власти и позволяет «капиталистам», под маркой служения государству, удерживать контроль над экспроприированными заводами и фабриками⁹³. Вскоре этот аргумент был взят на вооружение Рабочей оппозицией и зазвучал в масштабах всей страны.

 

 

* * *

В области промышленного производства главная экономическая задача правительства в период военного коммунизма заключалась, несомненно, в том, чтобы поднять производительность труда. Однако, как показывают статистические данные, результат проводившейся коммунистами политики оказывался совершенно обратным. Производительность не просто уменьшилась, — она стремительно упала до такой отметки, что, если бы этот процесс шел дальше теми же темпами, к середине 1920-х годов в советской России не осталось бы вообще никакой промышленности. Эта тенденция прослеживается по различным показателям.

 

Динамика падения уровня производства в российской промышленности (%)  [Крицман. Героический период. С. 162. Цифры, приведенные в сборнике «Народное хозяйство СССР в 1958 году» (М., 1959), показывают, что общая производительность промышленности упала к 1921 г. по сравнению с 1913 г. на 69 %, а по тяжелым отраслям — на 79 %.].

 

 

1913	100
1917	77
1919	26
1920	18

 

Уровень промышленного производства в России по некоторым отраслям в 1920 г. в сравнении с 1913 г. ⁹⁴(%; 1913 г.-100 %)

 

 

Уголь	27,0
Чугун	2,4
Хлопчатобумажная пряжа	5,1
Нефть	42,7

 

Динамика падения производительности труда одного рабочего в России ⁹⁵ (%)

 

 

1913	100
1917	85
1918	44
1919	22
1920	26

 

Динамика падения числа занятых в промышленности рабочих  [Aluf А. Цит. по: Волин С. Деятельность меньшевиков в профсоюзах при советской власти // Inter-University Project on the History on The Menshevik Movement. Paper № 13. N.Y., 1962. P. 87. К 1918 г., который здесь принят за 100 %, численность рабочих, занятых в промышленности, значительно снизилась по сравнению с 1913–1914 гг.].

 

 

1918	100
1919	82
1920	77
1921	49

 

Таким образом, в период военного коммунизма российский «пролетариат» сократился наполовину, выпуск индустриальной продукции — на три четверти, а производительность в промышленности — на 70 %. Обозревая последствия этого крушения, Ленин в 1921 году восклицал: «Что называется пролетариатом? Это класс, который занят работой в крупной промышленности. А крупная промышленность где? Какой это пролетариат? Где ваша [sic!] промышленность? Почему она стоит?»⁹⁶ Ответ на эти риторические вопросы заключался в том, что утопические программы, которые проводились в жизнь с одобрения Ленина, привели к практически полному развалу российской промышленности и истреблению в России рабочего класса. Однако в течение всего этого периода деиндустриализации расходы на содержание хозяйственной бюрократии росли головокружительными темпами. К 1921 году они поглощали 75,1 % бюджета. Что касается Высшего совета народного хозяйства — органа, непосредственно руководившего советской промышленностью, — то его штаты выросли за это время в 100 раз. [Бурышкин. Экон. вести. 1923. № 2. С. 141. Для ВСНХ даны следующие цифры: в марте 1918 г. — 318 работников, а в 1921 г. — 30 000.].

 

 

* * *

Спад производства в сельском хозяйстве был менее резким, но из-за того, что излишки продовольствия были невелики, он имел гораздо более тяжелые последствия для населения.

Большевистское правительство видело в крестьянстве классового врага и вело против него войну с помощью регулярных частей Красной Армии и отрядов вооруженных головорезов. Ввиду упорного сопротивления крестьянства программу 1918 года — удушение всякой частной торговли сельскохозяйственными продуктами — пришлось скорректировать. В 1919 и 1920 годы правительство использовало различные способы, чтобы отобрать у крестьян продовольствие: принудительные поставки, прямой обмен продуктов на промышленные товары, наконец, закупки по более или менее реальным ценам.

В 1919 году было разрешено реализовать ограниченное количество продуктов питания на свободном рынке. Молочные продукты, мясо, фрукты, большинство овощей и дикорастущие растения — все это в течение какого-то времени можно было продавать бесконтрольно, но затем государство стало регулировать и их продажу.

Проводя по отношению к крестьянству политику кнута и пряника, правительство ухитрялось как-то накормить крупные города, индустриальные центры, не говоря уж об армии. Но в будущем перспектива вырисовывалась довольно мрачная, ибо крестьянин, не заинтересованный в том, чтобы выращивать больше, чем нужно ему самому, сокращал посевные площади. В районах, где традиционно выращивали зерновые культуры, посевные площади сократились с 1913-го по 1920 год на 12,5 %⁹⁷. Впрочем, по этой цифре трудно судить о реальном снижении производства хлеба. Дело в том, что три четверти урожая крестьяне потребляли сами и оставляли как семейной фонд. Поэтому снижение посевных площадей на 12,5 % означало, что количество зерна, шедшего городскому населению, сокращалось вдвое. А кроме того, на оставшихся под посевом землях урожайность все время падала, в частности из-за нехватки лошадей, четвертая часть которых была реквизирована для нужд армии. Урожай, снимаемый с одного га в 1920 году, составлял 70 % от того, что снимали с той же площади перед войной⁹⁸. Если учесть сокращение посевных площадей на 12,5 % и снижение урожайности на 30 %, получится, что производство зерна составляло лишь 60 % от довоенного. Как видно, из статистических данных, сообщаемых советским экономистом, эти выкладки соответствуют действительности:

 

Производство зерновых в центральной России⁹⁹ (млн. тонн)

 

 

1913	78,2
1917	69,1
1920	48,2

 

В такой ситуации достаточно было испортиться погоде, чтобы в стране наступил голод. При коммунистическом правлении в сельском хозяйстве не стало излишков, поэтому, случись неурожай, бороться с его последствиями было бы нечем. Осенью 1920 года, когда коммунистические газеты стали предупреждать о наступлении нового врага — засухи, перспектива катастрофы стала обретать черты реальности¹⁰⁰.

Настоящий, азиатский голод, грозивший унести миллионы человеческих жизней, голод, которого ни Россия, ни остальная Европа до сих пор просто не знали, был еще впереди. А пока страна находилась в состоянии перманентной нехватки продовольствия, постоянного изнурительного недоедания, лишавшего сил, возможности работать, желания жить. Один из ведущих большевистских экономистов, анализируя в 1920 году спад производства в промышленности, усматривал его главную причину в нехватке продовольствия. По его расчетам в период с 1908 по 1916 год русский рабочий потреблял ежедневно в среднем 3820 калорий, а в 1919 году эта цифра снизилась до 2680. Для выполнения тяжелого ручного труда этого было явно недостаточно. 30-процентное снижение калорийности питания стало, по его мнению, основной причиной уменьшения производительности труда рабочих в больших городах¹⁰¹. Конечно, это был упрощенный подход, но он указывал на вполне реальную проблему. Как писал другой советский специалист, по дореволюционным критериям потребление 180–200 кг хлеба в год означало недоедание, следовательно, в 1919–1920 годах советские рабочие в северных регионах, потреблявшие 134 кг хлеба, просто голодали¹⁰². То, что в этот период в больших городах России не разразился настоящий голод, было чистой случайностью, ибо, когда это уже почти произошло, большевики выиграли гражданскую войну и овладели Сибирью, Северным Кавказом и Украиной, где в условиях, свободных от коммунистической диктатуры, скопились богатые запасы зерна.

 

 

* * *

Как говорил Троцкий, «социалистическая организация экономики начинается с ликвидации рынка». В самом деле, для последовательного марксиста рынок, — эта арена обмена товарами, — является сердцем капитализма, так же как деньги являются его кровью. Капиталистическая экономика не может функционировать без рынка. Поэтому удушение свободного обмена продуктами и услугами стало стержнем экономической политики большевиков. Национализация рынка и централизация распределения вовсе не были, как это нередко ошибочно утверждают, реакцией на нехватку товаров, возникшую в результате революции и гражданской войны. Дефицит был создан системой сознательных действий, направленных против врага-капиталиста.

Чтобы уничтожить свободный обмен товарами, большевики пошли на чрезвычайные меры. Их намерения изложены в партийной программе, принятой в 1919 году. «В области распределения, — говорилось там, — задача Советской власти в настоящее время состоит в том, чтобы неуклонно продолжать замену торговли планомерным, организованным в общегосударственном масштабе распределением продуктов. Целью является организация всего населения в единую сеть потребительских коммун, способных с наибольшей быстротой, планомерностью, экономией и с наименьшей затратой труда распределять все необходимые продукты, строго централизуя весь распределительный аппарат».

Преследуя эту цель, большевики прибегали к различным средствам, включая конфискацию средств производства любых продуктов, кроме продовольственных, принудительные реквизиции продовольствия и других товаров, введение государственной монополии в торговле и, наконец, ликвидацию денег как менового эквивалента. Товары среди населения распределялись по карточкам вначале (в 1918–1919 годы) по номинальным ценам, а затем (в 1920-м) — бесплатно. Жилье, коммунальные услуги, транспорт, образование и увеселения были также изъяты из сферы рыночных отношений и в конце концов стали бесплатными.

В то время как производство промышленных товаров находилось в ведении ВСНХ, ответственность за распределение была возложена на комиссариат по продовольствию — еще одну бюрократическую империю со множеством собственных главков и сетью органов распределения. Возглавлял это ведомство А.Д.Цюрупа. (Его опыт организационной деятельности был невелик: до революции он служил управляющим в частном имении.) Наркомат по продовольствию был весьма дорогостоящим учреждением. Его первой и важнейшей задачей было получение и распределение продовольствия, добытого государством путем закупок, обменных операций или насильственных реквизиций. Предполагалось также, что этот наркомат станет получать для заключения бартерных сделок потребительские товары, изготовленные на национализированных предприятиях или рабочими-надомниками. Решая задачи распределения, наркомпрод опирался отчасти на свою собственную сеть государственных магазинов, но главным образом на потребительские кооперативы, возникшие еще до революции и с некоторой неохотой сохраненные затем большевиками, прогнавшими из их руководства меньшевиков и эсеров¹⁰⁴. Весной 1919 года эти кооперативы были национализированы. Декретом от 16 марта 1919 года¹⁰⁵ предписывалось создание в городах и сельских центрах потребительских коммун, в которые должны были вступить все без исключения жители данной местности. Предполагалось, что в коммунах они станут получать, предъявляя карточки, продукты и предметы первой необходимости. Карточки эти подразделялись на несколько категорий. Самые щедрые выдавались рабочим, занятым в тяжелой промышленности. Представители «буржуазии» получали примерно одну четвертую часть рациона рабочего, а нередко и вообще ничего¹⁰⁶. [Обладание карточкой, дававшей минимальный паек, служило для ЧК признаком, указывавшим на принадлежность к «буржуазии». Владельцы таких карточек становились в первую очередь жертвами грабежа и террора.]. Эта система давала простор для чудовищных злоупотреблений: например, в Петрограде в 1918 году карточек было напечатано на треть больше, чем было в городе жителей, а в 1920-м наркомпрод распределил 21,9 млн. карточек для горожан, в то время как в действительности их насчитывалось всего 12,3 млн.¹⁰⁷.

Как сказал Мильтон Фридман, чем более значительной является экономическая теория, тем менее реалистичными допущениями она оперирует. Советский эксперимент с национализацией торговли может служить ярким подтверждением этого правила. Вместо того чтобы ликвидировать рынок, меры, предпринятые в период военного коммунизма, раскололи его надвое: в 1918–1920 годах в советской России существовал государственный сектор, распределявший товары по карточкам — по фиксированным ценам или бесплатно, а параллельно действовал нелегальный частный сектор, где распределение осуществлялось по законам спроса и предложения. И чем шире становился государственный сектор, тем более угрожающие размеры, к удивлению большевистских теоретиков, принимал свободный сектор, названный одним из них «неустранимой тенью». Действительно, частный сектор наживался на государственном, ибо значительная часть потребительских товаров, которые рабочий покупал по номинальной цене или получал бесплатно в государственном магазине или в «потребительской коммуне», продавались затем на черном рынке¹⁰⁸. Правительство положило начало бесплатному обслуживанию. Изданный в октябре 1920 года закон освобождал от платы за пользование телеграфом, телефоном и почтой советские учреждения, а в следующем году эти услуги стали бесплатными для всех граждан. Одновременно все государственные служащие были освобождены от платы за коммунальные услуги. В январе 1921 года для жильцов государственных и муниципальных домов была упразднена квартирная плата¹⁰⁹. Считалось, что зимой 1920/1921 годов наркомпрод удовлетворял по существу бесплатно основные потребности 38 млн. человек¹¹⁰.

Конечно, такая щедрость режима могла быть только временной. Большевики могли проявлять ее лишь до тех пор, пока они не израсходовали капитал, унаследованный от царизма. Так, новым властям легко было отказаться от взимания квартирной платы, поскольку они не строили жилья и не несли расходов по его содержанию: практически весь городской жилой фонд России, включавший в то время около полумиллиона зданий, был построен до 1917 года. Когда военный коммунизм был уже в самом разгаре, правительство построило и отремонтировало всего 2601 постройку¹¹¹. Еще одним фактором, открывшим возможность бесплатного распределения благ, было то, что правительство изымало хлеб у крестьян без всякой компенсации или с чисто символической компенсацией в виде потерявших всякую цену денег. Ясно поэтому, что такое положение не могло длиться вечно, ибо здания ветшали, а крестьяне отказывались выращивать лишний хлеб.

В то же время пышным цветом расцвел частный сектор. На свободном рынке можно было найти любой мыслимый товар, прежде всего любые продукты питания. Именно рынок, а не сеть государственных торговых точек, был в период военного коммунизма главным источником продовольствия для городского населения советской России. В сентябре 1918 года власти вынуждены были разрешить крестьянам привозить в города и продавать по рыночным ценам до полутора пудов зерна¹¹². «Полуторапудники» доставляли в города львиную долю хлеба и других потреблявшихся там сельскохозяйственных продуктов. Согласно статистическому обследованию, проведенному зимой 1919/1920 годов, жители городов только 36 % хлеба покупали в магазинах. Остальное, по уклончивой формулировке в отчете, они получали в результате «снабжения другими способами»¹¹³. Было также установлено, что из всей пищи, которую потребляли в эту зиму горожане (крупы, овощи, фрукты), если измерять ее ценность в калориях, рынок давал от 66 до 80 %. В сельских районах количество продуктов, которые население получало через «потребительские коммуны», составляло всего 11 %¹¹⁴.

Иностранец, посетивший Россию весной 1920 года, отмечал, что почти все магазины закрыты. Кое-где работали небольшие лавки, распределявшие одежду, мыло и другие потребительские товары. Торговые точки наркомпрода тоже попадались редко. Но вовсю шла нелегальная уличная торговля.

«Москва живет. Но живет не только выданными на карточки продуктами и заработанными деньгами. В огромной степени Москва живет черным рынком — активно и пассивно. Она продает на черном рынке, она покупает на черном рынке, она спекулирует, спекулирует, спекулирует…

В Москве деньги делаются на чем угодно. Все продается на черном рынке — от булавки до коровы. Мебель, бриллианты, пирожные, хлеб, мясо — все это можно купить на черном рынке. Нелегальный рынок и склады этого рынка в Москве — Сухаревка. Время от времени милиция совершает здесь рейды, но она не может уничтожить черного рынка. Это — гидра о тысяче голов, которые вырастают снова и снова.

В Москве есть свободные рынки. Их несколько, и они вполне легальны. Это рынки, где можно покупать дополнительные продукты, деликатесы. Например, есть такой рынок у Театральной площади. Там продаются огурцы, рыба, печенье, яйца, разнообразные овощи. На длинном тротуаре царит ужасная суматоха. Вдоль обочины стоят палатки, одни торговцы сидят на корточках, другие что-то шепчут на ухо покупателям.

Огурец стоит 200–250 рублей, яйцо — 125–150 рублей. Цены на остальные товары соответствующие. Это не так уже много в пересчете на западную валюту, особенно на доллары. Во время моего пребывания в Москве спекулянты валютой давали 1000 большевистских рублей за один доллар. Мне рассказали, что один американец обменял 3000 долларов на 9 млн. большевистских рублей. Спекуляция запрещена… Но валютой спекулируют. Выгоду извлекают из всего, и из денег, естественно, тоже…

Спекуляция, черный рынок, создание нелегальных запасов, — все это мешает работать. Спекуляция сидит в крови у рабочих. Они спекулируют во время работы. Они спекулируют в то время, когда им следовало бы работать»¹¹⁵.

Уличными торговцами часто были солдаты, предлагавшие свою форму; в результате многие москвичи ходили в ту пору в одежде военного образца¹¹⁶. Почтенные дамы, смущаясь, продавали на тротуарах личные вещи, напоминавшие о более счастливых днях.

«Мелкое хозяйство с непреодолимым упорством отстаивало методы товарного хозяйства» — так описывал живучесть свободного рынка советский экономист¹¹⁷. Об это «непреодолимое упорство» разбивались все попытки правительства монополизировать систему распределения. Власти оказались в абсурдном положении: если бы они стали жестко проводить политику запрещения частной торговли, они обрекли бы все городское население на голодную смерть. В одной из советских экономических публикаций начала 1920-х годов автор с сожалением признавал, что частный («спекулянтский») рынок паразитирует на государственной системе снабжения: «Одним из самых разительных противоречий нашей современной экономической действительности является противоречие между зияющей пустотою советских магазинов с их вывесками: «галантерейный магазин московского совета р. и к. д.», «книжный магазин», «магазин кожаных изделий» и т. д. и кипучей деятельностью ярмарочной торговли на Сухаревке, Смоленском рынке, Охотном ряду и других очагах спекулятивного рынка… Массовое предложение товаров всех категорий, которые имеются ныне на спекулятивном рынке, исключительно имеет своим источником товарные склады советской республики, уголовным путем поставляющие эти товары на Сухаревку»¹¹⁸.

Частный сектор стал настолько влиятельным, что когда в начале 1921 года правительство, вынужденное считаться с реальностью, наконец отказалось временно от монополии на торговлю, объявив новую экономическую политику, это было лишь признанием status quo. «В определенном смысле, — пишет Е.Х.Карр, — нэп попросту узаконил методы торговли, возникшие спонтанно в период военного коммунизма вопреки декретам правительства и несмотря на репрессии властей»¹¹⁹.

 

 

* * *

Когда в октябре 1917 года большевики захватили власть в Петрограде, они действовали от имени «пролетариата». Было провозглашено, что советское государство является воплощением воли рабочего класса и «авангардом» социализма. Имея в виду эти декларации, можно было ожидать, что политика большевиков приведет к значительному улучшению если не экономического, то, по крайней мере, социального и политического положения промышленных рабочих в сравнении с тем, каким оно было при «буржуазных» правительствах — царском и Временном. Но, как и в остальных случаях, реальность оказалась прямо противоположной намерениям: положение российского рабочего класса ухудшилось во всех отношениях, кроме символического. В частности, были потеряны завоеванные в долгой борьбе права на самоорганизацию и забастовки — два неотъемлемых орудия самозащиты рабочих.

Можно, конечно, возразить, и возражение это является довольно распространенным, что в условиях революции и гражданской войны у большевиков не было другого выхода: они ограничивали права грудящихся для поддержания хозяйственной жизни в стране. То есть, спасая «пролетарскую революцию», они вынуждены были временно сделать «пролетариат» бесправным. В такой интерпретации политика большевиков по отношению к трудящимся, как и другие меры, которые они предпринимали в период военного коммунизма, выглядит как печальный, но необходимый тактический шаг.

Аргумент этот является, однако, весьма уязвимым. Дело в том, что меры, направленные против трудящихся, действительно вводились в период борьбы большевистского режима за выживание, но они не были не ситуативными, ни временными. Они выражали целостную социальную философию, выходившую далеко за пределы чрезвычайной ситуации. И лишь сложившиеся в тот момент обстоятельства позволили представить их как систему неотложных мер. Принудительный труд, запрещение забастовок, превращение профсоюзов в органы государства, — все это большевики считали необходимым не только для победы в гражданской войне, но и для «построения коммунизма». Поэтому, когда гражданская война была выиграна и режиму уже не угрожала опасность, они не отказались от антирабочей политики.

Идея принудительного труда — органическая часть марксизма. Статья 8 «Манифеста Коммунистической партии» 1848 года призывала к «равной для всех обязанности трудиться» и к «созданию трудовых армий, особенно в сельском хозяйстве». В самом деле, в условиях регулируемой экономики, когда отсутствует свободный товарный рынок, сохранять свободный рынок рабочей силы нет никакого смысла. Троцкий, часто выступавший на эту тему, подкреплял этот экономический аргумент аргументом психологическим: человек по сути своей ленив, и к работе его побуждает лишь страх остаться голодным; если государство берет на себя обязанность кормить своих граждан, этот мотив перестает действовать и государство вынуждено прибегать к принуждению. [Представление, что человек трудится лишь из страха перед голодом, Троцкий позаимствовал у Маркса, который, в свою очередь, взял его из работы преподобного Дж. Тоунсенда (см.: Капитал. Т. 1. Гл. 25. Разд. 4).]. Фактически Троцкий утверждал, что принудительный труд является неотъемлемым свойством социализма. «Можно сказать, что человек есть довольно ленивое животное, — говорил он, — по общему правилу, человек стремится уклониться от труда <…> Единственным способом привлечения для хозяйственных задач необходимой рабочей силы является проведение трудовой повинности» ¹²⁰. И чтобы некоторые советские граждане не тешили себя иллюзией, будто принудительный труд лишь временная мера, нацеленная на преодоление кризиса, Троцкий давал им ясно понять, что это не так. Выступая в марте 1920 года на XI съезде партии, созванном после того, как белое движение было разгромлено и по сути уже закончилась гражданская война, Троцкий высказался без обиняков: «Мы делаем первую в мировой истории попытку организации труда трудящихся в интересах этого трудящегося большинства. Но это, разумеется, не означает уничтожения элемента принуждения. Элемент обязательности не сходит с исторических счетов. Нет, принуждение играет и будет играть еще в течение значительного исторического периода большую роль»¹²¹. Особенно откровенно Троцкий говорил об этом на Третьем съезде профсоюзов в апреле 1920 года. Отвечая меньшевикам, которые призывали отказаться от принудительного труда на том основании, что он является менее производительным, чем свободный труд, Троцкий отстаивал принцип крепостничества: «Когда меньшевики говорят в своей резолюции, что принудительный труд всегда является малопроизводительным, то они находятся в плену у буржуазной идеологии и отрицают самые основы социалистического хозяйства… В эпоху крепостного права дело вовсе не было так, что жандармерия стояла над душой мужика, а были известные хозяйственные формы, к которым крестьянин привыкал, которые он в эту эпоху считал справедливым, и только время от времени бунтовал… Говорят, что принудительный труд не производителен. Это означает, что все социалистическое хозяйство обречено на слом, ибо других путей к социализму, кроме властного распределения центром всей рабочей силы страны, размещения этой силы соответственно потребностям общегосударственного хозяйственного плана, быть не может»¹²².

Короче говоря, принудительный труд не только является органической составной частью социализма, он, кроме того, является выгодным: «Принудительный крепостной труд вырос не из злой воли феодалов. Это было прогрессивное явление»¹²³.

Представление, что рабочий должен стать крепостным «социалистического» государства — то есть как бы своим собственным рабом, ибо одновременно он считался «хозяином» этого государства, — вытекавшее из марксистской теории централизованной экономики и свойственной марксизму мизантропии, находило дополнительное подкрепление в чрезвычайно низком мнении о российских рабочих, которого придерживались большевистские руководители. До революции они идеализировали рабочий класс. Но, столкнувшись с рабочими из плоти и крови, они быстро избавились от иллюзий. Пока Троцкий произносил панегирики рабству, Ленин давал отставку «пролетариату» России. На XI съезде партии в марте 1922 года он заявлял: «Очень часто, когда говорят: «рабочие», думают, что значит это фабрично-заводской пролетариат. Вовсе не значит. У нас со времен войны на фабрики и на заводы пошли люди вовсе не пролетарские, а пошли с тем, чтобы спрятаться от войны, а разве у нас сейчас общественные и экономические условия таковы, что на фабрики и заводы идут настоящие пролетарии? Это неверно. Это правильно по Марксу, но Маркс писал не про Россию, а про весь капитализм в целом, начиная с пятнадцатого века. На протяжении шестисот лет это правильно, а для России теперешней неверно. Сплошь да рядом идущие на фабрики — это не пролетарии, а всяческий случайный элемент»¹²⁴. Выводы, которые следовали из этого ошеломляющего заявления, не прошли незамеченными для некоторых из большевиков. Ведь Ленин, по существу, утверждал, что Октябрьская революция не была совершена ни «пролетариатом», ни для «пролетариата». Но указать на это осмелился один А.Г.Шляпников: «Владимир Ильич вчера сказал, что пролетариат как класс, в том смысле, каким имел его в виду Маркс, не существует. Разрешите поздравить вас, что вы являетесь авангардом несуществующего класса»¹²⁵.

При таких взглядах на природу человека вообще и на российский рабочий класс в частности, какие исповедовали Ленин и Троцкий, вряд ли можно было рассчитывать, что они допустят существование свободного труда и независимых профсоюзов, пусть даже против этого и не нашлось бы других возражений.

Введение принудительного труда официально объяснялось требованиями экономического планирования. Считалось, и не без оснований, что планирование невозможно осуществить, пока трудовые ресурсы не будут поставлены под такой же контроль, как и все другие хозяйственные ресурсы. О необходимости всеобщей трудовой повинности большевики впервые заговорили уже в апреле 1917 года, то есть до прихода к власти¹²⁶. Декларируя, с одной стороны, что трудовая повинность, введенная в Германии во время войны, «неизбежно становится военной каторгой для рабочих», а с другой, что при советской власти та же мера представляет собой «громадный шаг к социализму», Ленин, по-видимому, не усматривал в этих высказываниях никакого противоречия¹²⁷.

Оказавшись у власти, большевики, верные своему слову, в первый же день заявили о намерении провести трудовую мобилизацию. 25 октября 1917 года, объявив Второму съезду Советов о низложении Временного правительства, Троцкий, не переведя дыхания, сказал: «Введение всеобщей трудовой повинности — одна из ближайших задач подлинной революционной власти»¹²⁸. Вероятно, большинство делегатов съезда сочли, что это утверждение относится только к «буржуазии». И действительно, в первые месяцы своей диктатуры Ленин, движимый личной ненавистью, старался как мог унизить «буржуазию», приговаривая к черной работе людей, не привыкших к ручному труду. В наброске к декрету о национализации банков (декабрь 1917 г.) он написал: «Статья 6: Всеобщая трудовая повинность: первый шаг — потребительско-рабочие, бюджетно-рабочие книжки для богатых, контроль за ними. Их долг — работать в указанном направлении, иначе — «враги народа»». И добавил на полях: «Отправка на фронт, принудительные работы, конфискация, аресты (расстрел)»¹²⁹. Позднее в Москве и Петрограде обычным зрелищем стали хорошо одетые люди, выполнявшие под конвоем черную работу. Польза от такого принудительного труда была, по-видимому, близкой к нулю, но у него была другая, «воспитательная» цель: он должен был возбуждать классовую ненависть.

Как отметил Ленин, это был только первый шаг. Вскоре принцип принудительного труда был распространен на другие слои общества. Это означало не только, что каждый взрослый человек обязан заниматься производительным трудом, но, кроме того, что он должен работать там, где ему прикажут. Эта обязанность, возвращавшая Россию к установлениям XVII века, была введена в январе 1918 года «Декларацией прав трудящегося и эксплуатируемого народа», содержавшей и такой пункт: «В целях уничтожения паразитических слоев общества и организации хозяйства вводится всеобщая трудовая повинность»¹³⁰. Затем этот принцип был включен в Конституцию 1918 года и обрел силу закона. С этих пор можно было на абсолютно законном основании считать «паразитом» каждого, кто уклонялся от государственной службы.

Процедуры трудовой мобилизации были детально разработаны в конце 1918 года. Декретом от 29 октября была учреждена сеть органов «распределения рабочей силы», действовавшая в масштабах страны¹³¹. 10 декабря 1918 года в Москве был опубликован подробный «Трудовой кодекс», предписывавший мужчинам и женщинам в возрасте от шестнадцати до пятидесяти лет (за некоторыми исключениями) трудиться в обязательном порядке. Те, кто уже имел постоянное место работы, должны были там оставаться. Остальным надлежало встать на учет в отделах распределения рабочей силы (ОРРС). Эти органы получили право направлять их по своему усмотрению на любую работу.

Законодательство о принудительном труде не только распространялось на несовершеннолетних (от шестнадцати до восемнадцати лет), но специальными постановлениями разрешало использовать подростков, занятых в военной промышленности или на других предприятиях, важных для государства, для сверхурочной работы¹³².

К концу 1918 года для большевистских властей стало обычным делом призывать рабочих и специалистов различных областей на государственную службу так, как они набирали новобранцев в Красную Армию. Обычно это делалось следующим образом: правительство объявляло, что рабочие и технические специалисты определенной отрасли народного хозяйства «мобилизуются для прохождения военной службы» и подлежат юрисдикции военного трибунала (те, что покидают службу, к которой приписаны, рассматриваются как дезертиры). Люди, владеющие соответствующими специальностями, но не работающие в данный момент по этим специальностям на постоянном месте, должны встать на учет и ждать призыва. Первыми из гражданских специалистов были «мобилизованны» железнодорожники (28 ноября 1918 г.). За ними последовали: лица с техническим образованием и опытом (19 декабря 1918 г.), медицинские работники (20 декабря 1918 г.), работники речного и морского флота (15 марта 1919 г.), шахтеры (7 апреля 1919 г.), служащие почтовой, телефонной и телеграфной связи (5 мая 1919 г.), работники топливной промышленности (27 июня и 8 ноября 1919 г.), работники суконной промышленности (13 августа 1920 г.), рабочие-металлисты (20 августа 1920 г.) и электрики (8 октября 1920 г.)¹³³. Так шла постепенно «милитаризация» гражданских занятий и стирались различия между солдатом и рабочим, между военной и гражданской сферами. Однако попытки организовать промышленное производство по военной модели нередко пробуксовывали, что видно из обилия декретов, устанавливавших в широком диапазоне все новые наказания для «дезертиров трудового фронта» — от обнародования их имен до заключения в концентрационные лагеря¹³⁴.

Каким бы ни было формальное экономическое обоснование всех этих мер, само обращение к практике принудительного труда означало возврат к существовавшему на Московской Руси институту тягла, благодаря которому все мужчины и женщины — крестьяне, другие категории населения, не относящиеся к знати, — могли быть призваны для выполнения нужных государству работ. Тогда, как и теперь, основными видами таких работ были перевозка грузов, заготовка леса и строительство. Описание обязанностей крестьян, мобилизованных в 1920 году на заготовку дров, было бы совершенно понятно и для жителя Московской Руси: «Крестьянам было велено… в порядке трудовой повинности, установленной для них правительством… спилить столько-то деревьев на указанных участках леса. Каждый крестьянин, имевший лошадь, должен был затем отвезти определенное число бревен. Всю эту древесину крестьянам надлежало доставить к речным пристаням, в города или в другие пункты назначения»¹³⁵. Принципиальное различие между трудовой повинностью, или тяглом, на Московской Руси и в коммунистической России заключалось в том, что в средние века такая повинность налагалась сравнительно редко, в особых случаях, теперь же она приобрела характер постоянной обязанности.

Зимой 1919/1920 годов Троцкий выдвинул грандиозную программу «милитаризации труда», в соответствии с которой солдаты должны были заняться производительным трудом, а гражданские рабочие — подчиниться военной дисциплине. Эта идея, возрождавшая печально известные «военные поселения», учрежденные за сто лет до этого Александром I и Аракчеевым, была встречена скептически и враждебно. Но Троцкий упорствовал и не давал себя разубедить. Окрыленный своим триумфом на фронтах гражданской войны, преисполненный ощущением собственной значимости, стремящийся к новым лаврам, он утверждал, что экономические проблемы России можно решить только теми же грубыми силовыми методами, используя которые Красная Армия разгромила внешнего врага. 16 декабря 1919 года он набросал «Тезисы» для Центрального Комитета¹³⁶. В них он доказывал, что на штурм хозяйственных проблем надо бросить армии рабочих, слепо подчиняющихся дисциплине. Трудовые ресурсы страны следует организовать по военному образцу. Уклонение от обязанностей (отказ от порученной работы, прогулы, пьянство на производстве и т. д.) надлежит рассматривать как преступление, отдавая виновных под трибунал. Далее Троцкий предлагал не демобилизовывать части Красной Армии, не нужные более для ведения боевых действий, а преобразовать их в трудармии. «Тезисы» Троцкого не были предназначены для публикации, но Бухарин, главный редактор «Правды», все-таки их напечатал, — то ли по недосмотру (как утверждал он сам), то ли умышленно (как считали другие). Как бы то ни было, они появились в «Правде» 22 января 1920 года и вызвали бурю протеста. Одним из наиболее часто встречавшихся в откликах был термин «аракчеевщина».

Ленину пришлось уступить, ибо надо было как-то остановить процесс распада хозяйства страны. 27 декабря 1919 года он дал согласие на создание комиссии по трудовой повинности, председателем которой был назначен Троцкий, остававшийся на посту наркомвоенмора. Предусмотренные программой Троцкого мероприятия шли по двум направлениям:

1. Армейские подразделения, не нужные более на фронте, не подвергались демобилизации, а преобразовывались в трудовые армии, перед которыми ставились такие задачи, как ремонт железнодорожного полотна, перевозка топлива, наладка сельскохозяйственной техники. Первым такую трансформацию предстояло пройти Третьему армейскому корпусу, сражавшемуся на Урале. За ним должны были последовать другие. В марте 1921 года четвертая часть Красной Армии была занята в строительстве и на транспорте.

2. Одновременно среди рабочих и крестьян устанавливалась военная дисциплина. На IX партийном съезде (1920 г.), где эта политика вызвала сильное сопротивление, Троцкий настаивал, что государство должно иметь возможность свободно распоряжаться трудовыми ресурсами, направляя их туда, где они необходимы, без учета пожеланий самих рабочих, — как это делается в армии. По запросам предприятий наркомтруд должен был приписывать к ним «мобилизованную» рабочую силу. Как писал в 1922 году один из чиновников этого комиссариата, вспоминая этот эксперимент, «мы поставляли рабочую силу в соответствии с планом и, следовательно, без учета индивидуальных особенностей рабочих или их желания заниматься тем или иным делом»¹³⁷.

Но ни трудовые армии, ни военизированное производство не оправдали возлагавшихся на них надежд. Производительность труда солдат оказалась гораздо ниже, чем производительность подготовленных гражданских специалистов. Кроме того, солдаты толпами дезертировали с трудового фронта. Правительство столкнулось с непреодолимыми техническими проблемами, пытаясь решать задачи управления, питания и перевозки военизированной рабочей силы. В результате пришлось отказаться от замыслов использования рабского труда, к которым вернулись позднее Сталин и Гитлер. 12 октября 1921 года была отменена мобилизация в промышленности, а месяц спустя — распущены трудовые армии¹³⁸.

Этот эксперимент дискредитировал Троцкого и ослабил его позиции как потенциального преемника Ленина, — и не только потому, что эксперимент провалился, но также и по той причине, что он дал основание для обвинений Троцкого в «бонапартизме». В самом деле, если бы удалось осуществить. милитаризацию хозяйственной жизни России, то офицеры, подчиненные Троцкому, получили бы громадную власть и в гражданской сфере. «Троцкизм» как ругательный термин впервые возник и получил хождение в 1920 году в связи с этими неудачными начинаниями¹³⁹.

 

 

* * *

В условиях режима, основанного на принудительном труде, конечно, не было места для свободных профсоюзов. Находились и логические аргументы, объяснявшие необходимость запрещения таких союзов: ведь в «рабочем» государстве интересы рабочих по определению не могут расходиться с интересами работодателей. Как сформулировал это однажды Троцкий, русский рабочий «не просто торгуется с советским государством» — нет, он повинен государству, всесторонне подчинен ему, ибо это — его  государство»¹⁴⁰. Следовательно, подчиняясь государству, рабочий подчиняется самому себе, — даже если ему кажется, что это не так. Были также практические причины, не позволявшие относиться к профсоюзам терпимо: их деятельность была несовместима с централизованным планированием. В общем, большевикам не пришлось долго размышлять, прежде чем лишить независимости две главные организации российских рабочих — фабричные комитеты и профсоюзы.

Напомним, что сразу после февральской революции фабричные комитеты получили влияние и распространились, при поддержке большевиков, по всей России в качестве органов рабочего контроля. В условиях нараставшей анархии развитие фабричных комитетов наносило ущерб профсоюзам, организованным по отраслям в национальных масштабах, поскольку рабочие находили больше точек соприкосновения со своими товарищами, трудившимися на том же предприятии, чем с рабочими одной с ними специальности, но занятыми где-то в других местах. Под влиянием синдикалистских идей фабричные комитеты приобрели ярко выраженную левую ориентацию и осенью 1917 года стали одним из главных источников политической силы большевиков.

Но стоило большевикам получить власть, и эти комитеты сделались им не нужны. Преследуя корыстные интересы и рассматривая предприятия как свою собственность, фабричные комитеты вмешивались в решение производственных вопросов и противодействовали экономическому планированию. В первые недели после Октябрьского переворота большевики, еще не утвердившись как следует в своей власти, продолжали с ними заигрывать. Декретом от 27 ноября 1917 года на всех предприятиях, где числилось не менее пяти человек, учреждались рабочие комитеты. Они получали доступ к учетной документации и должны были контролировать процесс производства, определять минимальную выработку и устанавливать цены на продукцию¹⁴¹. Это был чистый и неприкрытый синдикализм. Однако Ленин не более стремился отдать управление производством в руки рабочих, чем предоставить землю крестьянам, командование армией — солдатам или независимость — национальным меньшинствам. Все это были лишь средства, служившие единственной цели — завоеванию власти. Поэтому в декрет о фабричных комитетах он включил два пункта, на которые в то время почти никто не обратил внимания, но которые фактически давали правительству право его аннулировать. В одном из них было сказано, что решения выборных представителей рабочих и служащих, будучи обязательными для владельцев предприятий, вместе с тем «могут быть отменяемы… профессиональными союзами и съездами». В другом утверждалось, что на предприятиях, имеющих «общегосударственное значение» — то есть работающих на оборону или связанных с производством продуктов» «необходимых для существования массы населения», — рабочие комитеты несут ответственность перед государством за «строжайший порядок, дисциплину и охрану имущества». Как заметил один историк, эти туманные пункты привели вскоре к тому, что весь декрет о рабочем контроле «не стоил и бумаги, на которой он был написан»¹⁴².

Со временем фабричные комитеты были поставлены под контроль бюрократии и полностью выхолощены. В соответствии с декретом о рабочем контроле каждый фабричный комитет должен был представлять отчеты о своей деятельности в местный Совет рабочего контроля, который был, в свою очередь, подчинен Всероссийскому совету рабочего контроля. Руководители этих вышестоящих органов получали установки от Коммунистической партии и были обязаны выполнять все ее распоряжения¹⁴³. Эта бюрократическая надстройка не давала фабричным комитетам возможности создать собственную, независимую от государства организацию. При учреждении в декабре 1917 года Высшего совета народного хозяйства он был наделен властью над всеми существовавшими тогда хозяйственными органами, включая и Всероссийский совет рабочего контроля.

Судьба русского рабочего движения — в его анархо-синдикалистской, равно как и профсоюзной формах — была в значительной мере решена на Первом съезде профсоюзов, состоявшемся в январе 1918 года в Петрограде¹⁴⁴. Интеллектуалы-социалисты — как большевики, так и меньшевики — подвергли здесь критике анархо-синдикалистские тенденции, получившие развитие в среде рабочих, и отвергли требование рабочего контроля как вредное с точки зрения задач производства и враждебное идеям социализма. Несмотря на отчаянные попытки отстоять рабочий контроль, съезд, где тон задавали большевики (получившие в данном случае поддержку меньшевиков и эсеров), принял резолюцию, которая отнимала у фабричных комитетов многие средства контроля над производством и передавала их профсоюзам. Фабричные комитеты потеряли большую часть тех прав, которые были им гарантированы в ноябре, — включая право вмешиваться в финансовые дела предприятия. «Контроль над производством, — было сказано в резолюции, — не означает, что предприятие передается в руки рабочих».

Когда съезд обратился к вопросу о профсоюзах, мнения большевиков и меньшевиков разошлись. Меньшевики, поскольку они имели сильную поддержку в некоторых крупнейших отраслевых профсоюзах, выступали за их независимость. Позиция большевиков заключалась в том, что профсоюзы должны быть инструментами государства, его органами в деле «организации производства» и «восстановления подорванного хозяйства страны». К числу задач профсоюзов они относили «обеспечение всеобщей трудовой обязанности». Как было сказано в большевистской резолюции, «съезд убежден, что профсоюзы неизбежно превратятся в органы социалистического государства»: «Весь процесс полного слияния профессиональных союзов с органами государственной власти (процесс так наз. огосударствления) должен явиться как совершенно неизбежный результат их совместной теснейшей и согласованной работы и подготовки профессиональными союзами широких рабочих масс к делу управления государственным аппаратом и всеми хозяйственными регулирующими органами»¹⁴⁵. Это вполне соответствовало традициям русской истории, где процесс огосударствления был всегда чрезвычайно силен, то есть государство всегда, рано или поздно, поглощало и подчиняло себе общественные образования, первоначально формируемые (иногда по его собственной инициативе) как самоуправляемые и независимые.

Поскольку фабричные комитеты были подчинены Всероссийскому совету рабочего контроля, который, в свою очередь, должен был отчитываться перед профсоюзами и их съездами, а задача профсоюзов заключалась в том, чтобы служить «органами социалистического государства», фабричные комитеты были обречены. Вся история организаций рабочего контроля, начиная с Первого съезда профсоюзов, — это история их неуклонного разрушения. Они увядали, таяли, умирали одна задругой. Последней попыткой спасти идею было безуспешное движение за создание в стране сети полномочных рабочих представителей, развернувшееся весной 1918 года. К 1919 году от фабричных комитетов осталось лишь воспоминанье.

Что касается профсоюзов, то они разрастались (не получая, впрочем, больших политических полномочий), так как война близилась к завершению и правительство все больше нуждалось в них для укрепления трудовой дисциплины. Партия постепенно присвоила себе право назначать профсоюзных руководителей на место тех, кто был избран, но не пришелся ко двору¹⁴⁶. В 1919 и 1920 годы государственные и партийные резолюции все еще содержали демагогические заявления, что профсоюзы помогают управлять хозяйством страны. Но в действительности они служили уже исключительно проводниками распоряжений правительства. Вот как определял роль профсоюзов Троцкий в 1920 году: «Без трудовой повинности, без права приказывать и требовать исполнения, профессиональные союзы превратятся в пустую форму без содержания, ибо строящемуся социалистическому государству профессиональные союзы нужны не для борьбы за лучшие условия труда — это есть задача общественной и государственной организации в целом, — а для того, чтобы организовать рабочий класс в производственных целях, воспитывать, дисциплинировать, распределять, группировать, прикреплять отдельные категории и отдельных рабочих к своим постам на определенные сроки, словом, — рука об руку с государством властно вводить трудящихся в рамки единого хозяйственного плана»¹⁴⁷.

Профсоюзы оказались более крепким орешком, чем фабричные комитеты. В 1920–1921 годы, по окончании гражданской войны, в рядах большевиков возникла взрывоопасная ситуация, связанная с практикой замены выбранных профсоюзных деятелей чиновниками, назначенными партией. Этот вопрос вызвал сильные внутрипартийные трения, которые Ленин использовал как предлог для запрещения в Коммунистической партии фракционной деятельности.

Коль скоро функция профсоюзов состояла не в защите интересов их членов, а в осуществлении государственной политики, было вполне логично сделать членство в них обязательным. Принудительный прием в профсоюзы не был заявлен как принцип, но по сути постепенно осуществлялся, охватывая все новые отрасли, так что к концу 1918 года три четверти всех рабочих, вольно или невольно, оказались членами профсоюза¹⁴⁸. Однако, чем шире был этот охват, тем слабее становилась сама организация.

Право на забастовки везде считалось неотъемлемым правом трудящихся. Это еще раз подтвердила и Третья всероссийская конференция профсоюзов, состоявшаяся в июне 1917 года¹⁴⁹. Ни в тот период, ни позднее коммунистическое правительство не издавало законов, прямо запрещающих забастовки. Тем не менее было очевидно, что большевики не потерпят, чтобы государственное предприятие прекратило работу из-за конфликта рабочих с администрацией. Законодательно запретить забастовки властям мешало то, что большинство промышленных предприятий все еще находилось в частных руках. Но и подтвердить право рабочих на забастовки власти не были готовы. На съезде профсоюзов в январе 1918 года профсоюзный деятель Г.В.Циперович утверждал, что профсоюзное рабочее движение, как и прежде, рассматривает забастовки в качестве средства защиты своих интересов, понимая при этом, что в условиях рабочего контроля их можно проводить более эффективно. Съезд, на котором большинство составляли большевики, проигнорировал эту формулировку¹⁵⁰. На практике забастовки были разрешены на частных предприятиях (пока они еще оставались) и запрещены на государственных. По мере национализации промышленности забастовочная деятельность оказывалась фактически вне закона. Вот как описывает один исследователь смысл отмены de facto права на забастовки в советской России: «Советские власти исходили из того, что условия объединения и возможности профессиональных союзов основываются не на праве призывать трудящихся к забастовкам, а на их политических взаимоотношениях с государством и партией. Во всех случаях ответственность за недопущение и прекращение забастовок была переложена на профсоюзы, то есть как раз на ту организацию, для которой право на забастовки является жизненно важным. Профсоюзы оказались в невозможном положении: им пришлось отрицать единственное право, которое могло сделать их сильными и обеспечить защиту их членам»¹⁵¹.

Так был положен конец профсоюзному движению в советской России.

 

 

* * *

Политика, получившая впоследствии название военного коммунизма, проводилась в надежде, что она позволит поднять эффективность хозяйственной деятельности до невиданных высот. Это была самая смелая к тому времени попытка поставить производство и распределение на рациональную основу, полностью изгнав из экономики рыночную стихию. Была ли она успешной? Конечно, нет. Даже самые фанатичные приверженцы этой политики вынуждены были это признать, когда после трех лет экспериментирования советское хозяйство лежало в руинах. С той же быстротой, с какой власти подвергали национализации все, что попадалось им на глаза, рос нелегальный свободный рынок, грозивший поглотить остатки российских богатств. А оставалось уже очень мало. Национальный доход России в 1920 году колебался между 33 и 40 % от того, что было в 1913-м. Жизненный уровень рабочих снизился к этому времени до одной трети по отношению к довоенным стандартам¹⁵².

Факты были бесспорными, различались только их объяснения. Левые коммунисты и другие сторонники быстрого наступления социализма, стоя посреди созданной ими разрухи, перед лицом неотвратимо наступавшего голода, отказывались признать поражение. В книге, опубликованной в 1920 году, Бухарин с жаром рассуждал о крахе советской экономики. На его взгляд, погибло только наследие «капитализма». «Никогда еще не было такой грандиозной ломки, — гордо восклицал он, — период этого распада исторически неизбежен и исторически необходим». В его книге, изобилующей марксистскими клише, не было фактов — ни статистических, ни каких-либо иных, относящихся к положению в экономике советской России. Факты показали бы, что виновным является вовсе не «капитализм», но большевизм. [Бухарин Н. Экономика переходного периода. Ч. 1. М., 1920. С. 5, 6, 48. Вторая часть этого сочинения, где автор обещал опубликовать эмпирические данные, так никогда и не была выпущена.].

Другие коммунисты усматривали причину бедственного экономического положения в сохранении частного сектора. Они всегда утверждали, что социализм не может победить в условиях частичной национализации, и видели в создавшейся ситуации подтверждение своим словам: беда не в том, что правительство слишком жестко проводило социалистические преобразования, а в том, что действия его были недостаточно решительными. Типичной выдержанной в таком духе апологией военного коммунизма является статья В.Фрумкина, напечатанная в «Правде» в начале 1921 года, то есть в то время, когда власти от этой политики отказались. Развал экономики советской России автор объяснял тем, что «весь аппарат фактически находится в руках буржуазных и мелко-буржуазных элементов, наших классовых врагов». Такое положение можно было преодолеть только путем создания «достаточно многочисленных кадров красных командиров хозяйственного фронта». Эта задача, считал автор, являлась делом «более или менее отдаленного будущего»¹⁵³.

Более трезвые головы понимали, что «капитализм» вовсе не был причиной провала социалистических экспериментов 1918–1920 годов, напротив, только благодаря ему эти эксперименты вообще оказались возможны. В сущности, в период военного коммунизма большевики растрачивали человеческие и материальные ресурсы, накопленные в буржуазной России. Но ресурсы эти оказались не безграничны. Как утверждал автор аналитической статьи, напечатанной летом 1920 года в ведущей советской экономической газете, «к этому времени истощились окончательно запасы важнейших материалов и сырья, доставшихся нам в наследство от капиталистической России. Отныне все хозяйственные расчеты приходилось строить уже на собственном текущем производстве»¹⁵⁴.

Эта позиция и легла в основу программы, принятой весной 1921 года и получившей название новой экономической политики. Страна вступала в переходный период, сроки не были твердо определены. В хозяйственной жизни был намечен возврат к ленинской модели «государственного капитализма». Сохраняя монополию на политическую власть, правительство вместе с тем отводило определенную роль в восстановлении производительных сил страны частному предпринимательству. В течение этого периода предполагалось готовить кадры «красных командиров хозяйственного фронта». А когда хозяйство окажется восстановленным и кадры будут стоять наготове, тогда можно будет предпринять новую атаку, навсегда истребить «буржуазного» и «мелко-буржуазного» классового врага и уже всерьез приступить к делу построения социализма.

 

 

ГЛАВА 8

ВОЙНА ПРОТИВ ДЕРЕВНИ

 

 

К весне 1918 года общины уже распределили среди своих членов земли, захваченные со времени февральской революции. Дальнейшего распределения не последовало: демобилизованным солдатам и промышленным рабочим, подоспевшим позже, редко удавалось получить свою долю земли. Но крестьяне, которые собирались мирно пользоваться награбленным, вскоре были вынуждены расстаться с иллюзиями. Для большевиков «великий передел» 1917–1918 годов был только отклонением от пути коллективизации. На основании указов, отдававших в собственность государства все зерно сверх и помимо того, что требовалось крестьянину на пропитание и семенной фонд, они заявили права на урожай 1918 года. Свободная торговля зерном была упразднена. Крестьяне, ошарашенные непредвиденным поворотом событий, яростно защищались, обороняя свои имущество, и поднимались на восстание, по количеству воюющих и по размеру охваченных им территорий, превосходившее все, что имело место в царской России. Пользы это практически не принесло. Крестьянину пришлось усвоить, что «грабить» и «быть ограбленным» — всего лишь разные формы одного глагола.

 

 

* * *

Величайшим парадоксом Октябрьского государственного переворота было, возможно, то, что он пытался установить «диктатуру пролетариата» в стране, в которой рабочих (включая кустарей-одиночек) было не более 10 % от всего трудоспособного населения, а крестьяне составляли не менее 80 %. Причем, с точки зрения социал-демократов, крестьяне — за исключением безземельных батраков — составляли часть «буржуазии» и являлись, как таковые, классовым врагом пролетариата.

Вопрос о классовой сущности единоличного крестьянина «середняка» был в центре разногласий между социал-демократами и социалистами-революционерами; последние относили крестьянина, так же, как и промышленного рабочего, к «труженикам». Маркс, однако, определил крестьянина как классового врага рабочего и «оплот старого мира»¹. Карл Каутский утверждал, что цели крестьянства противоположны целям социализма². В заявлении по аграрному вопросу Конгрессу Социалистического интернационала в 1896 году российская социал-демократическая делегация характеризовала крестьянство как «отсталый, закрытый для идей социализма класс, который лучше оставить в покое»³.

Ленин разделял это мнение. «Класс мелких производителей и мелких землевладельцев, — писал он в 1902 году, — является реакционным  классом»⁴. Однако, в соответствии с его общей политикой вовлечения в революционный процесс каждой группы или класса, находящихся по той или иной причине в противостоянии существующему порядку вещей, он делал допущение, что «мелкобуржуазное» крестьянство может помочь «пролетариату» в его борьбе. В этом отношении — хотя это был всего лишь вопрос тактики — Ленин отличался от остальных социал-демократов. Он допускал, что деревенская Россия была еще под властью преобладавших «феодальных» отношений. В той мере, в которой крестьянство вовлекалось в борьбу против них, оно играло прогрессивную роль. «Мы требуем, — писал Ленин, — полной и безусловной, революционной отмены и уничтожения пережитков крепостничества, мы признаем крестьянскими те земли, которые отрезало у них дворянское правительство и которые по сию пору продолжают держать их в фактическом рабстве. Мы становимся таким образом — в виде исключения и в силу особых исторических обстоятельств — защитниками мелкой собственности, но мы защищаем ее лишь в ее борьбе против того, что уцелело от «старого режима»»⁵.

Именно из этих, исключительно тактических, соображений Ленин принял в 1917 году земельную программу эсеров и поощрял русское крестьянство захватывать частные земельные владения.

Но как только тактическая задача — падение «старого режима» и сменившего его «буржуазного» — была решена, крестьянин, по мнению Ленина, вернулся к своей традиционной роли «мелкобуржуазного» контрреволюционера. Российских социал-демократов, хорошо понимавших, какую роль французское крестьянство сыграло в подавлении городского радикализма, особенно в 1871 году, навязчиво преследовал страх, что «пролетарская революция» в России потонет в море крестьянской реакции. Настойчивое требование большевиков перенести революцию на промышленные страны Запада со всей возможной быстротой в большой мере вдохновлялось желанием избежать этой же участи. Оставить крестьянству вечное владение землей было равносильно тому, чтобы дать ему полный контроль над продовольственным снабжением городов, этих бастионов революции. Ленин отмечал, что европейские революции потерпели поражение, потому что не смогли справиться с «деревенской буржуазией»⁶. Для некоторых фанатичных последователей Ленина даже безземельный сельский пролетарий, которого Ленин, следуя Энгельсу, склонен был считать союзником, был не вполне благонадежен, поскольку он тоже «в конце концов крестьянин, т. е. кулак в потенции»⁷.

Ленин был полон решимости не дать истории повторить самое себя. Сколько бы он ни рассчитывал на то, что на Западе вспыхнет революция, он не мог допустить, чтобы судьба русской революции зависела от событий за рубежом, которые он не мог контролировать. Размышляя над крестьянским вопросом в советской России, он намеревался решить его в два этапа. В конечном счете единственным удовлетворительным выходом была коллективизация — то есть экспроприация всей земли и всей сельскохозяйственной продукции государством и превращение крестьян в служащих. Это было единственным средством устранить противоречия между целями коммунизма и социальной действительностью в стране, в которой он впервые победил. Ленин считал Декрет о земле 1917 года и другие меры, к которым прибегали в деревне большевики во время и после Октября, временными уловками. Как только бы это позволила ситуация, общины необходимо было лишить собственности и превратить в хозяйства, управляемые государством. [11 декабря 1918 г. на Конгрессе комбедов Ленин выдвинул резолюцию о коллективизации земли в кратчайшие сроки (ПСС. Т. 37. С. 356; Соч. Т. 23. С. 587–588). Закон о социализации земли, изданный 9 февраля (27 января) 1918 г., призывал правительство осуществить «развитие коллективного хозяйства в земледелии, как более выгодного в смысле экономии труда и продуктов, за счет хозяйств единоличных, в целях перехода к социалистическому хозяйству» (Декреты. Т. 1. С. 408)]. Из этой конечной цели не делалось никакого секрета. В 1918 и 1919 годы советское руководство в ряде случаев подтверждало, что считает коллективизацию неизбежной: статья в «Правде» в ноябре 1918 года предсказывала, что «середняк» пойдет в коллективное хозяйство («ворча и огрызаясь»), как только режим сможет вынудить его к этому⁸.

Но пока цель не достигнута, с точки зрения Ленина, было необходимо: 1) установить государственный контроль за продовольственными поставками путем строгого соблюдения монополии на торговлю зерном и 2) создать коммунистические ячейки в деревне. Чтобы выполнить эти два условия, требовалось не более и не менее как развязать в деревне гражданскую войну. Такая война и была негласно объявлена большевиками летом 1918 года. Кампания против крестьянства, почти игнорировавшаяся и в советской, и в западной историографии, явилась критическим моментом в завоевании большевиками России. Сам Ленин был уверен, что она предотвратила крестьянскую контрреволюцию и обеспечила то, что русская революция, в отличие от ее жалких подобий — революций на Западе, не остановилась на полпути и не съехала в «реакцию».

 

 

* * *

Чтобы понять успехи и поражения большевиков в их наступлении на деревню, необходимо составить представление о том, каким образом революция сказалась на сельской экономике России. Как уже отмечалось, в октябре 1917 года большевики отказались от своей аграрной программы, выстроенной вокруг национализации земли, в пользу земельной программы эсеров, гораздо более популярной среди крестьянства, которая призывала к экспроприации без компенсации и дальнейшему распределению среди общин всех частных земельных наделов, кроме принадлежавших мелким собственникам-крестьянам.

Не вызывает сомнения, что крестьяне центральной России с энтузиазмом приветствовали закон о земле, осуществлявший их старую мечту о «черном переделе». Даже те из крестьян, которые с принятием этого закона терпели убытки, поскольку у них отбирались их частные владения склонялись перед неизбежностью.

Но вот улучшили ли эти по существу демагогические и тактические приемы на самом деле экономическое положение русского крестьянина и принесли ли они пользу стране в целом — это уже другой вопрос.

Земля, будучи недвижимым объектом, может, конечно, распределяться только там, где она находится. В дореволюционной России большая часть частных (не общинных) земель, подлежащих экспроприации по закону о земле, располагалась не в перенаселенных центральных, великоросских губерниях, которые теперь находились под контролем большевиков, но на периферии империи — в прибалтийских областях, западных провинциях, на Украине и Северном Кавказе — там, где после октября 1917 года большевики еще не взяли контроль в свои руки. В результате общий фонд земель, подлежавший распределению в занятых большевиками местах, оказался значительно меньше, чем ожидало крестьянство.

Но даже и в этих местах трудно было достичь равномерного распределения земли, поскольку крестьянин отказывался делиться захваченным и с чужаками (иногородними), и с крестьянами из соседних общин. Вот как, по словам современников, на деле происходило распределение земли: «Аграрный вопрос решается очень просто. Вся земля помещика становится собственностью общины. Каждая сельская община получает свою землю от владевшего ею помещика и не уступит ни пяди чужаку, даже если у нее земли слишком много, а у соседней общины мало… Она предпочитает оставить излишек в руках помещика, с тем только, чтобы ничего не досталось крестьянам из другой общины. Крестьяне говорят, что, пока землей владеет помещик, они все-таки могут с нее заработать и, при необходимости, всегда заберут ее себе»⁹.

Непросто определить, сколько пахотной земли на самом деле получило российское крестьянство в 1917–1918 годы: оценки варьируются и дают разброс от 20 до 150 млн. десятин¹⁰. Основным препятствием служит неточное определение самого термина «земля». Как показывают многочисленные статистические исследования, проводившиеся после революции, термин этот мог описывать самые разные понятия: пахотную землю, или «пашню», — наиболее ценимый вид «земли», но так же и луг (выпас), лес, экономически бесполезные площади (пустыня, болото, тундра). Только смешав все это воедино и дав этому обессмысленное наименование «земля», можно получить фантастическую цифру в 150 млн. десятин — впервые сообщенную Сталиным в 1936 году и являвшуюся в течение длительного времени обязательной в коммунистической литературе, — якобы полученных русскими крестьянами в результате революции¹¹.

Надежная статистика говорит о гораздо более скромных результатах. Цифры, полученные наркомземом в 1919–1920 годах, показывают, что в общей сложности крестьяне получили 21,15 млн. десятин (23,27 млн. га)¹². Раздел оказался неравномерным. 53 % российских общин не получили земли от революции¹³. (Это примерно совпадает с числом деревень (54 %), заявивших, что они «недовольны» результатами раздела земли¹⁴.) Оставшиеся 47 % общий получили далеко не равные доли пахотной земли. В тридцати четырех губерниях, по которым существуют цифры, статистика такова: общины шести губерний получили менее чем по одной десятой десятины на каждого своего члена; общины двенадцати губерний получили от одной десятой до одной четвертой десятины на душу; в девяти получили от четверти до половины десятины; крестьяне еще четырех губерний получили от половины до целой десятины; и только в трех губерниях крестьянам удалось получить от одной до двух десятин¹⁵. В масштабах страны средний общинный надел пахотной земли на душу, составлявший до революции 1,87 десятины, поднялся до 2,26 десятины¹⁶. Таким образом, прирезка составила 0,4 десятины пахотной земли на едока, то есть 23,7 %. Эта цифра, впервые приведенная в 1921 году, подтверждается позднейшими исследованиями, самые авторитетные из которых несколько уклончиво говорят, что земля, полученная средним крестьянином, «не превышала» 0,4 десятины [Герасимюк В.Р. // История СССР. 1965. № 1. С. 100; Данилов В.П. (Перераспределение земельного фонда России. М., 1979. С. 283–287. Цит. по: Кабанов В.В. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма». М., 1988. С. 49) говорит, что в результате революции крестьянские землевладения увеличилась на 29,8 %, но из этой цифры следует вычесть земли, которые забрали в пользование колхозы и другие советские сельскохозяйственные объединения. По сведениям народников, в конце XIX в. крестьяне рассчитывали получить в результате «черного передела» от 5 до 15 десятин земли (Дебогорий-Мокриевич В. Воспоминания. СПб., 1906. С. 137; Успенский Г.И. Собр. соч. Т. 5. М, 1956. С. 130). ] — гораздо менее того, что крестьяне ожидали от «черного передела».

Но даже и эта скромная цифра не дает нам возможности правильно судить об экономической выгоде передела, поскольку большая часть тех земель, которые были прирезаны к крестьянским хозяйствам в 1917–1918 годах (примерно две трети), до этого уже арендовалась крестьянами. «Социализация» земли, таким образом, не столько увеличила количество доступной крестьянину пахотной земли, сколько освободила его от уплаты ренты¹⁷. В дополнение к освобождению от выплаты ренты, что в сумме составляло 700 млн. рублей в год, крестьянство получило еще одну поблажку в виде упразднения коммунистическим правительством задолженностей Крестьянскому поземельному банку, которые к тому времени достигали 1,4 млрд. рублей¹⁸.

Крестьянство скептически воспринимало свое новое право землевладения, поскольку было осведомлено, что новое правительство собирается в будущем вести колхозы: декрет о социализации земли, изданный в апреле 1918 года, постановлял, что передача земель общинам будет временной. Крестьянство находилось в недоумении относительно того, сколь долго оно сможет пользоваться землей, и решило в итоге вести себя так, будто получило ее в пользование до снятия следующего урожая. Поэтому, вместо того, чтобы обобществить полученные земли и сделать их собственностью общины, они предпочитали владеть ими раздельно с тем, чтобы в случае вынужденной утраты прирезанных земель сохранить свои наделы*¹⁹. [По сообщению интеллигента, проживавшего в деревне в Тамбовской губернии с октября 1918-го по ноябрь 1920 г., крестьяне сомневались, что полученная ими в результате прирезки земля действительно им принадлежала, поскольку не была дарована им царем (Окнинский А.Л. Два года среди крестьян. Рига, 1936. С. 27). Именно эти земли они отдавали безземельным, если их вынуждали к дележу.]. В результате усилилась и до того уже приносившая убытки чересполосица. Многим крестьянам приходилось проделывать по пятнадцать, тридцать, иногда по шестьдесят километров, чтобы добраться до своих новых земельных участков; если расстояние оказывалось слишком велико, эти участки просто забрасывали²⁰.

Но довольно говорить об экономических выгодах, принесенных российскому крестьянству революцией. Оно заплатило за них дорогой ценой. Историки обычно не учитывают, во что обошлась крестьянину революция на селе, хотя потери были весьма значительными. Понесенные крестьянством убытки были двух видов: убытки в результате инфляции и те, что обусловливались потерей земли, которой крестьяне владели единолично, отдельно от общины.

До революции российские крестьяне накопили значительные сбережения, причем часть их этих сбережений они хранили дома, а часть помещали в государственные сберегательные кассы. За время войны и в первый год революции, когда цены на продовольствие выросли, эти сбережения значительно увеличились. Невозможно точно вычислить, какой суммы они достигли к Октябрьскому перевороту, но некоторое представление получить можно, если обратиться к официальным цифрам и бюджетным предположениям. К началу 1914 года в сберегательных кассах на депозитных счетах находилось 1,55 млрд. рублей²¹. За период с июля 1914 года до октября 1917-го эта сумма выросла еще на 5 млрд. рублей, причем, по данным авторитетных источников, 60–70 % этой суммы было положено в банк крестьянами²². Если принять то же отношение для оценки вкладов, внесенных в банки до 1914 года, можно предположить, что ко времени Октябрьского переворота крестьянство имело на счетах 5 млрд. рублей, не считая тех денег, которые хранились дома. Издав декрет о национализации частных банков, большевики обошли в нем сберегательные кассы, так что крестьяне и другие мелкие вкладчики теоретически не потеряли доступа к своим деньгам. Но последовавшая за этим инфляция настолько обесценила вклады, что это было равносильно прямой конфискации. Как было показано в предыдущей главе, большевики настойчиво и систематически стремились к обесцениванию денег: в течение первых пяти лет их правления покупательная способность рубля упала в миллионы раз, что превратило его в крашеную бумагу. Вследствие этого крестьянин дорого заплатил за землю, хотя и получил ее даром. За 21 млн. десятин, которые перешли в пользование крестьянства, оно заплатило потерей только на банковских счетах 5 млрд. рублей. [При том, что золотой эквивалент довоенного рубля составлял 0,78 г золота, на эти сбережения можно было приобрести 3900 т золота.]. Если согласиться с оценками того времени, по которым от 7 до 8 млрд. рублей хранились дома в чулке и были зарыты в кубышках в землю, можно подсчитать, что за средний участок пахотной земли в 0,4 десятины крестьянин заплатил 600 рублей старыми (до 1918 г.) деньгами. До революции цена за такой участок составила бы в среднем 64,4 рубля. [Земли, выкупленные Крестьянским поземельным банком у помещиков в период между 1906-м и 1915 г., стоили в среднем по 161 рублю за десятину (Лященко П.И. История народного хозяйства СССР. Т. 2. Изд. 3-е. Л., 1952. С. 270). Сведения о сумме крестьянских банковских вкладов см.: Новая жизнь. 1918. 31 марта. № 56 (271). С. 2].

Но не только деньгами крестьяне заплатили за прирезку земли. Говоря о частном землевладении в России, обычно имеют в виду земли, находившиеся в собственности помещиков, царской семьи, купечества и духовенства, которые на основании декрета о земле подлежали конфискации и разделу. Но значительная часть (примерно треть) полезных площадей (пахота, лес, выпас) в дореволюционной России были собственностью крестьян, которые владели ею единолично или, что случалось более часто, на паях. Цифры свидетельствуют, что к началу революции крестьянству и казачеству принадлежало почти столько же земли, сколько помещикам. Из 97,7 млн. десятин полезных площадей (пахота, лес, выпас), находившихся в частном владении в европейской части России, 39 млн. или 39,5 %, принадлежали помещикам (дворянству, чиновникам, офицерству), а 34,4 млн. (34,8 %) — крестьянству и казачеству (данные на январь 1915 г.)²³.

По ленинскому декрету о земле, «простые крестьяне и простые казаки» не должны были терять землю в процессе экспроприации. Но во многих районах центральной России общинное крестьянство игнорировало это постановление и продолжало захватывать земли, принадлежавшие другим крестьянам, наряду с землями помещиков, и включать их в общинный фонд для раздела. Нападению и захвату подвергались хутора и отруба, хозяева которых воспользовались столыпинской реформой и вышли из общин. В один миг были сведены на нет все достижения столыпинской аграрной реформы: принцип общинности сметал все на своем пути. С землей, прикупленной членами общины на стороне, поступали таким же образом: она присоединялась к общинному резерву. В ряде районов община соглашалась оставить крестьянину его собственность, если он урезал свой надел до размера, установленного общиной: на заре коллективизации, в январе 1927 года, из 233 млн. десятин крестьянской земли в РСФСР 222 млн. (или 95,3 %) были общественной и только 8 млн. (3,4 %) — частной собственностью (в виде отрубов и хуторов)²⁴.

Ввиду всего сказанного невозможно по совести утверждать, что в результате революции российское крестьянство получило бесплатно большое количество земли. Земли получилось немного, и она была недешева. Российское крестьянство не было гомогенным: за этим абстрактным термином стоят миллионы индивидуальных судеб. Некоторые из крестьян, обладая трудолюбием, бережливостью и деловой смекалкой, начинали преуспевать, скапливали капитал и либо откладывали деньги, либо вкладывали их в землю. И в один момент они потеряли и сбережения, и недвижимость. Таким образом, становится ясно, что мужик изрядно переплатил за все, чем его оделил вдохновляемый коммунистами дуван.

Аграрная революция уравняла крестьянские владения. В 1917–1918 годы по всей России общины урезали наделы, оказывавшиеся больше нормы, и основным критерием при перераспределении земли было число едоков на крестьянское хозяйство. В результате крупные хозяйства, имевшие большие наделы (от четырех десятин и более), стали вытесняться мелкими, чьи наделы были меньше четырех десятин (число первых уменьшилось с 30,9 % до 21,2 % от общей массы хозяйств, число последних возросло с 57,6 % до 72,2 %). [В.Р.Герасимюк (История СССР. 1965. № 1. С. 100; О земле: Сб. статей. М., 1921. Т. 1.С. 25) приводит несколько отличные цифры. Уменьшение числа крупных хозяйств было отчасти связано с тем, что большие крестьянские семьи стали дробиться и распадаться на нуклеарные семьи. Этот процесс, начавшийся в конце XIX в., стал еще более интенсивным при большевиках: крестьяне стремились принять активное участие в разделе конфискованных земель, а делать это было удобнее, являясь главой семьи.]. Цифры говорят о том, что произошло значительное увеличение числа «середняков», чьи ряды пополнялись как за счет вынужденного обеднения богатых хозяев, так и в силу получения наделов безземельными крестьянами: число последних сократилось вдвое²⁵. В результате проведенной уравниловки Россия стала страной мелких крестьянских хозяйств. В воспоминаниях современника послереволюционная Россия сравнивается с пчелиными сотами, в которых мелкие товарные производители «достигли того, что уравняли обладание ими же разгороженной земли, создали ряд парцелл, приблизительно равных по величине»²⁶. «Середняк», что на марксистском жаргоне обозначает того, кто не покупает чужого труда и не продает собственного, извлек наибольшую выгоду из аграрной революции; большевики осознали этот факт только некоторое время спустя.

Естественно, не все смогли нажиться на «черном переделе»: от него выиграли в первую очередь те, кто уже до 1917 года имел доступ к общинным землям и председательствовал на сходках. Те крестьяне, которые в 1917–1918 годы бросились из городов обратно в деревню, часто либо вообще исключались из общего дележа, либо были принуждены взять негодные участки земли. То же происходило с безземельными батраками: после раздела они остались с пустыми руками. Большевистские власти через декрет о социализации земли приказывали деревне уделять особенное внимание безземельным и малоземельным крестьянам; разбогатевшие хозяева игнорировали это распоряжение. Россия попросту не обладала достаточным количеством земли и не могла оделить ею каждого нуждающегося во имя «социализации»²⁷. В конце концов безземельные и малоземельные члены общин получили крохотные участки²⁸.

Революция в России помогла сельской общине достигнуть апогея развития: как ни презирали ее большевики, при них наступил ее золотой век. «Та самая община, которая чахла и сходила на нет на протяжении всего предыдущего десятилетия, процвела по всем аграрным областям страны»²⁹. Большевики не противодействовали этому спонтанному процессу, поскольку при них община выполняла ту же функцию, что и при царизме: являлась гарантом выполнения обязательств перед государством.

 

 

* * *

Можно сказать, что экономические и социальные последствия революции только усугубили ту проблему, с которой большевикам пришлось столкнуться в самом начале: страна, в которой они провозгласили «диктатуру пролетариата», не только была «мелкобуржуазной» по преимуществу, но еще более укрепилась в этом качестве в результате проводимой ими политики. И вот тогда-то, летом 1918 года, власти принимают решение идти на штурм деревни. Исторические обстоятельства, в силу которых это решение было принято, неизвестны, однако у нас есть достаточно информации, чтобы предположить, как это произошло и для чего это, собственно, было нужно.

Как и в случае Октябрьского переворота, отправляясь на завоевание деревни, большевики действовали во имя достижения мнимой цели. Их истинной целью было подвести итог Октябрьскому перевороту, установив полный контроль над крестьянством. Но, поскольку такой призыв не мог найти отклик в массах, они провели кампанию против крестьянства под лозунгом «отбивания» хлеба у «кулака» в пользу голодающих городов. Безусловно, недостаток продовольствия в городах оборачивался настоящим бедствием, но, как будет показано ниже, существовали более простые и эффективные способы добывания хлеба. В разговорах между собой члены правительства откровенно признавали, что решение продовольственной проблемы было задачей второстепенной важности. Так, секретный доклад большевиков относительно декрета, предписывающего создание в каждой деревне комитетов бедноты, объяснял принятые меры следующим образом: «Декрет 11 июня об организации деревенской бедноты намечал характер самой организации и отводил ей функции как организации продовольственной. Но истинное назначение этой организации было чисто политическое: произвести классовое расслоение деревни, вызвать к активной политической жизни те ее слои, которые способны были воспринять и проводить задания пролетарской социалистической революции и могли бы также повести за собой по этому пути среднее трудовое крестьянство, вырвав его из-под экономического и социального влияния кулаков и богатеев, засевших в деревенских Совдепах и превративших Совдепы в органы сопротивления советскому социалистическому строительству»³⁰.

Иными словами, изъятие продовольствия для городов, «снабжение», служило камуфляжем для политической операции по закреплению большевизма на селе.

В дореволюционной России продовольствие попадало на рынок из двух источников: из крупных сельскохозяйственных поместий и с ферм зажиточных крестьян, причем и первые, и вторые использовали наемный труд: середняк и деревенская беднота сами потребляли весь продукт, который производили. Конфискация и последующий раздел помещичьих земель и большинства крупных частных крестьянских наделов, а также запрет, наложенный правительством на использование наемного труда (хоть он и игнорировался повсеместно), уничтожили основной источник продовольствия для городского населения. Деревенская Россия вынужденно перешла к натуральному хозяйству, и над Россией городской нависла угроза голодной смерти. Одной этой причины было бы достаточно, чтобы объяснить жестокую нехватку продовольствия, возникшую после большевистского переворота. [Примерно треть частных сельскохозяйственных владений — 3,2 % возделываемых угодий, — по большей части отданных под «технические культуры», забрали государственные хозяйства. Теоретически они могли бы решить продовольственную проблему в городах, но разграбляемые местным крестьянством хозяйства эти практически не приносили пользы (Крицман Л.Н. Пролетарская революция и деревня. М; Л., 1929. С. 86–97).].

Но даже и в этих противоестественных условиях крестьянин смог бы накормить город, если бы большевики, руководствуясь в основном политическими соображениями, не уничтожили тот последний стимул, который мог выманить у него излишки хлеба.

Одной из немногих мер Временного правительства, не отмененных большевиками, был закон от 25 марта 1917 года об установлении государственной монополии на торговлю хлебом. На основании этого закона все зерно, остававшееся у производителя помимо количества, необходимого для прокорма его семьи и семенного материала, объявлялось достоянием государства и подлежало сдаче в государственные закупочные пункты по установленным ценам. Те же излишки хлеба, которые не были предъявлены добровольно, подлежали изъятию по цене вдвое меньшей. Таким образом Временное правительство получило в свое распоряжение до 14,5 % урожая³¹, но при всем том частная торговля зерном во все время, что оно было у власти, не прекращалась. Большевики повели себя с большей жестокостью, объявив прямую торговлю хлебом с населением «спекуляцией», за которую полагалась суровая кара. В первые месяцы своего существования ЧК занималась по преимуществу преследованием «мешочников» и конфискацией их товара: иногда крестьян-торговцев отправляли в тюрьму, иногда расстреливали. Но даже в этих условиях крестьянин просачивался в города и кормил миллионы людей.

Большевистское правительство требовало, чтобы крестьянин сдавал излишки хлеба на государственные приемные пункты по ценам, представляющимся смехотворными ввиду инфляции: тариф, установленный на 8 августа 1918 года, составлял, в зависимости от района, от 14 до 18 рублей за пуд ржи, при том, что на рынке он приносил от 290 рублей (в Москве) до 420 (в Петрограде). [Кабанов. Крестьянское хозяйство. С. 159. Крестьянину, продававшему свой хлеб по такой противоестественной цене, приходилось затем приобретать постепенно исчезавшие из продажи промтовары (спички, гвозди, керосин) по рыночным ценам.]. Такой же разрыв существовал между государственными закупочными и рыночными ценами на другие виды сельскохозяйственной продукции, например, мясо и картофель, торговля которыми стала контролироваться к январю 1919 года. Крестьянин реагировал на государственную политику в области ценообразования сокрытием излишков и сокращением посевных площадей. Последнее с неизбежностью отозвалось снижением урожаев³².

Трагичность ситуации, в которой оказалось городское население центральной и северной России к середине 1918 года, прояснится еще больше, если мы вспомним, что в результате Брестского мира Россия потеряла Украину, приносившую до этого более трети всех зерновых в стране, и что чешское восстание в июне 1918 года отрезало доступ в Сибирь. Не только города и индустриальные центры, но и все большее число деревень, расположенных в неплодородных областях либо занятых надомным промыслом, страдали от голода. Случись только плохая погода, и несчастье становилось неизбежным.

Эта ситуация была чревата как опасностями, так и преимуществами для большевиков. Голод в городах и промышленных областях стимулировал недовольство и подрывал их политическое влияние. В 1918 году города по всей России вскипали и волновались от недостатка хлеба. В Петрограде, где к концу января 1918 года дневной паек составлял 100 г хлеба, выпеченного пополам с молотой соломой, положение было особенно напряженным³³. Поскольку этого рациона не хватало для поддержания жизни, горожане вынуждены были прибегать к услугам рынка, причем рыночные цены были искусственно взвинчены вследствие преследования крестьян-торговцев сотрудниками ЧК. Так, цены на хлеб колебались в пределах от двух до пяти и более рублей за фунт, что делало его недоступным для рабочих: те из них, кому посчастливилось найти работу, получали в лучшем случае 300–400 рублей в месяц³⁴. В течение всего 1918 года пищевой паек в Петрограде менялся каждые несколько дней, повышаясь или понижаясь в зависимости от того, смогли или нет продовольственные поезда пройти сквозь засады, которые устраивали солдаты-дезертиры и голодные крестьяне. Если последним удавалось перебить охрану, они обирали поезд в одну минуту, и в Петроград он приходил пустым. К марту хлебный паек в Петрограде медленно дошел до 150 г, но уже в конце апреля упал до 50-ти. В провинциальных городах ситуация была не лучше. В Калуге, например, в начале 1918 года дневной паек составлял 125 г³⁵.

В попытках уйти от голода люди толпами бежали из городов: в основном это были крестьяне, пришедшие в город во время войны, чтобы найти работу в оборонной промышленности, и демобилизованные солдаты городских гарнизонов. По сведениям того времени, население Петрограда непрерывно сокращалось: к апрелю 1918 года 60 % промышленных рабочих, проживавших в нем на январь 1917 года (т. е. 221 000 из 365 000), выехали в деревню³⁶. Такая же картина наблюдалась и в Москве. За годы революции и гражданской войны Москва потеряла половину своего населения, а Петроград — две трети³⁷, что в большой мере свело на нет индустриализацию России и вернуло ей старый облик. [Хорошо осведомленный человек, побывавший в советской России в 1920 году, приводит более впечатляющие цифры: по его мнению, население Петрограда уменьшилось с 3 000 000 (в 1917 г.) до 500 000 человек (Berkman A. The Bolshevik Myth, 1920–1922. Lnd., 1925. P. 33).]. По оценкам русских статистиков, 884 000 семей, или около 5 000 000 человек, бежали из городов в деревню за период между 1917 и 1920 годами³⁸. Это соответствует числу крестьян, переселившихся в городские местности за время войны (примерно 6 000 000).

Оставшиеся в городах выражали недовольство недостатком продовольствия, выходя на демонстрации или даже организуя восстания. Мужчины и женщины из низших сословий, обезумев от голода, с боем брали магазины и склады продовольствия. В газетах публиковались сообщения о домохозяйках, бегавших по улицам с криками: «Хлеба!» Торговцы, заламывавшие слишком высокие цены, рисковали стать жертвами самосуда. Во многие города по указу местных властей был прекращен или ограничен въезд. Петроград стал закрытым городом: в феврале 1918 года Ленин подписал указ, запрещавший лицам, проживавшим в других местах, въезд в столицу и некоторые области северной России. Эта практика была принята и в других городах³⁹.

В атмосфере голода и беззакония росла городская преступность. По донесениям милиции, в третий месяц большевистского правления населением Петрограда было совершено 15 600 краж со взломом, 9370 ограблений магазинов, 203 801 карманная кража и 125 убийств⁴⁰. О числе незарегистрированных преступлений можно только догадываться, но оно было, по-видимому, велико, поскольку запуганные жертвы произвола боялись доносить на грабителей, орудовавших под именем «экспроприаторов».

В деревне тоже царил хаос. Некоторые губернии (например, Воронежская) были завалены хлебом; другие (соседняя с ней Рязанская) отчаянно голодали. Пока одни сидели на значительных излишках хлеба, другие умирали с голода. Владельцы излишков либо продавали зерно по рыночным ценам, либо, в большинстве случаев, припрятывали его в надежде, что государственная монополия на торговлю хлебом будет отменена. Благотворительность была не в ходу: сытые крестьяне не только прогоняли, но и преследовали голодных, осмелившихся просить подаяния⁴¹.

Страницы газет первой половины 1918 года, посвященные проблемам села, дают нам картину непрекращающегося и неприкрытого кошмара. Заметка, опубликованная в «Рязанской жизни» в начале марта, может быть, и не совсем показательна, поскольку голод в Рязани достигал чудовищных размеров, но дает некоторое представление о том, как быстро стала вырождаться деревня при большевиках, до какой примитивной анархии она опустилась. По сообщению газеты, крестьяне этой губернии ограбили все магазины, торговавшие спиртным, и находились в состоянии беспробудного пьянства. Они устраивали дикие драки и оргии, в которых принимали участие старики и молодые девушки. Детей, чтобы не путались под ногами, тоже поили водкой. Не желая терять свои деньги в результате конфискации и инфляции, крестьяне проигрывали огромные суммы в азартные игры, чаще всего в «очко»: простой мужик мог спустить таким образом до тысячи рублей за вечер. «Старики… покупают картины «страшного суда». Мужики в глубине души верят, что «конец мира» близок… А пока, до ада, на земле идет ломка всего старого, недавно с большими усилиями созданного. Ломают все так, что треск идет по всему уезду»⁴².

В тем местах, где голод был особенно силен, отчаявшиеся крестьяне устраивали «голодные бунты», уничтожая все вокруг. После одного такого бунта в неком уезде Новгородской губернии местные коммунистические власти обложили население в 12 000 человек «контрибуцией» на сумму 4,5 млн. рублей, как если бы они были восставшим населением захваченной колонии⁴³.

Голод был несомненной опасностью, однако большевики усматривали в нем и положительные стороны. Во-первых, государственная монополия на торговлю хлебом хоть и привела к сокращению продовольствия, но зато позволила ввести систему распределения, которая, в свою очередь, позволила взять под контроль городское население и выделить и поощрить определенные социальные группы. Во-вторых, голод сломил дух нации, сделав ее неспособной к сопротивлению. Психология голода изучена плохо, но русские исследователи отмечали, что он делает человека более склонным подчиняться авторитету. «Голод плохой спутник в творчестве и созидании, — писал один большевик, — он вдохновитель слепого разрушения, темного страха, желания отдаться, вручить свою судьбу на волю кого-то, кто бы взял ее и устроил»⁴⁴. Если голодный и может драться, то только с таким же голодным и за кусок хлеба. Этот вид политической апатии приводит человека к покорности, которой не добиться полицейскими мерами.

Большевики хорошо сознавали политическую выгоду голода, — это можно доказать тем, что они отказались бороться с ним единственным мыслимым способом, к которому прибегли впоследствии, когда их власть в России стала бесспорной, — введением свободного рынка на торговлю хлебом. Как только это было сделано, производство зерна стало стремительно расти и вскоре достигло довоенного уровня. И о такой возможности они, конечно, знали. В мае 1918 года специалист по производству зерна СД.Розенкранц объяснял Зиновьеву, что нехватка хлеба не является следствием «спекуляции», а возникла из-за отсутствия стимула к производству. При установлении монополии на хлеб крестьянину становилось невыгодно выращивать его на продажу. Засаживая освобожденные из-под хлеба площади корнеплодами (картофелем, морковью и свеклой), которыми все еще разрешалось торговать на рынке, он зарабатывал огромные деньги: на свободном рынке пуд такой продукции приносил до 100 рублей, то есть с одной десятины крестьянин мог получить до 50 000—60 000 рублей дохода. Незачем было утруждать себя выращиванием хлеба, если государство все равно конфисковывало его за бесценок. Розенкранц выразил уверенность, что, если правительство более реалистически отнесется к возможности свободной торговли хлебом, проблема голода будет решена в два месяца⁴⁵.

Некоторые большевики склонны были согласиться с таким решением. А.И.Рыков, руководитель Госплана, высказывался в пользу политики, комбинирующей принудительные поставки зерна с договорными отношениями между государством и сельскими кооперативами, частными производителями⁴⁶. Другие считали, что правительство должно скупать хлеб по ценам, приближающимся к рыночным (как минимум по 60 руб. за пуд), и продавать его населению со скидкой⁴⁷. Но все эти соображения отметались по политическим соображениям. Как объяснил впоследствии меньшевистский «Социалистический вестник»⁴⁸, монополия на хлеб нужна была коммунистической диктатуре, чтобы выжить: не имея возможности поставить под контроль огромную армию производителей, коммунисты вынуждены были довольствоваться контролем над сельскохозяйственной продукцией. И действительно, как мы узнаём из того же источника, в начале 1921 года большевики обсуждали внесенное Осинским предложение превратить крестьян в государственных служащих и позволить им распахивать только те земли, которые укажут власти, и только при условии выдачи всех излишков — предложение, положенное под сукно из-за внезапно вспыхнувшего Кронштадтского восстания и перехода к новой экономической политике. Если бы свободная торговля хлебом была разрешена, крестьянин вскоре вошел бы в достаток и стал серьезной «контрреволюционной» силой и угрозой из-за возросшей экономической независимости. На такой риск новая власть могла пойти, только прочно утвердившись по всей России. Ленинская верхушка готова была подвести страну к голоду, уносящему миллионы жизней, лишь бы обеспечить себе политическую власть.

В подобной политической ситуации любые экономические меры, которые пытались изыскать большевики для решения проблемы голода, оказывались абсолютно бесполезными. Они издавали декрет за декретом, меняя процедуры сбора и распределения продовольствия, настойчиво преследовали «спекулянтов», в которых по-прежнему видели виновников голода, и определяли для них суровые наказания. Так, в конце декабря 1917 года Ленин подписал один из таких декретов, гласивший, что «критическое положение продовольствия, угроза голодовки, созданная спекуляцией, саботажем капиталистов и чиновников, а равно общей разрухой, делают необходимыми чрезвычайные, революционные меры для борьбы с этим злом». Эти меры, конечно же, не были направлены на решение продовольственных задач и состояли в национализации российских банков и заявлении об отказе уплаты внутренних и внешних долгов России. [Декреты. Т. 1. С. 227–228. В конечной, опубликованной версии этого декрета основания, сформулированные Лениным, отсутствуют (С. 230): видимо, даже ему они показались абсурдными.]. По сообщению А.Д.Цюрупы, забастовка 1300 служащих нарком-прода против диктатуры большевиков еще больше усугубила ситуацию, поскольку после увольнения бунтовщиков их места были заняты совершенно некомпетентными людьми⁴⁹.

Не желая отказаться от монополии на хлеб, большевики не сделали ничего, чтобы предотвратить голод, наступление которого предсказывалось прессой того времени. Подобно царскому правительству, они пытались бороться с внутренним кризисом путем бюрократических перестановок и процедурных изменений. Так как подобное топтание на месте было не свойственно им при решении проблем, кровно их занимавших, мы можем заключить, что голод был не из их числа.

13 февраля Троцкий был назначен председателем Чрезвычайной комиссии по снабжению. Как «диктатор снабжения» он должен был организовать доставку продовольствия в города с помощью «чрезвычайных революционных мер», то есть, если отказаться от эвфемизма, с применением военной силы⁵⁰. Но не успел он приступить к выполнению этого задания, как был назначен наркомом по военным и морским делам: сведениями о его деятельности на предыдущей должности мы не располагаем. Власти продолжали засыпать деревню призывами накормить голодный Петроград и Москву⁵¹, не забывая при этом посылать проклятия в адрес русской и иностранной «буржуазии», якобы виновной в недостатке хлеба. В феврале 1918 года правительство ввело за «мешочничество» высшую меру наказания⁵².

25 марта власти сделали попытку выкачать хлеб из деревни при помощи меновой торговли. За две недели было выпущено 1,6 млрд. рублей на закупку потребительских товаров, предназначенных для обмена на 2 млн. тонн зерна⁵³. Но поскольку потребительских товаров, на которые был основной расчет, найти не удалось, весь план рухнул. В апреле, исчерпав все более или менее реалистические пути решения проблемы, правительство приняло план строительства новой железной дороги для вывоза хлеба из труднодоступных областей⁵⁴. Ни одной шпалы так и не было уложено.

К началу мая у большевиков не осталось иного выхода, как заняться проблемой снабжения всерьез: в промышленных центрах и городах нехватка продовольствия принимала устрашающий характер; в Кремль одна за другой сыпались телеграммы с донесениями, что рабочие, получавшие самый щедрый паек, начинают голодать⁵⁵. На черном рынке в Петрограде фунт хлеба, в январе стоивший 3 рубля, обходился теперь в 6-12 рублей⁵⁶. Нужно было срочно что-то предпринимать. Специалисты советовали установить свободные рыночные отношения в торговле хлебом, и фабричные рабочие требовали того же, однако, исходя из политических соображений, было найдено другое решение. И решение это было — завоевать и подчинить себе деревню с помощью оружия.

 

 

* * *

О принятии новой политики заявил Я.М.Свердлов 20 мая 1918 года: «Если мы в городах можем сказать, что революционная советская власть в достаточной степени сильна, чтобы противостоять всяким нападкам со стороны буржуазии, то относительно деревни этого сказать ни в коем случае нельзя. Поэтому мы должны самым серьезным образом поставить перед собой вопрос о расслоении в деревне, вопрос о создании в деревне двух противоположных враждебных сил, поставить перед собой задачу противопоставления в деревне беднейших слоев населения кулацким элементам. Только в том случае, если мы сможем расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, если мы сможем разжечь там ту же гражданскую войну, которая шла не так давно в городах <…> только в том случае мы сможем сказать, что мы и по отношению к деревне сделали то, что смогли сделать для городов»⁵⁷.

Это невероятное заявление значило, что большевики решились восстановить одну часть сельского населения против другой, развязать гражданскую войну между людьми, мирно жившими бок о бок, чтобы создать себе в деревне опору, которой они раньше были лишены. Штурмовые войска, предназначенные для ведения этой кампании, должны были состоять из городских рабочих, безземельных крестьян и сельской бедноты. Врагами объявлялись состоятельные крестьяне, или «кулаки», — деревенская «буржуазия».

Ленин ненавидел тех, кого называл «буржуазией», с такой сокрушительной силой страсти, что эту ненависть можно было поставить в один ряд только с чувством, которое Гитлер испытывал к евреям: он не был согласен остановиться ни на чем, кроме полного их физического уничтожения. Городской «средний класс» — представители свободных профессий, финансисты, промышленники, рантье — доставили ему мало хлопот, сразу став в позу покорности и подтвердив тем самым один из тезисов основного манифеста российской социал-демократии от 1898 года, что чем дальше на восток, тем «трусливее» в политическом смысле становится буржуазия. Дай им в руки лопату, — и они уже гребут снег, и даже улыбаются через силу, если их хотят сфотографировать. Наложи на них «контрибуцию», — они покорно ее заплатят. Эти люди предупредительно избегали контактов с антибольшевистскими армиями и подпольными организациями. Многие из них уповали на «чудо» вроде германской интервенции или на то, что политика большевиков будет развиваться в сторону большего «реализма». Пока же инстинкт подсказывал им, что надо сидеть тихо. Когда весной 1918 года большевики, желая поднять промышленное производство, стали привлекать их к труду на предприятиях, их надежды ожили. Как выразилась «Правда», такой «буржуазии» бояться было нечего⁵⁸. То же относилось и к социалистической интеллигенции, называемой большевиками «мелкобуржуазной»: у нее были свои соображения, чтобы не оказывать сопротивления. Эти критиковали большевиков, но когда появлялась возможность драться, они быстро принимали защитную окраску и сливались с фоном.

В деревне ситуация складывалась иначе. По западным стандартам, в России, конечно же, не было «деревенской буржуазии», разве что немногочисленная группа крестьян, которые оказались более состоятельными, так как владели несколькими десятинами земли или еще одной лошадью и коровой и могли время от времени нанимать батрака. Но Ленин был одержим идеей «классового расслоения» русской деревни. Еще молодым человеком он изучал статистику земств, обращая пристальное внимание на мельчайшие различия в экономическом статусе разных групп сельского населения: все, что могло указывать на рост дистанции между бедными и богатыми крестьянами, как бы незначительна она ни была, казалось ему зародышем социального конфликта, который могли использовать революционеры⁵⁹. Чтобы установить контроль над деревней, в ней следовало разжечь гражданскую войну, а для этого необходим классовый враг. С этой целью Ленин создал миф о многочисленном сильном и контрреволюционно настроенном классе «кулаков», стремившемся уморить «пролетариат».

Гитлеру было проще — он мог обратиться к генеалогическим («расовым») критериям, чтобы определить еврея. Для определения того, кто являлся «кулаком», критериев не было. Этот термин никогда не был ни социально, ни экономически точно определен: некий очевидец, проведший годы революции в сельской местности, утверждает, что сами крестьяне этим термином не пользовались⁶⁰. Слово это стало употребляться в разговорной речи в России в 1860-е годы и определяло не экономический статус, а психологический тип крестьянина, который в силу личных свойств стоял в общине особняком. Такие крестьяне играли активную роль на деревенских сходках и в волостных судах; иногда они давали деньги в рост, но это не являлось их отличительным качеством. Радикальные публицисты и романисты конца XIX века, увлеченные мечтой об идеальной коммуне, ругали кулаков деревенскими эксплуататорами, но мы не имеем никаких сведений о том, что остальные крестьяне относились к ним враждебно⁶¹. Более того, агитаторы, отправлявшиеся в 1870-е годы «в народ», обнаружили, что в глубине души каждый крестьянин мечтал заделаться «кулаком». Неудивительно поэтому, что как до, так и после 1917 года не было никакой возможности отличить середняка от кулака ни по каким объективным признакам, — даже Ленин в моменты откровенности признавал это⁶².

То, что у слова «кулак» не было точно определенного социального значения, выявилось сразу же, как только большевики решили развязать классовую войну в деревне. Комиссары, посланные на село с целью организовать «бедноту» против «кулачества», не могли справиться с заданием, так как не находили соответствующих социальных эквивалентов в тех общинах, куда их направляли. Один такой уполномоченный доносил из Самарской губернии, что там 40 % населения были кулаками⁶³, а большевистские власти Воронежской губернии сообщали в Москву, что «борьба с кулаками-богатеями невозможна, так как они составляют большинство населения»⁶⁴.

Но Ленину во что бы то ни стало требовалось найти классового врага в деревне: до тех пор, пока деревня была вне его политического контроля и под влиянием эсеров, большевистские бастионы в городах оставались сильно уязвимыми. Отказ крестьян отдавать городу хлеб по установленным ценам дал Ленину возможность натравить городское население на деревню, якобы с целью добывания продовольствия, но на самом деле, чтобы установить там свою власть.

Энгельс высказал мысль, что беднота и безземельный сельский пролетариат может, при определенных условиях, стать союзником промышленного пролетариата. Ленин принял ее на вооружение⁶⁵. Из этой-то предпосылки он стал исходить. В августе 1918 года он вольно и наугад приводил статистические «данные» по классовой структуре российской деревни, что впоследствии привело к страшным результатам. «Допустим, — писал он, — что у нас в России 15 миллионов земледельческих семей, считая прежнюю Россию, до того времени, когда хищники оторвали от нее Украину и прочее. Из этих 15 миллионов, наверное, около 10 миллионов бедноты, живущей продажей своей рабочей силы или идущей в кабалу к богатеям или не имеющей излишков хлеба и особенно разоренной тяготами войны. Около 3-х миллионов надо считать среднего крестьянина, и едва ли больше 2-х миллионов кулачья, богатеев, спекулянтов хлебом»⁶⁶.

Приведенные цифры не имели ни малейшего отношения к действительности: они попросту представляли собой округленные результаты того исследования, которое Ленин проводил до революции, изучая «классовую дифференциацию» российской деревни. К примеру, в 1899 году он вычислил, что отношение богатеев к середнякам и бедноте составляет 2:4:4. В 1907 году он сделал вывод, что 80,8 % крестьянских хозяйств были «бедными», 7,7 % — «средними» и 11,5 % — состоятельными⁶⁷. Называя цифры в приведенном нами вначале рассуждении, Ленин не учитывал тот факт, что в результате аграрной революции количество как богатых, так и бедных крестьян сократилось. Сказав, что беднота составляет две трети населения деревни, он уже через полгода должен был признать, что среднее крестьянство — «это самый крупный слой»⁶⁸. Таким образом становится ясно, что здесь мы имеем дело не со статистическими данными, а с политическими лозунгами, вдохновителем которых был Энгельс: в 1870 году он писал о Германии, что «сельский пролетариат является самым многочисленным классом в деревне»⁶⁹. Если такое обобщение и можно было сделать, говоря о Германии конца XIX века, оно никак не могло быть отнесено к России после 1917 года, в которой «самым многочисленным классом в деревне» являлся середняк.

Пресловутая «классовая дифференциация» российской деревни была в большой степени и плодом воображения городской интеллигенции, которая черпала сведения о деревне в статистических справочниках. Ведь как определялся «капитализм в деревне»? По Ленину, «главный признак и показатель капитализма в земледелии — наемный труд»⁷⁰. Согласно аграрной переписи 1917 года, в 19 обследованных губерниях только 103 000 земледельческих семей из 5 000 000 опрошенных использовали наемный труд, следовательно, «капиталистов» в деревне было 2 %. Но даже и эти цифры потеряют всякую важность, если принять во внимание, что эти 103 000 семей пользовались трудом всего 129 000 работников, то есть редко имели больше одного⁷¹. Работника нанимали, если кто-то в семье заболел или был призван в армию. В любом случае, при том, что всего 2 % крестьянских хозяйств пользовались наемным трудом в среднем одного батрака на семью, трудно говорить о проникновении капитализма в российскую деревню и совсем невозможно утверждать, что 2 миллиона кулаков эксплуатировали 10 миллионов бедняков. Используя другой критерий — а именно: отсутствие доступа к общинным землям, — коммунистические статистики определили, что менее 4 % деревенского населения можно было квалифицировать как «бедняков»⁷².

Ленин игнорировал эти эмпирические данные: раз решившись развязать классовую войну между городом и деревней, он продолжал дорисовывать вымышленную картину социо-экономических условий в земледельческих областях, чтобы иметь повод к нападению. Определяя, кто был представителем «буржуазии» в деревне, Ленин руководствовался признаками политическими, а не экономическими: тот, кто был против большевиков, объявлялся кулаком.

Декреты по сельскому хозяйству, изданные большевиками в период с мая по июнь 1918 года, преследовали четыре цели:

1) истребить политически активное крестьянство, почти поголовно поддерживающее эсеров, объявив их «кулаками»;

2) подорвать общинное землевладение и заложить основы для создания колхозов, подчиненных государству;

3) устранить из сельсоветов всех эсеров и заменить их на посланных из города большевиков или сочувствующих большевикам;

4) добыть продовольствие для городов и промышленных центров.

Большевистская пропаганда придавала сбору продовольствия главное значение, но в действительности в иерархии их стратегических планов оно занимало чуть ли не последнее место. Впоследствии, когда дым рассеялся, количество собранного продовольствия оказалось на удивление смехотворным; в противоположность этому, достигнутые политические результаты улыбки не вызывали.

Кампания против деревни была проведена с четкостью и жестокостью военной операции. Основная стратегия, получив одобрение большевистского Центрального Комитета, была утверждена на совещании Совнаркома 8 и 9 мая. Совнарком заново подтвердил государственную монополию на торговлю хлебом. Наркомпрод Цюрупа получил чрезвычайные полномочия, чтобы обеспечить исполнение декрета от 13 мая⁷³ о сдаче всеми крестьянами излишков хлеба на государственные закупочные пункты по установленным ценам. Крестьяне, уклонявшиеся от сдачи излишков и прятавшие их или гнавшие самогон, объявлялись «врагами народа». Ленин призывал массы «вести и провести беспощадную и террористическую борьбу и войну против крестьянской и иной буржуазии»⁷⁴. Кампания строилась как нападение на «кулака» с двух сторон: со стороны «пятой колонны», состоявшей из бедняков, организованных в комитеты бедноты (комбеды), и со стороны «продовольственных отрядов», которые формировались из вооруженных рабочих и должны были быть брошены на деревню, чтобы силой вырвать у «кулака» спрятанный хлеб. В преамбуле к декрету от 13 мая большевики обвиняли «крестьянскую буржуазию» в том, что она нажилась на войне и отказывается продавать хлеб государству, поскольку рассчитывает сбыть его на черном рынке по спекулятивной цене. Выходило, что задачей богатого крестьянства было заставить правительство отказаться от монополии на торговлю хлебом. Если правительство поддастся на этот шантаж, говорилось в декрете далее, игнорируя отношение спроса к предложению, цены на хлеб стремительно вырастут и сделают его абсолютно недоступным для рабочих. «Упрямство» деревенского «кулака» должно быть сломлено: «Ни один пуд хлеба не должен оставаться на руках крестьянина за исключением количества, необходимого на обсеменение его полей и на продовольствие его семьи до нового урожая»⁷⁵. Процедура по изъятию излишков хлеба у крестьянина была разработана во всех подробностях. Все крестьяне без исключения должны были заявить об имевшихся у них излишках в течение недели по издании декрета. Те, кто этого не сделал, должны были предстать перед революционными трибуналами, которые могли приговорить к лишению свободы на десять лет с последующей конфискацией имущества и исключением из общины. [Цюрупа определял как «излишки» все зерно свыше 12 пудов зерна или муки (196 кг) на человека и 1 пуда (16,3 кг) отрубей; он также установил нормы фуража для рабочих лошадей и корма для домашней живности (см.: Известия. 1918. 28 авг. № 185 (440). С. 5)].

Вооруженные банды, иногда под видом отрядов Красной Армии, совершали в поисках продовольствия набеги на деревню в течение всей предыдущей зимы. Крестьяне оказывали им бешеное сопротивление, особенно получив подкрепление в лице солдат, приезжавших домой с фронта и имевших оружие; набежчики часто возвращались в город с пустыми руками. В январе 1918 года Ленин выдвинул предложение о создании «нескольких тысяч вспомогательных отрядов», от десяти до пятнадцати человек каждый, уполномоченных расстреливать оказывающих сопротивление крестьян, но оно тогда не получило поддержки⁷⁶. Только весной 1918 года большевики приступили к систематическому формированию террористических отрядов для борьбы с деревней. Первым шагом явилось воззвание к петроградским рабочим, опубликованное за подписью Ленина 21 мая⁷⁷. За ним последовали другие воззвания и распоряжения. Нет сомнения, что моделью для этой политики добывания продовольствия с боем послужили armees revolutionnaires, появившиеся в 1793 году, — одно из первых детищ французского Комитета общественного спасения. Тогда же были изданы законы, ставящие под запрет накопление сельскохозяйственной продукции.

Меры большевиков не вызывали сочувствия у русских рабочих. Готовые подняться на борьбу против «буржуев» и помещиков, от которых их отделял непреодолимый культурный барьер, они не хотели вооружаться против деревни, где многие из них родились и все еще имели родственников. Они не испытывали той классовой ненависти даже к относительно богатому крестьянину, которую им приписывали Ленин и его последователи. Левые эсеры, пользовавшиеся значительной поддержкой среди петроградских рабочих, протестовали против действий большевиков, направленных на разжигание классовой ненависти между рабочими и крестьянами. Центральный комитет левых эсеров запретил членам партии вступать в продовольственные отряды. Зиновьев, руководивший «борьбой с голодом», сталкивался со значительными трудностями при формировании этих отрядов в Петрограде, несмотря на то, что предлагал добровольцам щедрое вознаграждение. 24 мая он объявил, что продотряды выступают в поход за хлебом через два дня, но выступать оказалось некому. Митинги на петроградских фабриках, организованные рабочими уполномоченными, приняли резолюции против этих мер⁷⁸. Пять дней спустя Зиновьев повторил свой призыв, не забыв сопроводить его следующей угрозой в адрес «буржуазии»: «Мы предоставим им [ «буржуям»] по 1/16 фунта в день, для того, чтобы они не забыли запаха хлеба. Но если нам придется перейти на перемолотую солому, то в первую очередь мы переведем на нее буржуазию»⁷⁹. На рабочих это не произвело ожидаемого впечатления: здравый смысл, пагубно отсутствовавший в среде большевистской интеллигенции, говорил им, что проблему продовольствия нужно решать, введя свободную торговлю зерном. Со временем, однако, Зиновьеву удалось путем угроз и поощрений создать несколько продотрядов, первый из которых отправился в деревню 1 июня и состоял из 400 человек⁸⁰.

Результаты действия продотрядов были неутешительными. Поскольку добропорядочные рабочие держались от них в стороне, большинство добровольцев было набрано из городских подонков, отправлявшихся в деревню с целью прямого грабежа. К Ленину посыпались жалобы⁸¹. Вскоре после того как первый продотряд выехал в деревню, он послал рабочим одного из промышленных предприятий следующее обращение: «Я очень надеюсь, что выксинские товарищи рабочие свой превосходный план массового движения с пулеметами за хлебом осуществят как истинные революционеры, то есть дав в отряд отборных людей, надежных, не грабителей и для действия по нарядам в полном согласии с Цюрупой, для общего дела спасения от голода всех голодных, а не только для себя»⁸².

Судя по жалобам, поступавшим от крестьян, обычной практикой для вооруженных городских банд было обжираться награбленной едой и напиваться захваченным самогоном⁸³. Даже угроза сурового наказания не могла их сдержать, и в конце концов правительство было вынуждено разрешить членам продотрядов удерживать для личного пользования 20 фунтов продовольствия — из них до 2 фунтов масла, 10 фунтов хлеба, 5 фунтов мяса⁸⁴.

Но ни угрозы наказания, ни попытки сыграть на заинтересованности не сработали, и через некоторое время правительство было вынуждено прибегнуть к помощи только что созданной Красной Армии. То, что декрет об обязательной воинской повинности в советской России, изданный 29 мая 1918 года, совпал по времени с организацией продовольственных отрядов, вовсе не было случайностью. 26 мая Ленин набросал вполне прозрачную резолюцию, которая на следующий день была одобрена Центральным Комитетом. Из нее ясно видно, что одним из первейших предназначений создававшейся Красной Армии была война против российского крестьянства:

«1) Военный Комиссариат превратить в Военно-продовольственный Комиссариат — т. е. сосредоточить 9/10 работы Военного Комиссариата на переделке армии для войны за хлеб и на ведении такой войны — на 3 месяца: VI–VIII.

2) Объявить военное положение во всей стране на то же время.

3) Мобилизовать армию, выделив здоровые ее части, и призвать 19-летних, хотя бы в некоторых областях, для систематических военных действий по завоеванию, отвоеванию, сбору и свозу хлеба и топлива.

4) Ввести расстрел за недисциплину <…>

5) Ввести круговую поруку всего отряда, например, угрозу расстрела десятого, — за каждый случай грабежа»⁸⁵.

Только неожиданно вспыхнувшее восстание чехословаков помешало отправить всю Красную Армию на борьбу с крестьянством, но она, тем не менее, сыграла в этой кампании решающую роль. Красная Армия еще не была создана, а Троцкий уже заявлял, что ее задачей в ближайшие два — три месяца будет «борьба с голодом»⁸⁶, то есть, если отбросить эвфемизм, «борьба с крестьянством». Хотя война с мужиком и не принесла красноармейцам медалей, сама по себе кампания явилась для Красной Армии первым боевым крещением. 75 000 солдат регулярной армии плечом к плечу с 50 000 вооруженных вольноопределяющихся сражались против производителей хлеба в стране⁸⁷.

На насилие крестьяне отвечали насилием. Пресса того времени пестрит отчетами о решительных вооруженных столкновениях между крестьянами и воинскими частями. Командующие армейскими частями и отрядами добровольцев, совершающими рейды в деревню, периодически доносили о «кулацких восстаниях», но факты свидетельствуют, что встречаемое ими сопротивление было спонтанной попыткой крестьян защитить свое имущество, типичной не только для «богатеев», но и для всего сельского населения. «Если разобраться более внимательно, так называемые кулацкие восстания в подавляющем числе случаев оказываются общекрестьянскими восстаниями, в которых трудно выделить классовые различия»⁸⁸. Крестьян ничуть не занимали нужды города, и они оставались в полном неведении относительно «классовой дифференциации». Им было ясно одно: городские вооруженные банды, часто состоявшие из бывших крестьян, одетых в кожанки и военную форму, грабили их и отбирали хлеб. Даже при крепостном праве у них не отбирали всего урожая; не собирались они его отдавать и теперь.

Вот, например, характерный образец газетного сообщения тех дней, освещающего события второй половины 1918 года: «В Городищенской обл. Орловской губ., когда прибыл реквизиционный отряд, бабы вместо того, чтобы отдать им продукты, побросали их в воду, а после отъезда нежданных гостей стали их из воды вылавливать. В Лавровской области, той же губернии, крестьяне обезоружили «красный отряд». В Орловской губ. реквизиция предпринята вообще в самом широком размере. Подготовления, как для настоящей войны. В некоторых уездах, — пишет «Наша Родина», — на время реквизации хлеба мобилизованы частные автомобили, верховые лошади и экипажи. В Никольской и соседних волостях настоящие бои: убитые и раненые с обеих сторон. Отряд телеграммой просил выслать из Орла патроны и пулеметы… Из Саратовской губ. пишут: «Деревня насторожилась, готовясь к отпору. В некоторых селах Вольского уезда крестьяне встретили красноармейцев вилами и заставили их скрыться». В Тверской губернии направившиеся в деревни в поисках хлеба партизанские отряды повсюду встречают отпор; передают из разных мест о столкновениях; сберегая хлеб от реквизиции, крестьяне прячут его в лесах, зарывая в землю. В Корсуне, Симбирской губ., на базаре произошел бой между крестьянами и красногвардейцами, пытавшимися реквизировать хлеб. Один красногвардеец убит, несколько ранено»⁸⁹.

В январе 1919 года «Известия» поместили сообщение о следствии, проведенном правительством по делу о «кулацко-белогвардейском» восстании в одной из деревень Костромской губернии. Оно наглядно иллюстрирует методы борьбы с сельской «буржуазией». Как показало следствие, председатель деревенского исполкома регулярно избивал крестьян, обращавшихся к нему с жалобами, причем иногда — палкой. Некоторых из своих жертв он заставлял разуваться и сидеть в снегу. Так называемые реквизиции продовольствия оборачивались обыкновенным грабежом, в процессе которого крестьян пороли нагайками. Приближаясь к деревне, продотряд открывал пулеметный огонь, чтобы напугать жителей. Затем их начинали избивать. «Мужикам приходилось надевать по пяти и более рубах для того, чтобы не ощущать порку, но и это мало помогало, т. к. плети были свиты из проволоки, и случалось, что после порки рубахи врезались в тело и так засыхали, что приходилось отмачивать теплой водой»⁹⁰. Солдат поощряли избивать крестьян чем ни попадя, «чтобы помнили советскую власть».

Правительство упорствовало в жестокости, и деревня поднялась на восстание. Это было беспрецедентным в русской истории, поскольку предыдущие крестьянские восстания, такие, как разинское или пугачевское, в основном происходили в восточных и юго-восточных пограничных областях. Никогда ничего подобного не происходило в центре России. Крестьянское восстание против большевиков, вспыхнувшее летом 1918 года, по размеру охваченных им территорий и по числу участников оказалось самым значительным за всю историю страны. [Один из исследователей убедительно показывает, что по числу действующих лиц и значимости вероятного исхода «размах большевистской войны против крестьянства на внутреннем фронте во много раз превосходил размах военных действий на фронтах гражданской войны с белыми» (Бровкин В. На внутреннем фронте: Большевики и зеленые: Докл. 20-му Национальному симпозиуму American Association for the Advancement of Slavic Studies. 1988. Ноябрь. С. 1).]. Подробности этого восстания до сих пор плохо изучены вследствие отказа лиц, ведающих советскими архивами, опубликовать соответствующие документы, а также из-за неподдающегося объяснению отсутствия интереса у западных историков. [Информация о «беспорядках» среди рабочих и крестьян подлежала цензуре; газеты, помещавшие подобные сообщения, подвергались штрафам и иногда закрывались. К началу 1919 г. вся информация такого рода проходила проверку военных цензоров, и они автоматически выбрасывали ее из той горстки небольшевистских газет, которые еще выходили в свет (см., напр.: Дело народа. 1919.21 марта. № 2. С. 1). Единственная научная монография, написанная на эту тему, принадлежит М.Френкину (Трагедия крестьянских восстаний в России в 1918–1921 гг. Иерусалим, 1988). Восстания 1918–1919 гг. рассматриваются в монографии в главе 4, с 73-111]. По донесениям ЧК, в 1918 году в деревнях произошло 245 восстаний, в результате них большевики потеряли 875, а восставшие — 1821 человека. Кроме того, 2431 человек из числа восставших были расстреляны⁹¹. Эти цифры, однако, отражают только часть понесенных обеими сторонами потерь или, может быть, говорят только о потерях, понесенных самой ЧК. Советский историк в опубликованной недавно работе пишет, что, судя по неполным данным, только с июля по сентябрь 1918 года в 22 губерниях было убито примерно 15 000 «сторонников» большевиков, т. е. солдат Красной Армии, бойцов продотрядов и местных коммунистов⁹². В книге по истории компартии в Челябинске приводится фотография, на которой отряд красноармейцев позирует возле пулемета. Судя по надписи к фотографии, весь отряд в 300 человек, за исключением одного красногвардейца, погиб во время «кулацкого восстания»⁹³. Очевидно, что такие же потери у обеих сторон могли иметь место и в других уездах и губерниях⁹⁴.

Антикоммунистические восстания крестьян, подробности которых мы не можем себе представить даже приблизительно, были подавлены только в 1921 году. Хотя восставшие крестьяне численно превосходили противника, их связывали недостаток огнестрельного оружия и отсутствие организации: каждое локальное восстание происходило спонтанно и обособленно⁹⁵. Эсеры, хотя и играли в деревне существенную роль, отказывались помогать крестьянам в организации повстанческой деятельности, — видимо, из страха сработать на руку белым.

Несмотря на жестокость, которую проявляли продотряды в деревне, лишь незначительное количество продовольствия достигло городов: то, что удавалось собрать, потребляли в основном сами реквизиторы. Через два месяца после организации продотрядов, 24 июля 1918 года, Ленин проинформировал Сталина, что ни Москва, ни Петроград еще не получили хлеба⁹⁶. Провал этой беспримерной по жестокости операции приводил Ленина в бешенство. Война на деревенском фронте не приносила успехов, и, по мере того, как приближалось время сбора следующего урожая, он все активнее бранил большевистских командиров продотрядов за нерешительность и призывал их к большей безжалостности. В августе он телеграфировал Цюрупе:

«1) Это архискандал, бешеный скандал, что в Саратове есть хлеб, а мы не можем его свезти!! Не командировать ли на каждую узловую станцию по 1–2 продовольственника? Что бы еще сделать?

2) Проект декрета — в каждой хлебной волости 25–30 заложников  из богачей,  отвечающих жизнью  за сбор и ссыпку всех  излишков»⁹⁷.

Цюрупа отвечал: «Заложников можно взять тогда, когда есть реальная сила. А есть ли она? Сомнительно». Ленин отвечал: «Я предлагаю заложников не взять,  а назначить  поименно по волостям» ⁹⁸. Это явилось первым звоночком политики взятия заложников, которая через четыре недели была развернута в массовом масштабе как «красный террор». То, что Ленин имел самые серьезные намерения относительно проведения предложенных им мер, становится ясно при чтении инструкции, посланной в Пензенскую губернию, где в то время было в разгаре крестьянское восстание:

«При подавлении восстания пяти волостей приложить все усилия и принять все меры в целях изъятия из рук держателей всех дочиста излишков хлеба, осуществляя это одновременно с подавлением восстания. Для этого по каждой волости назначайте (не берите, а назначайте) поименно заложников из кулаков, богатеев и мироедов, на коих возлагайте обязанность собрать и свезти на указанные станции или ссыпные пункты, и сдать властям все до чиста излишки хлеба в волости.

Заложники отвечают жизнью за точное, в кратчайший срок исполнение наложенной контрибуции»⁹⁹.

6 августа был издан декрет об «усилении беспощадного массового террора» против «контрреволюционной» части «буржуазии» и «беспощадном истреблении предателей и изменников», использующих голод как «оружие». Каждый, кто противился реквизиции излишков, включая «мешочников», подлежал суду военного трибунала и, если при нем было найдено оружие, расстрелу на месте¹⁰⁰. В приступе безудержной ярости Ленин приказывал, чтобы у «кулака» отбирались не только излишки хлеба, но и зерно, отложенное на следующие посевные¹⁰¹. Его речи и письменные распоряжения того периода свидетельствуют, что ярость, вызванная сопротивлением крестьян, сказывалась на его способности мыслить рационально. Обратимся, например, к воззванию от середины августа 1918 года, в котором Ленин призывает промышленных рабочих к «последнему, решительному сражению»:

«Кулак бешено ненавидит советскую власть и готов передушить, перерезать сотни тысяч рабочих… Либо кулаки перережут бесконечно много рабочих, либо рабочие беспощадно раздавят восстания кулацкого, грабительского меньшинства народа против власти трудящихся. Середины тут быть не может… Кулаки — самые зверские, самые грубые, самые дикие эксплуататоры… Эти кровопийцы нажились на народной нужде во время войны, они скопили тысячи и сотни тысяч денег… Эти пауки жирели на счет разоренных войною крестьян, на счет голодных рабочих. Эти пиявки пили кровь трудящихся, богатея тем больше, чем больше голодал рабочий в городах и на фабриках. Эти вампиры подбирали и подбирают себе в руки помещичьи земли, они снова и снова кабалят бедных крестьян.

Беспощадная война против кулаков! Смерть им!». [Ленин. ПСС. Т. 37. С. 39–41. Ср.: Робеспьер: «Если богатые земледельцы будут продолжать сосать народную кровь, мы выдадим их народу. Если мы сами не сможем определить для этих предателей, заговорщиков, спекулянтов меру справедливости, — пусть народ решает, как с ними поступить» (см. в кн.: Korngold R. Robespierre and the Fourth Estate. N.Y. 1941. P. 251).]. Как справедливо отметил один историк, «это было, вероятно, первым случаем в истории, когда глава современного государства побуждает население развязать геноцид, геноцид социальный»¹⁰². Для Ленина было характерно прикрывать наступательные действия видимостью необходимой самообороны, в данном случае — необходимостью защиты от «кулака», якобы грозившего рабочему классу полным уничтожением. Его фанатизм не знал границ: в декабре 1919 года он заявляет, что «мы» — вероятнее всего, это «мы» относилось не к нему самому и его соратникам — «скорее ляжем все костьми», чем разрешим свободную торговлю хлебом¹⁰³.

Чтобы преодолеть сопротивление крестьян, Совнарком 19 августа наделил наркома по военным и морским делам Троцкого всеми полномочиями для дальнейшего ведения операции и подчинил ему добровольческие продотряды, которыми до того момента распоряжался Наркомпрод¹⁰⁴. На следующий день Цюрупа отдал распоряжение о военизации реквизиционных отрядов: они переходили под командование губернских и военных властей и в них устанавливалась военная дисциплина. В каждом отряде должно было быть не менее 75 бойцов и двух пулеметов. Им приказали установить связи с ближайшими кавалерийскими частями, чтобы в случае возникновения значительного крестьянского восстания иметь возможность объединить несколько отрядов для совместных военных действий. В каждом отряде, как в подразделении Красной Армии, находился комиссар, ответственный за организацию комитетов бедноты¹⁰⁵.

 

 

* * *

Как уже отмечалось, комитетам бедноты была отведена роль пятой колонны в стане врага, с тем чтобы они оказывали содействие продотрядам и частям Красной Армии. Ленин надеялся сыграть на затаенном недоброжелательстве самых обделенных деревенских элементов и восстановить их против более обеспеченных крестьян, получив таким образом доступ в деревню политически.

Его надежды не оправдались по двум причинам. Действительная социальная структура российской деревни не имела ни малейшего сходства с той вымышленной картиной, из которой исходил Ленин, строя свои предположения: его убеждения, что три четверти населения деревни составляет «беднота», оказалось чистой фантазией. «Безземельный пролетариат», ядро деревенской бедноты, составлял в центральной России не более 4 % сельского населения; остальные 96 % были «середняками» или даже «богатеями». У большевиков, таким образом, не оказалось реальной социальной базы для разжигания классовой войны в деревне.

Но еще более усугубляло положение то, что даже эти 4 % не желали сотрудничать с большевиками. Сколько бы ни было у крестьян причин для недовольства друг другом, при угрозе со стороны внешнего врага, будь то государственная власть или крестьяне из соседней волости, они объединялись и боролись сообща. Богатеи, середняки и беднота становились как единая семья. По словам одного левого эсера, продовольственные отряды, — «являясь в деревню, хлеба, конечно, не получают, но что они там делают? Они создают единый фронт от кулаков до ваших батраков, которые ведут чуть ли не войну, объявленную городом деревне»¹⁰⁶. Крестьянин, рискнувший донести на своих соседей из расчета получить вознаграждение, обещанное ему властями, тем самым подвергал себя казни гражданской и физической: как только продотряд выходил из деревни, его изгоняли из общины, а порой и убивали. В этих условиях совершенно нереалистическим выглядит план «развязывания беспощадной» классовой войны «бедняков» против «богатеев».

Ленину эти факты были либо неизвестны, либо он предпочитал не обращать на них внимания, руководствуясь своими политическими соображениями. Как признавал Свердлов в мае того года, власть большевиков в деревне была слабой и могла закрепиться там со временем, только «развязав гражданскую войну». Советы, народившиеся в городах, были непопулярны среди крестьян, поскольку стремились выполнять ту же роль, что и деревенская сходка — традиционная деревенская форма самоуправления. Летом 1918 года в большинстве деревень Советов не было, а там, где были, они действовали спустя рукава под руководством самых разговорчивых крестьян и деревенской интеллигенции, симпатизировавшей партии эсеров. Это положение Ленин хотел решительно изменить.

Было объявлено, что комбеды призваны оказывать содействие продотрядам и частям Красной Армии в поисках спрятанного хлеба. Но их истинным предназначением было послужить основой новых сельских Советов, которые должны были работать под управлением надежных коммунистов, присланных из городов, и в строгом подчинении директивам, идущим из Москвы.

ВЦИК обсудил создание комбедов 20 мая и декретом от 11 июня постановил учредить их на всей территории России¹⁰⁷. Во время дискуссии в Исполкоме эта идея подверглась резкой критике со стороны меньшевиков и левых эсеров, но большевики одержали верх¹⁰⁸. Правительство издало декрет об организации и снабжении деревенской бедноты, предписывающий создать в каждой волости и в каждом большом селе, наряду с существующими Советами и под их руководством, комитеты бедноты, в которые должны были входить как местные крестьяне, так и новоприбывшие, за исключением «заведомых кулаков и богатеев, хозяев, имеющих излишки хлеба или других продовольственных продуктов, имеющих торгово-промышленные предприятия» и тех, кто пользовался наемным трудом. Задачей комбедов было содействие подразделениям Красной Армии и продотрядам в выявлении и конфискации хлебных запасов. Чтобы обеспечить себе добросовестную помощь членов комбедов, власти обещали им вознаграждение в виде части конфискованных запасов, до 15 июня бесплатно, а после — за минимальную цену. Чтобы сделать участие в комбедах еще более привлекательным, комитеты были уполномочены конфисковывать оборудование и сельскохозяйственный инвентарь у «деревенской буржуазии» и делить их между своими членами. Таким образом, одна часть населения деревни восстанавливалась против другой и поощрялась к доносительству и грабежу.

Несмотря на обещанные блага, по тем временам очень значительные, предписания декрета оказалось трудно осуществить. Кто такие были, например, «заведомые кулаки и богатеи» и как их следовало отличать от других «хозяев, имеющих излишки хлеба»? Каким образом комбеды должны были подчиняться местным Советам, которые являлись представительством власти на местах и несли ответственность за поставку продовольствия?

Как стало выясняться, бедные крестьяне проявляли такое же нежелание идти в комбеды, как рабочие — в продотряды. Несмотря на сильное давление властей, на сентябрь 1918 года, то есть через три месяца после выхода декрета, комбеды имелись только в одной деревне из шести. Во многих губерниях, в том числе Московской, Псковской, Самарской и Симбирской, их вообще не было¹⁰⁹. Правительство продолжало выделять большие суммы денег на их организацию, но все впустую. Там, где не было сельсоветов, приказ попросту игнорировали. Там, где сельсоветы были, они обычно заявляли, что комбеды не нужны, и создавали вместо них собственные «продовольственные комиссии», что выхолащивало суть всего предприятия.

Большевики настойчиво продолжали вести кампанию. Тысячи большевиков и «сочувствующих» были посланы в деревни, чтобы агитировать, организовывать, преодолевать сопротивление сельсоветов. Как это происходило, иллюстрирует следующий документ:

«Протокол заседания Саранского уездного съезда волостных и сельских Советов и представителей комитетов бедноты, бывшего 26 июля 1918 г.

Постановили: Передать функции комитетов бедноты волостным и деревенским советам.

После голосования товарищ Карлев (заместитель председателя) оповестил конференцию от имени местного комитета коммунистов-большевиков, что большинство присутствовавших на конференции, очевидно, в силу непонимания, проголосовало против решения центрального руководства. По этой причине и на основании декрета и распоряжений по этому вопросу партия вышлет своих представителей на места с тем, чтобы они разъяснили населению важное значение комитетов бедноты и организовали их в соответствии с декретом [правительства]»¹¹⁰.

Таким образом представители партии лишали законной силы результаты голосования, если крестьяне выступали против создания комитетов бедноты. Пользуясь этим силовым приемом, к декабрю 1918 года большевики организовали 123 тысячи комбедов, то есть немногим более одного на две деревни¹¹¹. Действительно ли существовали и работали эти организации, неизвестно: есть подозрение, что в ряде случаев они были созданы только на бумаге. В большинстве деревень председателями комбедов были члены коммунистической партии или объявившие себя «сочувствующими»¹¹². В последнем случае они находились под пятой у горожан, в основном аппаратчиков, поскольку к тому времени в коммунистической партии крестьян не было статистическое обследование 12 губерний центральной России, проведенное в 1919 году, говорит, что в сельских местностях было только 1585 коммунистов¹¹³.

Правительство рассматривало создание комбедов как переходный этап: Ленин намеревался превратить их со временем в Советы. В ноябре 1918 года он заявил: «Мы сольем комбеды с Советами, мы сделаем так, чтобы комбеды стали Советами»¹¹⁴. На следующий день Зиновьев обратился с этим же к съезду Советов. Он заявил, что задачи комбедов — перестроить сельские Советы так, чтобы они, как и городские Советы, стали органами «социалистического строительства». Это, в свою очередь, требовало организации «перевыборов» в масштабе всей страны, и проводить их следовало на основании правил, выработанных Центральным исполнительным комитетом¹¹⁵. Правила эти были обнародованы 2 декабря¹¹⁶. В них говорилось, что, поскольку сельские Советы были избраны до того, как «социалистическая революция» дошла до деревни, в них большинство принадлежало «кулакам». Теперь, говорилось далее, пришла пора привести их в «полное соответствие» с городскими Советами. Переизбрание в деревенские и волостные Советы должно проходить под наблюдением комбедов. С тем чтобы новые сельсоветы имели правильный «классовый» состав, исполнительным органам губернских Советов надо наблюдать за проведением выборов и, при необходимости, устранять из них нежелательные элементы. [Это напоминает полномочия, данные в 1880-х гг. царским губернаторам, в силу которых они могли смещать выборных земских гласных, если последние не удовлетворяли требованию «благонадежности».]. Кулаки, спекулянты и эксплуататоры лишались права голоса. Игнорируя положения Конституции 1918 года, гласившей, что вся власть в стране принадлежит Советам, декрет постановлял: «основной задачей» новоизбранных сельсоветов будет «проведение в жизнь всех постановлений соответствующих органов советской власти». Их собственные полномочия сводились к повышению «культурных и экономических стандартов» на подведомственной им территории (иначе говоря, сбору статистических данных), развитию местных промыслов и оказанию содействия правительству в свозе хлеба — подобно деятельности земств в царской России. Таким образом, они преобразовывались в пассивных исполнителей бюрократических постановлений и, отчасти, — в учреждения, ответственные за улучшение жизненных условий населения. Комбеды, по выполнении своей миссии, подлежали расформированию. [E.H.Carr (The Bolshevik Revolution. V. 2. Lnd., 1952. P. 159), таким образом, ошибается, когда пишет, что приказ о расформировании служит доказательством провала комбедов, — они были изначально задуманы как органы временные.]. Перевыборы в волостные и деревенские Советы проходили зимой 1918/1919 годов и были организованы в полном соответствии с процедурными решениями, выработанными большевиками в городах¹¹⁷. Все исполнительные посты были розданы членам коммунистической партии и «сочувствующим», сиречь «беспартийным». Поскольку крестьянство упорно избирало и переизбирало своих собственных кандидатов, Москва разработала методы, позволявшие добиваться желаемых результатов. Во многих местах прибегали к открытому голосованию, которое обладало обуздывающим эффектом, поскольку, проголосовав неправильно, крестьянин сам рисковал оказаться «кулаком»¹¹⁸. Кандидатуры для голосования выставлялись исключительно от коммунистической партии, что обеспечивалось следующим пунктом: «Кандидатские списки могут выставлять партии, стоящие на платформе советской власти». Протесты относительно того, что в Конституции 1918 года ничего не говорилось о партиях, принимающих участие в выборах, отметались и не удостаивались ответа¹¹⁹. Во многих местах ячейки компартии должны были одобрять каждого кандидата, выдвигавшегося на голосование. Если, несмотря на все принятые предосторожности, «кулаки» или другие нежелательные элементы все же занимали руководящие посты в Советах, что нередко и происходило, коммунисты прибегали к своему любимому методу — выборы объявлялись недействительными и проводились перевыборы. Это могло повторяться сколько угодно раз — вплоть до достижения желаемых результатов. Советский историк пишет, что нередкой была практика проведения трех, четырех и более «выборов» последовательно¹²⁰. Несмотря на все это, крестьяне продолжали выбирать «кулаков» — то есть не-болыпевиков и антибольшевиков. Так, в Самарской губернии в 1919 году не менее 40 % членов новых волостных Советов оказались «кулаками»¹²¹. Чтобы положить конец такому непослушанию, партия издала 27 декабря 1919 года указ, предписывающий всем партийным организациям в Петрограде и прилегающих областях «составить единый список кандидатов» в переизбираемые сельские Советы¹²². Эта практика со временем распространилась и на другие волости, положив конец сельсоветам как органам местного самоуправления.

 

* * *

Если оценивать результаты большевистской кампании в деревне в терминах военных действий (как она и мыслилась с самого начала), придется признать, что деревня победила. Хотя большевики и достигли определенных политических результатов, им не удалось ни разделить крестьянство на два лагеря, ни выкачать из деревни значительные запасы хлеба. Даже их политические завоевания вскоре были сведены на нет: как только отряды Красной Армии были отозваны для ведения боевых действий против белых армий, жизнь в деревне вошла более или менее в старую колею.

Собственно борьба за хлеб окончилась для властей разочарованием. Коммунистические источники проявляют неестественную сдержанность при оценке количества хлеба, взятого у деревни с боем, но по немногим имеющимся данным можно судить, что оно было ничтожно. Сообщается, что за время сбора урожая 1918 года, длившегося с середины августа по начало ноября, продотряды при содействии Красной Армии и комбедов собрали с 12 губерний 35 млн. пудов излишков хлеба. [Ленинский сборник. Т. 18. С. 158, примеч. Сам Ленин писал, что власти получили 67 млн. пудов (ПСС. Т. 37. С. 419).]. Поскольку общий урожай 1918 года оценивается в 3 млрд пудов, то ясно, что в результате всех зверств — задействования армии и стрельбы из пулеметов, жарких стычек, взятия заложников, подлежащих смертной казни, — была собрана всего сотая часть урожая¹²³. Власти признали, что политика организации налетов на деревню потерпела поражение, введя 11 января 1919 года «продовольственную разверстку», при которой конфискация всех излишков заменялась нормой зерна, подлежавшей сдаче каждым крестьянином. Нормы эти определялись исходя из потребности государства и без учета способности производителя поставить данное количество хлеба. Чтобы обеспечить своз зерна, правительство обратилось к татаро-монгольской практике обложения данью областей и районов, которые сами должны были определить количество свозимого хлеба для каждой деревни и общины. Последние, таким образом, оказывались связанным круговой порукой по выполнению обязательств. Система эта, в которой наблюдался кое-какой порядок, была вначале предназначена для сбора хлеба и фуража, но вскоре распространилась на все виды продовольствия. За продукты, сданные государству, крестьянин получал деньги, но купить на них ничего не мог: в 1920 году Ленин со смешком рассказал посетившему его Бертрану Расселу, как правительство заставило мужика взять «крашеную бумагу» в уплату за хлеб¹²⁴. [ «Когда я спросил его [Ленина] о социализме в сельском хозяйстве, он с энтузиазмом объяснил, как ему удалось восстановить бедных крестьян против богатых «<…> и они скоро стали вешать их на ближайшем дереве — ха! ха! ха!» — От его гогота при рассказе об убитых у меня кровь застыла в жилах» (Russell В. Unpopular Essays. N.Y., 1950. P. 171).]. Но всего через два года, весной 1921-го, Ленин, говоривший, что скорее уморит всех голодом, чем введет свободную торговлю хлебом, вынужден был уступить, сделав шаг назад и отказавшись от монополии на хлеб.

Не удалось властям и развязать гражданскую войну в деревне. «Богатеи» и «беднота», составлявшие меньшинство, растворились в подавляющей массе «середняка», и никто из них не хотел принимать участия в братоубийственной войне. По словам одного историка, «кулак стоял за деревню и деревня за кулака»¹²⁵.

Через два месяца большевики поняли свою ошибку. 17 августа 1918 года Ленин и Цюрупа издали указ, в котором содержалась установка на борьбу за середняка и на объединение его с беднотой в борьбе против кулачества¹²⁶. Ленин многократно утверждал впоследствии, что большевистская власть не воевала против середняка¹²⁷. Но подобные словесные уступки немногого стоят, если вспомнить, что у середняка был хлеб, а стало быть, он и явился главной жертвой большевистской «войны за хлеб».

Большевистская аграрная политика совершенно сбила крестьян с толку. Они поняли в свое время, что «революция» дала им «волю», или анархию, а это для них в первую очередь означало освобождение от всяких обязательств перед государством. Повсеместно слышались крестьянские жалобы: «Обещали всю землю отдать, податей не собирать, солдат не брать, а теперь что?»¹²⁸ Обязанности, возложенные на них коммунистическим правительством, оказались гораздо обременительней, чем при царизме: по подсчетам, приводимым в коммунистических источниках, они были примерно в два раза тяжелее, поскольку состояли не только в уплате налогов, но и в принудительном труде и поборах; самой изнурительной оказалась обязанность рубить и вывозить лес¹²⁹. Язык «суцилизма», который им пытались навязать городские агитаторы, был, с точки зрения крестьян, полной тарабарщиной, и они поступали с ним так, как поступали всегда в подобных случаях: заменяя непонятные слова на предельно ясные. Со временем крестьяне стали подозревать, что их обвели вокруг пальца. Однако, наивно полагая, что они незаменимы и потому неистребимы, они положили держаться до конца. Пока же здравый смысл подсказывал крестьянину: если нельзя продать хлеб на рынке за свою цену, нечего производить излишки. Это привело к неукоснительному снижению производства хлеба и, в свою очередь, явилось одной из причин голода 1921 года.

Большевики, конечно, могли бы поставить себе в заслугу то, что они проникли в деревню, создав там сеть подконтрольных им Советов. Однако и это в большой степени было самообманом. Исследования, проведенные в начале 1920-х годов, ясно показали, что деревня игнорировала коммунистические Советы, созданные там такой ценой и такими усилиями. Руководство снова перешло к сельскому сходу, во главе которого стояли главы семей, как это было до революции. Деревенские Советы должны были подавать все свои резолюции на одобрение общины; у многих из них не было даже собственного бюджета¹³⁰.

В виду всех приведенных выше фактов поражает сделанное Лениным заявление, что кампания против деревни не только завершилась полным успехом, но по своему историческому значению превзошла Октябрьский переворот. В декабре 1918 года он хвалился, что в течение последнего года власть решила проблемы, которые «во всех прежних революциях больше всего тормозили дело социализма». На начальной стадии революции, говорил он, большевики объединили бедняков, середняков и богатых крестьян в борьбе против помещика. На этой, первой, фазе деревенская «буржуазия» оказалась незатронутой. Если бы ситуация не развивалась дальше, революция неизбежно остановилась бы на полпути и скатилась в реакцию. Но такого поворота событий удалось избежать, поскольку «пролетариат» разбудил сельскую бедноту и они совместными усилиями напали на деревенскую «буржуазию». Революция в России, таким образом, пошла гораздо дальше западноевропейских буржуазно-демократических революций, создав основу для слияния городского и деревенского пролетариата и заложив фундамент для создания в России колхозов. «Вот в чем, — восторгался Ленин, — значение переворота, который произошел в нынешнее лето и в нынешнюю осень по самым глухим закоулкам деревенской России, который не был шумен, не был так наглядно виден и не бросался так всем в глаза, как Октябрьский переворот прошлого года, но который имеет еще несравненно более глубокое и важное значение» ¹³¹. Конечно же, это было чудовищным преувеличением. Большевизация деревни, которой так похвалялся Ленин, завершит только через десять лет Сталин. Но, как и во многих других отношениях, сталинский путь был намечен Лениным.

 

 

ГЛАВА 9

УБИЙСТВО ЦАРСКОЙ СЕМЬИ

 

 

В ночь с 16-го на 17 июля 1918 года, примерно в 2 часа 30 минут, в уральском городе Екатеринбурге, в подвале частного дома отрядом чекистов были убиты бывший император Николай II, его жена, сын, четыре дочери, их домашний врач и трое слуг. Это то, что известно нам достоверно. Однако в событиях, которые привели к этой трагедии, несмотря на огромное число посвященных этой теме публикаций, до сих пор многое остается неясным. И так будет до тех пор, пока соответствующие архивы не будут открыты для исследователей. [Основным источником по-прежнему остается книга Н.А.Соколова — председателя специальной комиссии, созданной адмиралом Колчаком для расследования этого преступления: Убийство царской семьи. Париж, 1925. Из вторичных источников лучшими являются: The Murder of the Romanovs. Lnd., 1935; Мельгунов СП. Судьба Императора Николая II после отречения. Париж, 1957. Сведения о судьбе других Романовых можно почерпнуть в кн.: Smirnoff S. Autour de l'Assasinat des Grands-Dues. Paris, 1928. Оригинальная большевистская версия событий изложена П.М.Быковым в публикации: Последние дни последнего царя // Рабочая революция на Урале / Сост. Н.И.Николаев. Екатеринбург, 1921. С. 3—26. Незаменимым источником являются материалы комиссии Соколова, хранящиеся в Хойтонской Библиотеке Гарвардского университета (США) и частично опубликованные в исследовании: Росс Н. Гибель царской семьи. Франкфурт, 1987].

С 1989 г. в советской печати стали появляться новые важные материалы. Наибольшую ценность представляют воспоминания Я.М.Юровского, командира отряда чекистов, убивших царя и его домочадцев. Интересные дополнительные сведения сообщает кинорежиссер Гелий Рябов, утверждающий, что он обнаружил останки царской семьи (Родина. 1989. № 4 и 5); к сожалению, эта публикация выполнена несколько небрежно.

 

Европейская история знает еще двух монархов, расставшихся с жизнью в результате революционных переворотов: в 1649 году это был Карл I, а в 1793-м — Людовик XVI. Но, как и во многих других случаях, касающихся русской революции, убийство царской семьи в России имеет с этими событиями лишь внешнее сходство; по существу же оно беспрецедентно. Карл I предстал перед специально созданным Верховным судом, который предъявил ему формальные обвинения и дал возможность защищаться. Заседания суда проходили открыто, и протоколы их тут же публиковались. Казнь короля тоже была публичной. С Людовиком XVI обстояло в общем так же. Его судил и приговорил к смерти большинством голосов Конвент. Это произошло после долгих прений, в ходе которых короля защищал адвокат. Протоколы судебного заседания тоже были опубликованы, а казнь состоялась при свете дня в центре Парижа.

Николаю II не предъявляли никаких обвинений, и его не судили судом. Советское правительство, приговорившее его к смерти, никогда не публиковало соответствующих документов. Все, что мы знаем об этом событии, стало известно главным образом благодаря упорству одного человека, проводившего расследование. Кроме того, в данном случае жертвой стал не только низложенный монарх, — убиты были его жена, дети, прислуга. Да и сама акция, проведенная под покровом ночи, напоминала скорее разбойное убийство, чем формальную, законную казнь.

 

 

* * *

Поначалу, с приходом большевиков к власти, в жизнь семьи бывшего царя и их домочадцев не произошло существенных изменений. Зимой 1917/1918 годов они по-прежнему находились в доме губернатора в Тобольске, куда были сосланы еще Керенским. Им разрешалось выходить на прогулки, посещать имевшуюся неподалеку церковь, получать газеты и переписываться с друзьями. В феврале 1918 года государственное пособие, выплачиваемое царской семье, было уменьшено до 600 рублей в месяц, но и это позволяло им жить в относительно сносных условиях. Большевикам, занятым неотложными делами, было не до Романовых, которые полностью устранились от общественной жизни. И хотя уже в ноябре 1917 года обсуждался вопрос о том, что делать с бывшим царем, решения тогда принято не было¹.

Ситуация начала меняться в марте, в связи с подписанием Брест-Литовского договора, вызвавшего всеобщую ненависть к большевистскому режиму. В такой атмосфере вероятность попыток реставрации прежнего режима возрастала, тем более, что, как было известно большевикам, среди немецких генералов были широко распространены монархистские настроения. На всякий случай большевики приняли меры, чтобы убрать со сцены Романовых. Декретом от 9 марта за подписью Ленина был отправлен в ссылку предполагаемый наследник престола вел. кн. Михаил Романов. С тех пор как он отказался от короны, предложенной ему Николаем в марте 1917 года, Михаил не проявлял никакого интереса к политике. Он тихо жил в своем имении в Гатчине, сторонился политики и избегал появляться на публике². Что он и не помышлял о власти, показывает характерный эпизод: через несколько дней после своего отказа наследовать трон он появился перед ошарашенными деятелями Петроградского Совета, с просьбой разрешить ему охотиться в его угодьях³. Летом 1917 год он обратился к британскому послу за разрешением на въезд в Англию, но ему было отказано в визе, так как «правительство Его Величества считает нежелательным въезд в Англию во время войны членов императорской семьи»⁴. [Как видим, О.Путятина, друг Михаила, неправа, утверждая, что Михаил не стал искать убежища в Англии, поскольку был убежден, что русский народ не причинит ему вреда (см.: Revue des Deux Mondes. V. 18. 1923. 15 November. P. 297–298).]. В конце 1917 года Михаил подал прошение на имя Ленина об изменении своей царской фамилии на фамилию жены, графини Брасовой, однако прошение осталось без ответа⁵.

Теперь Михаил был посажен под арест, сначала в Смольном, затем в здании ЧК. 12 марта, после переезда Ленина и другие членов правительства в Москву, его отправили под конвоем в Пермь. Опасаясь, что Петроград и его окрестности могут быт, заняты немцами, большевики решили убрать оттуда всех членов императорской семьи. 16 марта глава петроградской ЧК М.С.Урицкий велел всем проживающим здесь родственникам царя встать на учет⁶. Следующим приказом, изданным позднее в том ж месяце, всем им было предписано отправиться в ссылку в Пермскую, Вологодскую или Вятскую губернии — по их выбору. По прибытии на место им надлежало явиться в местный Совет и получить там разрешение на жительство⁷. Случилось так, что все Романовы, кроме тех, что сидели в тюрьме или находились вне досягаемости большевистского режима, собрались в Перми. После Москвы и Петрограда это было место наибольшей концентрации членов большевистской партии. Следовательно, здесь было на кого положиться и кому не спускать глаз с императорского клана.

Предпринятые меры носили профилактический характер, ибо большевистское руководство еще не решило, что делать с бывшим царем и его родственниками. В 1911 году Ленин писал, что «надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых»⁸. Но из-за сильных монархических настроений в деревне такая массовая экзекуция представлялась опасной. Одной из возможностей было судить Николая революционным трибуналом. Как пишет Исаак Штейнберг, человек хорошо осведомленный, занимавший в то время пост наркома юстиции, в феврале 1918 года действительно ставился вопрос об организации суда над царем — как мера, направленная против возможной реставрации монархии. Это служит косвенным признанием того, что через год после отречения, встреченного всеобщим одобрением, к непопулярному Николаю II Россия еще сохранила почтение, и это представляло реальную угрозу для большевиков. По свидетельству Штейнберга, на заседании Центрального исполнительного комитета против суда над царем активно выступила Мария Спиридонова, опасавшаяся, что по пути из Тобольска Николая убьют разгневанные народные массы. Ленин считал проведение суда над бывшим царем преждевременным, однако распорядился, чтобы начинали собирать материалы. [Steinberg I. Spiridonova: Revolutionary Terrorist. Lnd., 1935. P. 195. 12 (25) января 1918 г. «Вечерний час» напечатал интервью со Штейнбергом, в котором тог уверенно говорил, что суд состоится: «Как известно, сначала предполагалось, что судить бывшего царя будет Учредительное собрание, но теперь выяснилось, что решит судьбу Романова Совет народных комиссаров». Как выяснилось недавно, Совет народных комиссаров 29 января 1918 г. принял резолюцию о предании Николая И суду (Иоффе Г. // Сов. Россия. 1987. 12 июля. № 161 (9412). С. 4)].

В середине апреля в российской печати появились сообщения о предстоящем суде над «Николаем Романовым». В них говорилось, что он станет первым из серии показательных процессов над деятелями старого режима, которые готовит председатель Высшей следственной комиссии Н.В.Крыленко. Бывшему царю предъявят обвинения только в тех «преступлениях», которые он совершил в качестве конституционного монарха, то есть после 17 октября 1905 года. Среди прочего царю предполагалось поставить в вину: так называемый государственный переворот 3 июня 1907 года, когда он нарушил Основы Законодательства, внеся по своему произволу изменения в закон о выборах; разбазаривание национальных ресурсов путем использования «резервной» части бюджета; другие злоупотребления властью⁹. Однако 22 апреля было опубликовано заявление, в котором, со ссылкой на Крыленко, сообщения о предстоящем суде опровергались. По словам Крыленко, просочившиеся в печать слухи были результатом недоразумения: на самом деле, правительство намеревалось устроить суд над провокатором, фамилия которого была Романов¹⁰.

 

 

* * *

То обстоятельство, что в Тобольске не было железной дороги, спасло город от быстрого погружения в революционный водоворот, ибо в то время «революция» распространялась главным образом бандами вооруженных людей, передвигавшихся на поездах. Поэтому в феврале 1918 года в Тобольске еще не существовало партийной организации большевиков, а местный Совет находился под контролем эсеров и меньшевиков.

Однако уже в марте большевики из двух ближайших городов Омска и Екатеринбурга — заинтересовались царственными обитателями Тобольска. В феврале в Екатеринбурге состоялся съезд Советов Уральской области, который избрал президиум в составе пяти человек, контролируемый большевиками. Его председателем стал двадцатишестилетний слесарь или электрик А.Г.Белобородов, бывший депутат от большевиков в Учредительном собрании. [О нем см.: Энцикл. Словарь Гранат. Т. 41. Ч. 1. С. 26–29. Стремясь возложить всю вину за убийство царской семьи на евреев, антисемитствующие монархисты решили, что настоящая фамилия Белобородова — Вайсбарт, что не подтверждается никакими данными.]. Но наиболее влиятельным членом президиума был Ф.И.Голощекин, военный комиссар Уральской области, близкий друг Свердлова. Он родился в 1876 году в Витебске, в еврейской семье, в 1903 году стал сотрудничать с Лениным, а в 1912-м был избран членом ЦК. Одновременно Голощекин служил в екатеринбургской ЧК. Ему и Белобородову предстояло сыграть решающую роль в судьбе царской семьи.

Большевиков раздражало, что бывший царь живет в Тобольске в чересчур комфортабельных условиях, и пугала свобода, предоставленная ему и его окружению. Они опасались, что весной, с наступлением оттепели, царская семья попытается бежать¹¹. [Наиболее ранняя официальная версия екатеринбургской трагедии содержится в кн.: Быков П.М. Последние дни последнего царя // Рабочая революция на Урале. Сост. Н.И.Николаев. Екатеринбург, 1921. С. 3—26. Этот текст был затем перепечатан в «Архиве русской революции» (М., 1926. Т. 17. С. 302–316). Впоследствии Быков получил доступ к некоторым неопубликованным материалам, опираясь на которые выпустил книгу, содержавшую официальную версию событий (Последние дни Романовых. Свердловск, 1926). Книга эта, переведенная на английский, немецкий и французский, несмотря на всю ее очевидную тенденциозность, ценна тем, что в ней есть ссылки на документы, хранящиеся в закрытых советских архивах. После Октябрьского переворота Быков был председателем Екатеринбургского Совета.]. В то время по Уралу упорно ходили слухи, что в Тобольске и под Тобольском собираются какие-то подозрительные личности. [По свидетельству чекиста Ф.Другова, утверждавшего, что осенью 1918 г. он слышал это от другого чекиста — Тарасова-Родионова (Иллюстрированная Россия 1931. 28 февр. № 10(303). С. 10). Впрочем, рассказ Другова не вызывает полного доверия, ибо, по его словам, беседа с Тарасовым-Родионовым происходила во время их поездки из Тобольска в Екатеринбург по железной дороге, которой тогда еще не было.]. Среди коммунистов Екатеринбурга были экстремисты, люто ненавидевшие «Николая Кровавого» из-за преследований, которым их подвергала царская полиция. Но перспектива реставрации монархии пугала всех коммунистов — не столько даже из-за их приверженности абстрактным идеям, сколько из страха за собственную жизнь. Они рассуждали так же, как рассуждал Робеспьер, призывавший в 1793 году Конвент вынести смертный приговор Людовику XVI: «Если король невиновен, тогда виновны те, кто лишил его трона»¹². Они хотели избавиться от Романовых, и как можно скорее. А чтобы бывший царь не сбежал, лучше всего было перевезти его поближе, где бы он находился под их полным контролем.

Уже в феврале 1918 года вопрос об императорской семье обсуждался на заседании Уральского областного Совета в Екатеринбурге. Некоторые депутаты высказали опасения, что к маю, когда на реках растает лед, Романовы либо сбегут, либо будут похищены. В начале марта большевики Екатеринбурга обратились к Свердлову за разрешением перевезти к себе императорскую семью¹³. Аналогичный запрос пришел в то же самое время из Омска. Но у омичей не нашлось высоких покровителей в Москве, и им пришлось отступиться.

Чтобы действовать наверняка, екатеринбуржцы 16 марта снарядили в Тобольск секретную миссию для изучения обстановки. Когда миссия вернулась в Екатеринбург, в Тобольск был послан вооруженный отряд, который должен был подготовить перевозку семьи Романовых. Одновременно на всех направлениях возможного бегства были выставлены патрули. Достигнув 28 марта Тобольска, этот отряд обнаружил, что его опередила группа вооруженных коммунистов, посланных с той же целью из Омска. Омские товарищи, прибывшие двумя днями раньше, уже успели распустить городскую думу и изгнать из местного Совета меньшевиков и эсеров. Два отряда заспорили, у кого больше прав. Екатеринбургский отряд вынужден был уступить, так как оказался слабее, но 13 апреля вернулся с подкреплением, под командованием большевика С.С.Заславского, и овладел положением. Заславский распорядился посадить императорскую семью под арест¹⁴. Для этой цели в городской тюрьме были специально подготовлены камеры¹⁵.

Итак, атмосфера относительного спокойствия, в которой до всех этих событий прерывала императорская семья, была нарушена. 10 апреля (28 марта ст. ст.) Александра Федоровна записала в дневнике, что она с детьми «зашивала драгоценности». [Дневники бывшей императрицы, на ее своеобразном английском, никогда полностью не публиковались. Американский журналист Айзек Дон Левин напечатал из них большие фрагменты, подготовленные на основе фотокопии (см.: Chicago Daily News. 1920. 22–26, 28 June; Eyewitness to History. N.Y., 1963)]. И хотя, настолько сейчас известно, императорская семья не строила никаких планов бегства, а все разговоры о направленных к этой цели заговорах доброжелателей оказались пустой болтовней, — тревожное чувство, что они не изгнанники, а пленники, охватило всех. Возможность скрыться от большевиков — пусть самая невероятная и отдаленная — теперь исчезла¹⁶.

В конце марта Голощекин выехал в Москву. Он сообщил Свердлову о ситуации в Тобольске и предупредил, что нужны неотложные меры, чтобы воспрепятствовать побегу императорской семьи. Приблизительно в то же время — в первую неделю апреля — президиум ЦИКа заслушал доклад представителя службы охраны о ситуации в Тобольске. Как явствует из отчета Свердлова перед ЦИКом 9 мая, эта информация побудила правительство принять решение о перемещении бывшего царя в Екатеринбург. Но это была лишь запоздалая попытка оправдать события, которые на самом деле развивались вразрез с намерениями правительства, ибо известно, что 1 апреля президиум ЦИК постановил, «если это возможно», — привезти Романовых в Москву¹⁷.

 

 

* * *

22 апреля в Тобольске появился Василий Васильевич Яковлев — эмиссар из Москвы. Фигура эта долгое время оставалась загадочной, и даже высказывались предположения, что это был английский агент. Но, как удалось недавно установить, это был старый большевик, настоящее имя которого — К.М.Мячин. Родился он в 1886 году в Оренбурге, в 1905-м вступил в социал-демократическую партию, участвовал в ряде «экспроприации», организованных большевиками.

В 1911-м эмигрировал по подложному паспорту (под фамилией Яковлев) и работал электриком в Бельгии. Вернувшись в Россию после февральской революции, в октябре 1917-го участвовал в деятельности Военно-революционного комитета и был делегатом Второго съезда Советов. В декабре 1917 года получил назначение в коллегию ЧК. Участвовал он и в разгоне Учредительного собрания¹⁸. Короче говоря, это был надежный и проверенный большевик.

Яковлев-Мячин держал цель своей миссии в тайне, умалчивают о ней и коммунистические источники. Но мы можем с уверенностью утверждать, что задачей его было привезти Николая, а по возможности и других членов императорской семьи, в Москву, где бывший царь должен был предстать перед судом. В самом деле, не было никакого смысла правительству направлять людей за тысячи километров из Москвы в Тобольск, чтобы сопровождать императорскую семью до Екатеринбурга, тем более что екатеринбургские большевики горели желанием заполучить себе императора и готовы были охранять его как зеницу ока. Существуют и прямые свидетельства, подтверждающие цель московской миссии. Как вспоминает большевистский комиссар из Тюмени, председатель Пермского губернского ЦИКа Н.Немцов, в апреле его посетил Яковлев, прибывший с «московским подразделением» из 42 человек: Яковлев «предъявил мне мандат на изъятие Николая Романова из Тобольска и доставку его в Москву. Мандат был подписан председателем Совета народных комиссаров Владимиром Ильичом Лениным. [Красная нива. 1928. № 27. С. 17. То, что у Яковлева был мандат за подписью Ленина, подтверждает и Авдеев (Красная новь. 1928. № 5. С. 190). По свидетельству И.Коганицкого (Пролетарская революция. 1922. № 4. С. 13), Яковлев имел приказ привезти Николая в Москву, в чем недоверчивые местные большевики убедились, связавшись с центром. См.: Дивильковский А.А. Большевики. М… Политиздат, 1990. С. 272.]. Это свидетельство, каким-то образом проскользнувшее мимо бдительного ока советской цензуры, не пропускавшей никаких сообщений, касающихся судьбы Романовых, должно положить конец измышлениям, что Яковлев то ли имел приказ сопровождать Романовых до Екатеринбурга, то ли был белым агентом, посланным, чтобы их похитить и вывезти в безопасное место.

По дороге в Тобольск Яковлев остановился в Уфе, чтобы встретиться с Голощекиным. Показав свой мандат, он попросил себе еще людей в подкрепление. Оттуда он проследовал в Тобольск, но не прямым путем, через Екатеринбург, а окольным — через Челябинск и Омск¹⁹. Так он поступил, очевидно, из опасения, что горячие головы в Екатеринбурге, готовые уже считать Николая своей добычей, сорвут его миссию, за успех которой он нес личную ответственность. И в самом деле, когда он уже направлялся к Тобольску, екатеринбуржцы предприняли попытку опередить его, послав воинский отряд с заданием привезти бывшего царя «живым или мертвым». Войдя в Тобольск, Яковлев чуть было не схватился с этим отрядом, прибывшим в город двумя днями раньше²⁰. Его собственный отряд имел на вооружении пулеметы и насчитывал 150 кавалеристов, 60 из которых предоставил ему Голощекин.

В течение двух дней Яковлев изучал обстановку в Тобольске. Он встретился с местным гарнизоном и завоевал его расположение, выдав просроченную зарплату. Он также ознакомился с положением дел в губернаторском доме, в частности выяснил, что серьезно болен Алексей. Цесаревич, с 1912 года не страдавший приступами гемофилии, 12 апреля ушибся и с тех пор был прикован к постели. Он мучился сильными болями, ноги его распухли и были парализованы. Дважды навестив императорский дом, Яковлев убедился, что трудная дорога до Москвы царевичу действительно не под силу. («Интеллигентный, чрезвычайно нервный рабочий, инженер» — такое впечатление он произвел на Александру Федоровну.) Апрель на Урале — самый неподходящий месяц для путешествий: тающие снега не дают передвигаться ни в санях, ни в телеге, а реки, еще не освободившиеся ото льда, непригодны для навигации. 24 апреля Яковлев связался по прямому проводу с Москвой и получил приказ везти одного Николая, оставив до поры на месте семью²¹. [По соображениям конспирации, в переговорах Яковлева с Кремлем бывший царь и его семья имели кодовое обозначение «товар». Московский абонент Яковлева велел ему «везти одну главную часть багажа» (Яковлев // Урал. 1988. № 7. С. 160).].

До этого момента Яковлев был в высшей степени учтив, даже почтителен в отношениях с императорской семьей. У солдат из его отряда и из тобольского гарнизона это вызывало подозрения. Они не понимали, каким образом большевик может унижать себя, подавая руку «Николаю Кровавому»²². Получив новые инструкции, Яковлев остался вежлив, но начал держаться более официально. Утром 25 апреля он сказал коменданту губернаторского дома Е.С.Кобылинскому, что должен увезти бывшего царя. Отказавшись прямо сообщить, куда они направятся, прозрачно намекнул, что конечным пунктом является Москва. Он попросил об «аудиенции», которую и получил в тот же день в 2 часа пополудни. Прибыв в губернаторский дом, Яковлев был неприятно удивлен, застав Николая в обществе императрицы и Кобылинского. Он потребовал, чтобы они ушли, но Александра Федоровна устроила такую сцену, что он вынужден был смириться с их присутствием. Обратившись к Николаю, он объяснил, что по распоряжению Центрального исполнительного комитета утром следующего дня они вдвоем должны будут уехать. Хотя первоначально предполагалось, что с ними поедет вся семья, пришлось, учитывая состояние Алексея, изменить план, и он получил приказ взять с собой одного Николая. Ответ на это бывшего царя зафиксирован в двух версиях. В интервью, которое Яковлев дал в следующем месяце для «Известий», говорится, что царь только спросил: «А куда меня переведут?» Кобылинский же утверждает, что Николай ответил: «Я никуда не поеду», — что не очень вяжется с характером императора. Последовавшие за этим слова Яковлева Кобылинский передает таким образом: «Прошу этого не делать. Я должен исполнить приказание. Если вы отказываетесь ехать, то я должен или воспользоваться силой, или отказаться от возложенного на меня поручения. Тогда могут прислать вместо меня другого, менее гуманного человека. Вы можете быть спокойны. За вашу жизнь я отвечаю своей головой. Если вы не хотите ехать один, можете ехать с кем хотите. Завтра в 4 часа мы выезжаем»²³.

Выслушав приказ Яковлева, императорская чета, в особенности императрица, пришла в крайнее смятение. По его словам, Александра Федоровна воскликнула: «Это слишком жестоко, я не верю, что вы это сделаете!..»²⁴ Яковлев отказался сообщить, куда он повезет Николая, а впоследствии в статье для белой газеты утверждал, что не знал этого сам. Это, конечно, неправда. Вероятно, он пытался таким образом подкрепить слухи, выгодные для него после его перехода на сторону белых, что в действительности он намеревался бежать с Николаем в расположение Белой армии. [В октябре 1918 г. Яковлев перешел к Колчаку и дал интервью газете «Уральская жизнь». Оно было перепечатано в монархистском журнале «Русская летопись» (1921. N 1. С. 150–153).].

После ухода Яковлева Николай, Александра Федоровна и Кобылинский обсудили создавшееся положение. Николай согласился с Кобылинским, что, по-видимому, его везут в Москву, чтобы он подписал Брестский договор. Если так, то путешествие предпринято напрасно: «Я скорее позволю отрубить себе руку, чем сделаю это»²⁵. То, что Николай всерьез поверил, будто большевики нуждаются в его подписи под Брестским договором, показывает, насколько оторван он был от реальности, насколько плохо понимал смысл событий, происходивших в России после его отречения. Александра Федоровна тоже считала, что такова миссия Яковлева, но была гораздо меньше уверена в твердости своего супруга; она так и не простила ему, что он согласился на отречение, и полагала, что, будь она в тот роковой день в Пскове, ей бы удалось удержать его от этого шага. Она подозревала, что в Москве на Николая окажут сильное давление, возможно, станут шантажировать его благополучием семьи, и, если ее не будет рядом, он уступит и подпишет позорный договор. Кобылинский слышал, как она говорила близкому другу, князю Илье Татищеву: «Я боюсь, как бы он один не наделал там глупостей…»²⁶ Она не находила себе места, разрываясь между любовью к больному ребенку и тем, что ощущала как свой долг перед Россией. И эта женщина, которую в течение многих лет обвиняли в том, что она предает свою вторую родину, в конце концов выбрала Россию.

Вот как описывает эту ситуацию швейцарец П.Жильяр, воспитатель цесаревича, встретившийся с ней в 4 часа пополудни:

«Царица… подтвердила то, что я уже слышал, что Яковлев был послан из Москвы, чтобы забрать отсюда царя и что сегодня ночью они уезжают.

— Комиссар говорит [сказала она], что царю не причинят никакого вреда, и что если кто-нибудь хочет ехать вместе с ним, то возражений не будет. Я не могу допустить, чтобы царь ехал один. Они хотят отделить его от семьи, как они это уже делали раньше…

Они хотят получить его подпись, заставив волноваться о семье… Царь нужен им; они чувствуют, что он один представляет Россию <…> Вместе нам будет легче им сопротивляться, и я должна быть рядом с ним во время испытаний… Но мальчик так болен… Что, если будут осложнения… О, Господи, какая страшная пытка!.. Впервые в жизни я не знаю, что мне делать; я всегда чувствовала, как мне надо поступить, когда приходилось принимать решения, а теперь я не могу думать… Но Господь не допустит, чтобы царь уехал; этого не может, не должно быть. Я уверена: сегодня ночью начнется оттепель…

Здесь вмешалась Татьяна Николаевна:

— Но, мама, если папа должен ехать, то, что бы мы ни говорили, надо что-то решить…

Я поддержал Татьяну Николаевну, заметив, что Алексею Николаевичу уже лучше и что мы будем о нем заботиться…

Ее Величество страшно мучалась, не в состоянии принять решение; она ходила взад и вперед по комнате, не переставая говорить и обращаясь скорее к себе самой, нежели к нам. Наконец она подошла ко мне и сказала:

— Да, так будет лучше; я поеду с царем; я доверяю вам Алексея…

Минуту спустя вошел царь. Царица подошла к нему со словами: «Все решено; я тоже еду, и еще поедет Мария».

Царь ответил: «Хорошо, если вы так хотите» <…>

Остаток, дня семья провела у постели Алексея Николаевича.

Вечером, в половине одиннадцатого, мы все поднялись наверх, чтобы выпить чаю. Царица сидела на диване, по бокам от нее — две дочери. Лица их распухли от слез. Все старались, как могли, скрыть печаль и сохранять внешнее спокойствие. Мы чувствовали, что если кто-то не удержится, за ним последуют все. Царь и царица были спокойны и собранны. Было видно, что они приготовились пожертвовать чем угодно, даже собственными жизнями, если Господь в своей непостижимой мудрости потребует такой жертвы для блага страны. Никогда еще они не были так добры и заботливы.

Эта их замечательная просветленность, эта удивительная вера оказались заразительны.

В половине двенадцатого в большом зале собрали всех слуг. Их величества и Мария Николаевна стали с ними прощаться. Царь обнял каждого мужчину, царица — каждую женщину.

Почти все были в слезах. Их Величества удалились; мы все спустились в мою комнату.

В половине четвертого во двор въехали повозки. Это были ужасные тарантасы. Только один был крытый. Мы разыскали на заднем дворе немного соломы и бросили ее на пол в повозки. В одну из них мы положили матрац для царицы.

В четыре часа мы поднялись наверх, чтобы проститься с Их Величествами, и повстречали их, выходивших из комнаты Алексея Николаевича. Царь, царица и Мария Николаевна попрощались с нами. Царица и Великая Княжна плакали. Царь выглядел спокойным и нашел для каждого из нас какое-то ободряющее слово; он обнял нас. Царица, прощаясь, просила меня остаться наверху с Алексеем Николаевичем. Войдя в его комнату, я нашел его в постели, рыдающим.

Через несколько минут мы услышали звук отъезжающих экипажей. Великие княжны, направляясь в свои комнаты, прошли мимо дверей брата, и я слышал, как они всхлипывали…»²⁷

Яковлев спешил. В любой момент могла начаться оттепель и сделать дороги непригодными для езды. Не забывал он и о возможных засадах. Он получил приказ охранять жизнь царя и доставить его в Москву целым и невредимым. Но все, с чем он сталкивался во время этой поездки, убеждало в том, что у екатеринбургских большевиков были иные планы. Именно в это время конференция большевиков Уральской области проголосовала за то, чтобы немедленно казнить Николая во избежание его побега и реставрации монархии²⁸. У Яковлева была информация, что Заславский, один из большевистских комиссаров в Тобольске, бежал в Екатеринбург в день, когда сам он туда прибыл. Ходили слухи, что он устроил засаду в Иевлево, где ведущая к тюменскому железнодорожному узлу дорога пересекала Тобол, с намерением захватить, а если понадобится, то и убить Николая²⁹.

Из Тобольска выехали точно в намеченное время. Ехали в тарантасах (или, как их называют в Сибири, кошевах) — длинных повозках на жестком ходу, запряженных двумя или тремя лошадьми. Процессию сопровождали тридцать пять охранников. В голове колонны ехали два всадника с ружьями, за ними — повозка с двумя пулеметами и двумя стрелками. Далее следовал тарантас, в котором сидели Николай и Яковлев, настоявший, что поедет рядом с бывшим царем, и позади них еще два стрелка. Потом шел тарантас с Александрой Федоровной и Марией, еще стрелки, еще повозки и пулеметы. Царя сопровождали также домашний врач Евгений Боткин, обер-гофмаршал князь Александр Долгорукий и трое слуг. Яковлев обещал, что, как только реки освободятся ото льда (это должно было произойти примерно через две недели), оставленные дети присоединятся к родителям. Он по-прежнему держал в тайне конечный пункт назначения: императорская чета знала только, что они едут в Тюмень, ближайший железнодорожный узел, до которого было 230 км пути.

Дорога на Тюмень, с глубокими, оставшимися от зимней езды колеями, расплывшаяся местами непролазной грязью, была в ужасном состоянии. В четырех часах езды от Тобольска, при переправе по льду Иртыша, лошади глубоко погружались в ледяную воду. На полпути, в Иевлево, пересекая Тобол, переходили его по деревянным настилам, так как вода уже заливала лед. Последним препятствием, уже перед самой Тюменью, стала река Тура: здесь частью шли пешком по льду, частью плыли на пароме. Перемена лошадей по всему маршруту была организована Яковлевым заранее. Это сокращало время стоянок до минимума. В пути заболел доктор Боткин, и процессия остановилась на два часа, пока он смог ехать дальше. Вечером первого дня, после шестнадцатичасовой езды, они прибыли в Бочалино, где был заранее приготовлен ночлег. Перед сном Александра Федоровна записала в дневнике:

«Мария в тарантасе. Николай с комиссаром Яковлевым. Холодно, серо и ветренно. В 8 поменяли лошадей, затем пересекли Иртыш. В 12 остановились в деревне и пили чай с нашими холодными припасами. Дорога совершенно ужасная, промерзшая земля, грязь, снег, вода, доходящая лошадям до брюха, страшная тряска, все болит. После 4-ой перемены лошадей оси, на которых держится тарантас, выскочили, и нам пришлось пересаживаться в другую повозку. 5 раз поменяли лошадей. В 8 приехали в Иевлево и переночевали в доме, где прежде была деревенская лавка. Мы спали по трое в одной комнате, мы на кроватях, Мария на полу на своем матраце <…> Никто не говорит нам, куда мы поедем после Тюмени, некоторые считают, что в Москву, но когда освободятся реки и выздоровеет маленький, дети отправятся вслед за нами»³⁰.

По дороге Яковлев разрешал Александре Федоровне слать детям письма и телеграммы. На одной из стоянок к ним подошел крестьянин — спросить, куда везут царя. Услышав в ответ, что в Москву, сказал: «Ну, ела те Господи, что в Москву. Таперича, значит, будет у нас в Расее опять порядок»³¹.

Между тем среди солдат охраны росло недоверие к Яковлеву, ибо он продолжал обращаться с бывшим царем с неизменным почтением. Они не могли понять, почему Николай так воодушевлен, и стали подозревать Яковлева в намерении переправить его в Восточную Сибирь или даже в Японию. Через патрули, расставленные по всей дороге, они сообщили о своих подозреваниях в Екатеринбург.

27 апреля, в четыре часа утра, поехали дальше. Ночь прошла спокойно: вопреки ожиданиям на них никто не напал. В полдень остановились в Покровском. Из тысяч деревень, разбросанных по всей Сибири, эта выделялась тем, что была родиной Распутина. Александра Федоровна записала: «Долго стояла перед домом нашего Друга, видела его родных и друзей, которые глядели в окно».

По свидетельству Яковлева, на Николая трудности пути и свежий воздух влияли явно благотворно, в то время как Александра Федоровна «сидела молча, ни с кем не разговаривая, и держала себя гордо и неприступно»³². Но оба произвели на него сильное впечатление своим поведением. «Меня поражала незлобивость этих людей. Они ни на что не жаловались», — сказал он впоследствии в интервью³³.

Насколько можно заключить из противоречивых свидетельств, Яковлев собирался как можно быстрее добраться до Екатеринбурга и, по возможности там не останавливаясь, проследовать дальше на Москву. Но перспектива пребывания в этом городе с такими подопечными его весьма тревожила. Он был бы еще больше обеспокоен, если бы знал, что 27 апреля, когда он со своими спутниками уже приближался к Тюмени, в доме инженера Николая Ипатьева, на углу Вознесенского проспекта и Вознесенской улицы, появился посланец Екатеринбургского Совета, сообщивший, что дом реквизирован для нужд Совета и хозяевам надлежит покинуть его в течение сорока восьми часов³⁴. В Екатеринбурге были свои планы относительно Романовых.

Возглавляемая Яковлевым процессия прибыла в Тюмень в 9 часов вечера 27 апреля. Здесь их сразу же окружил отряд кавалеристов, которые проводили их до железнодорожного вокзала, где стояли наготове паровоз и четыре пассажирских вагона. Яковлев проследил за посадкой императорской семьи, их домочадцев и погрузкой вещей. Затем появился Н.М.Немцов, и, когда Романовы отправились устраиваться на ночь, два комиссара пошли на телеграф, где Яковлев по аппарату Юза сообщил Свердлову о своих опасениях насчет намерений местных большевиков. Он потребовал, чтобы Свердлов распорядился переместить императорскую семью в безопасное место в Уфимской губернии. В результате пятичасовых переговоров Свердлов отклонил это предложение. Однако он согласился, чтобы Яковлев проследовал в Москву не прямо, через Екатеринбург, а тем же окольным путем — через Омск, Челябинск и Самару, — которым он уже воспользовался в этом месяце по дороге в Тобольск. Чтобы план не стал известен, Яковлев велел начальнику станции отвести поезд в направлении Екатеринбурга, а затем, на ближайшей станции, прицепить с другой стороны новый паровоз и пропустить состав на полной скорости через Тюмень в сторону Омска³⁵. В 4 часа 30 минут утра воскресенья 28 апреля поезд, в котором находилась императорская семья, отправился на Екатеринбург, но вскоре повернул в обратную сторону. Авдееву, помощнику Заславского, Яковлев объяснил это маневр тем, что, по его сведениям, в Екатеринбурге собирались подорвать поезд³⁶.

Проснувшись утром, Николай с удивлением отметил, что поезд движется на восток. В дневнике его есть такая запись: «Куда нас повезут после Омска? На Москву или на Владивосток? [Дневники Николая II за 1918 г. см.: Красный архив. 1928. № 12(27). С. 100–137.] Яковлев хранил молчание. Мария попыталась завязать разговор с охраной, но даже ее красота и любезность не сделали их откровенными. Вероятнее всего, они сами не знали, куда движется поезд.

Ранним утром в Екатеринбург пришло сообщение, что поезд с императорской семьей отбыл в нужном направлении. Об уловке Яковлева здесь узнали только в середине дня из телеграммы, посланной Авдеевым. Президиум заклеймил Яковлева «предателем революции» и объявил его «вне закона». Телеграммы соответствующего содержания были разосланы во всех направлениях³⁷.

Получив такую информацию, омичи выслали вооруженный отряд, чтобы перехватить поезд, прежде чем он достигнет Куломзино — узловой станции, где можно было свернуть на запад и, минуя Омск, направиться в сторону Челябинска. Когда Яковлев узнал, что обвиняется в попытке похитить его подопечных, он остановил поезд на станции Любинская и, оставив там под охраной три пассажирских вагона, в четвертом выехал в Омск, чтобы связаться с Москвой. Все это происходило в ночь с 28 на 29 апреля.

Содержание разговора Яковлева со Свердловым известно нам только в весьма сомнительном пересказе П.М.Быкова: «Он [Яковлев] вызвал к прямому проводу Я.М.Свердлова и изложил обстоятельства, по которым он решил изменить маршрут. Из Москвы было получено предложение везти Романовых в Екатеринбург, где и сдать их областному Совету Урала»³⁸. [Как сообщил недавно один из исследователей, получивший доступ к закрытым прежде архивам, после разговора с Яковлевым Свердлов связался с Екатеринбургом и потребовал «гарантий», относившихся главным образом к безопасности императорской семьи. Екатеринбург как будто дал такие гарантии при условии, что охрана пленников будет передана в ведение местных властей (Иоффе // Сов. Россия. 1987. 12 июля. 161 (9412). С. 4).]. Версия эта не заслуживает доверия по крайней мере по трем причинам. Во-первых, Яковлев вовсе не «изменил маршрут», а ехал в точности по тому пути, который согласовал со Свердловым во время их предыдущего разговора. Во-вторых, влиятельный председатель Всероссийского ЦИКа и близкий друг Ленина не стал бы ничего «предлагать» мелкому исполнителю, каким был Яковлев, а отдал бы ему прямые распоряжения. Наконец, в-третьих, если бы Свердлов действительно хотел, чтобы Яковлев сдал императорскую семью Екатеринбургскому Совету, то навряд ли состоялось бы на следующий день трехчасовое выяснение отношений между Яковлевым и местными большевиками. Наиболее вероятно, — хотя это всего лишь догадка, — что Свердлов велел Яковлеву избегать пререканий с Екатеринбургским Советом, потерявшим к нему доверие, и ехать через Екатеринбург, чтобы снять эти подозрения в намерении похитить бывшего царя.

После разговора со Свердловым Яковлев приказал машинисту ехать назад. Все это произошло ночью, пока Николай и его семья спали. Проснувшись утром 29 апреля, Николай заметил, что поезд движется теперь на запад. Это подтверждало его прежнюю гипотезу, что его везут в Москву. Александра Федоровна записала в дневнике, скорее всего со слов Яковлева: «Омский Совет не хотел пускать нас через Омск, опасаясь, что нас хотят увезти в Японию». Николай в тот же день сделал такую запись: «Все находились в бодром настроении». Итак, их не вдохновляла перспектива бежать от своих мучителей и оказаться за границей. И они радовались тому, что их везут в древнюю столицу России, ставшую главным оплотом большевизма.

Они ехали весь день и всю следующую ночь, с небольшими остановками, чтобы к утру преодолеть расстояние в 750 км, отделяющее Омск от Екатеринбурга. Ничего примечательного по дороге не происходило. Яковлев вспоминает, что царица была панически стыдлива, могла ждать часами, пока в коридоре не будет никого из чужих, чтобы пойти в уборную, и оставалась там до тех пор, пока не была уверена, что никого не повстречает на обратном пути³⁹.

30 апреля в 8 часов 40 минут утра поезд прибыл к главному вокзалу Екатеринбурга. Его встретила большая, враждебно настроенная толпа, собранная, без сомнения, местными большевиками, чтобы оказать давление на Яковлева и заставить его сложить с себя полномочия. Не очень ясно, что происходило на протяжении следующих трех часов, пока поезд стоял у перрона, а его пассажирам было запрещено выходить. Похоже, что Яковлев не хотел отдавать Николая и Александру, поскольку Екатеринбург не был для них безопасным местом. Вот что записал в дневнике Николай: «Часа три стояли у одной станции. Происходило сильное брожение между здешними и нашими комиссарами. В конце концов одолели первые, и поезд перешел к другой — товарной станции». Николай простодушно полагал, что весь спор шел о том, к какому перрону подавать поезд, поскольку вскоре после полудня их в самом деле отогнали на товарную станцию Екате-ринбург-2. Александра Федоровна разобралась лучше: «Яковлев вынужден был передать нас Уральскому Совету», — записала она в дневнике. Спор между Яковлевым и местными комиссарами действительно шел о том, поедет ли императорская семья дальше в Москву. Яковлев проиграл в этом споре, вероятно, в результате вмешательства Москвы, ибо центральные власти не хотели конфликтовать с екатеринбургскими большевиками и, кроме того, не очень ясно представляли себе, что делать с Романовыми. Оставить их в надежных руках в Екатеринбурге, пока не будет подготовлен показательный суд над бывшим царем, — такой компромисс вполне мог показаться Ленину и Свердлову приемлемым выходом в создавшейся ситуации.

Когда поезд въехал на станцию Екатеринбург-2, Яковлев передал пленников А.Г.Белобородову, получив расписку, освобождавшую его от дальнейшей ответственности в этом деле⁴⁰. Он потребовал выставить охрану, предположительно — для защиты императорской семьи от разъяренной толпы⁴¹. Прежде чем ему было разрешено ехать в Москву, он должен был оправдаться в своих действиях перед Екатеринбургским Советом. Совет, очевидно, был удовлетворен его объяснениями⁴². Московские власти тоже, по-видимому, не нашли в его действиях ничего предосудительного. Во всяком случае, месяц спустя он был назначен начальником штаба Красной Армии в Самаре, а затем — командующим Второй Красной Армией на Восточном (Уральском) фронте. [Ненароков А.П. Восточный фронт, 1918. М., 1969. С. 54, 72, 101. Как сообщил мне советский писатель г-н Владимир Кашиц, после того как Яковлев перешел в том же году на сторону белых, он был арестован чешской контрразведкой, затем бежал в Китай, вернулся в Советский Союз и был арестован. Отбыв срок на Соловках, он был освобожден и назначен начальником лагеря НКВД. Через некоторое время его вновь арестовали и расстреляли.]. В 3 часа пополудни Николай, Александра Федоровна и Мария в сопровождении Белобородова и Авдеева были доставлены в двух открытых легковых автомобилях в центр города. За ними по улицам следовал грузовик, набитый, по словам императрицы, «вооруженными до зубов» солдатами. Как сообщает Авдеев⁴³, Белобородов объявил Николаю, что, по решению московского ЦИКа, он и его семья будут содержаться под стражей до предстоящего суда над ним. Машины остановились возле большого беленого дома, из которого накануне срочно выехал его хозяин, Ипатьев, и который теперь большевики называли «Дом особого назначения». Членам императорской семьи не суждено было выйти из этого дома живыми.

 

* * *

Николай Ипатьев, военный инженер в отставке, был преуспевающим дельцом. Этот дом он приобрел всего за несколько месяцев до описываемых событий. В одной его части он намеревался жить, в другой — устроить контору. Это было двухэтажное каменное здание, построенное в конце XIX века, в псевдорусском стиле, воспроизводившем облик и декор боярских палат, оборудованное редкими по тем временам удобствами — горячей водой и электрическим освещением. Хозяин успел обставить только комнаты второго этажа, где было три спальни, столовая, гостиная, комната для посетителей, кухня, ванная и уборная. Нижний, цокольный этаж оставался пустым. К дому примыкали несколько пристроек, в одной из которых сложили вещи, принадлежащие императорской семье, и небольшой сад. Пока поезд колесил между Екатеринбургом и Омском, рабочие выстроили дощатый забор, скрывший дом от взглядов прохожих и ограничивший обзор его обитателям. 5 июня был поставлен еще один, более высокий забор.

Дом был переоборудован в надежную тюрьму. Наличие двух заборов исключало всякую возможность общения с внешним миром. Но, как будто этого было недостаточно, 15 мая стекла наглухо запечатанных окон закрасили белой краской и только сверху оставили узкие прозрачные полоски. Пленникам было разрешено посылать и получать строго ограниченное число писем. Вся их переписка, главным образом с детьми, проверялась ЧК и местным Советом. Но вскоре ее совсем запретили. Иногда в дом пускали посторонних — священников и уборщиц, но вступать с ними в разговор было категорически запрещено. Охранники тоже не имели права разговаривать с пленными. Первое время в дом доставляли газеты, но 5 июня прекратили и это. Продукты, привозимые из города, — сначала из столовой Совета, а затем из находившегося неподалеку женского монастыря, — проверяла охрана. Пленники были полностью отрезаны от мира.

Охраняли дом 75 человек. Все они были русскими (за исключением двух поляков), из местных рабочих⁴⁴. Они были разбиты на два подразделения: одно несло внешнюю охрану, другое — внутреннюю. Платили охранникам хорошо — 400 руб. в месяц плюс продовольствие и одежда. Более малочисленная группа внутренней охраны была расквартирована в самом доме. Группа внешней охраны вначале тоже помещалась в доме, на первом этаже, но затем заняла частный дом, стоявший напротив. Охранники, заступавшие на дежурство, были вооружены револьверами и гранатами. Двое или трое из них постоянно находились наверху, не выпуская узников из виду. На вооружении охраны было четыре пулемета, установленных на первом и втором этажах, на террасе и на чердаке. Посты, расставленные снаружи, должны были контролировать все выходы и не подпускать близко к дому посторонних. Всем этим командовал Авдеев. Его кабинет, в котором он и жил, находился на втором этаже, в комнате для посетителей.

Николай и Александра очень беспокоились о детях, но вскоре их тревоги кончились: 23 мая в доме неожиданно появились три дочери и Алексей. Они проплыли на пароходе по реке Тобол до Тюмени, а оттуда уже приехали поездом. В специально сконструированных корсетах девочки тайно провезли драгоценные камни — всего около 8 кг. Когда они приехали в Тюмень, охрана не разрешила слугам помочь им нести багаж.

Чекисты арестовали четверых придворных: адъютанта Николай II князя Илью Татищева, А.А.Волкова — камердинера императрицы, ее камер-фрейлину княгиню Анастасию Гендрикову и придворную лектрису Екатерину Шнейдер. Их отправили в местную тюрьму, где уже находился князь Долгорукий, приехавший из Тобольска с Николаем и Александрой. Все они, за исключением одного человека, погибли. Большинству из оставшихся членов императорской свиты было велено покинуть Пермскую губернию. Личный слуга Алексея К.Г.Нагорный и камердинер Иван Седнев были допущены в дом Ипатьева. Врач цесаревича Владимир Деревенко получил разрешение проживать в городе как частное лицо. Два раза в неделю он осматривал Алексея, всегда в присутствии Авдеева.

Багаж, привезенный из Тобольска, хранился в саду, в сарае. Члены императорской семьи часто ходили туда в сопровождений стражи, чтобы взять что-нибудь из вещей. Охранники начали потихоньку растаскивать императорское имущество. Когда 28 мая Нагорный и Седнев выразили протест против воровства, их арестовали и отправили в тюрьму, где четыре дня спустя они были убиты чекистами. Кражи эти тревожили Николая и Александру, так как среди прочих вещей в сарае хранились два ящика с их личной перепиской и дневниками Николая.

В конце мая 1918 года в доме Ипатьева находились одиннадцати узников. Николай и Александра занимали угловую комнату. Алексей вначале жил в одной спальне с сестрами, но 28 мая, по причинам, о которых мы еще скажем, переехал к родителям. Великие княжны спали в средней комнате на раскладушках. В комнате рядом с террасой жила А.С.Демидова, горничная царицы, единственная из пленников, у, кого была своя комната. Доктор Боткин располагался в гостиной. В кухне жили трое слуг — повар Иван Харитонов, его поваренок Леонид Седнев (юный племянник арестованного камердинера) и камердинер великих княжен Алексей Трупп.

Жизнь в доме проходила однообразно. Вставали в девять, в десять пили чай. Второй завтрак подавали в час дня, обед — между четырьмя и пятью, в семь полдничали, ужинали в девять. Спать ложились в одиннадцать⁴⁵. Узники собирались вместе только во время трапез, остальное время они должны были находиться в своих комнатах. Дни были так похожи один на другой, что Николай стал пропускать записи в дневнике. Много времени проводили, читая вслух — Библию и русскую классику, часто при свечах, так как были перебои с электричеством. Николай впервые в жизни нашел время, чтобы прочесть «Войну и мир». Часто и подолгу молились. Им были разрешены короткие прогулки в саду, максимум пятнадцать минут, но запрещены физические упражнения, что было мучительно для Николая. В хорошую погоду Николай выносил на свежий воздух больного сына. Они играли в безик и в триктрак. Посещать церковь им не позволяли, но по воскресеньям и в праздники приходил священник и совершал службу в гостиной, превращавшейся в это время в часовню. Все это — под неусыпным надзором стражи.

Известно множество мрачных историй о дурном обращении охраны с членами императорской семьи. Передают, например, что охранники в любое время дня и ночи могли зайти в комнаты, где жили великие княжны, что они отнимали еду, которую семья, по настоянию Николая, делила со слугами, обедая с ними за одним столом, и даже толкали бывшего царя. Хотя такие рассказы и небезосновательны, в них многое преувеличено. Комендант и охрана, без сомнения, вели себя грубо, но нет свидетельств, подтверждающих открытые злоупотребления. Тем не менее императорская семья жила в исключительно сложных условиях. Охранники, дежурившие на втором этаже, развлекались тем, что сопровождали царевен в уборную, требовали сказать, зачем они туда идут, и ожидали их, стоя под дверью⁴⁶. Порой на стенах уборной и ванной появлялись непристойные рисунки и надписи. Рабочий паренек по имени Файка Сафонов, желая позабавить своих товарищей, распевал неприличные частушки под окнами царственных пленников.

Неудобства, унижения и само пленение Романовы переносили с удивительным просветленным спокойствием. Авдеев отметил, что Николай совсем не был похож на заключенного, «так непринужденно-весело он себя держал». Быков, коммунист, летописец этих событий, с раздражением говорит о Николае, «идиотски-безразлично относившемся к событиям, происходившим вокруг него»⁴⁷. На самом деле такое поведение бывшего царя и членов его семьи объяснялось не безразличием, а чувством собственного достоинства и фатализмом, коренившимся в их глубокой религиозности. Мы, конечно, никогда не узнаем, что происходило в душе этих узников, по ту сторону «непринужденной веселости» Николая, надменности Александры Федоровны или неистребимой жизнерадостности их детей, ибо они никому не открыли своих переживаний: даже дневники Николая и Александры за этот период напоминают скорее вахтенный журнал, чем исповедь. Лишь один документ, найденный среди их вещей, позволяет, быть может, заглянуть в их внутренний мир и понять, какие чувства испытывали эти люди. Это стихотворение «Молитва», написанное С.С.Бехтеевым, братом Зинаиды Толстой, близкой подруги Александры Федоровны, в октябре 1917 года и посланное в Тобольск с посвящением Ольге и Татьяне. В бумагах императорской семьи было найдено два списка этого стихотворения: один, сделанный рукой Александры Федоровны, другой — рукой Ольги. Вот эти строки:

 

 

Пошли нам, Господи, терпенье

В годину буйных мрачных дней

Сносить народное гоненье

И пытки наших палачей.

 

Дай крепость нам, о Боже правый,

Злодейство ближнего прощать

И крест тяжелый и кровавый

С Твоею кротостью встречать.

 

И в дни мятежного волненья,

Когда ограбят нас враги,

Терпеть позор и униженья,

Христос, Спаситель, помоги!

 

Владыка мира, Бог вселенной!

Благослови молитвой нас

И дай покой душе смиренной

В невыносимый смертный час…

 

И у преддверия могилы

Вдохни в уста Твоих рабов

Нечеловеческие силы

Молиться кротко за врагов⁴⁸.

 

* * *

Весной 1918 года, когда большевики заточили Николая и его семью в Екатеринбурге, а остальных Романовых — в других городах Пермской губернии, место это представлялось вполне надежным: оно находилось вдали и от германского фронта, и от районов действия Добровольческой армии. Власть большевиков здесь казалась незыблемой. Но ситуация резко изменилась с началом восстания Чехословацкого корпуса. К середине июня чехи заняли Омск, Челябинск и Самару. Их военные действия угрожали Пермской губернии, которая находилась к северу от этих городов. Романовы оказались в непосредственной близости от линии фронта, где большевики отступали.

Что было с ними делать? В июне Троцкий все еще считал, что нужен показательный суд: «Я мимоходом заметил в Политбюро, что ввиду плохого положения на Урале следовало бы ускорить процесс царя. Я предлагал открыть судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования (крестьянская политики, рабочая, национальная, культурная, две войны и пр.); по радио ход процесса должен был передаваться по всей стране; в волостях отчеты о процессе должны были читаться и комментироваться каждый день. Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если бы было осуществимо. Но… времени может не хватить… Прений никаких не вышло, так как я на своем предложении не настаивал, поглощенный другими делами. Да и в Политбюро нас, помнится, было трое—четверо: Ленин, я, Свердлов… Каменева как будто не было. Ленин в тот период был настроен довольно сумрачно, не очень верил тому, что удастся построить армию…»⁴⁹

В июне 1918 года идея суда над царем действительно стала трудно осуществимой. Есть убедительные свидетельства, что вскоре после начала восстания Чехословацкого корпуса Ленин отдал распоряжение ЧК подготовить операцию по ликвидации всех Романовых, находившихся в Пермской губернии, использовав как предлог их мнимые «попытки к бегству». Получив такой приказ, ЧК разработала планы провокаций для трех городов, где в то время находились в заключении или проживали под надзором властей Романовы, — для Перми, Екатеринбурга и Алапаевска. В Перми и Алапаевске планы эти удалось осуществить. В Екатеринбурге от него отказались.

Репетиция убийства Николая и его семьи состоялась в Перми, куда был сослан вел. кн. Михаил⁵⁰. Он приехал в Пермь в марте с личным секретарем, англичанином Брайаном Джонсоном, и тут же был посажен в тюрьму. Его, однако, вскоре освободили и разрешили поселиться вместе с Джонсоном, слугой и шофером в гостинице, где он жил относительно комфортабельно и свободно. Хотя он и был под надзором ЧК, но имел возможность передвигаться по городу и, если бы хотел бежать, сделал бы это без особого труда. Но, как и другие Романовы, он проявил исключительную пассивность. На Пасху к нему приезжала жена, но, по его настоянию, вернулась в Петроград, откуда в конце концов смогла бежать в Англию.

В ночь с 12 на 13 июня пятеро вооруженных людей подкатили на тройке к гостинице, где жил Михаил, разбудили его, велели одеться и следовать за ними⁵¹. Михаил потребовал документы, удостоверяющие их полномочия. Когда документов не оказалось, он заявил о намерении встретиться с начальником местной ЧК. Камердинер Михаила, прежде чем его расстреляли, успел рассказать своему товарищу по камере, что в этот момент посетители потеряли терпение и пообещали применить силу. Но один из них что-то шепнул на ухо то ли Михаилу, то ли Джонсону, и это рассеяло их сомнения. По-видимому, посетители выдали себя за монархистов, поставивших целью спасение великого князя. Михаил оделся и в сопровождении Джонсона сел в экипаж, ожидавший перед входом в гостиницу.

Тройка помчалась в сторону Мотовилихи — рабочего района Перми. За городом она свернула в лес и остановилась. Двум пассажирам было велено выйти, и, как только они ступили на землю, каждый из них получил пулю, скорее всего в спину, по обычаю, принятому в то время в ЧК. Их тела сожгли в находившейся поблизости плавильной печи.

Сразу после убийства большевистские власти Перми сообщили в Петроград и в ближайшие города, что Михаил бежал, и объявили его розыск. Одновременно они распустили слух, что великого князя похитили монархисты⁵².

Вот что написала об этом инциденте местная газета «Пермские известия»: В ночь на 31 мая (12 июня) организованная банда белогвардейцев с поддельными мандатами явилась в гостиницу, где содержался Михаил Романов и его секретарь Джонсон, и похитила их оттуда, увезя в неизвестном направлении. Посланная в ту же ночь погоня не достигла никаких результатов. Поиски продолжаются»⁵³. Все это — ложь от начала до конца. Вел. кн. Михаил и Джонсон были похищены не «бандой белогвардейцев», а группой чекистов под руководством Г.И.Мясникова, профессионального революционера, в прошлом слесаря, председателя Совета Мотовилихи. Четырьмя его подручными были пробольшевистски настроенные рабочие из того же района. Поскольку миф о «белогвардейском» заговоре был полностью разоблачен после того как комиссия Соколова разыскала останки Михаила и Джонсона, выработанная впоследствии официальная советская версия возлагала всю вину на Мясникова и его помощников, которые действовали будто бы на свой страх и риск, не имея соответствующих распоряжений ни из Москвы, ни от местного Совета. [Быков. Последние дни. С. 121. Мясников в 1921 г. был исключен из партии за агитацию в пользу свободы мнений и в 1923 г. арестован. В 1924 или 1925 г. он появился в Париже, где торговал рукописью с описанием убийства Михаила.]. Такая трактовка событий должна вызвать подозрения даже у самых доверчивых.

17 июня сообщение об «исчезновении» Михаила напечатали газеты Москвы и Петрограда. [См., напр.: Новый вечерний час. 1918. 17 июня. № 91. С. 1. Месяц спустя появилось сообщение пресс-службы Совнаркома о том, что Михаил бежал в Омск и теперь предположительно находится в Лондоне (Наш век. 1918. 23 июля. № 124 (148). С. 3).]. Одновременно поползли слухи, что Николай II убит ворвавшимся в дом Ипатьева красноармейцем⁵⁴. Эти слухи, возможно, и рождались сами собой, но скорее всего их специально распускали большевики, чтобы посмотреть, какой будет реакция российской общественности и иностранных держав на убийство Николая, подготовка к которому уже началась. Эту гипотезу подтверждает чрезвычайно странное поведение Ленина. 18 июня в интервью, опубликованном в ежедневной газете «Наше слово», он заявил, что Михаил, по его сведениям, действительно бежал, но жив или нет бывший царь, правительству установить пока не удалось⁵⁵. В высшей степени необычно было уже то, что Ленин дал интервью «Нашему слову» — либеральной газете, критиковавшей большевистский режим, насколько позволяли обстоятельства, газете, с которой большевики никогда не сотрудничали. Не менее удивительным было и его признание, что ему ничего не известно о судьбе Николая. Правительству не составляло труда узнать, как обстояло дело, однако 23 июня пресс-служба Совнаркома вновь сообщила, что сведений о судьбе бывшего царя нет, признав при этом, что ежедневно поддерживает связь с Екатеринбургом⁵⁶. Такое поведение правительства вполне согласуется с высказанным предположением: подготавливая убийство бывшего царя, Москва намеренно распространяла эти слухи, чтобы проверить реакцию общества. [Б[улыгин]. П.Б.//Сегодня. Рига. 1928. 1 июля. № 174. С. 2–3. 28 июня советское правительство подтвердило, что Николай и его семья невредимы, сославшись на телеграмму, полученную якобы от главнокомандующего Североуральским фронтом, который 21 июня посетил дом Ипатьева и обнаружил его обитателей в здравии (Наш век. 1918. 29 июня. № 104 (128). С. 3). См. также: Дитерихс К. // Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале. Т. 1. Владивосток, 1922. С. 46–48. Задержку этого сообщения на целую неделю нельзя объяснить ничем, кроме сознательного желания ввести в заблуждение общественность.].

Если не считать аристократических и монархических кругов, российское общество — как интеллигенция, так и «массы» — не выказало озабоченности судьбой Николая. Зарубежную общественность она тоже не очень взволновала. В отчете, написанном петербургским корреспондентом лондонской «Таймс» 23 июня и опубликованном 3 июля, содержался весьма прозрачный намек: «Каждый раз, когда поднимаются разговоры о семье Романовых, люди думают, что готовится что-то важное. Большевиков стали раздражать частые проявления любопытства к этой низложенной династии, и вновь обсуждается вопрос, не стоит ли наконец решить судьбу Романовых, чтобы покончить с ними раз и навсегда». «Решить судьбу Романовых» могло означать, конечно, только одно: убить их. Но общественность оказалась глуха даже к таким прямым попыткам прозондировать возможные последствия убийства Николая.

Безразличие к этим слухам, как в самой России, так и за ее пределами, сыграло, по-видимому, роковую роль в судьбе царской семьи.

 

 

* * *

17 июня царской семье сообщили ободряющую новость, что монахиням Новотихвинского монастыря позволено доставлять к их столу яйца, молоко и сливки. Монахини и прежде обращались к властям с такой просьбой, но им отказывали. Как стало впоследствии известно, благосклонность властей объяснялась вовсе не заботой о благополучии Романовых — это была часть чекистского заговора.

19-го или 20 июня узники получили из монастыря бутыль сливок; в пробку был запрятан листок бумаги. На нем было аккуратно выведено, скорее, всего — переписано кем-то, кто не слишком твердо владел французским, следующее послание:

 

«Les amis ne dorment plus et esperent que l'heure si longtemps attendue est arrivee. La revolte des tschekoslovaques menace les bolcheviks de plus en plus serieusement. Samara, Tschelabinsk et toute la Sibirie orientale et occidentale est au pouvoir de gouvernement national provisoir. L'armee des amis slaves est a quatre-vingt kilometres d'Ekaterinbourg, les soldats de 1'armee rouge ne resistent pas efficassement. Soyez attentifs au tout mouvement de dehors, attendez et esperez. Mais en meme temps, je vous supplie, soyez prudents, parce que les bolcheviks avant d'etre vaincus represent pour vous le peril reel et serieux.  Soyez prets toutes les heures, la journee et la nuit. Faite le croquis des vos deux chambres, les places, des meubles, des lits. Ecrivez bien 1'heure quant vous ajlez couchir vous tous. L'un de vous ne doit dormir de 2 a 3 heure toutes les nuits qui suivent. Repondez par quelques mots mais donnez, je vous en prie, tous les renseignements utiles pour vos amis de dehors. C'est au meme soldat qui vous transmet cette note qu'il faut donner votre reponse par ecrit mais pas un seul mot.

Un qui est pret a mourir pour vous

L'officieu [sic] de l'armee Russe»*.

* «Друзья не дремлют и надеются, что час, которого так долго ждали, настал. Восстание чехословаков представляет все более серьезную угрозу для большевиков. Самара, Челябинск и вся восточная и западная Сибирь находятся под контролем национального Временного правительства. Дружественная армия славян уже в восьмидесяти километрах от Екатеринбурга, сопротивление солдат Красной Армии безуспешно. Будьте внимательны ко всему, что происходит снаружи, ждите и надейтесь. Но в то же время, умоляю вас, будьте осмотрительны, ибо большевики, пока их еще не победили, представляют для вас реальную и серьезную опасность.  Будьте наготове во всякий час, днем и ночью. Сделайте чертеж ваших двух комнат:  расположение, мебель, кровати. Напишите точный час, когда все вы ложитесь спать. Один из вас должен отныне бодрствовать от 2 до 3 каждую ночь. Ответьте несколькими словами, но дайте, прошу вас, необходимые сведения вашим друзьям снаружи. Передайте ответ тому же солдату, который вручит вам эту записку, письменно, но не говорите ни слова.

Тот, кто готов умереть за вас.

Офицер Русской армии».

 

Ответ был дан на том же клочке бумаги — смятом листе, вырванном из блокнота. Рядом с вопросом о времени, когда семья ложится спать, было написано «в 11 ¹/₂». Слова о «двух комнатах» исправлены на «три комнаты». Внизу написано твердым, разборчивым почерком: «du coin jusqu'a balcon, 5 fenetres donnent sur la rue, 2 sur la place. Toutes les fenetres sont fermees, collees et peintes en blanc. Le petit est encore malade et au lit, et ne peut pas marcher du tout — chaque secousse lui cause des doulers, Il у a une semaine, qu'a cause des anarchist[es] on pensait a nous fair partir a Moscou la nuit. И ne faut rien risquer sans etre absolument sur  du resultat. Sommes presque tout le temps sous observation attentive»*.

* «от угла до балкона. 5 окон выходят на улицу, 2 на площадь. Все окна закрыты, запечатаны и закрашены белой краской. Маленький еще нездоров, в постели и совсем не может ходить — всякое сотрясение причиняет ему боль. Неделю назад, из-за анархистов, была высказана мысль везти нас ночью в Москву. Нельзя рисковать, не будучи абсолютно уверенным в результате. Мы почти все время под пристальным наблюдением».

Четыре письма, тайно переданные императорской семье в конце июня — начале июля 1918 г., и ответы на них были впервые опубликованы по-русски в московской ежедневной газете «Вечерние известия» (1919. 2 апр. № 208. С. 1–2; 3 апр. № 209. С. 1–2). В ноябре 1919 г. советский историк Михаил Покровский предоставил фотокопии этих писем Айзеку Дону Левину, который опубликовал их в английском переводе в «Chicago Daily News» (1919. 18 дек.), а затем еще раз перепечатал в автобиографии: Eyewitness to History. N.Y., 1973. P. 138–141. В своей публикации Левин следует той датировке и последовательности писем, которая была подсказана ему советскими архивистами, однако в свете фактов, находящихся в самих документах, она неверна. То письмо, которое он обозначает № 2, должно быть № 3, и наоборот. Письмо № 4, датированное у него 26 июня, могло быть написано только после 4 июля. Благодаря любезности миссис Левин, предоставившей нам фотокопии материалов покойного мужа, эта переписка публикуется нами впервые в подлинном виде — по-французски.

В этом тайном послании от мнимых спасителей есть несколько странностей. Прежде всего это язык, которым оно написано. Офицер-монархист, обращаясь к своему императору, вряд ли стал бы писать «vous» вместо «Votre Majeste». Вообще, лексика и стиль этого письма столь необычны, что давно уже исследователь екатеринбургской трагедии угадал откровенную подделку⁵⁷. Кроме того, непонятно, каким путем записка попала к пленникам. Ее автор пишет, что она будет передана через солдата, по-видимому, — охранника. Но, как утверждает комендант Ипатьевской стражи Авдеев, тайное послание было обнаружено в пробке, закрывавшей бутылку со сливками, принесенную монахинями, и передано чекисту Голощекину, который снял с него копию. Только после этого оно было доставлено пленникам. Авдеев пишет⁵⁸, что чекистам удалось найти и арестовать автора письма, которым оказался сербский офицер по имени «Магич». В городе действительно был сербский офицер, сотрудник сербской военной миссии в России майор Ярко Константинович Мичич, который вызвал подозрения тем, что ходатайствовал о встрече с Николаем⁵⁹. Известно также, что Мичич приехал на Урал, чтобы найти и спасти сербскую принцессу Елену [Недавно было установлено, что это и последующие письма от лица вымышленных монархистов сочинял П.Войков, член Уральского Исполкома, выпускник Женевского университета. Переписывал их другой большевик, у которого был более разборчивый почерк. См.: Радзинский Э. // Огонек. 1990. № 2. С. 27] Петровну, жену вел. кн. Иоанна Константиновича, интернированного в Алапаевске. Но, из воспоминаний Сергея Смирнова, сопровождавшего в этой поездке Мичича, нам известно, что они приехали в Екатеринбург только 4 июля, и, следовательно, Мичич не мог писать письмо 19–20 июня, ибо его не было в городе⁶⁰.

Еще одним человеком, который мог в принципе передать пленникам письмо, был доктор Деревенко, врач Алексея. Однако, как известно из показаний, данных Деревенко в 1931 году советским властям, ему было категорически запрещено каким бы то ни было образом общаться с пленниками во время его визитов⁶¹. По дневникам Александры Федоровны можно установить, что его последний визит в дом Ипатьева состоялся 21 июня, поэтому теоретически он мог пронести первое тайное письмо, но и это маловероятно, ибо, как пишет Александра Федоровна, подтверждая этим слова самого Деревенко, он никогда не появлялся «без Авдеева, так что с ним нельзя было перемолвиться и словом».

Таким образом, напрашивается предположение, что письмо было сфабриковано в ЧК и доставлено пленникам одним из охранников, принимавшим участие в провокации*.

Авдеев пишет, что Николай ответил на первое письмо через два или три дня после его получения⁶², то есть между 21 и 23 июня. Ответ был, конечно, перехвачен, и машина ЧК заработала.

22 июня, по-видимому, в ответ на письмо Николая, в комнату, которую занимала императорская чета, пришли рабочие, чтобы осмотреть окна. На следующий день, к радости пленников, вынули одну из сдвоенных рам и открыли форточку, впустив в душные комнаты второго этажа свежий воздух. Высовывать голову в форточку запретили; когда одна из девочек попыталась это сделать, стоявший внизу охранник выстрелил.

25 июня было получено второе тайное послание, 26 июня — третье. Неопровержимым свидетельством того, что эти письма попали в руки императорской семьи, является запись, неосторожно сделанная Николаем в дневнике 27 (14) июня:

«На днях мы получили два письма, одно за другим, в которых] нам сообщали, чтобы мы приготовились быть похищенными какими-то преданными людьми!»

Второе письмо призывало пленников не беспокоиться: их спасение не будет связано с каким бы то ни было риском. Это было ошеломляющее заявление, даже если допустить, что мнимые заговорщики хотели умерить опасения пленников: ведь их окружали десятки вооруженных охранников. Одно это заставляет усомниться в подлинности послания. «Совершенно необходимо», говорилось дальше в письме, чтобы одно из окон открывалось. Это условие было обеспечено двумя днями раньше стараниями любезного коменданта. То, что Алексей не может передвигаться, «усложняет ситуацию», но «особого неудобства не представляет».

На это письмо Николай ответил в тот же день, 25 июня. Он сообщил своим корреспондентам, что недавно одно из окон как раз было открыто. Спасти необходимо не только их, но также доктора Боткина и слуг. «Было бы низко с нашей стороны, даже если они и не хотят быть для нас обузой, бросить их одних, после того, как они сами, добровольно, согласились быть с нами в ссылке». Он выражал тревогу за судьбу двух ящиков, сложенных в сарае, — одного поменьше, с надписью «АФ № 9» (то есть Александра Федоровна, № 9), другого — побольше, с надписью «№ 13 Н.А.» (Николай Александрович), в которых хранились «старые письма и дневники».

В третьем письме неизвестный доброжелатель запрашивал дополнительную информацию. Он писал, что всех, к сожалению, спасти будет невозможно. К 30 июня он обещал сообщить «детальный план операций» и велел им быть начеку и ждать сигнала (правда, не объяснил, какого), услышав который они должны были забаррикадировать дверь, ведущую в гостиную, и спускаться в окно по веревке, которую им предстояло каким-то образом раздобыть.

В ночь с 26 на 27 июня, в преддверии обещанной попытки спасения, Алексея перенесли в комнату родителей. Спать никто не ложился. «Провели тревожную ночь и бодрствовали одетые», но сигнала так и не последовало. «Ожидание и неуверенность были очень мучительны», — писал в дневнике Николай.

На следующую ночь Николай или Александра услышали разговор, который заставил их отказаться от мысли о побеге.

«Ночью мы слышали, — писала Александра Федоровна 28 июня, — как страже, дежурившей под нами, было приказано зорко следить за любым движением в наших комнатах; с тех пор, как открыли окно, они опять стали крайне подозрительны». Это, по-видимому, и заставило Николая отправить своему корреспонденту еще одно письмо, где говорилось, что они не готовы бежать, но не возражают против того, чтобы быть похищенными:

«Nous ne voulons et ne pouvons pas FUIRE. Nous pouvons seulement etre enleves  par force, comme c'est la force qui nous a emmenes de Tobolsk. Ainsi, ne compte sur aucune aide active  de notre part. Le commandant a beaucoup d'aides, les changent souvent et sont devenu soucieux,  Us gardent notre emprisonnement ainsi nos vies consciencensement et son bien avec nous. Nous no voulons pas qu'ils souffrent a cause de nous, ni vous pour nous. Surtout au nom de Dieu evitez l'effusion de sang. Renseignez vous sur eux vous meme. Une descente de la fenetre sans escalier est com-pletement impossible. Meme descendu on est encore en grand danger a cause de la fenetre ouverte de la chambre des commandants et la mitrailleuse de l'etage en bas, ou Ton penetre de la cour interieure. [Зачеркнуто: Renoncez done a l'idee de nous enlever.] Si vous veillez sur nous, vous pouvez toujours venir nous sauver en cas  de danger imminent et reel. Nous ignorons completement ce qui si passe a l'extrieur, ne recevant ni journaux, ni lettres. Depuis qu'on a permi d'ouvrir la fenetre, la surveillance a augmente et on defend meme de sortir la tete, au risque de recevoir un balle dans la figure*».

* «Мы не хотим и не можем БЕЖАТЬ. Мы только можем быть похищены  силой, как силой нас привезли из Тобольска. Поэтому не рассчитывайте ни на какую нашу активную помощь.  У коменданта много помощников, они часто сменяются и стали тревожны.  Они бдительно охраняют нашу тюрьму и наши жизни и обращаются с нами хорошо. Мы бы не хотели, чтобы они пострадали из-за нас или чтобы вы пострадали за нас. Самое главное, ради Бога, избегайте пролить кровь. Собирайте информацию о них сами. Спуститься из окна без помощи лестницы совершенно невозможно. Но даже если мы спустимся, остается огромная опасность, потому что окно комнаты коменданта открыто и на нижнем этаже, вход в который ведет со двора, установлен пулемет. [Зачеркнуто: «Поэтому оставьте мысль нас похитить». ] Если вы за нами наблюдаете, вы всегда можете попытаться спасти нас в случае  неминуемой и реальной опасности. Мы совершенно не знаем, что происходит снаружи, так как не получаем ни газет, ни писем. После того как разрешили распечатать окно, наблюдение усилилось и мы не можем даже высунуть в окно голову без риска получить пулю в лицо».

 

На этой стадии мнимая операция по спасению императорской семьи провалилась. Однако было получено еще одно, четвертое и последнее письмо, написанное не раньше 4 июля, поскольку в нем содержалась просьба сообщить сведения о новом коменданте дома Ипатьева, сменившем Авдеева именно в этот день. Императорскую семью пытались заверить, что их друзья «Д и Т», — очевидно, Долгорукий и Татищев — уже «спасены», в то время как в действительности обоих расстреляли в прошлом месяце.

Пройдя через эти испытания, Николай и дети переменились: как сказал Соколову один из свидетелей, они выглядели «утомленными»⁶³.

Хотя и в то время, и позднее всю ответственность за принятие решения об убийстве императорской семьи коммунистические власти неизменно возлагали на Уральский областной Совет, эта версия, созданная, чтобы обелить Ленина, является, без сомнения, ложной. Сегодня можно с уверенностью сказать, что окончательное решение о «ликвидации» Романовых было принято лично Лениным, скорее всего в начале июля. К такому выводу можно прийти уже на том основании, что никакой провинциальный Совет не осмелился бы действовать в деле такой важности на свой страх и риск, без прямых указаний из центра. Публикуя в 1925 году результаты своего расследования, Соколов был абсолютно убежден, что за всем этим стоял Ленин. Но существует и прямое, причем весьма авторитетное свидетельство на этот счет, принадлежащее Троцкому. В 1935 году, прочитав в эмигрантской газете отчет о смерти императорской семьи, Троцкий мысленно вернулся в те дни и записал в дневнике: «Следующий мой приезд в Москву был уже после падения Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом: «Да, а где царь?» — «Кончен, — ответил он, — расстрелян». — «А семья где?» — «И семья с ним». — «Все?» — спросил я, по-видимому, с оттенком удивления. «Все! — ответил Свердлов. — А что?» Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил. «А кто решал?» — спросил я. — «Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять им живого знамени, особенно в наших условиях…» Больше я никаких вопросов не задавал, поставил на деле крест»⁶⁴.

Слова Свердлова, брошенные мимоходом, окончательно перечеркивают официальную версию, что Николай II и его семья были убиты по инициативе екатеринбургских властей, стремившихся таким образом воспрепятствовать их побегу или захвату их чехами. На самом деле решение было принято не в Екатеринбурге, а в Москве, в то время, когда большевики стали терять почву под ногами и их всерьез пугала возможность реставрации монархии, — перспектива, которую за год до этого никто даже не стал бы рассматривать, настолько она казалась фантастичной. [Когда благодаря деятельности комиссии, созданной адмиралом Колчаком, стали известны подробности екатеринбургского убийства, некоторые русские публицисты и историки использовали это для антисемитской кампании, отзвуки которой стали слышны и на Западе. Авторы таких выступлений возлагают всю вину за убийство императорской семьи на евреев, рассматривая эту акцию как часть всемирного «жидо-масонского заговора». В интерпретации этих событий, которую предлагает англичанин Роберт Уилтон, корреспондент лондонской «Таймс» и еще более — в трактовке его русского друга генерала Дитерихса, юдофобия принимает уже патологический характер. Пожалуй, никакое другое событие этого периода не способствовало в такой мере распространению антисемитизма и популяризации пресловутых «Протоколов сионских мудрецов». Однако в стремлении возложить всю вину за эту трагедию на евреев эти авторы упустили из виду, что смертный приговор царю был вынесен русским — Лениным.].

 

В конце июня Голощекин — друг Свердлова и самый влиятельный большевик на Урале — отправился опять в Москву. Как пишет Быков, целью его поездки было обсуждение судьбы Романовых в ЦК коммунистической партии и в ЦИКе Советов⁶⁵. Известно, что екатеринбургские большевики и, в частности, сам Голощекин хотели расправиться с Романовыми. Из этого можно заключить, что в Москве он просил полномочий, чтобы учинить над ними казнь. Ленин удовлетворил его просьбу.

Решение о расправе над бывшим царем, а возможно, и над его близкими, было принято, очевидно, в первых числах июля. Весьма вероятно, что это произошло на заседании Совнаркома вечером 2 июля. Два обстоятельства говорят в пользу данной гипотезы.

Одним из пунктов повестки дня этого заседания был вопрос о национализации имущества семьи Романовых. Для подготовки соответствующего декрета была назначена специальная комиссия⁶⁶. Учитывая критическое положение, в котором находился в то время большевистский режим, вопрос этот вряд ли мог считаться неотложным, тем более что все Романовы, которые тогда жили в России, находились либо в тюрьме, либо в ссылке и их имущество уже давно было присвоено государством или распределено между крестьянами. Скорее всего, этот вопрос встал в связи с решением казнить Николая. Декрет, узаконивший национализацию имущества семьи Романовых, был подписан 13 июля, за три дня до убийства, но, в нарушение установившейся практики, опубликован шестью днями позже — в тот самый день, когда факт убийства был предан гласности⁶⁷.

Другой аргумент, подтверждающий это предположение, заключается в том, что 4 июля, то есть сразу после заседания Совнаркома, руководство охраной императорской семьи перешло от екатеринбургского Совета к ЧК. 4 июля Белобородов направил в Кремль телеграмму следующего содержания: «Москва. Председателю ЦИК Свердлову для Голощекина. Сыромолотов как раз поехал для организации дела согласно указаний центра опасения напрасны точка Авдеев сменен его помощник Кошкин [Мошкин] арестован вместо Авдеева Юровский внутренний караул весь сменен заменяется другими точка Белобородов». [Соколов. Убийство. См. фото № 9 129 между с. 248 и 249. Помощник Авдеева A.M.Мошкин был арестован по обвинению в краже имущества императорской семьи.].

Яков Михайлович Юровский, глава екатеринбургской ЧК, был внуком еврея-каторжанина, осужденного задолго до революции по уголовному делу и сосланного в Сибирь. Получил поверхностное образование, стал учеником часовщика в Томске. Во время революции 1905 года примкнул к большевикам. Затем провел некоторое время в Берлине и принял там лютеранство. По возвращении в Россию был сослан в Екатеринбург, где открыл фотоателье, которое, по рассказам, служило большевистской явкой. Во время войны прошел подготовку в качестве санитара, но с началом февральской революции дезертировал и, вернувшись в Екатеринбург, стал вести антивоенную агитацию среди солдат. В октябре 1917 года Совет Уральской области назначил его «комиссаром юстиции», а затем он перешел работать в ЧК. Это был человек вероломный, злобный, порочный во всех отношениях. В те дни людей такого типа тянуло к большевикам, и они становились первыми кандидатами для работы в тайной полиции. Основываясь на материалах допросов его жены и родственников, Соколов изображает Юровского как человека надменного, своенравного и жестокого⁶⁸. Александра Федоровна, невзлюбившая его с первого взгляда, охарактеризовала его как человека «вульгарного и неприятного». Но он обладал несколькими важными для чекиста достоинствами: он был до щепетильности честен в обращении с государственным имуществом, безгранично жесток и довольно проницателен.

Первое, что сделал Юровский, приняв командование домом Ипатьева, — на корню пресек кражи. В этом был смысл с точки зрения безопасности, поскольку вороватых охранников легко подкупить, чтобы передавать через них письма в дом и из дома по каналам, неподконтрольным ЧК, и даже сделать их пособниками в случае бегства. В первый же день новый комендант велел членам императорской семьи предъявить ему все находившиеся у них драгоценности. Составив опись (в которую не вошло только то, что женщины тайно зашили в нижнее белье), он сложил драгоценности в ящик, опечатал его и разрешил пленникам хранить у себя, но затем ежедневно проверял его содержимое. Он также повесил замок на сарай, в котором хранился привезенный из Тобольска багаж. Николай, всегда предпочитавший думать о людях хорошее, счел эти меры заботой о благе семьи. Он записал в дневнике: «Юровский и его помощник сказали, что «случилась неприятная история в нашем доме; упомянули о пропаже наших предметов… Жаль Авдеева, но он виноват в том, что не удержал своих людей от воровства из сундуков в сарае… Юровский и его помощник начинают понимать, какого рода люди окружали и охраняли нас, обворовывая нас». [Александра Федоровна в дневнике пишет, что 6 июля Юровский возвратил Николаю украденные у него часы.].

 

Дневник императрицы подтверждает, что 4 июля внутреннюю охрану сменили. Николай решил, что новые охранники были латышами. Так же думал и капитан взвода охраны, которого допрашивал Соколов. Но в то время определение «латыши» широко применялось как термин по отношению вообще к иностранцам, поддерживавшим коммунистический режим. Соколов установил, что с пятью из десяти вновь прибывших Юровских объяснялся по-немецки⁶⁹. Как удалось выяснить, это были венгерские военнопленные — частью венгры, частью натурализовавшиеся в Венгрии немцы. [На стене в доме Ипатьева Соколов обнаружил надпись, сделанную по-венгерски: «Verhas Andras 1918 VII/15 — Orsegen» (Андраш Верхаш 15 июля 1918 — Охранник) (Houghton Archive. Harvard University. Sokolov File. Box 3).]. Их привезли в дом Ипатьева из штаб-квартиры ЧК, располагавшейся в гостинице «Американская»⁷⁰.

Это была расстрельная команда. Юровский разместил их на первом этаже. Сам он не стал переезжать в дом Ипатьева, предпочитая жить дома, где у него были жена, мать и двое детей. В комнате коменданта поселился его помощник Григорий Петрович Никулин.

7 июля Ленин распорядился, чтобы председателю Уральского областного Совета Белобородову установили прямую телеграфную связь с Кремлем. Это было сделано в ответ на требование Белобородова наладить такую связь «в виду чрезвычайной важности событий»⁷¹. С этого времени, вплоть до 25 июля, когда город был занят чехами, все переговоры Екатеринбурга с Кремлем по военным вопросам и по вопросам, касавшимся судьбы Романовых, велись по этому каналу, нередко — с помощью шифрованных сообщений.

12 июля из Москвы вернулся Голощекин с полномочиями привести в исполнение смертный приговор. В тот же день, выступив в Исполкоме, он сообщил об «отношении центральной власти к расстрелу Романовых». Он сказал, что первоначально в Москве собирались устроить суд над бывшим царем, но ввиду приближения фронта это неосуществимо. Поэтому Романовых надо расстрелять⁷². Исполком утвердил решение Москвы⁷³. Таким образом, екатеринбургские власти брали на себя ответственность за смерть царя, сделав вид, что это чрезвычайная мера, необходимая, чтобы императорская семья не попала в руки к чехам. [В воспоминаниях Юровского, написанных в 1920 г. и опубликованных только в 1989-м, сказано, что шифрованный приказ об «истреблении» Романовых был получен 16 июля из Перми. Пермь была губернским центром, через который проходила связь из Москвы на всю Уральскую область. По свидетельству Юровского, приказ на расстрел был подписан Голощекиным в тот же день в 6 часов пополудни. (Огонек. 1989. № 21. С. 30.)].

 

На следующий день, 15 июля, Юровского видели в лесах к северу от Екатеринбурга. Он искал место, где можно было надежно спрятать тела.

Члены императорской семьи ничего не подозревали, поскольку Юровский строго поддерживал в доме заведенный порядок и был внешне так заботлив, что завоевал их доверие. 8 июля (25 июня) Николай записал: «Наша жизнь нисколько не изменилась при Юровском». Действительно, в некоторых отношениях она даже улучшилась, так как теперь они получали все продукты, приносимые из монастыря, которые прежде разворовывала авдеевская стража. 11 июля рабочие установили решетку на единственном окне, которое открывалось, но это не вызвало у пленников удивления: «Конечно, боятся, что мы выберемся наружу или договоримся с охраной», — записала Александра Федоровна. Теперь, когда чекисты отказались от идеи спровоцировать попытку к бегству, Юровский стремился отрезать все возможные пути для настоящего бегства. 14 июля, в воскресенье, он разрешил священнику отслужить в доме обедню. Священнику, когда он уходил, показалось, что одна из великих княжон шепотом сказала ему: «Спасибо»⁷⁴. 15 июля Юровский, немного разбиравшийся в медицине, сидел какое-то время у постели Алексея, расспрашивая его о здоровье. На следующий день он принес ему несколько яиц. 16 июля в дом пришли две уборщицы. Как они рассказывали впоследствии Соколову, пленники были в хорошем настроении, а девушки смеялись, когда им помогли застлать постели.

Все это время императорская семья все еще надеялась, что как-то проявят себя их спасители. Вот последняя запись из дневника Николая, датированная 13 июля (30 июня): «Никаких вестей извне нет».

 

 

* * *

О трагических событиях, обагривших кровью дом Ипатьева в ночь с 16 на 17 июля, мы знали до недавнего времени в основном из свидетельств, собранных комиссией Соколова. 25 июля большевики сдали Екатеринбург чехам. Когда русские, вошедшие в город вместе с чехами, устремились к дому Ипатьева, они обнаружили, что он разгромлен и пуст. 30 июля началось расследование, которое должно было прояснить судьбу императорской семьи, но проводившие его люди не предприняли никаких серьезных усилий и упустили несколько драгоценных месяцев. В январе 1919 года адмирал Колчак, провозглашенный верховным правителем, поставил руководить расследованием генерала М.К.Дитерихса, но у того не оказалось необходимых для этой работы профессиональных навыков, и в феврале его сменил сибирский юрист Н.А.Соколов. Два года Соколов с непоколебимым упорством опрашивал свидетелей и изучал все вещественные доказательства по этому делу. Вынужденный в 1920 году бежать из России, он увез с собой материалы расследования. Эти материалы и книга, написанная на их основе, являются одним их главных источников наших знаний о екатеринбургской трагедии. [Семь папок, содержащих второй машинописный экземпляр материалов комиссии Соколова, хранятся в Гарварде. Первоначально они принадлежали Роберту Уилтону, корреспонденту лондонской «Таймс» в России, который сопровождал Соколова. Судьбу других экземпляров дела (всего их было три) обсуждает Росс (Гибель. С. 13–17). Некоторые дополнительные сведения о екатеринбургской трагедии можно почерпнуть в книге М.К.Дитерихса «Убийство царской семьи».]. Опубликованные недавно воспоминания Юровского в основном подтверждают и дополняют показания капитана взвода охраны П.Медведева и других свидетелей, опрошенных Соколовым⁷⁵.

 

 

* * *

День 16 июля прошел для императорской семьи обычно. Судя по последней записи в дневнике Александры Федоровны, сделанной в 11 часов вечера, когда они уже собирались лечь спать, у пленников не было никаких дурных предчувствий.

Весь тот день Юровский был страшно занят. Найдя место, где можно было сжечь и закопать тела, — заброшенный прииск близ деревни Коптяки, — он раздобыл грузовой «фиат» и велел поставить его за забором у главного входа в дом Ипатьева. Под вечер он велел Медведеву забрать у охранников револьверы. Тот принес в кабинет коменданта двенадцать семизарядных револьверов системы «наган», которыми обычно были вооружены офицеры русской армии. В 6 вечера Юровский вызвал с кухни мальчика-поваренка Леонида Седнева и отослал его из дома, сказав обеспокоенным Романовым, что тот пошел встретиться с дядей, камердинером Иваном Седневым. Это была ложь, так как Седнев-старший был расстрелян ЧК несколькими неделями раньше, тем не менее это был единственный гуманный поступок, совершенный в те дни Юровским, ибо таким образом он спас жизнь ребенку. Около 10 часов вечера Юровский велел Медведеву сообщить охране, что этой ночью Романовых расстреляют, и сказать, чтобы они не беспокоились, услышав выстрелы. Грузовик, который должен был прибыть в полночь, опоздал на полтора часа, и это отсрочило казнь.

В половине второго Юровский поднял доктора Боткина и попросил его разбудить остальных. Он объяснил, что в городе неспокойно и их решили перевести в нижний этаж. Для обитателей дома Ипатьева такое объяснение должно было прозвучать убедительно, так как они часто слышали с улицы звуки стрельбы: днем раньше Александра Федоровна записала в дневнике, что ночью были слышны артиллерийская канонада и револьверные выстрелы. [По некоторым источникам, императорской семье сказали, что их поведут из дома Ипатьева в более безопасное место, однако этой гипотезе противоречит тот факт, что пленники оставили в своих комнатах все, что в таком случае должны были бы взять с собой, в частности икону, с которой Александра Федоровна не расставалась в путешествиях (Дите-рихс. Убийство. Т. 1. С. 25).]. Чтобы умыться и одеться, пленникам понадобилось полчаса. Около двух часов они стали спускаться по лестнице. Впереди шел Юровский. За ним — Николай с Алексеем на руках, оба в гимнастерках и фуражках. Затем следовали императрица с великими княжнами (Анастасия вела своего любимца спаниеля Джемми) и доктор Боткин. Демидова несла две подушки, в одной из которых была зашита шкатулка с драгоценностями. За ней шли камердинер Трупп и повар Харитонов. Незнакомая узникам расстрельная команда, состоявшая из десяти человек, — шестеро из них были венграми, остальные русскими, — находилась в соседней комнате. Как показал Медведев, императорская семья «на вид казалась спокойна и как будто никакой опасности не ожидала»⁷⁶.

Спустившись по внутренней лестнице, процессия ступила во двор и повернула налево, чтобы войти в нижний этаж. Их провели в противоположный конец дома, в комнату, где до этого размещалась стража. Из этого помещения, пять метров в ширину и шесть в длину, вся мебель была вынесена. Высоко во внешней стене находилось единственное полукруглое окно, забранное решеткой. Только одна дверь была открыта, другую, напротив нее, ведущую в кладовку, заперли на замок. Это был тупик.

Александра Федоровна спросила, почему в комнате нет стульев. Юровский, по-прежнему предупредительный, велел принести два стула, на один из них Николай посадил Алексея, на другой села императрица. Остальным велели выстроиться вдоль стены. Через несколько минут в комнату вошел Юровский в сопровождении десяти вооруженных людей. Сцену, которая за этим последовала, он сам описал такими словами: «Когда вошла команда, ком[ендант] [Юровский пишет о себе в третьем лице. ] сказал Романов[ым], что ввиду того, что их родственники в Европе продолжают наступление на советскую Россию, Уралисполком постановил их расстрелять. Николай повернулся спиной к команде, лицом к семье, потом, как бы опомнившись, обернулся к ком[енданту] с вопросом: «Что? Что?» Ком[ендант] наскоро повторил и приказал команде готовиться. Команде заранее было указано, кому в кого стрелять, и приказано целить прямо в сердце, чтоб избежать большого количества крови и покончить скорее. Николай больше ничего не произнес, опять обернувшись к семье, другие произнесли несколько несвязных восклицаний, все это длилось несколько секунд. Затем началась стрельба, продолжавшаяся две — три минуты. Николай был убит самим ком[ендант]ом наповал»⁷⁷.

Как сообщают свидетели, императрица и одна из ее дочерей едва успели перекреститься: смерть их была мгновенной. Пока охранники не расстреляли все патроны, стрельба стояла страшная: Юровский пишет, что пули, отскакивая от стен и от пола, сыпались градом. Девочки кричали. Сраженный выстрелами, Алексей упал со стула. Харитонов «осел и умер».

Это была тяжелая работа. Юровский назначил каждому стрелку одну жертву и велел целить прямо в сердце. Тем не менее, когда залпы прекратились, шестеро еще были живы: Алексей, трое девочек, Демидова и Боткин. Алексей стонал, лежа в луже крови. Юровский добил его двумя выстрелами в голову. Демидова отчаянно защищалась, прижимая к себе подушки, в одной из которых была зашита металлическая шкатулка. Ее прикончили штыками. «Когда добивали одну из девочек, штык не мог пройти сквозь корсет», — жаловался Юровский. Вся, как он назвал это, «процедура» заняла двадцать минут. Медведев так описывал эту сцену: «У каждого было по несколько огнестрельных ран в разных местах тела, лица у всех были залиты кровью, одежда у всех также была в крови»⁷⁸.

Несмотря на то, что у дома работал грузовик, — специально, чтобы заглушить выстрелы, — стрельба была слышна и на улице. Один из обитателей дома Попова, стоявшего напротив и отданного для размещения внешней охраны, рассказывал Соколову: «Ночь с 16 на 17 июля 1918 года я хорошо восстанавливаю в своей памяти, потому что вообще в эту ночь я не спал, и помню, что около 12 часов ночи я вышел во двор и подошел к навесу, меня тошнило, я там остановился. Через некоторое время я услыхал глухие залпы, их было около 15, а затем отдельные выстрелы, их было 3 или 4, но эти выстрелы были не из винтовок произведены; было это после двух часов ночи; выстрелы были от Ипатьевского дома и по звуку глухие, как бы произведенные в подвале. После этого я быстро ушел к себе в комнату, ибо боялся, чтобы меня не заметили сверху охранники дома, где был заключен бывший Государь Император; войдя в комнату, мой сосед по ней спросил: «Слышал?» Я ответил: «Слышал выстрелы». — «Понял?» — «Понял», — сказал я, и мы замолчали…»⁷⁹

Убедившись, что все мертвы, охранники взяли из комнат верхнего этажа простыни и, сняв с трупов все драгоценности и рассовав их по карманам, вынесли еще истекающие кровью тела во двор, где у главных ворот ждал грузовик. В кузове расстелили кусок брезента, сложили на него тела одно на другое и накрыли сверху еще одним таким же куском. Юровский, угрожая расстрелом, потребовал, чтобы охранники вернули украденные драгоценности и конфисковал у расстрельщиков золотые часы, украшенные бриллиантами, портсигар и некоторые другие вещи. Затем он сел в грузовик и уехал.

Руководить уборкой Юровский поручил Медведеву. Охранники принесли швабры, ведра с водой и песок, чтобы смыть следы крови. Вот как описывал один из них «место действия»: «В комнатах стоял как бы туман от порохового дыма и пахло порохом… в стенах и полу были удары пуль. Пуль особенно было много (не самих пуль, а отверстий от них) в одной стене… Штыковых ударов нигде в стенах комнаты не было. Там, где в стенах и полу были пулевые отверстия, вокруг них была кровь; на стенах она была брызгами и пятнами, на полу — маленькими лужицами. Были капли и лужицы во всех других комнатах, через которые нужно было проходить во двор дома Ипатьева из той комнаты, где были следы от пуль. Были такие же следы крови и во дворе к воротам на камнях»⁸⁰. Охранник, который пришел на следующий день в дом Ипатьева, обнаружил там полный разгром: одежда, книги, иконы были в беспорядке разбросаны по полу и на столах — в них пытались найти спрятанные драгоценности и деньги. Атмосфера была мрачной, стража — неразговорчивой. Ему сказал», что чекисты отказались проводить остаток ночи у себя внизу и переехали наверх. Единственным живым напоминанием о прежних обитателях этих комнат был спаниель цесаревича Джой, о котором накануне как-то забыли: он стоял у дверей комнаты наверху, ожидая, что его туда впустят. «Я хорошо помню, — рассказывал один из охранников, — как я еще подумал тогда: напрасно ты ждешь».

Наружной охране было велено оставаться на своих постах, чтобы создать впечатление, будто в доме Ипатьева все идет по-прежнему. Этот спектакль продолжали разыгрывать, дабы не потерять возможность инсценировать впоследствии убийство царя и его семьи при попытке к бегству во время «эвакуации». 19 июля все наиболее важные вещи из имущества императорской семьи, включая личные бумаги Николая и Александры, Голощекин погрузил в поезд и увез в Москву⁸¹.

 

 

* * *

Зная склонность русского народа чтить как святыню останки мучеников и стремясь предотвратить возникновение культа Романовых, екатеринбургские большевики приложили все усилия, чтобы бесследно уничтожить их тела. Местом, которое выбрали для этой цели Юровский и его помощник Ермаков, был лес у деревни Коптяки в пятнадцати километрах к северу от Екатеринбурга. Это был район топких торфяников и заброшенных шахт.

В нескольких километрах от города грузовик встретила группа из двадцати пяти человек — верховых и в пролетках: «Это были рабочие (члены Совета, Исполкома и т. д.), которых приготовил Ермаков. Первое, что они закричали: «Что ж вы нам их неживыми привезли?!» Они думали, что казнь Романовых будет поручена им. Начали перегружать трупы на пролетки… Сейчас же начали очищать карманы — пришлось и тут пригрозить расстрелом и поставить часовых. Тут и обнаружилось, что на Татьяне, Ольге, Анастасии были надеты какие-то особые корсеты. Решено было раздеть трупы догола, но не здесь, а на месте погребения».

Было шесть или семь часов утра, когда процессия достигла заброшенного золотоносного прииска с шахтой глубиной около трех метров. Юровский распорядился, чтобы тела раздели и сожгли. «Когда стали раздевать одну из девиц, увидели корсет, местами разорванный пулями, — в отверстии видны были бриллианты. У публики явно разгорелись глаза. Комендант] решил сейчас же распустить всю артель… Команда приступила к раздеванию и сжиганию. На Александре Федоровне оказался целый жемчужный пояс, сделанный из нескольких ожерелий, зашитых в полотно. [Вставка на полях: «На шее у каждой из девиц оказался портрет Распутина с текстом его молитвы, зашитые в ладанки». ] Бриллианты тут же переписывались, их набралось около полпуда… Сложив все ценное в сумки, остальное найденное на трупах сожгли, а сами трупы опустили в шахту»⁸². Не будем описывать, каким надругательствам подверглись тела шести женщин, — достаточно сказать: один из охранников, принимавший участие в этой операции, впоследствии хвастал, что «может теперь спокойно умереть, так как он щупал царицу за…»⁸³

В течение нескольких месяцев Соколов, в надежде разыскать останки Романовых, вел раскопки вокруг места, которое здешние крестьяне называли «Четыре брата» — так окрестили четыре больших сосны, выросшие здесь некогда из одного семечка. Он обнаружил немало материальных свидетельств — иконки, брелоки, очки, застежки от корсетов — и доказал, что все они принадлежали членам императорской семьи. Был найден человеческий палец, отсеченный по-видимому, от тела императрицы, — скорее всего, чтобы снять кольцо. [Это мог быть и палец Николая: 4 июля, когда Юровский потребовал, чтобы они сдали все драгоценности, Александра Федоровна отметила в дневнике, что обручальное кольцо ее супруга останется на месте.]. Найденный зубной протез, как было установлено, принадлежал доктору Боткину. Палачи не посчитали нужным кремировать труп собаки Джемми, — он был просто сброшен в шахту. Они также не заметили или случайно обронили бриллиант в десять карат — подарок императрице от Николая — и Ульмский крест самого царя. То и другое валялось в траве.

Однако останки самих жертв найдены не были. В результате в течение многих лет периодически рождались предположения, что некоторые или даже большинство членов царской семьи живы. Тайна эта была окончательно развеяна только после публикации воспоминаний Юровского. Оказалось, что у «Четырех братьев» тела были захоронены временно.

Юровский посчитал шахту недостаточно глубокой, чтобы надежно скрыть погребение. Вернувшись в город, он навел справки и выяснил, что на Московском тракте существуют более глубокие шахты. 18 июля Юровский, захватив некоторое количество керосина и серной кислоты, вернулся со своими людьми и отрядом чекистов на прежнее место. Перекрыв окрестные дороги, они выкопали трупы, погрузили их в грузовик и повезли в направлении к Московскому тракту. По дороге машина застряла в грязи, и останки императорской семьи пришлось захоронить в случайном месте, в неглубокой могиле. Тела полили серной кислотой, а яму забросали землей и валежником. До 1989 года это место захоронения оставалось неизвестным.

 

 

* * *

Пока убийцы заметали следы преступления, в 140 км к северо-востоку от Екатеринбурга, в Алапаевске, разыгрывался другой акт трагедии семьи Романовых. Здесь с мая 1918 года большевики содержали под стражей нескольких представителей императорского дома: вел. кн. Сергея Михайловича, вел. кн. Елизавету Федоровну, принявшую постриг (вдову вел. кн. Сергея Александровича, убитого террористами в 1905 году, и сестру императрицы), кн. Владимира Павловича Палея и троих сыновей вел. кн. Константина — Игоря, Константина и Иоанна. Они жили с приближенными и слугами под домашним арестом в здании школы в пригороде Алапаевска, под охраной русских и австрийцев.

21 июня, то есть в тот самый день, когда обитатели дома Ипатьева получили первое письмо от мнимых спасителей, алапаевских узников перевели на строгий тюремный режим. От них удалили всех слуг и приближенных (кроме двоих: секретаря Ф.С.Ремеза и монахини), конфисковали драгоценности и ограничили свободу передвижений. Это было сделано по приказу Белобородова из Екатеринбурга, якобы для того, чтобы не допустить повторения ими «бегства» Михаила из Перми, случившегося за неделю до этого.

В день, когда были убиты Николай II и его семья, 17 июля, алапаевским узникам сказали, что их переводят в более безопасное место. Вечером этого дня власти инсценировали вооруженное нападение на здание школы, в котором содержались Романовы, приписав это действиям «белогвардейской банды». Как было объявлено, воспользовавшись завязавшейся схваткой, пленники бежали. В действительности их увезли в место под названием Верхняя Синячиха, завели далеко в лес, жестоко избили и казнили.

18 июля, в три часа пятнадцать минут утра Алапаевский Совет телеграфировал в Екатеринбург, где был разработан сценарий этого спектакля, что Романовы бежали из-под стражи. В тот же день Белобородов направил Свердлову в Москву и Зиновьеву и Урицкому в Петроград телеграмму следующего содержания: «Алапаевский Исполком сообщил нападении утром восемнадцатого неизвестной банды помещение где содержались под стражей бывшие великие князья Игорь Константинович Константин Константинович Сергей Михайлович и Полей [Палей] точка Несмотря сопротивление стражи князья похищены точка Есть жертвы с обеих сторон поиски ведутся точка»⁸⁴.

Проведенная белыми экспертиза установила, что все жертвы, кроме вел. кн. Сергея Михайловича, который, очевидно, сопротивлялся и был застрелен, были заживо сброшены в шахту. Там и нашли их тела. Пятеро членов царского дома и монахиня, сопровождавшая вел. кн. Елизавету Федоровну, умерли от недостатка воздуха и воды, вероятно, спустя несколько дней. Вскрытие показало наличие земли во рту и в желудке вел. кн. Константина Константиновича⁸⁵.

 

 

* * *

Даже не имея неопровержимых свидетельств, что Романовых убили по приказу из Москвы, это можно заподозрить, приняв во внимание тот факт, что официальное сообщение о «казни» Николая появилось не в Екатеринбурге, где якобы было принято такое решение, а в столице. Действительно, Уральскому областному Совету в течение пяти дней не разрешали предавать гласности это событие, хотя сообщения о нем уже появились в иностранной печати.

Мы не располагаем точными свидетельствами, но, судя по всему, главным мотивом, заставившим Москву требовать молчания от Екатеринбурга, был деликатный вопрос о судьбе царицы и детей.

Главную проблему представляли немцы, которых в этот момент большевики старались обработать как могли. Кайзер был двоюродным братом Николая II и крестным отцом цесаревича. Если бы его волновала судьба родственников, он мог включить в Брест-Литовский договор пункт о передаче Германии бывшего царя и его семьи, и большевики были бы не в состоянии отказаться. Но он этого не сделал. Когда в начале марта король Дании попросил его принять участие в судьбе Романовых, кайзер ответил, что не может предоставить убежище бывшему царю и его семье, потому что это будет расценено русскими как попытка реставрации монархии⁸⁶. Точно так же он отверг и просьбу шведского короля попытаться облегчить участь Романовых. Наиболее правдоподобным представляется объяснение такого поведения, данное Ботмером, который считает, что кайзер был движим страхом перед немецкими левыми партиями. [Bothmer К, von. Mit Graf Mirbach m Moskau. Tubingen, 1922. Немецкий ученый, оправдывая поведение своей страны, ссылается на слова Александры Федоровны, записанные воспитателем цесаревича Жильяром, что она готова скорее «умереть насильственной смертью в России, чем быть спасенной немцами» (Jagov // ВМ. 1935. № 5. S. 371). Может быть, это и правда, однако в тот момент немецкое правительство никак не могло знать, что она думает таким образом.].

Проявляя безразличие к судьбе Николая, Берлин тем не менее выражал озабоченность безопасностью царицы, которая была по происхождению немкой, и тех, кого собирательно называли «немецкими принцессами» — дочерей Александры Федоровны и нескольких придворных дам немецкого происхождения, а также Елизаветы Федоровны, сестры Александры. 10 мая Мирбах обсуждал этот вопрос с Караханом и Радеком и доложил в Берлин следующее: «Не рискуя, конечно, выступить как защитник свергнутого режима, я, тем не менее, сказал комиссарам, что мы надеемся, что с немецкими принцессами будут обращаться со всем возможным уважением, без мелких придирок, не говоря уж об угрозах их жизни. Карахан и Радек, которые замещают отсутствующего Чичерина, восприняли мое замечание благосклонно и с пониманием»⁸⁸.

Утром 17 июля кто-то из руководителей екатеринбургского Совета (почти наверняка Белобородов) телеграфировал в Кремль о событиях минувшей ночи. В биохронике Ленина, где прослеживаются мельчайшие подробности его жизни, имеется датированная этим числом краткая запись: «Ленин получает (в 12 часов) письмо из Екатеринбурга и пишет на конверте: «Получил. Ленин»⁸⁹. Однако в этот период между Москвой и Екатеринбургом действовала прямая телеграфная связь. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что документ, полученный Лениным, был не письмом, а телеграммой. Кроме того, обычно в биохронике кратко излагается содержание посланий, полученных Лениным. То, что это не сделано в данном случае, наводит на мысль, что речь шла об убийстве царской семьи, ибо в советской историографии не принято ставить эту тему в какую-либо связь с именем Ленина. Очевидно, в этом сообщении было недостаточно внятно сказано о судьбе супруги и детей Николая, потому что Кремль телеграммой потребовал от Екатеринбурга разъяснений. В тот же день, позднее, Белобородов направил в Москву шифрованное сообщение, звучавшее как ответ на вопрос. Копию этой депеши Соколов обнаружил на Екатеринбургском телеграфе, но не смог ее расшифровать. Два года спустя это удалось одному русскому криптографу в Париже. Документ не оставляет сомнений относительно судьбы царской семьи: «МОСКВА Кремль Секретарю Совнаркома Горбунову с обратной проверкой. «Передайте Свердлову что все семейство постигла та же участь что и главу официально семья погибнет при эвакуации. Белобородов»»⁹⁰.

Телеграмма Белобородова пришла в Москву ночью. На следующий день Свердлов сообщил эту новость президиуму ЦИКа, тщательно избегая упоминаний о смерти семьи Николая. Он сказал, что, попади царь в руки чехам, это обернулось бы смертельной опасностью, и в итоге получил от президиума формальное одобрение действий Уральского областного Совета⁹¹. При этом Свердлов не дал себе труда объяснить, почему царя и его семью не привезли в Москву в июне или в первых числах июля, когда это еще вполне можно было сделать.

Позднее в тот же день Свердлов появился на заседании Совнаркома, которое происходило в Кремле. Вот как описывает эпизод один из очевидцев: «Во время обсуждения проекта о здравоохранении, во время доклада тов. Семашко, вошел Свердлов и сел на свое место на стул позади Ильича. Семашко кончил. Свердлов подошел, наклонился к Ильичу и что-то сказал.

— Товарищи, Свердлов просит слово для обращения.

— Я должен сказать, — начал Свердлов обычным своим ровным тоном, — получено сообщение, что в Екатеринбурге, по постановлению областного Совета, расстрелян Николай; Александра и сын в надежных руках. Николай хотел бежать. Чехословаки подступали. Президиум ЦИКа постановил одобрить.

Молчание всех.

— Перейдем теперь к постатейному чтению проекта, — предложил Ильич.

Началось постатейное чтение, затем обсуждался проект по статистике»⁹².

Трудно сказать, зачем был весь этот цирк, ибо члены большевистского кабинета наверняка знали правду. [Брюс Локкарт утверждает, что уже вечером 17 июля Карахан сказал ему, что погибла вся царская семья (см.: Memoirs of a British Agent. 1935. P. 303–304). Странно, что никому не пришло в голову спросить, в чьих «руках» были дочери Николая.]. Вероятно, большевики испытывали нужду в такого рода формальных реверансах, прикрывающих творимый ими произвол.

Затем Свердлов составил текст официального сообщения, который передал в «Известия» и в «Правду» для публикации на следующий день, 19 июля. 22 июля оно было перепечатано лондонской «Таймс».

«На первой сессии Центрального исполнительного комитета, избранного Пятым съездом Советов, было зачитано сообщение, полученное по прямому проводу от Уральского областного Совета, о расстреле бывшего царя Николая Романова.

В последние дни Екатеринбургу, столице красного Урала, серьезно угрожали подступившие к нему банды чехословаков. В то же самое время был раскрыт контрреволюционный заговор, имевший целью с оружием в руках вырвать тирана из рук Совета.

Ввиду этих обстоятельств президиум Уральского областного Совета принял решение расстрелять бывшего царя Николая Романова. Это решение было приведено в исполнение 16 июля.

Жена и сын Романова отправлены в надежное место. Обнаруженные документы, касающиеся заговора, направлены в Москву со специальным курьером.

Недавно было принято решение предать бывшего царя трибуналу, чтобы судить его за преступления перед народом, и только последующие события не позволили осуществить это намерение. Президиум Центрального исполнительного комитета, обсудив обстоятельства, которые заставили Уральский областной Совет принять решение о расстреле Николая Романова, постановил следующее: Всероссийский центральный исполнительный комитет в лице президиума одобряет решение Уральского областного Совета как правомочное.

В распоряжении Центрального исполнительного комитета в настоящее время имеются чрезвычайно важные материалы и документы по делу Николая Романова: его дневники, которые он вел почти до последнего дня; дневники его жены и детей; его корреспонденция, включая письма Григория Распутина Романову и членам его семьи. Все эти материалы будут изучены и опубликованы в ближайшем будущем».

Так было положено начало официальной легенде: Николай — и лишь он один — был расстрелян за попытку к бегству, и решение это было принято Уральским областным Советом, а не большевистским ЦК в Москве.

19 июля, как и в последующие несколько дней, когда «Правда» и «Известия» уже напечатали сообщения о решениях, якобы принятых екатеринбургским Советом, дополнив их декретом о национализации имущества семьи Романовых, — Уральский областной Совет по-прежнему хранил гробовое молчание.

Мировая печать проинформировала своих читателей об этих событиях, следуя официальной большевистской версии. 21 июля «Нью-Йорк Таймс» вынесла эту новость на первую полосу воскресного выпуска, снабдив таким заголовком: «Бывший русский царь убит по приказу Уральского Совета. Николай расстрелян 16 июля, когда возникла опасность, что его могут захватить чехословаки. Жена и наследник в безопасности». Ниже был помещен некролог, в котором казненный монарх снисходительно охарактеризован как человек «приятный, но слабый». Большевики, вдохновленные безразличием, с которым за месяц до этого были восприняты слухи о смерти Николая, рассчитали верно: мир легко проглотил эту новость.

В тот день, когда советская печать опубликовала сообщение о расстреле бывшего царя, Рицлер встретился с Радеком и Воровским. Он принес формальный протест против казни Николая, которую, как он сказал, безусловно осудит мировое общественное мнение, и вновь подчеркнул, что его правительство обеспокоено судьбой «немецких принцесс». Собрав, вероятно, все самообладание, Радек ответил, что, если немецкое правительство в самом деле беспокоится о судьбе бывшей императрицы и ее дочерей, тем может быть из «гуманных соображений» разрешено покинуть Россию⁹³. 23 июля Рицлер в беседе с Чичериным вновь вернулся к вопросу о «немецких принцессах». Чичерин сразу ему ничего не ответил, но на следующий день сообщил: «насколько ему известно», императрица эвакуирована в Пермь. У Рицлера сложилось впечатление, что Чичерин лгал. К этому времени (22 июля) Ботмер знал уже об «ужасных подробностях» екатеринбургских событий и не сомневался, что вся семья была убита по приказу из Москвы, а екатеринбургскому Совету было лишь предоставлено право выбрать время и способ казни⁹⁴. Тем не менее 29 августа Радек предложил немецкому правительству обменять Александру Федоровну и ее детей на арестованного в Германии спартаковца Лео Иогихеса. 10 сентября большевистское руководство повторило это предложение немецкому консулу, но, когда немцы стали уточнять детали, большевики уклонились от обсуждения, заявив, что в данный момент семья бывшего царя оказалась отрезанной в результате военных действий⁹⁵.

20 июля Уральский Совет составил наконец текст сообщения и запросил у Москвы разрешение на его публикацию⁹⁶. В нем говорилось следующее:

«Экстренный выпуск. По распоряжению Областного исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов Урала и Рев. штаба бывший Царь и Самодержавец Николай Романов расстрелян совместно с его семьей 17 июля 1918 года. Трупы преданы погребению.

Председатель Исполкома Белобородов

г. Екатеринбург 20 июля 1918 г. 10 часов утра».

[Текст этого документа стал известен на Западе при весьма подозрительных обстоятельствах. Весной 1956 г. в редакции популярного западногерманского еженедельника «7 Tage» появился человек, назвавший себя Гансом Мейером. Он утверждал, что, будучи австрийским военнопленным, принимал в 1918 г. непосредственное участие в решении вопроса об участи царской семьи в Екатеринбурге, и показал документы, относящиеся к этому делу, которые, по его словам, он скрывал в течение 18 лет, живя в Восточной Германии. Его версия екатеринбургских событий изобиловала фантастическими деталями. Без сомнения, он прежде всего стремился доказать, что Анастасия погибла вместе со всей семьей. Документы, предоставленные Мейером, кажутся отчасти подлинными, отчасти сфабрикованными. Вероятнее всего, он действовал по заданию советской службы безопасности. Его рассказ был напечатан в журнале (7 Tage. 1956. 14 июля — 25 августа. № 27–35). Приведенный выше текст сообщения, который представляется аутентичным, был помещен в номере «7 Tage» от 25 авг. 1956 г. О «свидетельствах» Мейера см.: Пагануц-ци П. // Время и мы. 1986. № 92. Как утверждает автор, немецкий суд, рассмотревший эти документы в связи с делом, возбужденным так называемой Анастасией, признал их поддельными.].

 

Москва запретила печатать это сообщение, поскольку в нем шла речь о смерти семьи Николая. На единственном известном экземпляре этого документа слова «совместно с его семьей» и «трупы преданы погребению» перечеркнуты, поставлены резолюция «запретить публикацию» и неразборчивая подпись.

20 июля Свердлов передал по прямому проводу в Екатеринбург согласованный текст сообщения, написанного им самим и напечатанного затем в московских газетах⁹⁷. 21 июля Голощекин сообщил Уральскому областному Совету ошеломляющую новость: оказывается, неделю назад Совет (и не подозревавший об этом) принял решение расстрелять бывшего царя. Теперь решение это уже исполнено. Население Екатеринбурга узнало о случившемся из листовок, расклеенных по городу 22 июля. На следующий день текст листовки был напечатан в газете «Рабочий Урала», где его предваряли такие строки: «Белогвардейцы пытались похитить бывшего царя и его семью. Их заговор был раскрыт. Областной Совет рабочих и крестьян Урала предупредил их преступный замысел и расстрелял всероссийского убийцу. Это первое предупреждение. Врагам народа так же не достичь возвращения к самодержавию, как им не удалось заполучить к себе в стан коронованного палача»⁹⁸.

22 июля стража, охранявшая дом Ипатьева, была снята. Юровский вручил бывшим охранникам 8000 руб., велел поделить деньги между собой и сказал, что их отправляют на фронт. В тот же день Ипатьев получил телеграмму от своей невестки: «Жилец уехал»⁹⁹.

Все очевидцы согласны в том, что народ, — по крайней мере, горожане, — не выказал особых эмоций, узнав о казни бывшего царя. В некоторых московских храмах отслужили панихиды, но, в общем, народ безмолствовал. Локкарт отметил, что «население Москвы восприняло новость с удивительным безразличием»¹⁰⁰. Такое же впечатление сложилось и у Ботмера: «Население приняло убийство царя равнодушно и безразлично. Даже честные и трезвые люди настолько привыкли к ужасам, настолько подавлены собственной нуждой и заботами, что и на них это не произвело впечатления»¹⁰¹. Бывший премьер-министр В.Н.Коковцов, наблюдая реакцию публики в петроградском трамвае 20 июля, обнаружил даже признаки явного удовлетворения: «Нигде не заметил я ни малейшей тени горя или сочувствия. Сообщение читали вслух с усмешками, ужимками, шуточками и с самыми безжалостными замечаниями… Можно было слышать просто отвратительные высказывания: «Давно надо было это сделать»… «Эге, братец Романов, пришло время отвечать»¹⁰².

Крестьяне держали свои мысли при себе. Но об их реакции можно составить некоторое представление по колоритному высказыванию пожилого мужика, записанному интеллигентом в 1920 году: «Мы теперича доподлинно знаем, что помещичью-то землю дал нам царь Николай Александрович, а нонешние энти самые министеры Керенский, да Ленин, да Троцкий, да еще другие за энто царя сперва сослали в Сибирь, а потом убили, да и наследника убили тоже, чтобы больше царя у нас не было, чтобы они могли всегда сами править народом. Они хотели было не дать землю нам, да наши помешали, когда с фронта пришли в Москву и Петроград. А теперь эти министеры за то, что должны были дать нам землю, и душат нас. Ну, авось не задушат: мы крепкие — выдержим. А опосля мы ли, старики, или сыны наши, али внуки — все едино — разведаемся со всеми большевиками и их министерами. Ничего, придет наше время!»¹⁰³

 

 

* * *

В течение следующих девяти лет советское правительство упорно отстаивало официальную ложь, будто Александра Федоровна и ее дети живы. Еще в 1922 году Чичерин утверждал, что дочери Николая находятся в Соединенных Штатах¹⁰⁴. Ложь эта находила поддержку и у русских монархистов, которые не могли свыкнуться с мыслью, что царская семья истреблена целиком. Когда Соколов попал на Запад, он был очень холодно принят в монархистских кругах. Мать Николая, вдовствующая императрица Мария Федоровна, и вел. кн. Николай Николаевич — наиболее значительные фигуры из оставшихся в живых Романовых — просто отказались его принять¹⁰⁵. Несколько лет спустя он умер, всеми забытый, в бедности.

П.М.Быков, советский летописец этих событий, в своем первом их изложении, опубликованном в 1921 году в Екатеринбурге, сообщил правду о судьбе всей семьи, но эта его работа была быстро изъята из обращения¹⁰⁶. Лишь в 1926 году, после появления в Париже книги Соколова, когда старая версия рассыпалась в прах, Быкову поручили изложить историю екатеринбургских событий с официальной, партийной точки зрения. В этой книге, которая была переведена в Москве на основные европейские языки, содержалось признание, что Александра Федоровна и дети погибли вместе с царем. Быков писал: «Очень много говорилось об отсутствии трупов, несмотря на тщательнейшие розыски. Но<…> останки трупов после сожжения были увезены от шахт на значительное расстояние и зарыты в болоте, в районе, где добровольцы и следователи раскопок не производили. Там трупы и остались и теперь благополучно сгнили». [Быков. Последние дни. С. 126. Утверждают, что впервые признал смерть всей семьи П.Юренев: Новые материалы о расстреле Романовых // Красная газета. 1925. 28 дек. (Мне этот источник недоступен. Цит. по: Smirnoff. Autour. P. 25.)].

 

Юровский, бежавший из Екатеринбурга при вступлении туда чехов, затем вернулся, но вскоре перебрался в Москву, где работал в аппарате правительства. В награду за службу он стал членом коллегии ЧК. В мае 1921 года его тепло принял Ленин. [Ленинская гвардия Урала. Свердловск, 1967. С. 509–514. В 1919 г. его посетил в Екатеринбурге английский офицер, который интересовался судьбой императорской семьи (см.: McCullagh F. // Nineteenth Century and After. 1920. Sept. № 123. P. 377–427)]. Револьвер, выстрелом из которого был убит Николай, впоследствии хранился в специальном фонде Музея революции в Москве. Юровский умер своей смертью в августе 1938 года в Кремлевской больнице¹⁰⁷. Как чекист и «соратник Дзержинского» он завоевал себе место в пантеоне большевистских героев второго ряда: о нем написан роман, издана его биография, в которой он изображен как «типичный» чекист — «замкнутый, жесткий, но с мягким сердцем»¹⁰⁸. Судьба других участников екатеринбургской трагедии складывалась не столь благополучно. Белобородов вначале сделал быструю карьеру, став в марте 1919 года членом ЦК и Оргбюро, а затем наркомом внутренних дел (1923–1927). Но его погубила дружба с Троцким: в 1936 году он был арестован и два года спустя расстрелян. Голощекин тоже стал жертвой сталинских чисток и погиб в 1941 году. Обоих впоследствии «реабилитировали».

В доме Ипатьева в течение многих лет размещался клуб и музей. Но затем власти, встревоженные растущим числом посетителей, специально приезжающих в Екатеринбург (переименованный в 1924 году в Свердловск), чтобы взглянуть на этот дом, решили прекратить паломничество и осенью 1977 года распорядились дом взорвать. [Екатеринбургская трагедия имела одно весьма странное продолжение. В сентябре 1919 г. Исполком Пермского Совета осудил 28 человек за убийство бывшего царя, его семьи и придворных. Хотя никто из них, насколько известно, не имел никакого отношения к этим событиям, тем не менее левый эсер М.Яхонтов «сознался», что лично отдал приказ об убийстве царской семьи и принимал участие в его исполнении. Он и еще четверо подсудимых были приговорены к смерти за преступление, которого явно не совершали. Подоплека и цель этого инсценированного процесса до сих пор неясны (см.: Wilton R. The Last Days of Romanovs. Lnd., 1920. P. 102–103. Автор ссылается на издание: Россия (Париж). 1919. 17 дек. № 1, где, в свою очередь, есть ссылка на «Правду». См. также: New York Times. 1919.7 Dec. P. 20)].

 

 

* * *

На фоне десятков тысяч человеческих жизней, востребованных ЧК в течение нескольких лет после екатеринбургской трагедии, и миллионов, убитых теми, кто затем принял у них эстафету, смерть от рук чекистов одиннадцати пленников не выглядит событием чрезвычайных масштабов. И все же есть в убийстве царя, его семьи и домочадцев глубоко символическое значение. Как были свои исторические вехи, отмечавшие путь свободы, — Лексингтон и Конкорд или штурм Бастилии, так были и мрачные даты, отмечавшие поступь тоталитаризма. В том, как было подготовлено и совершено убийство царской семьи, как его сначала отрицали, а потом оправдывали, есть какая-то исключительная гнусность, нечто, что отличает его от других актов цареубийства и позволяет усматривать в нем прелюдию к массовым убийствам XX века. Прежде всего, в нем не было никакой необходимости. Романовы добровольно (и весьма счастливо) устранились из политической жизни и были готовы подчиниться любым условиям большевистского плена. Правда, они были не прочь, чтобы их похитили, не прочь оказаться на свободе, но надежда вырваться из тюрьмы, в особенности из тюрьмы, в которую их поместили, не предавая суду и не предъявив никаких обвинений, вряд ли может быть квалифицирована как «преступное намерение», а ведь именно этим екатеринбургские большевики оправдали учиненную ими казнь. Как бы то ни было, если большевистское правительство действительно опасалось, что Романовы сбегут и станут «живым знаменем» оппозиции, у него было достаточно времени перевезти их в Москву: ведь и три дня спустя Голощекин без труда выехал из Екатеринбурга в столицу с императорским багажом. А там они были бы вне досягаемости и чехов, и белых, и любых других противников большевистского режима. Причина была, конечно, не в недостатке времени, возможности побега или наступлении чехов, а в политических нуждах большевистского правительства. В июле 1918 года оно испытывало большие затруднения: враги ополчились против него, сторонники от него отвернулись. Чтобы сплотить пошатнувшиеся ряды, нужна была кровь. Это признал и Троцкий, когда, семнадцать лет спустя, размышляя в ссылке над событиями того времени, признал правоту Ленина, принявшего решение об уничтожении жены и детей бывшего царя — решение, за которое он не нес личной ответственности и которое, следовательно, ему не было нужды защищать: «По существу решение было не только целесообразно, но и необходимо. Суровость расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не только для того, чтобы запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель»¹⁰⁹. На первый взгляд, суждение Троцкого безосновательно. Если бы большевики действительно убили жену и детей бывшего царя с целью навести страх на своих врагов и сплотить ряды своих сторонников, они должны были бы откровенно и во всеуслышание заявить об этом деянии, а не отрицать его и тогда, и годы спустя. Но чудовищное признание Троцкого, тем не менее, открывает истину — на более глубоком моральном и психологическом уровне. Подобно героям «Бесов» Достоевского, большевики должны были проливать кровь, чтобы связать своих колеблющихся последователей узами коллективной вины. Чем более невинные жертвы оказывались на совести партии, тем отчетливее должен был понимать рядовой большевик, что отступление, колебание, компромисс — невозможны, что он связан со своими лидерами прочнейшей из нитей и обречен следовать за ними до «полной победы» — любой ценой — или «полной гибели». Екатеринбургское убийство знаменовало собой начало «красного террора», формально объявленного шестью неделями позже, жертвами которого во многих случаях становились заложники, казнимые не потому, что они совершили какое-то преступление, а потому, что, по выражению Троцкого, смерть их была «нужна». Когда правительство присваивает себе право убивать людей не потому, что они что-то сделали или даже могли сделать, а потому, что их смерть нужна, мы вступаем в мир, в котором действуют совершенно новые нравственные законы. В этом и состоит символическое значение события, случившегося в ночь с 16 на 17 июля в Екатеринбурге. Совершенное по тайному приказу правительства убийство семьи, которая, несмотря на свое царственное происхождение, была на удивление обычной семьей, ни в чем не повинной и стремившейся только к мирной жизни, стало первым шагом человечества на пути сознательного геноцида. Тот же ход мыслей, который заставил большевиков вынести смертный приговор царской семье, привел вскоре и в самой России, и за ее пределами к слепому уничтожению миллионов человеческих существ, вся вина которых заключалась в том, что они оказались помехой при реализации тех или иных грандиозных замыслов переустройства мира.

 

 

ГЛАВА 10

КРАСНЫЙ ТЕРРОР

 

Террор — это главным образом ненужные жестокости, совершаемые испуганными людьми ради собственного успокоения.

Из письма Энгельса к Марксу ¹

 

 

Систематический государственный террор не был придуман большевиками: задолго до них к нему прибегли якобинцы. Тем не менее, различия между большевистским и якобинским террором столь глубоки, что мы не слишком ошибемся, назвав большевиков изобретателями политического террора. Достаточно сказать, что французская революция пришла к террору в высшей точке своего развития, тогда как российская с него началась. О якобинском терроре говорят как о «коротком эпизоде», как об «издержках» революционных событий². Красный террор был с первых шагов существенным элементом большевистского режима. Порой он усиливался, порой ослабевал, но никогда не прекращался полностью. Как черная грозовая туча, он постоянно висел над советской Россией.

Те, кто выступает от лица и в защиту большевиков, как правило, возлагает вину за террор на их противников — и в гражданскую войну, и при военном коммунизме и во многих других сомнительных проявлениях большевизма. Они полагают, что террор был явлением прискорбным, но неизбежным, что это ответная реакция на контрреволюционные выступления. Иными словами, большевики ни за что не пошли бы на террор, будь у них малейшая возможность его избежать. Типичным в этом смысле является суждение А.И.Балабановой: «К сожалению, обстоятельства сложились так, что большевики вынуждены были прибегнуть к террору и репрессиям под давлением иностранных интервентов и русских реакционеров, стремившихся защитить свои привилегии и восстановить старый режим»³.

Против этого можно выдвинуть несколько возражений.

Если бы большевики в самом деле ввели террор «под давлением иностранных интервентов и русских реакционеров», они отказались бы от него сразу же после решительной победы над этими врагами, то есть в 1920 году. Но ничего подобного не произошло. С окончанием гражданской войны действительно прекратились повальные массовые убийства, происходившие в 1918–1919 годы, однако законы и институты, сделавшие эти убийства возможными, были полностью сохранены. И когда Сталин стал безраздельным хозяином советской России, все инструменты, необходимые для развертывания террора в невиданных до этого масштабах, оказались у него под рукой. Одно только это доказывает, что для большевиков террор был не орудием обороны, а методом управления. Подтверждением этому служит и то обстоятельство, что главный институт большевистского террора — ЧК — был создан в начале декабря 1917 года, то есть до того, как вообще могла возникнуть какая-либо организованная оппозиция власти большевиков, а «иностранные интервенты» все еще усердно искали их расположения. Здесь можно сослаться на авторитет одного из самых жестоких руководителей ЧК, латыша Я.Х.Петерса, утверждавшего, что в первой половине 1918 года, когда чекистские эксперименты с террором уже начались, «контрреволюционных организаций… как таковых… не наблюдалось». [Пролетарская революция. 1924. № 10(33). С. 10. Петерс был заместителем председателя, а в июле — августе 1918 г. исполнял обязанности председателя ЧК.].

Как свидетельствуют источники, Ленин, будучи убежденным сторонником террора, считал его необходимым инструментом деятельности революционного правительства. Он был готов ввести террор превентивно, то есть при отсутствии активного сопротивления его режиму. Такая приверженность террору основывалась на глубоком убеждении в правоте своего дела и на нежелании воспринимать политическую ситуацию иначе, как в черно-белых тонах. Теми же мотивами руководствовался и Робеспьер, с которым Троцкий сравнивал Ленина еще в 1904 году. Как и его французский предшественник, Ленин хотел построить мир, населенный исключительно «хорошими гражданами». Эта цель служила для него, как и для Робеспьера, моральным оправданием физического истребления «плохих» граждан⁴.

Уже с момента создания большевистской организации (о которой он с гордостью говорил, как о «якобинской») Ленин настаивал на необходимости революционного террора. Его эссе 1908 года «Уроки Коммуны» содержит удивительные откровения на сей счет. Перечислив достижения и неудачи этой первой «пролетарской революции», он указывает на ее главный просчет — «излишнее великодушие пролетариата: надо было истреблять своих врагов, а он старался морально повлиять на них»⁵. Это замечание является, вероятно, одним из наиболее ранних примеров использования в политической литературе термина «истребление» не по отношению к паразитам, а по отношению к человеческим существам. Для обозначения «классовых врагов» своего режима Ленин обычно использовал термины из лексикона борьбы с вредителями, называя «кулаков» «кровопийцами», «пауками» или «пиявками». Уже в январе 1918 года, подстрекая население к погромам, он писал: «Тысячи форм и способов учета и контроля за богатыми, жуликами и тунеядцами должны быть выработаны и испытаны на практике самими коммунами, мелкими ячейками в деревне и в городе. Разнообразие здесь есть ручательство жизненности, порука успеха в достижении общей единой цели: очистки земли российской от всяких вредных насекомых, от блох — жуликов, от клопов — богатых и прочее и прочее»⁶. Этому примеру затем последовал Гитлер. Говоря в «Mein Kampf» о лидерах немецкой социал-демократии, которых он в большинстве считал евреями, он называл их «Ungeziefer» — «паразитами», достойными только истребления⁷.

Насколько глубокие корни пустила в ленинской душе страсть к террору, показывает эпизод, происшедший в первый же день, когда он стал главой государства. В процессе захвата власти большевиками Каменев обратился ко Второму съезду Советов с предложением отменить смертную казнь для солдат, дезертирующих с фронта, восстановленную в середине 1917 года Керенским. Съезд принял это предложение⁸. Ленин, занятый другими делами, узнал об этом позднее, и, как пишет Троцкий, «возмущению его не было конца». «Вздор, — повторял он. — Как же можно совершить революцию без расстрелов? Неужели же вы думаете справиться со всеми врагами, обезоружив себя? Какие еще есть меры репрессии? Тюремное заключение? Кто ему придает значение во время гражданской войны, когда каждая сторона надеется победить?»

«Ошибка, — повторял он, — недопустимая слабость, пацифистская иллюзия и пр.»⁹. И это говорилось в то время, когда большевистская диктатура была едва установлена, когда она не встречала еще никакого организованного сопротивления (ибо никто не верил, что большевики продержатся у власти), когда не было ничего даже отдаленно напоминавшего «гражданскую войну». По настоянию Ленина, большевики проигнорировали это решение съезда об отмене смертной казни и восстановили ее, более или менее узаконив, в июне следующего года.

Хотя Ленин предпочитал руководить террором, оставаясь в тени, время от времени он давал понять, что будет глух к жалобам по поводу «невинных» жертв ЧК. «Я рассуждаю трезво и категорически, — сказал он в 1919 году рабочему-меньшевику, осудившему аресты невинных граждан, — что лучше: посадить в тюрьму несколько десятков или сотен подстрекателей, виновных или невиновных,  сознательных или несознательных, или потерять тысячи красноармейцев и рабочих? — Первое лучше»¹⁰. Так он оправдывал массовые репрессии. [Любопытно сравнить это с тем, что говорил в 1943 г. в Познани, обращаясь к эсэсовцам, Генрих Гиммлер: «Умрут или не умрут 10000 русских женщин на строительстве противотанкового рва, интересует меня лишь с точки зрения того, будет ли построен для Германии противотанковый ров… Когда кто-то приходит и говорит мне: «Я не могу строить противотанковые рвы руками женщин и детей, это негуманно, они умрут», я отвечаю ему: «Ты убийца собственной нации, потому что, если противотанковый ров не будет построен, будут умирать солдаты Германии»».].

Ему вторил Троцкий. 2 декабря 1917 года, обращаясь к новому, большевистскому Исполкому, он говорил: «В том, что пролетариат добивает падающий класс, нет ничего безнравственного. Это его право. Вы возмущаетесь… тем мягким террором, который мы направляем против своих классовых противников, но знайте, что не далее как через месяц этот террор примет более грозные формы, по образцу террора великих революционеров Франции. Не крепость, а гильотина будет для наших врагов»¹¹. Пользуясь случаем, он объяснил (повторив слова французского революционера Жака Хебера), что гильотина — это приспособление, которое «делает человека на голову короче».

В свете всех этих фактов нельзя утверждать, что большевики «вынуждены были прибегнуть» к политике террора «под давлением» внутренних и внешних противников, что он был им навязан. Для большевиков, как и для якобинцев, террор был отнюдь не крайней мерой, но служил заменой народной поддержки, которой им не хватало. Чем более теряли они популярность, тем сильнее становился террор. Осенью и зимой 1918/1919 годов он вырос в массовое побоище, невиданное по размаху. [К 1919–1920 гг., по распоряжению Ленина, в тюрьмах сидело много социалистов. Когда друг Ленина, швейцарец Фриц Платтен, выразил против этого протест, сказав, что они заведомо не являются контрреволюционерами, Ленин ответил: «Конечно, нет… Но именно поэтому они и опасны — потому что это честные революционеры. Что поделаешь…» (Steinberg I. In the Workshop of the Revolution. Lnd., 1955. P. 177).].

Красный террор несопоставим поэтому ни с так называемым белым террором антибольшевистских армий в России, ссылкой на который большевики обычно оправдывали свои действия, ни с якобинским террором во Франции, который они, по их словам, взяли за образец.

Белые действительно казнили большевиков и тех, кто им сочувствовал. Расправы эти были и массовыми и весьма жестокими. Но они никогда не возводили террор в ранг особой политики и не создавали для этого формальных институтов, таких, как ЧК. Обычно такие казни производились по распоряжению армейских офицеров, действовавших по собственной инициативе. Часто они были эмоциональной реакцией на опустошительные картины, которые открывались взору на территориях, отвоеванных у Красной Армии. Будучи вполне одиозным, террор белых армий, в отличие от красного террора, никогда не был систематическим.

Якобинский террор 1793–1794 годов по своей философии и психологии имел много общего с красным террором, но в то же время между ними существовал ряд глубоких различий. Прежде всего, якобинский террор возник в результате давления снизу: его породила улица, голодная толпа, искавшая, на ком выместить свою ярость. В противоположность этому, большевистский террор был навязан сверху — массам, уже уставшим от кровопролития. Как мы еще увидим, Москва вынуждена была угрожать местным Советам серьезными карами за неисполнение директив о терроре. И хотя в 1917–1918 годы в стране было много насилия, ничто не свидетельствует о том, что толпа требовала крови целых классов.

Далее, два этих наиболее ярких в истории периода террора несопоставимы по своей длительности. Якобинский террор продолжался менее года — из десяти лет, которые, по самым скромным оценкам, длилась французская революция.

В этом смысле он действительно был лишь «коротким эпизодом». Сразу же после 9 термидора, когда якобинские лидеры были арестованы и гильотинированы, террор во Франции закончился. Внезапно и навсегда. Но в советской России он был перманентным, хотя и имел порой подъемы и спады. Несмотря на то что в конце гражданской войны была вновь отменена смертная казнь, по-прежнему, с полным пренебрежением к юридическим процедурам, продолжались расправы.

Глубокое различие между якобинским и большевистским террором лучше всего символизирует тот факт, что в Париже нет ни памятника Робеспьеру, ни улиц его имени, в то время как в столице советской России, в самом ее центре, до 1991 года огромная фигура основателя ЧК Феликса Дзержинского гордо возвышалась на площади, названной в его честь.

Большевистский террор не сводился лишь к массовым казням. По мнению некоторых современников, эти казни, как бы ни были они ужасны, вносили малую лепту в общую атмосферу подавленности. Исаак Штейнберг, свидетельству которого вполне можно доверять, ибо он, будучи юристом по образованию, занимал в правительстве Ленина пост наркома юстиции, отмечал в 1920 году, что, несмотря на окончание гражданской войны, террор, ставший неотъемлемым элементом режима, продолжался. Массовые расстрелы заключенных и заложников были, по его мнению, лишь «наиболее яркими объектами на мрачном небосклоне террора, нависшим над революционной землей». Они были «его кульминацией, его апофеозом».

«Террор — вовсе не отдельная акция, не изолированное, случайное, — пусть даже повторяющееся, — выражение гнева правительства. Террор — это система <…>  созданный и легализованный режимом план массового устрашения, массового принуждения, массового уничтожения. Террор — это выверенный перечень наказаний, репрессалий, и угроз, с помощью которых правительство запугивает, соблазняет и принуждает выполнять свою волю. Террор — это тяжелый, удушающий покров, наброшенный сверху на все население страны, покров, сотканный из недоверия, потаенной бдительности и жажды мщения. Кто держит этот покров в своих руках, кто с его помощью держит в руках все население страны без исключения? <…> В условиях террора власть находится в руках меньшинства, печально известного меньшинства, сознающего свою изолированность и боящегося ее. Террор существует именно потому, что правящее меньшинство усматривает врагов во все большем числе индивидов, групп и слоев общества <…> Этот собирательный «враг Революции» разрастается, охватывая саму Революцию <…> Понятие это мало-помалу расширяется и в конце концов включает в себя всю страну, все ее население, «всех, за исключением правительства», и тех, кто с ним непосредственно сотрудничает». [Steinberg I. Gewalt und Terror in der Revolution. Berlin, 1974. S. 22–25. Эта книга писалась с 1920 по 1923 г. и была впервые опубликована в 1931-м. Речь в ней идет не о сталинской, а о ленинской России.].

В перечень проявлений красного террора Штейнберг включает разгон свободных профсоюзов, подавление свободы слова, создание плотной сети тайных агентов и доносчиков, пренебрежение правами человека, всеобщий голод и нищету. По его мнению, «атмосфера террора», его угроза, разлитая в воздухе, отравляла советскую жизнь даже больше, чем казни как таковые.

Террор вырастал из якобинского убеждения Ленина, что, находясь у власти и управляя страной, большевики должны физически истребить «буржуазию», сосредоточившую в себе все «порочные» идеи и побуждения. Термин «буржуазия» большевики употребляли расширительно, обозначая с его помощью две группы людей: во-первых, тех, кого по своему происхождению или месту в хозяйственной жизни они считали «эксплуататором», — будь то промышленник-миллионер или крестьянин, имеющий лишнюю сотку земли, и, во-вторых, тех, кто, независимо от своего социального или экономического положения, был не согласен с большевистской политикой. То есть человек мог выступать — объективно и субъективно — как представитель буржуазии из-за одних только своих взглядов. Вспоминая время, когда он работал в Совнаркоме, Штейнберг приводит эпизод, ярко раскрывающий кровожадные наклонности Ленина. 21 февраля 1918 года Ленин представил своему кабинету проект декрета, озаглавленного «Социалистическое Отечество в опасности!»¹² Этот документ был откликом на немецкое наступление, последовавшее за отказом большевиков подписать Брестский договор. Декрет призывал народ вставать на защиту страны и революции. Один из его пунктов предусматривал, по замыслу Ленина, расстрел «на месте» — то есть без суда — весьма широкой и неясно обозначенной категории злоумышленников, в которую входили «неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционно агитаторы, германские шпионы». Включая в этот перечень уголовников (спекулянтов, «громил», хулиганов), Ленин рассчитывал получить поддержку декрета в массах, уставших от разгула преступности, но подлинной мишенью были здесь его политические противники, обозначенные как «контрреволюционные агитаторы».

Против этой формулировки выступили левые эсеры, в принципе отрицавшие возможность применения смертной казни в борьбе с политическими противниками. «Я сказал, — пишет Штейнберг, — что эта жестокая угроза перечеркивает весь пафос манифеста. Ленин ответил с усмешкой: Напротив, именно здесь заключен подлинный революционный пафос. Вы что же, считаете, что мы сможем победить, не прибегая к жесточайшему революционному террору?»

Было трудно, — продолжает Штейнберг, — спорить об этом с Лениным, и вскоре наша дискуссия зашла в тупик. Мы обсуждали огромный террористический потенциал этой суровой полицейской меры. Ленина возмущало, что я возражаю против нее во имя революционной справедливости и правосудия. В конце концов я воскликнул раздраженно: «Зачем тогда нам вообще комиссариат юстиции? Давайте назовем его честно комиссариат социального истребления,  и дело с концом!» Лицо Ленина внезапно просветлело, и он ответил: «Хорошо сказано<…> именно так и надо бы его назвать <…> но мы не можем сказать это прямо»». [Steinberg In the Werkshop. P. 145. Штейнберг ошибочно приписывает авторства этого декрета Троцкому.].

Главный вдохновитель красного террора, Ленин часто вынужден был обхаживать своих более гуманных коллег, убеждая их в необходимости жестких мер. Однако он правдами и неправдами старался, чтобы имя его никак с террором не связывалось. Обычно он настаивал, чтобы подпись его стояла под всеми законами и декретами, но он избегал этого, когда дело касалось актов государственного насилия. В таких случаях он доверял подписывать документы председателю Центрального Комитета, наркому внутренних дел или какой-нибудь инстанции, например, Уральскому областному Совету, которому была навязана ответственность за убийство царской семьи. Он отчаянно избегал ситуаций, в которых его имя оказалось бы исторически связано со спровоцированными им жестокостями. Как пишет один из его биографов, «он проявлял величайшую осторожность и всегда говорил о терроре лишь отвлеченно, чтобы его имя не ассоциировалось с конкретными террористическими актами, с убийствами в подвалах Лубянки или в каких-то других подвалах… Ленин сумел удержаться на такой дистанции от террора, что возникла легенда, будто он не принимал в нем никакого активного участия, предоставив решать все Дзержинскому. Это маловероятно, ибо он по натуре был неспособен передать кому-либо свои полномочия в решении важных вопросов»¹³. В действительности все решения о репрессиях, касались ли они общих процедур, или уничтожения важных заключенных, требовали санкции Центрального Комитета (позднее Политбюро), постоянным председателем которого de facto был Ленин¹⁴. И красный террор несомненно был его детищем, как бы отчаянно он ни пытался отрицать отцовство.

Попечителем этого непризнанного отпрыска стал Дзержинский, создатель и руководитель ЧК. В начале революции ему было почти сорок. Он родился неподалеку от Вильно в патриотически настроенной дворянской семье. Порвав с семейными религиозными и националистическими традициями, вступил в литовскую социал-демократическую партию и целиком посвятил себя организаторской и пропагандистской работе. Одиннадцать лет он провел в царских тюрьмах и на каторге. Это был суровый опыт, оставивший в его душе неизгладимые шрамы, сформировавший упрямую волю и неутолимую жажду мщения. Он был способен на невероятные жестокости, но совершал их не для личного удовлетворения, а из чистой преданности идее. Тощий, аскетичный, он выполнял распоряжения Ленина с поистине религиозным рвением, посылая на расстрел «буржуев» и «контрреволюционеров» с таким же смирением и чувством исполненного долга, с каким за несколько столетий до этого отправлял бы еретиков на костер.

 

 

* * *

Первым шагом на пути к массовому террору в советской России была отмена всех законодательных норм — в сущности, закона как такового, — на место которых было поставлено нечто, названное «революционной совестью». Ничего подобного не совершалось до этого — никогда и нигде: советская Россия была первым государством в мире, поставившим закон вне закона. Это обеспечивало властям полную свободу избавляться от каждого, кто им не нравился, узаконивало погромы любых оппонентов режима.

Ленин намеревался действовать таким образом задолго до того, как пришел к власти. Одним из главных просчетов Парижской коммуны он считал то, что не была отменена система французского законодательства. Этой ошибки он повторять не собирался. В конце 1918 года он определил диктатуру пролетариата как «власть, не связанную никакими законами»¹⁵. Вслед за Марксом он рассматривал законы и суд как орудия, с помощью которых правящий класс защищает свои интересы: так, в «буржуазном» обществе закон, прикрываясь маской беспристрастности, на самом деле стоит на страже частной собственности. Эту точку зрения ясно сформулировал в начале 1918 года Н.В.Крыленко, ставший впоследствии наркомом юстиции: «Одним из наиболее распространенных софизмов буржуазной науки является утверждение о какой-то особой природе суда, как института, который призван осуществлять некую особую «справедливость», как моральную сверхклассовую ценность, независимую в своем существе от классового строения общества, классовых интересов борющихся групп и классовой идеологии господствующих классов… «Справедливость да царствует в судах» — едва ли можно придумать горшую насмешку над действительностью… Параллельно можно привести еще целый ряд подобных софизмов. Суд есть ограждение «права», подобно «господству», преследует высшие задачи обеспечения гармонического развития «личности». Буржуазное «право», буржуазная «справедливость», интересы «гармонического развития» буржуазной «личности»… В переводе на простой язык жизненных фактов это означает, прежде всего, охрану частной собственности»¹⁶. Из этого Крыленко делает вывод, что исчезновение частной собственности автоматически повлечет за собой исчезновение права. Таким образом, социализм «уничтожит в зародыше» сами «психологические эмоции», которые заставляют людей совершать преступления. Иначе говоря, закон, по его мнению, не предотвращает преступлений, а, наоборот, служит их причиной.

Конечно, в период перехода к социализму, считал Ленин, придется сохранить некоторые юридические институты, но они будут служить целям не лицемерной «справедливости», а классовой борьбы. «Нам нужно государство, нам нужно принуждение, — писал он в марте 1918 года. — Органом пролетарского государства, осуществляющим такое принуждение, должны быть советские суды»¹⁷.

Верный своему слову, вскоре после прихода к власти Ленин одним росчерком пера ликвидировал всю систему российского права, сложившуюся после реформы 1864 года. Это было провозглашено декретом от 22 ноября 1917 года, изданным после долгих дебатов в Совнаркоме¹⁸. Первым же пунктом этого декрета были распущены все суды, вплоть до высшей кассационной инстанции — сената. Далее, были упразднены все должности, связанные с судопроизводством, например, прокурора, адвоката и мирового судьи. Нетронутыми оставлены были лишь местные суды, которые рассматривали мелкие иски.

Декрет прямо не аннулировал все законы Российской империи (это будет сделано годом позже), но фактически имел именно такое действие, ибо предписывал местным судам руководствоваться «законами свергнутых правительств лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противоречат революционной совести и революционному правосознанию». В примечании, поясняющем эту туманную формулировку, было сказано, что отмененными являются все законы, противоречащие декретами советской власти, а также «программам-минимум российской социал-демократической рабочей партии и партии социалистов-революционеров». По существу, в исках, все еще подлежащих судебному разбирательству, основанием для установления вины становилось мнение, вынесенное судьей или судьями.

В марте 1918 года местные суды были заменены народными судами. Они должны были рассматривать все преступления, совершенные гражданами против других граждан: убийства, телесные повреждения, кражи и т. д. Заседавшие в них выборные судьи не были связаны никакими формальностями в рассмотрении обстоятельств дела¹⁹. Инструкция, выпущенная в ноябре 1918 года), запрещала судьям в народных судах ссылаться на законы, принятые до октября 1917 года, и еще раз подтверждала, что они свободны от каких-либо «формальных» правил при рассмотрении свидетельских показаний. Выносить приговоры они должны были, руководствуясь декретами советского правительства, а когда этого недостаточно, — социалистическим правосознанием²⁰.

В соответствии с российской традицией, по которой преступления против государства и его представителей обычно рассматривались иначе, чем преступления против частных лиц, большевики учредили (тем же декретом от 22 ноября 1917 года) суды нового типа — революционные трибуналы. Они действовали по образцу, выработанному во время французской революции, и рассматривали дела по обвинению в «контрреволюционных преступлениях», включавших также экономические преступления и «саботаж»²¹. Чтобы направить их работу, наркомат юстиции, руководимый в то время Штейнбергом, издал 21 декабря 1917 года дополнительную инструкцию, где, в частности, было сказано, что «меру наказания революционный трибунал устанавливает, руководствуясь обстоятельствами дела и велениями революционной совести»²². Как надлежит устанавливать «обстоятельства дела» и в чем именно заключается «революционная совесть», — об этом документ умалчивал. [Даже дореволюционное российское право оперировало такими субъективными понятиями, как «добрая воля» и «совесть». Например, статуты, которые регулировали примирительное судопроизводство, содержали предписание судьям выносить приговор «по совести». Та же формула встречалась и в уголовном судопроизводстве. С критикой этого славянофильского правосознания в юридической системе Российской империи выступал один из ведущих правоведов России Леон Петражицкий (см.: Walicki. A Legal Philosophies of Russian Liberalism. Oxford, 1987. P. 233).].

 

Поэтому революционные трибуналы с самого начала действовали, как «Шемякин суд», вынося приговор на основе субъективной оценки вины подсудимого. Первоначально революционные трибуналы не могли выносить смертных приговоров, но очень скоро ситуация изменилась, ибо неявным образом была вновь введена смертная казнь. 16 июня 1918 года «Известия» опубликовали «Резолюцию», подписанную новым наркомом юстиции П.И.Стучкой, где говорилось: «Революционные трибуналы не связаны никакими ограничениями в выборе мер борьбы с контрреволюцией, кроме тех случаев, когда законом определены меры не ниже определенного наказания». Эта витиеватая фраза означала, что революционные трибуналы получали право выносить смертный приговор, когда считали это необходимым, и были обязаны делать это по требованию правительства. Первой жертвой нового установления оказался командующий Балтийским флотом адмирал А.М.Щастный, которого Троцкий обвинил в заговоре с целью сдать свои корабли немцам. Его пример должен был стать уроком для других офицеров. Судил Щастного и 21 июня вынес ему приговор Специальный революционный трибунал Центрального исполнительного комитета, созданный по указанию Ленина для рассмотрения дел о государственной измене²³. Когда левые эсеры выступили с возражениями против возврата к практике смертной казни, Крыленко ответил: «В вердикте не сказано, что обвиняемый приговаривается к смертной казни через расстреляние, а говорится, что Трибунал «постановил, считая его виновным во всем изложенном, — расстрелять»²⁴.

После изгнания из советских учреждений представителей различных партий — вначале меньшевиков и эсеров, а затем левых эсеров — революционные трибуналы превратились в трибуналы большевистской партии, неубедительно закамуфлированные под общественные суды. В 1918 году 90 % занятых в них были большевиками²⁵. Чтобы быть назначенным судьей в революционный трибунал, не требовалось никакой формальной квалификации, кроме умения читать и писать. По данным статистики того времени, 60 % судей в трибуналах не имели законченного среднего образования²⁶. Впрочем, как пишет Штейнберг, хуже всех оказывались зачастую не полуобразованные пролетарии, а интеллигенты, которые использовали трибуналы для сведения личных счетов и порой не гнушались брать взятки с родственников обвиняемых²⁷.

Люди, оказавшиеся внезапно под властью большевиков, попали в ситуацию исторически беспрецедентную. Существовали суды для обычных и для государственных преступлений, но не было соответствующих законов. Судьи, не имевшие квалификации, выносили гражданам приговоры за преступления, которые нигде не были определены. Принципы «nullum crimen sine lege» и «nulla poena sine lege» («нет преступления, если нет закона» и «нет наказания, если нет закона»), на которых традиционно основывалась вся западная юриспруденция (а с 1864 года и российская), были выброшены за борт как бесполезный балласт. Многим современникам ситуация эта представлялась в высшей степени необычной. Как отмечал один наблюдатель в апреле 1918 года, в предшествующие пять месяцев ни один человек не был осужден за грабеж или убийство, если только он не был расстрелян на месте или растерзан толпой. Куда же запропастились все преступники, спрашивал он недоуменно, ведь в прежние времена суды работали день и ночь²⁸. Ответ, конечно, заключался в том, что Россия внезапно превратилась в беззаконное общество. Что означало это для среднего жителя, можно понять из заметок Леонида Андреева, относящихся к апрелю 1918 года: «Мы живем при необыкновенных условиях, еще понятных для биолога, изучающего жизнь плесени и грибка, но недопустимых для психосоциолога. Закона нет, власти нет, весь общественный строй без охраны… Кто нас охраняет? Почему мы еще живы, не ограблены, не выгнаны из дому? Старой власти нет; кучка неведомых красногвардейцев сидит на окрестных станциях, учится стрелять <…> делает продовольственные и за оружием обыски и дает «разрешения» на поездки в город. Ни телефона, ни телеграфа. Кто нас охраняет? Остатки разума; случайность, что не приметили и никто не захотел; наконец, некоторые общечеловеческие культурные навыки, порою просто бессознательные привычки: ходить по правой стороне, говорить «здравствуйте», встречаясь, снимать шапку, а не чужую. Музыка давно уже умолкла, а мы, как танцоры, все еще ритмично движем ногами и кланяемся под неслышную мелодию закона»²⁹.

К большому разочарованию Ленина, революционные трибуналы не стали инструментом террора. Судьи работали спустя рукава и выносили мягкие приговоры. Как отмечала пресса, в апреле 1918 года трибуналы всего-навсего закрыли несколько газет и осудили нескольких «буржуев»³⁰. Даже после того как им были предоставлены соответствующие полномочия, они неохотно выносили смертные приговоры. В течение всего 1918 года — года, в сентябре которого был официально объявлен красный террор, — революционные трибуналы осудили 4483 человека. Треть из них были направлены на принудительные работы, еще треть — присуждены к уплате штрафов, и только четырнадцать человек — к смертной казни³¹.

Это было совсем не то, к чему стремился Ленин. Судьи (теперь уже почти исключительно члены партии большевиков) получили инструкции выносить максимально суровые приговоры и были наделены для этого самыми широкими полномочиями. В марте 1920 года трибуналы получили «право отказываться от вызова и допроса свидетелей при ясности их показаний, данных во время предварительного следствия, и право прекращать судебное следствие в любой момент при признании обстоятельств дела достаточно выясненными. Трибуналы имели право отказывать в вызове в суд обвинителя и защитника и не допускать прений сторон»³². Эти меры возвращали российскую процессуальную практику к уровню, на котором она была в XVII веке.

Но даже модернизированные таким образом, революционные трибуналы оказались слишком неповоротливы и громоздки, чтобы стать, по ленинскому требованию, инструментом «власти, не связанной никакими законами». Поэтому он все более и более полагался на ЧК, которой сам выдал лицензию на убийство без суда и следствия.

 

 

* * *

ЧК родилась в обстановке исключительной секретности. Решение о создании сил безопасности — по сути, о возрождении царского департамента полиции — было принято Совнаркомом 7 декабря 1917 года на основании доклада Дзержинского о борьбе с «саботажем» (конкретно речь шла о забастовке служащих). [(Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии, 1917–1921 fr. М., 1958. С. 78–79.) Под давлением Крестьянского съезда, который 14 ноября принял соответствующую резолюцию, большевики упразднили военно-революционный комитет (Авдеев Н. и др. Революция 1917 года: Хроника событий. Т. 4. С. 144). Его и заместила ЧК. В недавно открытой секретной части ленинского архива в ЦПА (РЦХИДНИ) обнаружена следующая записка Ленина: «т. Крестинскому. Я предлагаю тотчас образовать (для начала можно тайную) комиссию для выработки экстренных мер (в духе Ларина: Ларин прав). Скажем, Вы + Ларин + Владимирский (или Дзержинский) + Рыков? или Милютин? Точно подготовить террор: необходимо и срочно. А во вторник решим: через снк оформить или иначе. Ленин» (Ф. 2. Оп. 2. Д. 492). Несмотря на то, что эта записка на бланке Совнаркома не датирована, по содержанию ее можно отнести к концу ноября — началу декабря 1917 г. (ст. ст.), «комиссия», о которой в ней говорится, превратилась позднее в ЧК.]. В то время решение Совнаркома не было опубликовано. Впервые его напечатали в 1924 году — в неполном и искаженном виде, а затем в 1926 году — в виде более полном, но также искаженном. Полная первоначальная версия этого документа увидела свет лишь в 1958 году³³. В 1917 году в большевистской печати появилось только краткое, в две фразы, сообщение, что Совнарком учредил Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем, штаб которой будет располагаться в Петрограде, на Гороховой, 2³⁴. До революции в этом здании находились контора градоначальника и местное отделение департамента полиции. Ни о задачах, ни о полномочиях ЧК ничего не было сказано.

 

То, что в момент создания ЧК не были преданы гласности ее функции и полномочия, имело поистине страшные последствия, ибо дало этой организации возможность претендовать на такие привилегии, которые вовсе не предполагались вначале. Мы знаем, что первоначально ЧК, созданная по образцу царской тайной полиции, имела задачей расследование и пресечение преступлений против государства. Она не могла применять к гражданам никаких юридических санкций и должна была передавать подозреваемых в революционные трибуналы, которым надлежало расследовать дела и выносить приговоры. Соответствующие пункты секретной резолюции о создании ЧК звучали следующим образом: «Задачи комиссии: 1) Пресек[ать] и ликвидировать] все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они ни исходили. 2) Предание суду революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними. 3) Комиссия ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения»³⁵.

В первых публикациях этой резолюции (1924 и 1926 годов) было изменено лишь одно слово. Как нам теперь известно, в принятом рукописном варианте этого документа слово «пресекать» было написано в сокращенной форме: «пресек.». В первых публикациях это было расшифровано как «преследовать»³⁶. Благодаря подмене нескольких букв ЧК оказалась наделена юридическими полномочиями, правом осуществлять правосудие. Этот подлог, открывшийся только после смерти Сталина, позволил ЧК и организациям, продолжившим ее дело (ГПУ, ОГПУ, НКВД) без суда выносить политическим заключенным приговоры в полном спектре принятых наказаний, включая смертную казнь. Лишь в 1956 году советская тайная полиция была лишена этого права, унесшего к тому времени миллионы человеческих жизней.

Большевики, проявлявшие обыкновенно исключительную пунктуальность в бюрократических вопросах, в случае с тайной полицией совершенно изменили этой привычке. Это учреждение, которому впоследствии была доверена охрана режима, долгое время не имело вообще никакого легального статуса³⁷. «Собрание узаконений и распоряжений» 1917–1918 годов о нем умалчивало, то есть формально оно как бы не существовало. Такая политика проводилась сознательно. В начале 1918 года ЧК запретила публиковать без собственной санкции какую-либо информацию о своей деятельности³⁸. Нельзя сказать, чтобы запрет этот соблюдался очень строго, но он позволяет судить о том, какие представления ЧК имела о себе и о своей роли в обществе. Большевики следовали здесь примеру Петра Великого, который учредил первую в России тайную полицию — Преображенский приказ, — не издавая формального указа по этому поводу. [Это ведомство было создано под покровом такой секретности, что ученые и по сей день не смогли обнаружить указа о его учреждении и даже не сумели установить хотя бы приблизительно, когда этот указ мог быть издан» (Пайпс Р. Россия при старом режиме М., 2004. С. 183).].

Вначале ЧК состояла из небольшого аппарата чиновников и нескольких военизированных подразделений. В марте она переехала вместе с правительством в Москву, где заняла просторное здание страховой компании «Якорь» на Большой Лубянке, 11. По официальным данным, в этот период в ней было только 120 сотрудников, хотя, по мнению некоторых исследователей, число их, скорее, приближалось к 600³⁹. Как признавался чекист Я.Х.Петерс, его ведомство испытывало затруднения при наборе новых сотрудников, поскольку русские, у которых в памяти еще были свежи воспоминания о царской полиции, относились к предложениям о сотрудничестве «сентиментально» и, не слишком различая преследования при старом и при новом режиме, отказывались идти служить в ЧК⁴⁰. [Их смущение может отчасти объясняться тем фактом, что, как свидетельствуют многие современники, сотрудники ЧК, включая тюремщиков, нередко служили в соответствующем ведомстве и при царском режиме.]. В результате среди сотрудников ЧК было много нерусских. Дзержинский был поляком, а в числе его ближайших помощников оказалось немало латышей, армян, евреев. Подразделение, которое ЧК использовало для охраны партийных функционеров и важных политзаключенных, набиралось почти исключительно из латышских стрелков, так как латыши считались более жестокими и неподкупными. Ленин решительно одобрял привлечение к этой работе инородцев. Как вспоминает Штейнберг, перед русским национальным характером Ленин испытывал «страх», считал, что русским недостает твердости: «Мягок, чересчур мягок этот русский, — говаривал он. — Он не способен проводить суровые меры революционного террора»⁴¹.

Привлечение в ЧК инородцев имело еще и то преимущество, что они с гораздо меньшей вероятностью могли оказаться связаны со своими жертвами родственными узами и их не остановило бы осуждение со стороны русского населения. Сам Дзержинский вырос в атмосфере сильнейшего польского национализма и в юности жаждал «уничтожить всех москалей» — за страдания, причиненные ими его народу. [Пролетарская революция. 1926. № 9. С. 55. Позднее Ленин обвинит его и грузина Сталина в русском шовинизме.]. Латыши глядели на русских с презрением. В сентябре 1918 года, будучи ненадолго задержан ЧК, Брюс Локкарт слышал от охранников-латышей, что русские «ленивые и грязные» и в бою «на них никогда нельзя положиться»⁴². Ленинская политика привлечения инородцев для установления террора среди русского населения напоминала действия Ивана Грозного, который также привлекал в свой террористический аппарат — в Опричнину — множество иностранцев, главным образом немцев.

Чтобы смягчить отвращение к политической полиции со стороны населения социалистической страны, кроме главной, политической функции большевики возложили на ЧК дополнительную задачу — борьбу с уголовной преступностью. Советскую Россию терзали убийства, грабежи и разбой, от которых народ не чаял избавиться. Возлагая на ЧК ответственность за ликвидацию преступности, в том числе бандитизма и «спекуляции», режим стремился сделать это ведомство более привлекательным в глазах населения. В июне 1918 года в интервью меньшевистской газете, пытаясь подчеркнуть эту двойственную роль ЧК, Дзержинский говорил, что задача его организации — «борьба с врагами советской власти и нового образа жизни. Такими врагами являются как наши политические противники, так и все бандиты, воры, спекулянты и другие преступники, подрывающие основы социалистического строя»⁴³.

 

 

* * *

ЧК было тесно в рамках статуса, определенного при ее основании. В борьбе с политической оппозицией режиму она хотела бы иметь неограниченную свободу действий. Это неизбежно вело к конфликтам с наркоматом юстиции.

С первых дней существования ЧК арестовывала по своему усмотрению лиц, подозреваемых в «контрреволюционной деятельности» или «спекуляции». Пленников под конвоем доставляли в Смольный. Такая процедура не устраивала наркома юстиции Штейнберга — двадцатидевятилетнего юриста-еврея, получившего докторскую степень в Германии за диссертацию о концепции правосудия в Талмуде. 15 декабря он издал приказ, запрещавший впредь доставлять арестованных в Смольный или в революционный трибунал без предварительной санкции наркомата юстиции. Одновременно всех, кто был к этому моменту арестован ЧК, надлежало освободить из-под стражи⁴⁴.

Зная, по-видимому, что Ленин его поддержит, Дзержинский не выполнил этих распоряжений. 19 декабря он арестовал членов Союза защиты Учредительного собрания. Узнав об этом, Штейнберг тут же издал приказ об освобождении заключенных. В тот же вечер спорный вопрос был включен в повестку заседания Совнаркома. Кабинет встал на сторону Дзержинского и объявил Штейнбергу выговор за освобождение людей, арестованных ЧК⁴⁵. Но Штейнберга не остановило это поражение, и он обратился в Совнарком с просьбой урегулировать отношение между наркоматом юстиции и ЧК, представив проект резолюции «О компетенции комиссариата юстиции»⁴⁶. В соответствии с этим документом ЧК запрещалось производить политические аресты без предварительной санкции наркомюста. Ленин и другие члены кабинета поддержали предложение Штейнберга, так как в этот момент большевики не хотели портить отношения с левыми эсерами. В принятой резолюции было сказано, что на всех ордерах на аресты, «имеющие выдающееся политическое значение», должны стоять подпись наркома юстиции. По-видимому, остальные, менее важные аресты были оставлены на усмотрение ЧК.

Но даже и эта довольно сомнительная уступка была почти сразу нейтрализована. Спустя два дня Совнарком, скорее всего в ответ на жалобы Дзержинского, принял совсем другую резолюцию. Подтверждая, что ЧК является следственной организацией, она запрещала наркомату юстиции и другим ведомствам вмешиваться в осуществляемые ею аресты политических лидеров. ЧК вменялось в обязанность информировать о своих действиях постфактум наркоматы юстиции и внутренних дел. Ленин добавил еще разъяснение, что арестованных надлежит либо направлять в суд, либо освобождать⁴⁷. На следующий день ЧК арестовала центр, руководивший забастовкой служащих в Петрограде⁴⁸.

Частью соглашения, заключенного в декабре 1917 года между большевиками и левыми эсерами, было право последних ввести своих представителей в коллегию ЧК. Вообще-то большевики мыслили ЧК как стопроцентно большевистскую организацию, но Ленин пошел на эту уступку, хотя Дзержинский и возражал. Совнарком назначил левого эсера заместителем председателя ЧК и ввел в коллегию еще нескольких членов этой партии⁴⁹. Кроме того, по настоянию левых эсеров утвердили принцип, что ЧК будет осуществлять казни только в случае единогласного решения коллегии. Это давало левым эсерам возможность налагать вето на смертные приговоры. 31 января 1918 года в резолюции, которая не была опубликована, Совнарком подтвердил, что ЧК имеет исключительно следственные полномочия: «В Чрезвычайной комиссии концентрируется вся работа розыска, пресечения и предупреждения преступлений, все же дальнейшее ведение следствий и постановка дела на суд предоставляется Следственной комиссии при трибунале»⁵⁰.

Ограничение полномочий ЧК было отменено месяц спустя декретом «Социалистическое Отечество в опасности!»⁵¹ Хотя в этом документе и не было прямо сказано, кто должен «расстреливать на месте» контрреволюционеров и прочих врагов нового государства, ни у кого не возникало сомнений, что эта обязанность доверялась ЧК. И ЧК подтвердила это на следующий день, уведомив население, что «контрреволюционеры» будут «беспощадно расстреливаться отрядами комиссии на месте преступления»⁵². В тот же день, 23 февраля, Дзержинский, связавшись по прямому проводу с местными Советами, сообщил им, что ввиду нарастания антисоветских «заговоров» надлежит немедленно учреждать на местах собственные ЧК, производить аресты «контрреволюционеров» и расстреливать их на месте⁵³. Таким образом, декрет превращал ЧК официально и отнюдь не на временной основе из следственного органа в хорошо отлаженную машину террора. Превращение это произошло с полного согласия Ленина.

В Москве и Петрограде, из-за соглашения с левыми эсерами, ЧК не могла чинить расправу над политическими противниками режима. Пока левые эсеры работали в ЧК — то есть до 6 июля 1918 года, — в этих городах не произошло ни одной официальной политической казни. Первой жертвой декрета 22 февраля стал уголовник по кличке Князь Эболи, изображавший чекиста⁵⁴. Однако в провинции органы ЧК не были связаны такими обязательствами и регулярно расстреливали граждан по политическим обвинениям. Как вспоминает, например, меньшевик Григорий Аронсон, весной 1918 года в Витебске чекисты арестовали и казнили двух рабочих, обвинив их в распространении листовок Совета рабочих представителей. [Аронсон Г. На заре красного террора. Берлин, 1929. С. 32. Таким образом, Г. Леггет неправ, утверждая вслед за Лацисом, что до 6 июля 1918 г. ЧК «уничтожала только уголовников и щадила политических противников» (Leggett G. The Cheka: Lenin's Political Police. Oxford, 1986. P. 58).]. Сколько еще людей пало жертвой таких самовольных расправ, мы, вероятно, никогда не узнаем.

 

Взяв за образец жандармский корпус царской службы безопасности, ЧК обзавелся собственными вооруженными формированиями. Первым в ее подчинение перешел небольшой финский отряд, затем появились и другие. К концу апреля 1918 года ЧК имела свой Боевой отряд, состоявший из шести рот пехотинцев, пятидесяти кавалеристов, восьмидесяти велосипедистов, шестидесяти пулеметчиков, сорока артиллеристов и трех броневиков. Именно этими силами в апреле 1918 года ЧК осуществила в Москве свою, пожалуй, единственную популярную акцию — разоружение «черной гвардии» — анархистских банд, которые заняли несколько жилых домов и терроризировали гражданское население. Создание собственных вооруженных формирований было лишь первым шагом на пути превращения политической полиции в настоящее государство в государстве. На чекистской конференции, состоявшейся в июне 1918 года, раздавались уже голоса о необходимости создания регулярных вооруженных сил ЧК и о том, что охрану железных дорог и государственных границ следует поручить чекистам⁵⁶.

В первые месяцы существования ЧК направляла значительные усилия на борьбу с обыкновенной коммерческой деятельностью. Поскольку самые обычные розничные торговые операции (например, продажа мешка муки) квалифицировалась как «спекуляция», с которой ЧК призвана была бороться, ее агенты тратили уйму времени, выслеживая «мешочников», проверяя багаж железнодорожных пассажиров и проводя облавы на черных рынках. Эта озабоченность «экономическими преступлениями» приводила к распылению сил, и в результате чекисты проглядели представляющие гораздо более серьезную опасность антиправительственные заговоры, которые начали созревать весной 1918 года. В первой половине 1918-го их единственной успешной акцией в области политического сыска было обнаружение в Москве штаб-квартиры савинковской организации. Однако этим они были обязаны чистой случайности, и это не помогло им впоследствии внедриться в созданный Савинковым «Союз защиты Родины и Свободы». Разразившееся в июле ярославское восстание было для них поэтому полной неожиданностью. Еще более поразительно, что ЧК не было известно о планах восстания левых эсеров, особенно если учесть, что руководители этой партии фактически прямо заявляли о своих намерениях. Дело усугублялось еще и тем, что заговор левых эсеров был тайно подготовлен в штаб-квартире самой ЧК и поддержан ее вооруженными подразделениями. Такой невероятный провал заставил Дзержинского уйти 8 июля в отставку. Его место временно занял Петерс. 22 августа Дзержинский был восстановлен в должности — как раз вовремя, чтобы испытать следующее унижение: на сей раз его ведомство проморгало почти удавшееся покушение на жизнь Ленина.

 

 

* * *

Ни один царь — даже в периоды расцвета революционного терроризма — не опасался так за свою жизнь и не имел такой мощной охраны, как Ленин. Цари путешествовали по России и ездили за границу. Они устраивали приемы и часто, по разного рода торжественным случаям, появлялись в общественных местах. Ленин, съежившись, сидел за кирпичными стенами Кремля, день и ночь охраняемый латышскими стрелками. Когда время от времени он выбирался в город, об этом никому не сообщалось заранее. С того времени, как в марте 1918 года он перебрался в Москву, и вплоть до самой смерти в январе 1924 года он лишь дважды посетил Петроград — место своего революционного триумфа — и не совершал более никаких поездок, чтобы посмотреть страну или пообщаться с народом. Максимум, на что он отваживался, это иногда ездить в своем «роллс-ройсе» в подмосковные Горки, где была специально реквизирована усадьба, служившая ему местом отдыха.

Троцкий выказывал большую отвагу. Он постоянно ездил на фронт, чтобы инспектировать войска и беседовать с командирами. Но и он нередко менял график и маршрут своих передвижений, стремясь избежать возможных покушений.

До сентября 1918 года никаких серьезных покушений на жизни Ленина и Троцкого не было, так как ЦК партии эсеров — партии террористов par exellence [по преимуществу (фр.) . ] — выступал против активного сопротивления большевикам. Нежелание эсеров прибегать к методам, которые они использовали в борьбе с царизмом, было продиктовано соображениями двоякого рода. Во-первых, руководители эсеров были твердо убеждены, что время работает на них и им надо просто не сдавать позиций и ждать, когда в России восторжествует демократия. Убийство же большевистских лидеров привело бы, по их мнению, к победе контрреволюции. И, во-вторых, они просто боялись большевистских репрессий и погромов.

Такую точку зрения разделяли не все эсеры. Некоторые члены этой партии были готовы выступить с оружием в руках против большевиков, независимо от согласия или несогласия их Центрального комитета. Одна такая группа начала складываться в Москве летом 1918 года, под самым носом у ЧК.

Большевистские руководители, и Ленин в их числе, ввели в обычай каждую пятницу, во второй половине дня, выступать в различных местах Москвы перед аудиторией рабочих и партийцев. О появлении Ленина обычно не было известно заранее. 30 августа, в пятницу, он намечал посетить два митинга: один в районе Басманных улиц, в здании Хлебной биржи, другой — на заводе Михельсона, в южной части города. Утром этого дня пришла весть, что застрелен М.С.Урицкий, руководитель петроградской ЧК. Убийцей оказался еврейский юноша Л.А.Канегиссер, член умеренной народно-социалистической партии. Как выяснилось впоследствии, он действовал на свой страх и риск, желая отомстить за казнь друга. Но тогда об этом еще не знали и опасались начала террористической кампании. Обеспокоенные домашние уговаривали Ленина отменить выступления, но он, что было ему несвойственно, решил пойти навстречу опасности и отправился в город в автомобиле; за рулем сидел шофер С.К.Гиль, пользовавшийся его полным доверием. Ленин появился на Хлебной бирже, а оттуда направился на завод Михельсона. Хотя собравшиеся там люди предполагали, что он приедет, полной уверенности ни у кого не было до тех пор, пока автомобиль Ленина не въехал в заводские ворота. Ленин произнес свою обычную заготовленную речь, клеймившую западных «империалистов», закончив ее словами: «Умрем или победим!» Как рассказывал впоследствии в ЧК Гиль, выступление еще продолжалось, когда к нему подошла женщина, одетая в рабочую одежду, и спросила, там ли Ленин. Он ответил уклончиво.

Когда Ленин пробирался сквозь плотную толпу на лестнице к выходу, кто-то за его спиной поскользнулся и упал, загородив проход остальным. Поэтому сразу вслед за Лениным во двор вышли всего несколько человек. Когда он садился в автомобиль, к нему подошла женщина с жалобой, что на железнодорожных вокзалах конфискуют хлеб. Ленин сказал, что распоряжения уже отданы и подобные акции будут прекращены. Он поставил ногу на подножку, и в этот момент прогремели три выстрела. Обернувшись, Гиль узнал женщину, стрелявшую с расстояния нескольких шагов: это она спрашивала его, здесь ли Ленин. Ленин упал. Народ в панике бросился врассыпную. Выхватив револьвер, Гиль кинулся вслед за нападавшей, но она успела скрыться. Находившиеся во дворе дети показали, в каком направлении она побежала. Несколько человек бросилось за ней. Какое-то время она продолжала бежать, затем внезапно остановилась и повернулась лицом к преследователям. Ее арестовали и отконвоировали в здание ЧК на Лубянку.

Ленина, не приходившего в сознание, положили в автомобиль и отвезли на предельной скорости в Кремль. Когда пришел врач, Ленин уже едва мог двигаться. Пульс у него прощупывался слабо, он истекал кровью. Казалось, он вот-вот испустит дух. Медицинский осмотр показал наличие двух ранений: одного, относительно безобидного, в руку, и второго, потенциально смертельного, в шею под челюстью. (Третья пуля, как потом выяснилось, попала в женщину, разговаривавшую с Лениным, когда раздались выстрелы.)

За последующие несколько часов террористку подвергли в ЧК пяти допросам подряд. [Протоколы этих допросов были опубликованы (Пролетарская революция. 1923. № 6/7. С. 282–285). Как заявил Петере, в основном проводивший допросы, «материалы о покушении, имеющиеся в нашем распоряжении, не отличаются исчерпывающей полнотой» (Известия. 1923. № 194 (1931). 30 авг. С. 1).]. Она была очень неразговорчива. Звали ее Фанни Ефимовна Каплан, в девичестве Фейга Ройдман или Ройтблат. Отец ее был учителем на Украине. Позднее удалось установить, что еще молоденькой девочкой она присоединилась к анархистам. Ей было шестнадцать, когда взорвалась бомба, предназначавшаяся киевскому генерал-губернатору. Эту бомбу анархисты изготовили у нее в комнате. Военно-полевой суд приговорил ее к смерти, но затем смягчил приговор, заменив смертную казнь пожизненной каторгой. В Сибири Каплан встретилась со Спиридоновой и другими убежденными террористами и под их влиянием вступила в партию эсеров. В начале 1917 года, попав под политическую амнистию, она поселилась на Украине, а потом переехала в Крым. Семья ее к этому времени эмигрировала в Соединенные Штаты.

 

В соответствии с ее показаниями, убить Ленина она решила еще в феврале 1918 года — чтобы отомстить за разгон Учредительного собрания и предотвратить подписание Брестского договора. Но ее недовольство Лениным имело и более глубокие корни: «Я застрелила Ленина, потому что я считаю его предателем, — сказала она чекистам. — Из-за того, что он долго живет, наступление социализма откладывается на десятилетия». Она заявила также, что, хотя не принадлежит ни к какой политической партии, симпатизирует Комитету Учредительного собрания в Самаре, что ей нравится Чернов и что союзу с Германией она предпочла бы союз с Англией и Францией. Она упорно отрицала, что у нее были помощники, и отказывалась сказать, кто ей дал пистолет. [Пистолет («браунинг») исчез с места преступления: 1 сентября 1918 г. «Известия» (№ 188(452), С. 3) поместили объявление ЧК с просьбой сообщить информацию о его местонахождении.].

 

После допросов Каплан на короткое время поместили в ту же камеру на Лубянке, где уже сидел Брюс Локкарт, арестованный ЧК среди ночи по подозрению в соучастии. «В шесть часов утра [31 августа], — пишет он, — в камеру привели женщину. Одета она была во все черное. Черноволосая, и вокруг глаз, взгляд которых застыл неподвижно, — черные круги. Лицо ее было бесцветным и непривлекательным, с ярко выраженными еврейскими чертами. Возраст определить было трудно: ей с равным успехом могло быть и двадцать и тридцать пять. Мы догадались, что это Каплан. Несомненно, большевики рассчитывали, что она как-нибудь покажет, что знакома с нами. Ее спокойствие было неестественным. Она подошла к окну и, опершись подбородком на руку, стала смотреть наружу. Так она и оставалась — неподвижная, молчаливая, очевидно подчинившаяся судьбе, пока за ней не пришли и не увели ее караульные»⁵⁷. Ее перевели с Лубянки в одну из тех камер в подвалах Кремля, где держали самых важных политических заключенных и откуда очень немногие выходили живыми.

А в это время целая команда врачей пыталась спасти Ленина, который находился между жизнью и смертью, однако сохранил достаточную трезвость суждений, чтобы удостовериться, что все занимавшиеся им доктора были большевиками. Состояние пациента не было безнадежным, хотя кровь попала в легкое. При виде страданий Ленина его преданного секретаря Бонч-Бруевича посетило что-то вроде религиозного видения: это «внезапно напоминало мне известный европейский сюжет, изображавший снятие с креста Христа, распятого священниками, епископами и богачами». [Бонч-Бруевич В. Три покушения на В.И.Ленина. М., 1924. С. 14. В последующих изданиях мемуаров Бонч-Бруевича эта фраза была опущена. Клара Цеткин в 1920 г. усмотрела в лице Ленина сходство с Христом Грюнвальда (Zetkin К. Reminiscences of Lenin. Lnd., 1929. P. 22)]. Вскоре такие религиозные ассоциации станут неотъемлемым элементом культа Ленина, истоки которого восходят к рассказам о его чудесном исцелении. В «Правде» от 1 сентября, в благоговейной статье ее главного редактора Бухарина, эти элементы были уже налицо: Ленин был охарактеризован как «гений мировой революции, сердце и мозг великого всемирного движения пролетариата», «уникальный во всем мире лидер», человек, чьи аналитические способности наделяют его «почти пророческим даром предвидения». Высмеивая Каплан как Шарлотту Корде наших дней, Бухарин приводит далее фантастическое описание событий, последовавших за ее выстрелами: «Ленин, пораженный двумя выстрелами, с пронзенными легкими, истекающий кровью, отказывается от помощи и идет самостоятельно. На следующее утро, все еще находясь под угрозой смерти, он читает газеты, слушает, расспрашивает, смотрит, желая убедиться в том, что мотор локомотива, мчащего нас к мировой революции, работает нормально». Такие образы создавались намеренно: они были обращены к сознанию масс, ибо русский народ верит в святость того, кому удалось избежать неминуемой смерти.

 

Однако официальное сообщение, напечатанное 31 августа на первой странице «Известий» и подписанное Свердловым, отнюдь не было христианским по интонациям. Не приводя никаких доказательств, власти утверждали: «Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы правых эсеров, следы наймитов англичан и французов». Документ, содержащий эти обвинения, был датирован 30 августа, 10 часами 40 минутами вечера, то есть за час до того, как начался первый допрос Каплан. «Мы призываем всех товарищей, — говорилось в нем далее, — к полнейшему спокойствию, к усилению своей работы по борьбе с контрреволюционными элементами. На покушения, направленные против его вождей, рабочий класс ответит еще большим сплочением своих сил, ответит беспощадным массовым террором против всех врагов революции».

В последующие дни и недели большевистская печать (впрочем небольшевистская печать была уже к этому времени ликвидирована) пестрела такого же рода угрозами и заклинаниями, но в ней на удивление мало сообщалось как о самом покушении, так и о состоянии здоровья Ленина, — если не считать регулярно публиковавшихся медицинских сводок, для простого человека непонятных. Когда изучаешь сегодня эти материалы, складывается впечатление, что большевики сознательно не акцентировали это событие. Они пытались убедить людей: что бы ни произошло с Лениным, власти полностью контролируют ситуацию.

3 сентября в ЧК вызвали коменданта Кремля П.Малкова, бывшего матроса. Ему объявили, что ЧК приговорило Фанни Каплан к смерти, и приказали немедленно привести приговор в исполнение. По словам самого Малкова, он пробовал отказаться: «Расстрел человека, особенно женщины — дело нелегкое». Он спросил, как быть с телом. Ему велели проконсультироваться со Свердловым. Свердлов сказал: «Хоронить Каплан не будем. Останки уничтожить без следа». В качестве места для казни Малков выбрал тесный дворик, примыкавший к Большому Кремлевскому дворцу, где была стоянка военных автомобилей. «Я велел начальнику Авто-Боевого отряда выкатить из боксов несколько грузовых автомобилей и запустить моторы, а в тупик загнать легковую машину, повернув ее радиатором к воротам. Поставив в ворота двух латышей и не велев им никого впускать, я отправился за Каплан. Через несколько минут я уже вводил ее во двор… «К машине!» — подал я отрывистую команду, указав на стоящий в тупике автомобиль. Судорожно передернув плечами, Фанни Каплан сделала один шаг, другой… Я поднял пистолет…» [Малков П. Записки коменданта Московского Кремля. М., 1959. С. 159–161. Во втором издании (1961 г.) этот пассаж опущен. Здесь Малков ограничивается фразой: «Мы приказали ей сесть в заранее подготовленную машину» (с. 162). Короткое сообщение о казни Каплан было напечатано в «Известиях» 4 сентября (№ 190 (454). С. 1)].

 

Так погибла молодая женщина, которую в насмешку называли русской Шарлотой Корде. Она была застрелена в спину, без всякой видимости суда, под рев моторов грузовиков, который должен был заглушить ее крики. От тела ее избавились, как от ненужного мусора.

 

 

* * *

Подробности террористического заговора, имевшего целью покушение на жизнь Ленина и, как выяснилось, также на жизнь Троцкого и других советских руководителей, стали известны ЧК лишь тремя годами позже. Основные сведения были получены ими от ветерана партии эсеров террориста Г.Семенова (Васильева). Семенов эмигрировал, но потом вернулся в Россию и выдал своих прежних товарищей. Его показания, без сомнения, несколько подправленные, были в 1922 году использованы обвинителем на организованном большевиками суде над эсерами⁵⁸.

Насколько нам теперь известно, Боевая организация эсеров возобновила свою деятельность в начале 1918 года в Петрограде. Группа из четырнадцати человек — интеллигентов и рабочих — в течение какого-то времени тайно следила за Зиновьевым и Володарским. В июле 1918 года один из ее членов, рабочий Сергеев, убил Володарского. Террористическое подполье действовало самостоятельно, без санкции ЦК партии эсеров. Весной 1918 года когда большевистское правительство переехало в Москву, некоторые члены Боевой организации последовали за ним. В качестве первой жертвы они наметили Троцкого, считая, что его смерть нанесет самый значительный урон делу большевиков, ибо он руководил военными действиями. За ним была очередь Ленина. Взяв на вооружение методы, отработанные еще при организации покушений на царских чиновников, члены группы шли по пятам жертв, чтобы определить устойчивые закономерности в их передвижениях. Они выяснили, что Троцкий постоянно ездил из Москвы на фронт и обратно и поездки эти были непредсказуемы. Поэтому (как выразился Семенов, «по техническим причинам») было решено вначале избавиться от Ленина.

Прежде чем осуществить это намерение, террористы попробовали заручиться поддержкой ЦК партии эсеров. К этому времени лидеры эсеров переместились в Самару, но в Москве оставалось отделение ЦК, возглавляемое А.Р.Гоцем. Гоц и еще один из членов ЦК, Б.Донской, не дали добро на покушение на жизнь Ленина, но сказали, что, если это будет «индивидуальная» акция, не бросающая тени на партию, они возражать не станут. Они обещали также, что партия не отречется от убийства Ленина.

Разрабатывая план покушения, Семенов обнаружил, что независимо от него такую же акцию готовила с двумя помощниками Фанни Каплан. Каплан поразила его как непоколебимый «революционный террорист», — иными словами, как ярко выраженная суицидальная личность. Он предложил ей присоединиться к его группе.

Чтобы проследить за появлением Ленина на рабочих митингах, Семенов разделил Москву на четыре сектора, в каждом из которых действовали два члена организации: один «дежурный» и один «исполнитель». Дежурный, смешавшись с толпой, должен был выяснить, когда и где будет выступать Ленин. Получив такую информацию, он должен был тут же связаться с исполнителем, ожидающим в назначенном месте посредине сектора. Эти приготовления происходили в августе 1918 года, когда эсеры, находившиеся в Самаре и воодушевленные победами чехов, претендовали на захват власти в России.

В пятницу, 16 августа, Ленин выступал на собрании Московского комитета партии, но по случайным причинам дежурному Семенова не удалось вовремя об этом узнать. В следующую пятницу Ленин выступал снова, на этот раз в Политехническом музее. Весть об этом разнеслась широко, и собралось много народу. У заговорщиков все шло по плану, но в последний момент у исполнителя сдали нервы. За это Семенов исключил его из членов Боевой организации. По сведениям Семенова, в следующую пятницу, 30 августа, Ленин должен был выступать в одном или нескольких местах в южном секторе. Чтобы избежать очередного срыва, он поставил на этот сектор двух своих самых надежных агентов: опытного террориста рабочего Новикова, в роли дежурного, и Каплан — в роли исполнителя. Следуя традициям террористов-эсеров, Каплан была готова отдать свою жизнь в обмен на жизнь жертвы: она сказала Новикову, что, застрелив Ленина, собирается сдаться. Тем не менее, на случай, если она передумает, он нанял пролетку и велел извозчику дожидаться поблизости.

30 августа, во второй половине дня, Каплан заняла свой пост на Серпуховской площади. В сумочке у нее был заряженный браунинг. Три пули имели крестообразный надрез, куда был введен смертельный яд индейцев — кураре. [Это было подтверждено в апреле 1922 г., когда врачи извлекли пулю из шеи Ленина и обнаружили на ней крестообразный надрез (см.: Покушение на Ленина 30 августа 1918 г. / Под ред. П.Посвянского. Изд. 2. М., 1925. С. 64). Однако яд к этому времени, по-видимому, потерял свои свойства, поскольку в медицинском заключении о нем ничего не сказано.].

 

Новиков выяснил, что Ленин будет выступать на заводе Михельсона. Чтобы убедиться в правильности информации, Каплан поговорила с шофером Ленина, после чего вошла в здание и стала ждать у выхода. (Некоторые источники утверждают, что она ждала во дворе.) Инцидент на ступеньках, ведущих к выходу, был подстроен Новиковым, специально упавшим, чтобы задержать толпу и облегчить Каплан доступ к жертве. Выстрелив, Каплан, по-видимому, забыла о намерении сдаться и непроизвольно побежала, но затем остановилась и отдала себя в руки преследователей.

6 сентября «Правда» поместила краткое заявление, в котором ЦК партии эсеров отрицал причастность свою и членов своей партии к покушению на жизнь Ленина. Это было нарушением соглашения, заключенного Семеновым с Гоцем и Донским, и сильно подорвало боевой дух террористов. Они подготовили еще одно покушение — на Троцкого, которое должно было состояться во время его отъезда на фронт, но Троцкий сбил их со следа, в последний момент уехав другим поездом. Чтобы поддержать свою организацию, они совершили несколько «экспроприации» советских учреждений, но энтузиазма у них было все меньше, особенно после того, как большевики захватили инициативу в борьбе с чехами. В конце 1918 года Боевая организация распалась.

Ленин выздоровел поразительно быстро. Это объяснялось крепким здоровьем и волей к жизни, однако его соратники склонны были усматривать здесь вмешательство сверхъестественных сил: им казалось, что сам Господь пожелал, чтобы Ленин жил, а дело его торжествовало. Как только к нему стали возвращаться силы, Ленин вернулся к работе, но вскоре переутомился и вновь почувствовал себя плохо. 25 сентября по настоянию врачей они с Крупской уехали в Горки. Там он провел три недели, выздоравливая. При этом он следил за ходом событий и немного писал, однако основной груз ежедневной работы по управлению страной ему пришлось передать другим. Среди немногих посетителей, которым было позволено его видеть, была Анжелика Балабанова, участница Циммервальдского объединения. По ее воспоминаниям, когда она завела разговор о казни Каплан, Крупская «страшно расстроилась», а позднее, когда они остались вдвоем, проливала по этому поводу горькие слезы. Ленин, по ощущению Балабановой, предпочитал не обсуждать эту тему⁵⁹. В этот период большевики все еще чувствовали неловкость, расстреливая своих товарищей-социалистов.

В Москву Ленин вернулся 14 октября. 16 октября он побывал на заседании Центрального Комитета, а на следующий день — на заседании Совнаркома. Чтобы убедить народ в том, что он окончательно выздоровел, во дворе Кремля были поставлены кинокамеры, запечатлевшие его разговор с Бонч-Бруевичем. 22 октября состоялось первое публичное выступление Ленина, и с этого времени он вновь полноценно включился в работу.

Непосредственным результатом покушения Каплан стала чудовищная волна террора, беспрецедентного по числу жертв и по той неизбирательности и бессистемности, с которой они уничтожались. Большевики были в самом деле напуганы и действовали так, как, по словам Энгельса, действуют люди, потерявшие от страха голову: подбадривали себя ненужными жестокостями.

Но неудачная попытка покушения на Ленина имела и еще одно, в перспективе не менее важное следствие: она положила начало сознательной политике обожествления Ленина, которая после его смерти вылилась в настоящий восточный культ, поддерживаемый государством. Благодаря стремительному выздоровлению Ленина после почти смертельного ранения его подчиненные, и до этого склонные к благоговению перед ним, прониклись просто мистической верой в него. Бонч-Бруевич очень сочувственно передает слова, сказанные ему одним из лечивших Ленина врачей: «Только отмеченные судьбой могут избежать смерти после такого ранения»⁶⁰. И хотя «бессмертие» Ленина эксплуатировалось в дальнейшем для достижения вполне земных политических целей — для того, чтобы играть на предрассудках масс, — не приходится сомневаться, что многие большевики искренне считали своего лидера существом сверхъестественным, Христом наших дней, посланным спасти человечество. [Об эволюции культа Ленина см.: Tumarkin N. Lenin Lives! Cambridge, Mass., 1983.].

 

До покушения Каплан большевики говорили о Ленине в общем довольно сдержанно. Однако в личном общении они выказывали к нему порой чрезмерную почтительность, которой удостаивается не всякий политический лидер. Н.Н.Суханова, например, поразило, что в 1917 году, еще до прихода Ленина к власти, его приверженцы проявляли к нему «пиетет совершенно исключительный» и воздавали ему почести, «как рыцари — Святому Граалю»⁶¹. Уже в январе 1918 года Луначарский, один из наиболее интеллигентных и образованных большевистских светил, напоминал Ленину, что он принадлежит теперь не самому себе, но — «человечеству»⁶². Имелись и другие ранние проявления зарождавшегося культа, и если до поры до времени процесс обожествления не заходил слишком далеко, то только потому, что этому сопротивлялся сам Ленин. Так, он не позволил советским руководителям возродить существовавшие в царской России законы, которые предусматривали суровое наказание за надругательство над портретом правителя⁶³. Его тщеславие странным образом растворялось в успехах общего «дела», удовлетворялось ими и не требовало особого «культа личности».

Личные запросы Ленина были чрезвычайно скромными: в том, что касалось жилья, пищи, одежды, он довольствовался самым необходимым. Безразличие к роскоши, свойственное российской интеллигенции, было доведено у него до предела, и даже в годы, когда он находился на вершине власти, образ его жизни был простым, почти аскетическим. Он «всегда ходил в одном и том же темном костюме с широкими брюками, которые казалось, были ему несколько коротки, и с таким же коротковатым однобортным пиджаком, в мягком белом воротничке и старом галстуке. Галстук, по-моему, в течение многих лет был один и тот же: черный, в белый цветочек, в одном месте слегка потертый»⁶⁴. Эта простота, которой впоследствии подражали многие диктаторы, не препятствовала — и даже в некотором смысле способствовала — возникновению культа его личности. Ленин был первым из числа современных «народных» лидеров, которые, подчиняя себе массы, остаются по своей внешности и по видимому образу жизни неотличимы от рядового представителя этих масс. Это уже отмечалось как характерная черта диктаторов нашего времени: «В современных абсолютистских режимах лидер не отличается от своих подданных, как отличались тираны в прежние времена, но, напротив, являет собой как бы воплощение общих для них черт. Тиран XX века — это прежде всего «поп-звезда», и его личные качества остаются невыявленными…»⁶⁵

Литература о Ленине, выпущенная в России в 1917-м и в первые восемь месяцев 1918 года, на удивление бедна⁶⁶. Все, что было написано о нем в 1917 году, вышло в основном из-под пера его оппонентов, и, хотя большевистская цензура вскоре положила конец этим враждебным выступлениям, сами большевики почти ничего не писали о своем лидере, известном главным образом в их узком кругу. Выстрелы Фанни Кап-лан открыли дорогу ленинской агиографии. Уже 3–4 сентября 1918 года Троцкий и Каменев выступили со славословием Ленину, которое было выпущено тиражом 1 млн. экземпляров⁶⁷. Примерно в то же время Зиновьев напечатал свой панегирик Ленину тиражом 200 тыс. экземпляров, а его короткая популярная биография вышла тиражом 300 тыс. экземпляров. По словам Бонч-Бруевича, как только Ленин поправился, он остановил это извержение⁶⁸, но в 1920 году позволил повторить то же самое в несколько более скромных масштабах в связи со своим пятидесятилетием и окончанием гражданской войны. Однако к 1923 году, когда состояние здоровья заставило Ленина отойти от активной деятельности, ленинская агиография превратилась уже в настоящую индустрию, в которой были заняты тысячи людей — как в иконописном деле в дореволюционной России.

Странное впечатление производит эта литература на современного читателя: ее почтительная, приторно-сентиментальная интонация резко контрастирует с тем грубым языком, которым большевики обычно изъяснялись по другим поводам. Образ Спасителя человечества, снятого с креста и затем воскресшего из мертвых, с трудом сочетается с мотивом «беспощадной борьбы» со всеми его врагами. Так, Зиновьев, который хотел заставить «буржуазию» жрать солому, говоря о Ленине, называет его «апостолом мирового коммунизма», «вождем Божьей милостью» — почти как Марк Антоний, который в речи над гробом Цезаря превознес его как «божество небесное»⁶⁹. Иные коммунисты шли еще дальше, например, один поэт писал о нем, как о «непобедимом посланце мира в терновом венце клеветы». Такие параллели, намеки на нового Христа, были вполне обычными в советских публикациях конца 1918 года. Власти, одной рукой распространявшие их массовыми тиражами, другой рукой тысячами казнили заложников⁷⁰.

Формально советский лидер, конечно, не был обожествлен, но качества, которые приписывались ему в официальных публикациях и выступлениях — всеведение, непогрешимость и, по сути, бессмертие, — не оставляли сомнений на этот счет. «Культ гения», созданный в советской России по отношению к Ленину, значительно превосходил аналогичные культы Муссолини и Гитлера, созданные впоследствии по его образцу.

Почему же режим, стоявший на позициях материализма и атеизма, пошел на создание такого квазирелигиозного культа политического деятеля? На этот вопрос есть два ответа: первый объясняет это внутренними нуждами Коммунистической партии, второй — ее взаимоотношениями с народом, которым она управляла.

Хотя большевики заявляли о себе как о политической партии, в действительности дело обстояло совершенно иначе. Они являли собой скорее орден, объединившийся вокруг избранного вождя. Их сплотила не программа или платформа, — которые могли в любой момент измениться по желанию руководителя, — но сама личность их лидера. Его интуиция и воля — вот что направляло действия коммунистов, а отнюдь не объективные принципы. Ленин был первым политическим деятелем нашего времени, которого называли «вождем». Он был необходимой фигурой, ибо без его руководства однопартийный режим не мог сохранять свою целостность. Коммунисты персонализировали политику, отбросив ее назад к тем временам, когда государство и общество направлялись человеческой волей, а не законом. Это требовало от вождя бессмертия, если не в буквальном, то, по крайней мере, в переносном смысле: он должен лично вести за собой общество, а после его смерти последователи должны были иметь возможность править от его имени, то есть так, будто он прямо и непосредственно вдохновляет все их действия. Поэтому лозунг «Ленин жив!», выдвинутый после смерти вождя, был не просто пропагандистским трюком, но выражал самую суть коммунистического способа правления.

Этим во многом объясняется необходимость обожествить Ленина, поставить его выше превратностей обычного человеческого существования, сделать его бессмертным. Культ его начался в тот момент, когда мнилось, что он стоит на пороге смерти, и был институциализирован пять лет спустя, когда он действительно умер. Основанные им партия и государство могли сохранять целостность и жизнеспособность лишь в той мере и до тех пор, пока получали вдохновение от Ленина.

Второе обстоятельство, которое способствовало возникновению этого культа, заключалось в том, что большевистский режим был незаконным. Проблема эта не вставала перед большевиками в первые месяцы после захвата власти, ибо считалось, что вся их деятельность является катализатором мировой революции. Но как только стало ясно, что в обозримом будущем никакой мировой революции ждать не приходится и что большевики должны взять на себя ответственность, связанную с управлением огромной многонациональной империей, требования изменились. В этот момент остро встал вопрос о лояльности режиму всего более чем семидесятимиллионного населения страны. Обычными избирательными процедурами даже видимость лояльности не могла быть обеспечена: в ноябре 1917 года, будучи на пике популярности, большевики получили менее четверти голосов избирателей, а в дальнейшем, по мере того, как иллюзий становилось все меньше, им уже не приходилось рассчитывать даже на это. Конечно же большевики отдавали себе отчет в том, что власть их зиждется на принуждении и что тонкая прослойка рабочих и солдат, на которую они опираются, весьма ненадежна. Они, конечно же, отметили тот факт, что в июле 1918 года, когда мятеж левых эсеров поставил их режим под угрозу, рабочие и солдаты столицы объявили нейтралитет и отказались встать на их сторону.

В такой ситуации обожествление отца-основателя призвано было обеспечить большевикам видимость легитимности их власти и выступить как суррогат народной поддержки режима. Как отмечают историки Древнего мира, на Ближнем Востоке культы правителей приобрели особый размах лишь после того как Александр Македонский завоевал множество различных не-греческих народов, по отношению к которым власть его не могла считаться легитимной и которые не были связаны ни с македонцами, ни друг с другом никакими этническими узами. Александр, и в еще большей степени его наследники, так же, как и римские императоры, прибегали к самообожествлению как к средству удержания власти, ссылаясь на авторитет небожителей, когда жители земли отказывались признавать ее законный характер.

«Македонцы, преемники Александра, должны были удерживать захваченные силой оружия троны иноземных монархов. В этих странах, наследницах развитых античных цивилизаций, власть клинка — это было еще не все, и право сильного не обеспечивало законности правления. Но всякий правитель стремится к тому, чтобы его власть считалась законной, ибо это укрепляет его положение. И разве не было с их стороны мудрым решением представить себя как титулованных наследников тех, чья власть основывалась на божественном праве и чье наследие они захватили силой? Стать божествами — разве не было это вполне хитроумным способом снискать расположение подданных, объединить под одним знаменем совершенно различные народы и в конечном счете упрочить свои династические позиции?»⁷¹

«Для династии <…> обожествление означало легитимность, обоснование права на власть, добытую силой оружия. Оно означало, кроме того, что члены царской фамилии оказывались выше обычных человеческих страстей, что их права укреплялись, сливаясь в единое целое с прерогативами их божественных предков, и что во всех концах империи у подданных появлялся символ, вокруг которого они могли бы объединяться на основе религиозного чувства, не будучи в состоянии объединиться на основе чувства национального»⁷².

Сегодня трудно сказать, насколько большевики отдавали себе отчет в этих исторических параллелях и насколько они сознавали противоречие между заявлениями о приверженности «научному» мировоззрению и тем, что в своей практике делали ставку на самые примитивные формы идолопоклонства. Судя по всему, действия их в этой области были не столько сознательными, сколько инстинктивными. И если так, то инстинкт их не подвел, ибо они гораздо больше преуспели в завоевании поддержки народных масс благодаря созданию этого культа, чем благодаря всем разговорам о «социализме», «классовой борьбе» и «диктатуре пролетариата». Для россиян «диктатура» и «пролетариат» были бессмысленными иностранными словами, которые многие из них не могли даже как следует выговорить. Но рассказы о чудесном восстании из мертвых верховного правителя страны вызывали немедленный эмоциональный отклик и создавали между правительством и подданными несомненную связь. Поэтому культ Ленина никогда не ослабевал, даже тогда, когда на время его затмил проповедуемый государством культ другого божества — Сталина. [Несмотря на все внимание, которое советская пропаганда уделяла после 30 августа 1918 г. личности Ленина, не всякий, по-видимому, знал, кто это такой. Анжелика Балабанова описывает случай, происшедший в начале 1919 г. Ленин поехал навестить Крупскую, находившуюся в санатории под Москвой. Машину, в которой ехали Ленин и его сестра, остановили два человека. «Один из них достал пистолет и сказал: «Кошелек или жизнь!» Ленин показал свое удостоверение личности и сказал: «Я Ульянов-Ленин». Нападавшие даже не взглянули на документ и только повторяли: «Кошелек или жизнь!» Денег у Ленина не было. Он снял пальто, вышел из машины и, не отдав грабителям бутылку молока, которая предназначалась его жене, пошел дальше пешком» (Impressions of Lenin. Ann Arbor, Mich., 1964. P. 65).].

 

 

* * *

С первого дня прихода к власти большевики развязали террор и наращивали его по мере того, как их режим набирал силу, а популярность его падала. Арест кадетов в ноябре 1917 года, за которым последовало безнаказанное убийство кадетских лидеров Ф.Ф.Кокошкина и А.И.Шингарева, роспуск Учредительного собрания и расстрел демонстрации в его поддержку — все это были акты террора. Части Красной Армии и Красной гвардии, разгонявшие весной 1918 года в одном городе за другим местные Советы, которые голосовали против большевиков, тоже совершали акты террора. На новый уровень жестокости подняли террор расстрелы, производившиеся областными и районными ЧК во исполнение ленинского декрета от 22 февраля 1918 года: историк С.П.Мелыунов, живший в то время в Москве, выявил только по сообщениям печати 882 случая казней за первые шесть месяцев 1918 года⁷³.

Впрочем, вначале большевистский террор не был систематическим и в этом отношении напоминал террор белых армий, происходивший впоследствии, во время гражданской войны. Жертвами его зачастую становились уголовники и «спекулянты». Более систематический характер и политический уклон он начал обретать лишь летом 1918 года, когда дела у большевиков пошли из рук вон плохо. После подавления восстания левых эсеров 6 июля ЧК провела первый массовый расстрел, жертвами которого стали члены тайной организации Савинкова, арестованные в предыдущем месяце, и некоторые участники восстания. Изгнание левых эсеров из коллегии ЧК в Москве окончательно развязало руки политической полиции по всей стране. В середине июля были расстреляны многие офицеры, принимавшие участие в ярославском мятеже. Опасаясь военных заговоров, ЧК начала охоту на офицеров старой армии, которых расстреливали без суда. По записям Мельгунова, в июле 1918 года большевистские власти, главным образом ЧК, провели 1115 казней⁷⁴.

Убийство царской семьи знаменовало дальнейшее усиление террора. Агенты ЧК присвоили теперь себе право расстреливать подозреваемых и арестованных по своему усмотрению, хотя, судя по претензиям, рассылаемым из Москвы, местные органы не всегда использовали свои полномочия.

Несмотря на такое усиление правительственного террора, Ленин был все еще недоволен. Он хотел вовлечь в этот процесс «массы», — по-видимому, потому, что погромы, в которых участвовали и агенты правительства, и «представители народа», способствовали их сближению. Он постоянно внушал коммунистическим властям и гражданам мысль о необходимости действовать более решительно, призывал освободиться от всяких предубеждений против убийства. Как иначе могла стать реальностью «классовая борьба»? Уже в январе 1918 года он жаловался на «мягкость» советского режима, призывая к установлению «железной власти»: «Наша власть — непомерно мягкая, сплошь и рядом больше похожая на кисель, чем на железо»⁷⁵. Когда в июне 1918 года ему доложили, что партийные власти Петрограда удержали от погрома рабочих, желавших отомстить за убийство Володарского, он немедленно отправил сидевшему там наместнику гневное послание. «Тов. Зиновьев! — писал он. — Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие  хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не Вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим  революционную инициативу масс, вполне  правильную. Это не-воз-мож-но!»⁷⁶. Два месяца спустя Ленин давал распоряжение властям Нижнего Новгорода «навести тотчас  массовый террор, расстрелять  и вывезти  сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. д.»⁷⁷. Это небрежное «и т. д.» давало агентам режима полную свободу в выборе жертв: речь шла о бойне ради бойни, которая должна была стать выражением несгибаемой «революционной воли» режима стремительно терявшего почву под ногами.

В соответствии с политикой правительства, объявившего войну деревне, террор распространялся не только в городах, но и в селах. Мы уже приводили высказывания Ленина, в которых он призывает рабочих убивать «кулаков». Сейчас невозможно составить даже приблизительное представление о числе жертв среди крестьян, старавшихся летом и осенью 1918 года уберечь зерно от продотрядов. Но если учесть, что в этой войне число погибших со стороны правительства исчислялось тысячами, то и со стороны деревни жертв вряд ли было меньше.

Соратники Ленина теперь соревновались друг с другом, пытаясь отыскать наиболее жесткие слова, которые могли бы подвигнуть население на убийства и представить убийство, совершенное во имя революции, делом благородным и возвышенным. Троцкий, например, как-то предупредил, что, если бывшие царские офицеры, принятые им в Красную Армию, замыслят какое-нибудь предательство, «от них останется одно мокрое место»⁷⁸. А чекист Лацис заявил: «Закон гражданской войны — вырезать всех раненых в боях против тебя», ибо «борьба идет не на жизнь, а на смерть. Ты не будешь бить, так побьют тебя. Поэтому бей, чтобы не быть побитому»⁷⁹.

Такие призывы к массовому убийству были невозможны ни для деятелей французской революции, ни для участников Белого движения. Большевики сознательно призывали граждан к жестокости, заставляя их смотреть на некоторых из своих собратьев так, как смотрит во время войны солдат на всякого, кто одет в униформу врага: скорее как на абстракцию, а не как на человеческое существо. Этот кровавый психоз достиг уже чрезвычайного накала, когда прозвучали выстрелы, поразившие Урицкого и Ленина. Два этих террористических акта, — не связанные между собой, как выяснилось позднее, но в то время воспринятые как части единого организованного заговора, — открыли дорогу красному террору в собственном значении этого слова. Большинство его жертв составили заложники, выбранные случайно, главным образом по признаку социального происхождения, материального достатка или каких-то связей со старым режимом. Большевикам нужны были массовые убийства не только потому, что они позволяли устранить конкретные угрозы режиму, но также и потому, что были средством устрашения и психологического подавления граждан.

Красный террор был формально введен двумя декретами — от 4 и от 5 сентября — за подписью комиссаров внутренних дел и юстиции.

Первый декрет узаконивал практику взятия заложников. [Самое раннее упоминание о заложниках содержится в речи Троцкого, произнесенной 11 ноября 1917 г. Он заявил, что пленных юнкеров будут держать в качестве заложников: «Если нашим врагам доведется брать наших пленными, то пусть знают они, каждого рабочего и солдата мы будем обменивать на 5 юнкеров» (Известия. 1917. 12 нояб. № 211. С. 2.)]. Это была варварская мера, восходившая к самым мрачным периодам человеческой истории; международные трибуналы после второй мировой войны квалифицировали ее как военное преступление. Заложников, арестованных ЧК, предполагалось казнить в ответ на будущие возможные покушения на большевистских лидеров или на любые другие действия, направленные против режима. В действительности их день и ночь выстраивали перед расстрельными командами. Эти массовые убийства были официально санкционированы «Приказом о заложниках», подписанным комиссаром внутренних дел Г.И.Петровским 4 сентября 1918 года, за день до обнародования декрета, провозглашавшего начало красного террора. Этот приказ был передан по прямому проводу во все местные Советы:

«Убийство Володарского, убийство Урицкого и ранение председателя Совета народных комиссаров Владимира Ильича Ленина, массовые десятками тысяч расстрелы наших товарищей в Финляндии, на Украине и, наконец, на Дону и в Чехословании, постоянно открываемые заговоры в тылу наших армий, открытое признание правых эсеров и прочей контрреволюционной сволочи в этих заговорах и в то же время чрезвычайно ничтожное количество серьезных репрессий и массовых расстрелов белогвардейцев и буржуазии со стороны Советов показывают, что, несмотря на постоянные слова о массовом терроре против эсеров, белогвардейцев и буржуазии, этого террора на деле нет.

С таким положением должно быть решительно покончено. Расхлябанности и миндальничанью должен быть немедленно положен конец. Все известные местные Советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы. Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейших попытках сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен приниматься [так!] безоговорочно массовый расстрел. Местные губисполкомы должны проявлять в этом направлении особую инициативу. Отделы управления через милицию и чрезвычайные комиссии должны принять все меры к выяснению и аресту всех скрывающихся под чужими именами и фамилиями лиц с безусловным расстрелом всех замешанных в белогвардейской работе.

Все означенные меры должны быть проведены немедленно. О всяких нерешительных в этом направлении действиях тех или иных органов местных Советов <…> немедленно донести народному комиссариату внутренних дел.

Тыл наших армий должен быть, наконец, окончательно очищен от всякой белогвардейщины и всех подлых заговорщиков против власти рабочего класса и беднейшего крестьянства. Ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора.

Получение означенной телеграммы подтвердите.

Передать уездным Советам. Наркомвнудел Петровский»⁸⁰.

Этот из ряда вон выходящий документ не только разрешал, но требовал введения повального террора — под страхом наказания за то, что в нем было обозначено как «расхлябанность и миндальничанье», то есть за любые проявления гуманного отношения к предполагаемым жертвам. Советские власти были поставлены перед необходимостью организовывать массовые убийства, — в противном случае они рисковали сами попасть в число «контрреволюционеров».

Вторым документом, официально обосновавшим красный террор, стала принятая 5 сентября 1918 года «Резолюция», одобренная Совнаркомом и подписанная народным комиссаром юстиции Д.И.Курским⁸¹. В ней говорилось, что Совнарком, заслушав доклад председателя ЧК, принял решение усилить политику террора. «Классовые враги» режима подлежали «изоляции в концентрационных лагерях», а «все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам», — немедленному расстрелу.

Советская историческая и источниковедческая наука обходит молчанием вопрос о происхождении этих документов. Они не включены в собрания декретов советской власти. Имя Ленина в связи с ними никогда не упоминается, хотя известно, что он настаивал на необходимости взятия заложников в ходе классовой войны⁸². Кто же тогда был автором этих декретов? Считается, что Ленин в то время был еще слишком слаб от потери крови, чтобы принимать участие в делах государства. Однако трудно поверить, что столь важные решения могли быть приняты двумя комиссарами без его прямого одобрения. Подозрение, что автором двух декретов, положивших начало красному террору, в действительности был Ленин, подтверждается тем фактом, что 5 сентября он оказался в силах поставить свою подпись под незначительным декретом, касающимся русско-германских отношений. Наличие этой подписи если и не доказывает личное участие Ленина в развязывании красного террора, то, по крайней мере, позволяет оспорить довод о физической невозможности его участия в подготовке текста «Резолюции».

31 августа, даже прежде чем на этот счет были отданы официальные распоряжения, нижегородская ЧК захватила и расстреляла 41 заложника — из числа людей, принадлежавших к «вражескому лагерю». Как свидетельствует список этих жертв, среди них были главным образом бывшие офицеры, «капиталисты» и священники⁸⁴. В Петрограде Зиновьев, как будто во исправление «мягкости», в которой уличил его Ленин, приказал разом расстрелять 512 заложников. В эту группу входило много людей, которые из-за своих связей со старым режимом несколько месяцев провели в тюрьме и, следовательно, никак не могли быть причастны к покушениям на большевистских лидеров⁸⁵. В Москве по приказу Дзержинского были расстреляны несколько человек, занимавших высокие посты в царском правительстве и находившихся в заключении с 1917 года, в том числе бывший министр юстиции И.Г.Щегловитов, три бывших министра внутренних дел — А.Н.Хвостов, Н.А.Маклаков и АД.Протопопов, бывший начальник департамента полиции С.П.Белецкий и один епископ. Никто из них уже давно не представлял угрозы режиму. Невольно складывается впечатление, что их убийство было актом личной мести Дзержинского, ибо в те годы, когда он находился в тюрьме, эти люди руководили правосудием и полицией. [Пятнадцать лет спустя события развивались аналогичным образом в Германии. Когда нацисты пришли к власти, члены штурмовых бригад часто выбирали для избиений и пыток своих личных врагов, в том числе судей, выносивших им приговоры в период Веймарской республики (см.: Kaminski A. Konzentrationslager 1896 bis heute: Eine Analyse. Stuttgart, 1982. S. 87–88)].

 

Теперь агенты ЧК получили распоряжение поступать с врагами режима по своему усмотрению. В циркуляре по ЧК № 47, подписанном Петерсом, было прямо сказано, что «в своей деятельности ЧК совершенно независима и может проводить обыски, аресты и казни, отчеты о которых должны быть представлены в Совнарком и Центральный исполнительный комитет»⁸⁶. Получив такую власть и будучи постоянно подогреваемы угрозами из Москвы, областные и районные ЧК по всей советской России энергично принялись за работу. В течение сентября коммунистическая печать публиковала текущие отчеты о ходе красного террора в различных регионах, и каждый день приносил сообщения о новых казнях. Иногда указывалось лишь общее число расстрелянных, иногда назывались их фамилии и род занятий. В последнем случае часто добавлялась аббревиатура «кр.», означавшая «контрреволюционную деятельность». В конце сентября стал выходить «Еженедельник ЧК» — ведомственный орган, призванный путем обмена информацией и опытом помогать в работе чекистской братии. В нем регулярно печатались сводки о казнях, аккуратно расписанные по губерниям, как будто речь шла о межгубернских соревнованиях по футболу.

Трудно передать, с какой страстью коммунистические лидеры призывали в этот период проливать кровь. Казалось, каждый из них старался доказать, что он не «мягче» и не «буржуазнее» остальных. Позднее, в период сталинизма и нацизма, массовое уничтожение людей сопровождалось попытками соблюсти внешнюю благопристойность. Когда Сталин обрекал «кулаков» и «врагов народа» на верную смерть от голода и истощения, считалось, что эти люди содержатся в «исправительных лагерях». Когда Гитлер отправлял в газовые камеры евреев, это называлось «эвакуацией» или «перемещением». Но большевисткий террор первых лет революции осуществлялся совершенно открыто. Здесь не было никаких уловок, никаких иносказаний, ибо это специально разыгранное в национальных масштабах зрелище должно было служить «воспитательным» целям: расчет был на то, что как власть имущие, так и подданные, разделив между собой ответственность за пролитую кровь, будут заинтересованы в выживании режима.

Вот что говорил через две недели после начала красного террора Зиновьев, выступая на собрании коммунистов: «Мы должны увлечь за собой 90 миллионов из ста, населяющих советскую Россию. С остальными нельзя говорить — их надо уничтожать»⁸⁷. Эти слова, произнесенные одним из крупнейших советских руководителей, были смертным приговором для 10 миллионов человеческих существ. «Красная газета» призывала к погромам, безжалостно, беспощадно убивать врагов сотнями, тысячами, топить их в их собственной крови. За кровь Ленина и Урицкого пусть прольется потоком кровь буржуазии — как можно больше крови⁸⁸. К.Б.Радек, горячо одобряя массовые убийства, признавал, что многие его жертвы безвинны, что они «не принимают непосредственного участия в белогвардейском движении». Однако он считал это справедливым: «Понятно, за всякого советского работника, за всякого вождя рабочей революции, который падет от рук агентов контрреволюции, последняя расплатится десятками голов». Он только сетовал, что массы принимают в терроре недостаточно активное участие: «Пять заложников, взятых у буржуазии, расстрелянных на основании публичного приговора пленума местного Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, расстрелянных в присутствии тысяч рабочих, одобряющих этот акт, — более сильный акт массового террора, нежели расстрел пятисот человек по решению Чрезвычайной комиссии без участия рабочих масс»⁸⁹. И таков был моральный климат времени, что, по свидетельству одного из находившихся тогда под арестом в ЧК, статья Радека, призывавшая к участию масс в терроре, была воспринята заключенными (многие из которых сами были заложниками) как человеколюбивый жест⁹⁰.

Ни один из руководителей большевистской партии и правительства, включая тех, кого впоследствии называли «совестью революции», не выступил с публичным протестом против этих зверств, тем паче не подал в отставку в знак несогласия с политикой террора. Напротив, все они поддержали эту политику. Так, ровно через неделю после покушения на Ленина, в пятницу, все крупные большевистские деятели разъехались по Москве, чтобы разъяснять народу действия правительства. Только большевики второго ранга, такие, как, например, М.С.Ольминский, Д.Б.Рязанов и Е.М.Ярославский, выражали озабоченность, неприятие этой резни и пытались спасать отдельных людей. Однако от их мнения мало что зависело. [В ноябре 1918 г. почтенный теоретик анархизма П.А.Кропоткин встречался с Лениным, чтобы выразить протест против террора (Ленин. Хроника. Т. 6. С. 195). В 1920 г. он написал страстное обращение, призывавшее отказаться от «средневековой» практики взятия заложников (Woodcock G., Avakumovic I. The Anarchist Prince. Lnd.; N.Y., 1950. P. 426–427)].

 

Как это ни странно, красный террор на своей первой стадии никак не затронул членов той политической партии, которую большевики с самого начала считали главным зачинщиком насильственных действий, направленных против их режима, — социалистов-революционеров. То ли Москва опасалась популярности этой партии в крестьянской среде, то ли рассчитывала на ее помощь в борьбе с белогвардейцами, то ли боялась новой волны террористических актов против большевистских лидеров, — как бы то ни было, но угрозы массовых арестов и расстрелов заложников-эсеров не были приведены в исполнение. Во время этих так называемых «ленинских дней» красного террора в Москве был казнен только один эсер⁹¹. Среди жертв ЧК подавляющее большинство составляли деятели старого режима и просто преуспевающие граждане, многие из которых относились к репрессиям большевиков одобрительно. Есть свидетельства, что консервативно настроенные офицеры и чиновники царской службы, находясь в тюрьме, с энтузиазмом встречали известия о большевистских репрессиях, будучи убеждены, что лишь такими драконовскими мерами можно вытащить страну из хаоса и возродить ее в качестве великой державы⁹². Мы уже отмечали то одобрение, с которым отзывался о коммунистическом режиме монархист В.М.Пуришкевич, говоривший как о достоинстве о его «твердости» в сравнении с политикой Временного правительства⁹³. То, что ЧК выбирала своих жертв среди этих слоев политически неопасных, а в известном смысле даже готовых поддержать режим, — лишний раз подтверждает, что красный террор был нацелен не столько на ликвидацию какой-то конкретной оппозиции, сколько на создание атмосферы всеобщего страха. Поэтому убеждения и деятельность жертв террора имели второстепенное значение. В каком-то смысле, чем более иррациональным был террор, тем он был эффективнее, ибо любые рациональные прогнозы и выкладки в такой ситуации лишались значения и общество оказывалось низведено на уровень стада. Н.В.Крыленко сказал: «Мы должны казнить не только виновных. Казнь невиновных произведет на массы даже большее впечатление»⁹⁴.

 

 

* * *

В 80-х годах советская политическая полиция испытывала, по-видимому, острую нужду в прославлении своей предшественницы — ЧК.

В литературе, которую она щедро субсидировала тогда — а в известной мере поддерживает и сегодня, четверть века спустя, — чекисты изображаются героями революции, выполняющими трудную и неблагодарную работу, сохраняя при этом высокие моральные убеждения. Типичный чекист предстает обычно на страницах таких произведений как личность, действующая решительно и бескомпромиссно и вместе с тем глубоко и тонко чувствующая, как некий духовный титан, обладающий редким мужеством и дисциплиной, которые необходимы, чтобы, подавляя в себе врожденную гуманность, осуществлять миссию, жизненно важную для всего человечества. Немногие оказываются достойными работать в ЧК. Читая все это, нельзя не вспомнить речь, произнесенную в 1943 году Гиммлером перед эсэсовскими офицерами, в которой он называет их высшим племенем, ибо, уничтожая тысячи евреев, они сумели подняться выше обычных представлений о благопристойности. Такого рода суждения нужны, чтобы создавать впечатление, что террор более тягостен для его исполнителей, нежели жертв. [Примером такой попытки вызвать к себе сострадание является заявление группы чекистов, написанное в 1919 г.: «Работая при… неимоверно трудных обстоятельствах, где требуются непоколебимая воля и большая внутренняя сила, те сотрудники [ЧК], которые, несмотря на ложную клевету и злорадно вылитые на их голову помои, продолжают свою работу незапятнанными» и т. д. (Антонов-Саратовский В.П. Советы в эпоху военного коммунизма. Т. 1. М, 1928. С. 430–431).].

 

Как это было на самом деле, какие люди в действительности шли работать в ЧК, можно судить по признаниям чекистов, которые сами перебегали к белым или были захвачены ими в плен.

Как обычно осуществлялись аресты и казни заложников, подробно описал бывший чекист Ф.Другов⁹⁵. По его словам, вначале у ЧК не было единого метода: людей выбирали в качестве заложников потому, что они занимали важные посты при царизме (особенно в жандармском корпусе), были офицерами царской армии, владели собственностью или критиковали новый режим. Если происходили события, которые, по мнению местного ЧК, требовали «применения массового террора», произвольное число таких заложников выводили из камер и расстреливали. Есть данные, подтверждающие это свидетельство Другова. В октябре 1918 года в Пятигорске, где жили, выйдя в отставку, многие видные деятели прежнего режима, в ответ на убийство нескольких советских руководителей, ЧК расстреляла 59 заложников. В опубликованном списке жертв (где не было указано ни имен, ни отчеств) оказались: генерал Н.В.Рузский, сыгравший важную роль при отречении Николая II, С.В.Рухлов, бывший в годы войны министром транспорта, и шесть представителей аристократических фамилий. Остальные были главным образом генералами и полковниками царской армии, — плюс еще небольшая группа людей, среди которых упоминается, например, женщина, обозначенная просто как «дочь полковника»⁹⁶.

Более систематический подход в обращении с заложниками был выработан летом 1919 года в связи с продвижением к Москве Деникина и необходимостью эвакуировать заключенных, которые могли попасть в руки к белогвардейцам. В этот момент, по свидетельству Другова, в тюрьмах советской России находилось 12000 заложников. Дзержинский отдал своим сотрудникам распоряжение выработать принципы очередности, в которой, если возникнет такая нужда, следовало расстреливать этих людей. С помощью некоего доктора Кедрова Лацис и его сотрудники разделили заложников на семь категорий. Главным критерием этой классификации была состоятельность пленников. К седьмой категории были отнесены самые богатые и те, кто занимал высокие посты в царской полиции. Этих надлежало расстреливать в первую очередь.

В отличие от массового уничтожения евреев нацистами, о котором мы знаем почти все в самых ужасающих подробностях, даже общая картина массовых убийств, организованных коммунистами в 1918–1920 годы, остается во многом неясной. Печать нередко сообщала о казнях, но производились они всегда втайне. Наиболее полную информацию об этом можно почерпнуть в обзорах немецких журналистов, работавших в России, в особенности тех, что печатались в берлинской «Lokalanzeiger» вопреки давлению немецкого министерства иностранных дел. Вот выдержка из одной из таких статей, перепечатанных лондонской «Таймс»: «Подробности этих массовых ночных казней сохраняются в тайне. Говорят, что на Петровской площади, залитой ярким светом дуговых ламп, все время стоит наготове взвод советских солдат, ожидая прибытия жертв из большой тюрьмы. Они не тратят времени даром и не выказывают никакой жалости. Всякого, кто по собственной воле не идет к месту казни и не занимает указанное ему место в шеренге тех, кого будут казнить, волокут туда волоком». Это весьма напоминает свидетельства тех, кто прошел через нацистские лагеря смерти. А вот что пишет тот же корреспондент об исполнителях казней: «Рассказывают, что некоторые матросы, которые участвуют в казнях почти каждую ночь, уже пристрастились к этому занятию, и казни стали для них необходимы, как морфий для морфиниста. Они занимаются этим добровольно и не могут заснуть, пока кого-нибудь не расстреляют». Ни до, ни после расстрела семьям жертв ничего не сообщали. [The Times. 1918. 28 September. P. 5a. В Петровском парке, на месте, где в основном происходили кровавые расправы, впоследствии был выстроен стадион «Динамо». Неподалеку находилась Бутырская тюрьма, в которой обычно содержались пленники московской ЧК, — как правило, около 2500 человек одновременно. Другое место казней было расположено у Семеновской заставы.].

 

Самые страшные зверства совершались в некоторых местных ЧК, которые действовали без надзора центральных органов и не боялись, что об их делах поведают миру иностранные дипломаты или журналисты. Существует подробное описание работы киевской ЧК в 1919 году, сделанное со слов ее сотрудника М.И.Белеросова — в прошлом студента-правоведа и офицера царской армии, — который давал показания следователям генерала Деникина⁹⁷.

Как рассказал Белеросов, вначале (осенью и зимой 1918–1919 годов) киевские чекисты без устали «развлекались» грабежами, вымогательствами и изнасилованиями. Три четверти из них составляли евреи, в основном откровенные подонки, непригодные ни к какому другому делу, утратившие всякою связь с еврейской общиной, однако старавшиеся щадить евреев. [По распоряжению Дзержинского ЧК редко брала заложниками евреев. Но дело было не в симпатиях к ним: одной из целей взятия заложников было желание удержать белых от расстрела захваченных ими коммунистов. А поскольку считалось, что белые не станут беспокоиться о жизнях евреев, взятие евреев заложниками, по мнению Дзержинского, не имело смысла (см.: Лацис М.В. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. М., 1921. С. 54). По словам Белеросова (с. 137), такая политика проводилась лишь до мая 1919 г., когда киевская ЧК получила распоряжение «расстреливать евреев» «для целей агитационных» и не позволять им занимать высоких должностей.]. За этим периодом красного террора в Киеве, который Белеросов называет фазой «кустарного производства», последовал в результате давления Москвы «фабричный» период. В пору своего расцвета, летом 1919 года, прежде чем город был занят белыми, киевская ЧК насчитывала 300 гражданских служащих и около 500 под ружьем.

 

Смертные приговоры выносились совершенно произвольно: людей расстреливали без всякой видимой причины и так же, без видимой причины, освобождали. Заключенные в тюрьме ЧК обычно не знали своей судьбы до той страшной минуты, когда однажды ночью их вызывали для «допроса»: «Если арестованный содержался в Лукьяновской тюрьме и внезапно вызывался в «чека», то сомнения быть не могло в причине этой внезапности. Официально же арестованный узнавал о своей участи лишь тогда, когда обыкновенно около часу ночи (время совершения казней) выкликивался из камеры список «на допрос». Арестованного вели в тюремный отдел — канцелярию, где он подписывал в определенном месте регистрационную карточку, обыкновенно не читая того, что было в этой карточке написано. Обыкновенно после подписи обреченного дописывалось: приговор такому-то объявлен. Правда, тут было мало лжи, так как по выходе жертв из камер с ними «не стеснялись» и смакуя говорили им об ожидающей участи. Здесь же арестованный получал распоряжение раздеваться и затем выводился для приведения в исполнении казни <…> Для расстрела был оборудован специальный сарайчик — при доме на Институтской № 40 <…> куда перешла с Екатерининской «губчека». В этот сарайчик палач (комендант, его заместитель, иногда помощник коменданта, а иногда «любители» из чекистов) заводил совершенно нагою свою жертву и приказывал ей лечь ничком. Затем выстрелом в затылок кончал со своей жертвой. Расстрелы производились из револьверов (чаще всего кольты). Но ввиду стрельбы на близком расстоянии обыкновенно от выстрела черепная коробка казненного разлеталась на куски. Следующая жертва приводилась тем же порядком и укладывалась рядом с агонизирующей (в большинстве случаев) предыдущей жертвой. Когда число жертв превышало количество, вмещаемое сарайчиком, то новые жертвы укладывались на прежде казненных или расстреливались при входе в сарайчик <…> Все жертвы шли на казнь обыкновенно не сопротивляясь. О переживаниях несчастных невозможно судить даже приблизительно <…> Большинство жертв просило, обыкновенно, дать им возможность проститься и за отсутствием кого-либо другого — обнимало и лобызало своего палача». [На чужой стороне. 1925. № 9. С. 131–132. В Архиве изобразительных источников Гуверовского института хранится коллекция слайдов, очевидно отснятых белыми после того, как они взяли Киев, изображающих дом, где помещалась ЧК, и неглубокие массовые захоронения в саду этого дома, скрывающие обнаженные расчлененные тела жертв. В декабре 1918 г. белые образовали следственную комиссию по изучению преступлений большевиков на Украине. Материалы этой комиссии хранились в Русском архиве в Праге. После окончания второй мировой войны чехословацкое правительство передало их в Москву, и с тех пор они стали недоступны для зарубежных исследователей. Некоторые из опубликованных отчетов этой комиссии имеются в Архиве Мельгунова в Гуверовском институте (Box II) и в Бахметьевском архиве в Колумбийском университете (Denikin Papers. Box 24)].

 

Поразительной особенностью красного террора является то, что его жертвы почти никогда не сопротивлялись и даже не пытались бежать: они принимали его со смирением. Быть может, у них была иллюзорная надежда, что, подчиняясь палачам и демонстрируя свою готовность к сотрудничеству, они спасут свою жизнь. И они, очевидно, были не в состоянии понять, — действительно, такую идею с трудом приемлет здоровый рассудок, — что их убивали не в наказание за какие-то их проступки, а исключительно в назидание тем, кто оставался в живых. Но здесь сказывалась еще и определенная национальная особенность. Как отмечал Шарль де Голль, служивший в Польше во время русско-польской войны 1920 года, чем серьезнее опасность, тем более равнодушными становятся обычно славяне⁹⁸.

 

 

* * *

На втором месяце красного террора стал ощущаться перелом в настроениях большевиков среднего звена. Зимой 1918–1919 годов эти настроения усилились, и в феврале правительство вынуждено было принять ряд мер, ограничивающих полномочия ЧК. Однако эти ограничения остались в основном на бумаге. Весной 1919 года, когда Красная Армия стала стремительно отступать под напором частей Деникина и сдача Москвы казалась неизбежной перспективой, напуганные большевики полностью восстановили полномочия ЧК в осуществлении террора среди населения.

Критика ЧК коммунистическим аппаратом была вызвана не столько гуманистическими соображениями, сколько опасениями, что бесконтрольность ЧК может привести к угрожающим последствиям и для верных коммунистов. Карт-бланш, полученный ЧК в начале красного террора, наделял эту организацию практически неограниченной властью — вплоть до возможности осуществления репрессий в высших эшелонах партийного руководства. Можно себе представить чувства рядовых членов партии, когда они слышали хвастливые заявления чекистов, что, «если захотят», они могут арестовать и Совнарком, и «самого Ленина», потому что не подчиняются никому, кроме «чрезвычайки»⁹⁹.

Первым из большевиков, кто выразил эти опасения широких партийных слоев, был член редколлегии «Правды» М.С.Ольминский. В начале октября 1918 года он обвинил ЧК в том, что она ставит себя выше партии и Советов¹⁰⁰. Работники наркомата внутренних дел, в обязанности которых входил надзор за деятельностью администрации на местах, выражали недовольство, что областные и уездные ЧК игнорируют местные Советы. В октябре 1918 года комиссариат разослал запрос в областные и уездные Советы, пытаясь выяснить их точку зрения на взаимоотношения с ЧК. Из 147 Советов, откликнувшихся на этот запрос, только 20 считали, что местные ЧК должны действовать независимо. Остальные 127 (то есть 85 %) были убеждены, что ЧК должны находиться под их контролем¹⁰¹. Не меньше был обеспокоен и наркомат юстиции, ибо стало очевидным, что правосудие и вынесение приговоров по политическим обвинениям осуществляется помимо него. Возглавлявший его Крыленко, страстный сторонник террора, считал, что казнить надо даже невиновных (впоследствии он был одним из главных обвинителей на сталинских показательных процессах). Конечно же, он хотел, чтобы его комиссариат тоже принимал участие в массовых убийствах. В декабре 1918 года он представил в Центральный Комитет партии проект, предусматривающий ограничение полномочий ЧК ее первоначальными функциями, то есть ведением следствия, и передачу всех полномочий по вынесению и исполнению приговоров наркомюсту¹⁰². В то время в ЦК положили это предложение под сукно.

Критика ЧК продолжалась и в начале 1919 года. Широкую негативную реакцию вызвала публикация в «Еженедельнике ЧК», без всякого редакционного комментария, письма, подписанного группой провинциальных большевистских руководителей, выражавших негодование тем, что Брюс Локкарт, обвиненный властями в соучастии в покушении на Ленина, был отпущен на свободу, а не подвергнут «самым утонченным пыткам»¹⁰³. В феврале 1919 года вновь полез в драку Ольминский, остававшийся одним из немногих крупных большевиков, которые вслух выражали протест против расправ над невиновными людьми. Он писал: «Можно придерживаться различных мнений о красном терроре. Но то, что происходит теперь в губерниях, это совсем не красный террор, а преступление — от начала и до конца»¹⁰⁴. В Москве поговаривали, что лозунг ЧК — «Лучше казнить десять невиновных людей, чем пощадить одного виновного»¹⁰⁵.

ЧК защищалась. Эта задача легла на плечи двух латышей, заместителей Дзержинского, так как сам Дзержинский в начала октября взял отпуск и на месяц уехал в Швейцарию. Прошло всего шесть недель с тех пор, как он был восстановлен в должности. Все это время он руководил «ленинскими днями» красного террора, но вдруг с ним что-то произошло. Он сбрил бороду и тихо покинул Москву. Проехав через Германию, он встретился в Швейцарии со своей семьей, которая жила в советской миссии в Берне. Есть фотография, где он позирует в элегантном штатском костюме, с семьей, на берегу озера Лугано в октябре 1918 года, в самый разгар красного террора¹⁰⁶. Этот очевидный срыв, неспособность вынести резню, вероятно, лучшее, что мы знаем об этом мастере террора: более он уже никогда не выкажет такой недостойной большевика слабости.

В ответ на критику чекисты защищали свою организацию, но также и шли в наступление. Они называли критиков «кабинетными» политиками, утверждали, что они не имеют практического опыта борьбы с контрреволюцией и потому не в состоянии понять необходимости предоставления ЧК неограниченной свободы действий. Петерс заявил, что за античекистской кампанией стоят «вредные» элементы, «враждебные пролетариату и революции», намекая этим, что критика ЧК может обернуться кое для кого обвинением в измене¹⁰⁷. Тем же, кто говорил, что, действуя независимо от Советов, ЧК нарушает советскую конституцию, ответ был дан в редакционной статье «Еженедельника ЧК»: конституция «может осуществляться в жизни лишь после того, как буржуазия и контрреволюция будут окончательно раздавлены». [Правда. 1918. 23 окт. № 229. С. 1. Интересные материалы о спорах, которые велись в этот период вокруг ЧК, хранятся в Архиве Мельгунова (Hoover Institution. Box Z. Folder 6). См. также: Segget. Cheka. P. 121–157.].

 

Но апологеты ЧК не ограничивались защитой своей организации. Они объявляли ее незаменимым средством обеспечения победы «диктатуры пролетариата». Развивая ленинскую идею, что «классовая борьба» — это конфликт, который не имеет границ, они изображались себя как естественное дополнение Красной Армии. Единственное различие между ними заключалось, по их мнению, в том, что Красная Армия сражалась с классовым врагом за границами советского государства, а ЧК и ее вооруженные формирования противостояли ему на «внутреннем фронте». Представление о гражданской войне как о войне на два фронта стало одной из излюбленных тем ЧК и тех, кто ее поддерживал. Бойцов Красной Армии и сотрудников ЧК стали называть братьями по оружию, которые, каждый по-своему, ведут бой с «международной буржуазией»¹⁰⁸. Эта параллель позволяла ЧК утверждать, что ее право на убийство в пределах советской территории аналогично праву, даже обязанности военных убивать на фронте вражеских солдат без предупреждения. Война — это не судебное разбирательство: по словам Дзержинского (в передаче Радека), невиновные умирают на внутреннем фронте точно так же, как на поле битвы¹⁰⁹. Такой вывод неизбежно следовал из посылки, что политика — это война. Лацис довел эту аналогию до логического завершения: «Чрезвычайная комиссия — это не следственная комиссия, не суд и не трибунал. Это орган боевой, действующей по внутреннему фронту гражданской войны. Он врага не судит, а разит. Не милует, а испепеляет всякого, кто по ту сторону баррикад»¹¹⁰. Аналогия между полицейским террором и военными акциями была построена на игнорировании их принципиального различия, а именно, что солдат ведет бой с другими вооруженными людьми, рискуя собственной жизнью, в то время как сотрудники ЧК убивают беззащитных мужчин и женщин, не рискуя при этом ничем. Пресловутая «смелость» чекистов была не физической и не моральной отвагой, но — готовностью держать в узде свою совесть. Вся «твердость» их заключалась в том, чтобы, самому не страдая, причинять страдания другим. Тем не менее ЧК полюбила эту сомнительную аналогию, рассчитывая с ее помощью дать отпор критике и победить то отвращение, с которым смотрели на нее многие россияне.

Ленин не мог не сказать своего слова в этой дискуссии. Ему нравилась ЧК, и он одобрял чинимые ею жесткости, однако соглашался, что для исправления образа ЧК в общественном мнении надо положить конец некоторым очевидным злоупотреблениям этой организации. Будучи явно напуган призывом применять пытки, прозвучавшим со страниц «Еженедельника ЧК», он приказал закрыть этот орган, хотя и называл его руководителя, Лациса, выдающимся коммунистом. [7 ноября 1918 г., выступая на «митинге-концерте», организованном ЧК для своих сотрудников, Ленин защищал эту организацию от критиков. Он говорил о «тяжелой деятельности» ЧК, а жалобы на нее пренебрежительно назвал «воплями». В ряду главных качеств ЧК он выделил решительность, быстроту, но прежде всего «верность» (Ленин. Поли. собр. соч. Т. 37. С. 173). В этой связи нелишне напомнить, что основным девизом гитлеровской СС было «Unsere Ehre Heist Treue» («Наша честь называется верность»).]. 6 ноября 1918 года ЧК было велено освободить всех заключенных, против которых не были выдвинуты обвинения, если эти обвинения не удастся предъявить в течение двух недель. Следовало также освободить всех заложников, кроме тех, «задержание которых необходимо». [Декреты. Т. 3. С. 529–530. Это была реакция на требование президиума Московского Совета, поступившее в начале октября, чтобы ЧК разобралась с многочисленными заключенными, которых держала, не предъявляя им обвинений (Северная коммуна. 1918. 18 окт. № 122. С. 3)]. Мера эта подавалась властями как «амнистия», что было совершенно бессмысленно, так как речь шла о людях, которые не только не были судимы и не получили приговора, но которым даже не было предъявлено обвинение. Впрочем, требования эти остались лишь на бумаге: в 1919 году тюрьмы ЧК были по-прежнему переполнены заключенными, арестованными по никому не известным причинам, в том числе — заложниками.

К концу октября 1918 года правительство скрепя сердце ограничило свободу ЧК, обязав ее к более тесному сотрудничеству с другими государственными органами. В московском здании ЧК появились представители комиссариатов юстиции и внутренних дел, а местным Советам было дано право назначать и снимать с постов руководителей местных ЧК¹¹¹. Однако единственной по-настоящему осмысленной мерой в борьбе со злоупотреблениями стал роспуск 7 января 1919 года уездных ЧК, завоевавших недобрую славу своими чудовищными жестокостями и процветавшим там вымогательством¹¹².

Но благодушию властей вскоре был положен конец, ибо признаки явного неудовольствия проявились в Московском Комитете партии, который на собрании 23 января 1919 года выразил решительный протест против бесконтрольных действий ЧК. Возникла даже идея ликвидации ЧК, и хотя она была осуждена как «буржуазная», вопрос повис в воздухе¹¹³. Неделю спустя тот же Московский Комитет партии, самый влиятельный в стране, проголосовал большинством в соотношении 4 голоса к 1 за лишение ЧК полномочий трибунала и ограничение его функций только задачами ведения следствия¹¹⁴.

Вынужденный реагировать на это растущее недовольство, Центральный Комитет 4 февраля вернулся к рассмотрению проекта, внесенного Крыленко в декабре 1918 года. Дзержинского и Сталина попросили подготовить доклад. Через несколько дней они представили рекомендации, в которых предлагали сохранить за ЧК двойные полномочия — расследование антигосударственной деятельности и подавление вооруженных восстаний, — а право выносить приговоры по политическим обвинениям передать революционным трибунами. Исключение должны были составить лишь регионы, находящиеся на военном положении, то есть для того времени значительная часть территории страны: здесь ЧК могла действовать как прежде, сохраняя право выносить смертные приговоры по своему усмотрению¹¹⁵. Центральный Комитет одобрил эти рекомендации и направил их для утверждения в Центральный исполнительный комитет.

На сессии ЦИК, состоявшейся 17 февраля 1919 года, основной доклад сделал Дзержинский. [Этот доклад был впервые опубликован тридцать девять лет спустя: Исторический архив. 1958. № 1. С. 6–11]. В течение пятнадцати месяцев своего существования, сказал он, советский режим вынужден был вести «безжалостную» борьбу против организованного сопротивления всех контрреволюционных сил. Но теперь, во многом благодаря ЧК, «наши внутренние враги, бывшее офицерство, буржуазия и чиновничество царское, разбиты, распылены». В дальнейшем основная угроза будет исходить от контрреволюционеров, проникших в советский аппарат для осуществления «саботажа» изнутри. Это требует новых методов борьбы. ЧК более не нуждается в продолжении массового террора: отныне она будет передавать дела в революционные трибуналы, которые станут судить и карать преступников.

Это выглядело как начало новой эры. Некоторые современники горячо приветствовали реформу, принятую 17 февраля ЦИК, видя в ней доказательство того, что «пролетариат», сокрушивший врага, не нуждается уже более в терроре¹¹⁶. Однако этому событию не суждено было стать русским Термидором, ибо ни тогда, ни впоследствии советская Россия с террором не распрощалась. В 1919, 1920 и в последующие годы ЧК, а затем сменившее ее ГПУ, продолжали не только арестовывать людей, но и судить, и выносить приговоры, и казнить заключенных и заложников. Как разъяснял Крыленко, это было оправданно: ведь между судом и полицией не было «качественных» различий¹¹⁷. Надо сказать, что разъяснение это было вполне логичным, если учесть, что, как мы уже отмечали, и в 1920 году судьи могли выносить приговоры, минуя обычные юридические процедуры, когда вина подсудимых была «очевидна». Но именно так действовала и ЧК. В октябре 1919 года ЧК учредила собственный «Специальный революционный трибунал»¹¹⁸. Не надо забывать об этих неудавшихся попытках реформы, — хотя бы потому, что они показали, что некоторые большевики уже в 1918–1919 годы разглядели в действиях тайной полиции угрозу не только для врагов режима, но и для себя — для его друзей.

 

 

* * *

К 1920 году советская Россия стала настоящим полицейским государством, в том смысле, что тайная полиция, превратившаяся в государство в государстве, протянула свои щупальца во все советские учреждения, включая те, которые управляли народным хозяйством. В кратчайшее время ЧК трансформировалась из следственного органа, занимавшегося безвредными политическими отщепенцами, в мощное правительство, не только решавшее, кому жить, а кому умереть, но и осуществлявшее день за днем надзор за деятельностью всего государственного аппарата. Трансформация эта была неизбежной. Взявшись самостоятельно управлять страной, коммунисты вынуждены были обратиться к услугам сотен тысяч профессионалов — «буржуазных специалистов», которые были «классовыми врагами» по определению и потому нуждались в строжайшем надзоре. Это должно было стать обязанностью ЧК, так как ни у кого больше не было аппарата, необходимого для решения такой задачи. Возложив на себя эту ответственность, ЧК получила возможность проникнуть в каждую клеточку советской жизни. В докладе на сессии ЦИК в феврале 1919 года Дзержинский сказал: «Теперь нет нужды расправляться с массовыми сплочениями, с группами; теперь система борьбы и у наших врагов изменилась; теперь они стараются пролезть в наши советские учреждения, чтобы, находясь в наших рядах, саботировать работу, чтобы дождаться того момента, когда внешние наши враги сломят нас, и тогда, овладев органами и аппаратами власти, использовать их против нас <…> Эта борьба, если хотите, уже единичная, эта борьба более тонкая, и тут надо разыскивать, тут нельзя в одном место бить. Мы знаем, что почти во всех наших учреждениях имеются наши враги, но мы не можем разбить наши учреждения, мы должны найти нити и поймать их. И в этом смысле метод борьбы должен быть сейчас совершенно иной»¹¹⁹. Под этим предлогом ЧК проникла во все советские организации. И поскольку она сохранила безраздельную власть над человеческими жизнями, административный надзор стал просто новой формой террора, от которого не мог укрыться ни один советский служащий, будь то коммунист или беспартийный. Поэтому было вполне естественно, что в марте 1919 года Дзержинский, продолжая руководить ЧК, был назначен также наркомом внутренних дел.

В середине 1919 года, в соответствии с новыми функциями ЧК, представители этой организации потребовали, чтобы им было предоставлено право осуществлять предварительный арест любых граждан и инспектировать любые учреждения. Что это означало на практике, можно заключить из мандатов, выданных членам коллегии ЧК, которые позволяли: 1) задерживать любого гражданина, виновного или подозреваемого в контрреволюционной деятельности, спекуляции или других преступлениях, и доставлять его в ЧК. 2) свободно входить в любые государственные или общественные учреждения, промышленные или коммерческие организации, школы, больницы, жилые квартиры, театры, а также в конторские помещения железнодорожных станций и пристаней¹²⁰.

Постепенно ЧК присвоила себе роль надзирателя и управляющего в самых различных областях человеческой деятельности, которые обычно не считаются связанными с вопросами государственной безопасности. Во второй половине 1918 года для ведения борьбы со «спекуляцией» — то есть частной торговлей — ЧК установила контроль над железнодорожным, водным, автомобильным и другими видами транспорта. Чтобы сделать этот контроль более действенным, в апреле 1921 года Дзержинский был назначен наркомом путей сообщения¹²¹. ЧК осуществляла организацию и надзор во всех областях, где применялся принудительный труд, и была наделена самыми широкими полномочиями в отношении тех, кто уклонялся от трудовой повинности или исполнял ее неудовлетворительно. В этих случаях расстрел был обычным делом. Какие методы использовала ЧК для повышения эффективности хозяйственной деятельности, можно понять из свидетельства специалиста по лесозаготовкам, меньшевика на советской службе, в присутствии которого Ленин и Дзержинский решали однажды, как повысить производство древесины:

«В то время был обнародован советский декрет, который обязывал каждого крестьянина, жившего возле государственного леса, заготовить и вывезти дюжину стволов древесины. Но встал вопрос, что делать с лесничими — чего от них требовать. В глазах советских чиновников эти лесничие были плоть от плоти той саботирующей интеллигенции, с которой правительство собиралась быстро покончить.

На заседании совета труда и обороны, где обсуждалась эта проблема, присутствовал, среди прочих наркомов, Дзержинский… Послушав немного, он сказал: «В интересах справедливости и равенства считаю необходимым: сделать лесничих ответственными за выполнение каждым крестьянином своей нормы; кроме того, каждый лесничий сам должен выполнить ту же норму — поставить дюжину стволов древесины».

Несколько человек стали возражать, говоря, что все-таки лесничие это интеллектуалы, не привыкшие к тяжелому ручному труду. Дзержинский ответил, что давно пора ликвидировать извечное неравенство между крестьянством и лесничими.

«Более того, — сказал в заключение глава ЧК, — если крестьяне не доставят своей нормы древесины, мы расстреляем лесников, которые за них отвечают. Когда десяток-другой из них будут расстреляны, остальные честно выполнят свою работу».

Ни для кого не составляло секрета, что большинство этих лесничих были настроены против коммунистов. Тем не менее присутствующие в замешательстве умолкли. Внезапно я услыхал резкий голос: «Кто против такого предложения?»

Это был Ленин, неподражаемо положивший таким образом конец дискуссии. Естественно, никто не отважился голосовать против Ленина и Дзержинского. Как бы размышляя вслух, Ленин предложил, чтобы пункт о расстреле лесничих, получивший уже одобрение, был изъят из официального протокола. Это тоже было сделано, как он захотел.

Во время этого заседания я чувствовал себя отвратительно. Я знал, конечно, что уже более года в России идут повальные казни. Но здесь я сам стал свидетелем того, как в результате пятиминутного обмена мнениями были обречены на смерть многие ни в чем не повинные люди. Меня душил кашель, но это был не просто кашель, сопровождавший одну из моих обычных зимних простуд.

Мне было совершенно ясно, что когда через неделю или две казнят этих лесников, их смерть не подвинет дело ни на йоту. И я знал, что это страшное решение было продиктовано чувством мстительной ненависти, терзавшей тех, кто призывал к таким бессмысленным мерам»¹²².

Наверное, было еще немало таких же решений, не оставивших следа в официальных документах.

ЧК неуклонно наращивала свою военную машину. Летом 1918 года ее боевые отряды были объединены в организацию, независимую от Красной Армии, — Корпус войск ВЧК¹²³. Эти силы безопасности, устроенные по образцу царского жандармского корпуса, выросли вскоре в настоящую армию, предназначенную для боев на «внутреннем фронте». В мае 1919 года, по инициативе Дзержинского, выступавшего в своей новой ипостаси наркомвнудела, правительство преобразовало эти формирования в войска внутренней охраны республики, которые подчинялись не комиссариату обороны, а комиссариату внутренних дел¹²⁴. В тот момент эта внутренняя армия насчитывала 120–125 тыс. человек. К середине 1920 года численность этих войск удвоилась и составляла уже почти четверть миллиона человек. Этими силами осуществлялась охрана промышленных предприятий, транспортных магистралей, они помогали комиссариату продовольствия добывать сельскохозяйственную продукцию, охраняли трудовые и концентрационные лагеря¹²⁵.

Наконец, стараниями ЧК в вооруженных силах был создан Особый отдел, занимавшийся контрразведкой.

Благодаря всем этим функциям и возможностям к 1920 году ЧК стала самым влиятельным государственным учреждением советской России. Так еще под руководством и по инициативе Ленина были заложены основы полицейского государства.

 

 

* * *

К числу важнейших обязанностей ЧК относилась организация «концентрационных лагерей». Большевики не были изобретателями этих учреждений, но они вдохнули в них новый и в высшей степени пагубный смысл. В своей развитой форме концентрационные лагеря стали, наряду с однопартийным государством и всемогущей тайной полицией, выдающимся вкладом большевизма в политическую практику XX века.

Термин «концентрационный лагерь» возник в конце ХIХ века в ходе колониальных войн. [История этих учреждений лучше всего изложена в «Konzentrationslager» Каминского. Но в целом историки уделяли этому вопросу поразительно мало внимания.]. Первыми такие лагеря организовали испанцы во время подавления кубинского восстания. По имеющимся оценкам, в них находилось около 400 тыс. человек. Примеру испанцев последовали Соединенные Штаты во время восстания 1898 года на Филиппинах, затем — британцы в период англо-бурской войны. Однако кроме названия эти первые опыты имели мало общего с концентрационными лагерями, которые организовали в 1919 году большевики, а затем воспроизвели нацисты и другие тоталитарные режимы. Испанские, американские и английские концентрационные лагеря создавались в чрезвычайных обстоятельствах колониальных восстаний и преследовали не карательные, а военные цели: они были предназначены для изоляции партизан-повстанцев от гражданского населения. Судя по всему, в этих первых лагерях условия были довольно суровыми (считается, что среди буров, интернированных англичанами, погибли 20 тыс. человек). Однако плохие условия не были здесь результатом умысла: страдания и смерть заключенных происходили вследствие поспешности, с которой создавались эти лагеря, и соответствующих недоработок в обеспечении их жильем, продовольствием и медицинской помощью. Заключенные не должны были заниматься в них принудительным трудом. И во всех трех случаях эти лагеря по окончании военных действий были демонтированы, а их обитатели отпущены на свободу.

 

Советские концентрационные лагеря и лагеря принудительных работ по своей организации, функционированию и целям были с самого начала совершенно иными.

Во-первых, они были постоянными. Созданные во время гражданской войны, они не исчезли с ее окончанием в 1920 году, а оставались под различными наименованиями, чтобы разрастись в невероятных масштабах в 1930-е годы, когда советская Россия ни с кем не воевала, а, как считалось, мирно «строила социализм».

Во-вторых, заключенными в этих лагерях были не иностранцы, подозреваемые в помощи повстанцам, но русские и другие советские граждане, подозреваемые в политическом инакомыслии. Главной целью этих учреждений было не подавление вооруженного сопротивления колонизированных народов, а подавление политической оппозиции в своей собственной стране.

И, в-третьих, советские концентрационные лагеря играли важную роль в экономике страны. Заключенные были обязаны выполнять указанные им работы, то есть их не только изолировали от общества, но и эксплуатировали как рабов.

Речь о концентрационных лагерях впервые зашла в советской России весной 1918 года в связи с Чехословацким восстанием и призывом в Красную Армию бывших офицеров царской службы. [Наиболее полный обзор деятельности советских концентрационных лагерей см. в кн.: Геллер М. Концентрационный мир и советская литература. Лондон, 1974.]. В конце мая Троцкий, угрожал заключением в концентрационный лагерь тем чехам, которые откажутся сложить оружие. [Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция. Т. 1. М., 1923. С. 214, 216. Геллер утверждает, что это наиболее раннее упоминание о концлагерях в советских источниках (Концентрационный мир. С. 73).]. 8 августа, с целью обезопасить железную дорогу от Москвы до Казани, он приказал построить вдоль нее несколько концентрационных лагерей, чтобы собрать из окрестных населенных пунктов и посадить туда «вражеских агитаторов, контрреволюционных офицеров, саботажников, паразитов и спекулянтов», которые не были расстреляны «на месте» или наказаны каким-нибудь другим способом¹²⁶. Таким образом, концентрационные лагеря были задуманы как место содержания граждан, которым не удалось предъявить конкретных обвинений и которых, с другой стороны, власти по тем или иным причинам предпочитали не расстреливать. Именно в этом смысле употреблял данный термин Ленин, когда телеграфировал 9 августа в Пензу приказ провести против кулаков «беспощадный массовый террор» (то есть казни), а «сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города». [Ленин. ПСС. Т. 50. С. 143–144. Заместитель председателя ЧК Петере заявлял, что всякий, кто будет схвачен с оружием в руках, будет немедленно расстрелян, а те, кто агитирует против советской власти, будут помешены в концентрационные лагеря (Известия. 1918. 1 сент. № 188 (452). С. 3)]. Эти угрозы получили законодательное и административное обоснование в «Постановлении о красном терроре», принятом 5 сентября 1918 года, предписывавшем «обеспечить советскую Республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях».

 

Но, судя по всему, в 1918 году концентрационных лагерей было построено еще очень мало, да и те возникли по инициативе местных ЧК или военного командования. По-настоящему строительство лагерей развернулось лишь весной 1919 года по инициативе Дзержинского. Ленин старался, чтобы его имя не было связано с созданием этих учреждений, и поэтому все декреты об их создании, структуре и деятельности исходили не от Совнаркома, а от Центрального исполнительного комитета и были подписаны Свердловым. Декреты эти проводили в жизнь рекомендации, высказанные 17 февраля 1919 года Дзержинским в связи с реорганизацией ЧК. Дзержинский утверждал, что существующие юридические процедуры не позволяют эффективно бороться с антиправительственной агитацией: «Кроме приговоров по суду, необходимо оставить административные приговоры, а именно концентрационный лагерь. Уже и сейчас далеко не используется труд арестованных на общественных работах, и вот я предлагаю оставить эти концентрационные лагеря для использования труда арестованных, для господ, проживающих без занятий, для тех, кто не может работать без известного понуждения, или, если мы возьмем советские учреждения, то здесь должна быть применена мера такого наказания за недобросовестное отношение к делу, за нерадение, за опоздание и т. д. Этой мерой мы сможем подтянуть даже наших собственных работников»¹²⁷. Дзержинский, Каменев и Сталин (соавторы соответствующего декрета) исходили из концепции концентрационных лагерей как учреждений, соединяющих в себе функции «школы труда» и накопителя рабочей силы. По рекомендации разработчиков ЦИК принял следующую резолюцию: «Всероссийской чрезвычайной комиссии предоставляется право заключения в концентрационный лагерь, причем Всероссийская чрезвычайная комиссия руководствуется точным положением о порядке заключения в концентрационный лагерь (инструкция), которая утверждается Всероссийским центральным исполнительным комитетом»¹²⁸. По неясным причинам, начиная с 1922 года вместо термина «концентрационные лагеря» стали употреблять термин «лагеря принудительных работ».

11 апреля 1919 года ЦИК принял «Решение», касавшееся организации такого рода лагерей. Оно предусматривало создание сети лагерей принудительных работ, подведомственной комиссариату внутренних дел, который в то время уже возглавлял Дзержинский: «Заключению в лагерях принудительных работ подлежат те лица и категории лиц, относительно которых состоялись постановления отделов управления, чрезвычайных комиссий, революционных трибуналов, народных судов и других советских органов, коим предоставлено это право декретами и распоряжениями»¹²⁹.

В этом декрете, ставшем важной вехой в развитии советских концентрационных лагерей, есть несколько положений, которые нуждаются в пояснении. Концентрационные лагеря в том виде, в каком они были созданы в 1919 году, стали местом заключения нежелательных элементов всех сортов, осужденных судами или административными органами. Заключению в них подлежали не только отдельные индивиды, но и «категории лиц», то есть целые классы. Дзержинский в какой-то момент предлагал даже создать специальные лагеря для «буржуазии». Обитатели этих лагерей, живущие в условиях принудительной изоляции, составляли резерв рабочей силы, по сути своей рабской, которую советские административные и хозяйственные учреждения могли использовать совершенно бесплатно. Сеть лагерей была подчинена наркомату внутренних дел через посредство Центрального управления лагерей, преобразованного затем в Главное управление лагерей, известное более как ГУЛаг. Во всем этом можно усмотреть черты уже почти созревшей сталинской лагерной империи, которая ничем по существу не отличалась от ленинской, кроме своих масштабов.

Решение ЦИК о создании концентрационных лагерей потребовало разработки более детальных инструкций, которые бы направляли их деятельность. Поэтому 12 мая 1919 года был издан новый декрет¹³⁰, разъяснявший казенным языком в мельчайших подробностях устройство лагерей, процедуры их организации, обязанности и мнимые права заключенных. Этим декретом предписывалось создание в губернских центрах лагерей принудительных работ, рассчитанных на 300 и более заключенных. Поскольку в советской России в то время было примерно 39 губерний (число их менялось, следуя превратностям гражданской войны), речь, следовательно, шла о том, чтобы подготовить места за колючей проволокой минимум для 11 400 человек. На самом деле цифра эта должна быть гораздо больше, так как декрет разрешал строить лагеря также и в уездных центрах, а они исчислялись уже сотнями. Обязанности по организации лагерей возлагались на ЧК, которая должна была затем передавать уже готовый и действующий лагерь в ведение местного Совета. Эта была далеко не единственная в советском законодательстве попытка создать видимость суверенитета Советов. В действительности независимость Советов была, конечно, мифической, ибо тем же декретом «общее руководство» лагерями было возложено на специально созданный для этой цели отдел принудительных работ наркомата внутренних дел, возглавляемого, как мы уже отмечали, тем же человеком, который руководил ЧК.

Делая ставку на принудительный труд, правительство опиралось на давнюю российскую традицию: «Ни в одной стране использование принудительного труда в хозяйственной деятельности самого государства не играло такой важной роли, как в истории России»¹³¹. Большевики возродили эту практику. С момента создания в 1918–1919 годы первых советских концентрационных лагерей и во все периоды их последующего существования заключенные были обязаны выполнять физическую работу либо на территории самого лагеря, либо за его пределами. «Все заключенные, — говорилось в инструкции, — должны быть назначаемы на работы немедленно по поступлении в лагерь и заниматься физическим трудом в течение всего времени их пребывания там». Чтобы стимулировать лагерную администрацию выжимать все силы из заключенных, а также для экономии государственных средств все лагеря функционировали по принципу полной самоокупаемости: «Содержание лагеря и администрации при полном составе заключенных должно окупаться трудом заключенных. Ответственность за дефицит возлагается на администрацию и заключенных в порядке, предусматриваемом особой инструкцией». [Поэтому неправильно утверждать, как это делают некоторые специалисты, что первые советские концлагеря создавались исключительно для устрашения населения и приобрели экономическое значение лишь в 1927 году при Сталине. В действительности принцип самоокупаемости и даже доходности для государства труда восходит еще к временам царизма. Так, в 1886 г. министерство внутренних дел разработало специальные инструкции, нацеленные на обеспечение доходности принудительного груда — включая труд заключенных (см.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М, 2004. С. 429)].

 

За попытку бегства из лагеря полагались суровые наказания. За первую попытку заключенному, возвращенному в лагерь, могли увеличить срок в десять раз. За вторую — его передавали в революционный трибунал, который мог вынести смертный приговор. Кроме того, пытаясь бороться с побегами, власти наделили лагерную администрацию правом вводить «круговую поруку», при которой убегавший из лагеря ставил под удар своих товарищей-заключенных. Теоретически заключенные могли жаловаться на злоупотребления администрации. Для записи таких жалоб в лагерях существовали специальные книги.

Таковы обстоятельства рождения современных концентрационных лагерей — зон, попадая в которые, человек теряет всякие права и превращается в раба государства. Может возникнуть вопрос, чем в сущности отличалось положение обитателей концентрационного лагеря от положения обычных советских граждан. В самом деле, в советской России ни для кого не существовало прав человека, никто не мог искать прибежища в правозаконности, и всякому можно было приказать, основываясь на декретах о принудительном труде, работать там, где это нужно государству. Граница, отделяющая свободу от заключения, была в то время в советской России действительно весьма размытой. Так, в мае 1919 года Ленин издал декрет о мобилизации трудовых ресурсов для строительства военных укреплений на Южном фронте¹³². В нем было указано, что на эти работы следует направлять «по преимуществу пленных, а также граждан, задержанных для помещения в концентрационные лагери и присужденных к принудительным работам». Однако, если этого будет недостаточно, в декрете предлагалось также привлекать «к трудовой повинности местное население». В данном случае заключенные отличались от «свободных» граждан лишь тем, что их принуждали к труду в первую очередь. Тем не менее между двумя этими категориями людей различия были. Люди, которые находились вне лагерей, жили обычно вместе с семьями и могли восполнять недостатки своего рациона, покупая продукты на свободном рынке. Обитателей лагерей родственники посещали лишь время от времени, и им было запрещено передавать заключенным продукты. Обычные граждане не жили изо дня в день под строгим надзором коменданта и его помощников (как правило, членов партии), которые несли ответственность за то, чтобы труд их подопечных обеспечивал их собственные зарплаты и покрывал расходы на содержание лагеря. И они реже подвергались наказанию за действия других, чем в условиях лагерной «круговой поруки», где это происходило сплошь и рядом.

В конце 1920 года в советской России было 84 концентрационных лагеря, в которых находились приблизительно 50 тысяч заключенных. В течение трех лет, к октябрю 1923 года, число лагерей возросло до 315, а число заключенных в них — до 70 000¹³³.

Сегодня мы располагаем лишь отрывочными сведениями об условиях жизни в первых советских концентрационных лагерях. Очень немногие исследователи интересовались этим вопросом¹³⁴. Случайные свидетельства, содержащиеся в письмах, тайно переданных заключенными на волю, и воспоминания тех из них, кто пережил лагеря, складываются в картину, которая вплоть до мельчайших подробностей напоминает описания нацистских лагерей. Сходство это так разительно, что, не будь некоторые из этих источников опубликованы двумя десятилетиями ранее, в них можно было бы заподозрить позднейшие подделки. В 1922 году эмигранты-эсеры опубликовали в Германии под редакцией В.М.Чернова сборник, в который вошли свидетельства людей, прошедших советские тюрьмы и лагеря. В частности, там есть описание жизни в концентрационном лагере в Холмогорах, датированное началом 1921 года. Автор этого описания, женщина, осталась неизвестной. В лагере было четыре зоны, где содержались в общей сложности 1200 заключенных. Жили они в бывшем монастыре, в относительно удобных и хорошо отапливаемых помещениях. Тем не менее автор говорит о нем как о «лагере смерти». Голод был хроническим. Посылки с продовольствием, в том числе от американских благотворительных организаций, немедленно конфисковывались. Комендант, носивший латышскую фамилию, расстреливал заключенных за самые пустяковые провинности: если, например, во время сельскохозяйственных работ кто-то осмеливался съесть какой-нибудь овощ, его убивали на месте и сообщали, что он пытался бежать. Побег заключенного автоматически приводил к расстрелу девяти других, связанных с ним «круговой порукой», — это было предусмотрено законом. Когда беглеца ловили, его тоже убивали, часто — закапывая живым в землю. Администрация знала заключенных только по номерам: жизнь и смерть любого из них не имели никакого значения¹³⁵.

Вот как возникли учреждения, составившиеся фундамент тоталитаризма: «Изобретателями и создателями концентрационных лагерей нового типа были Ленин и Троцкий. Это означает не только, что они создали заведения, называвшиеся «концлагерями»… Вожди советского коммунизма разработали также особый метод юридического мышления, особую систему понятий, уже заключавшую в себе гигантскую сеть концентрационных лагерей, которую Сталин просто организовал технически и развил. В сравнении с концлагерями Ленина и Троцкого сталинские лагеря были не более, чем гигантской формой внедрения. И, конечно, нацисты взяли и первые, и вторые как готовый образец, и им осталось его только усовершенствовать. Соответствующие люди в Германии быстро ухватились за эту модель. 13 марта 1921 г. мало кому тогда известный Адольф Гитлер писал в «Volkischer Beobachter»: «При необходимости можно пресечь развращающее влияние евреев на наш народ, заключив проводников этого влияния в концентрационные лагеря». 8 декабря того же года, выступая перед членами Национального клуба в Берлине, Гитлер заявил о своем намерении, придя к власти, создать концентрационные лагеря»¹³⁶.

Рассматривая многочисленные аспекты красного террора, историк в первую очередь обязан поставить перед собой вопрос о его жертвах. Число их установить пока не удалось и, по-видимому, никогда не удастся, ибо есть сведения, что Ленин приказал уничтожить архивы ЧК¹³⁷. По полуофициальным данным, которые приводит Лацис, в период с 1918 по 1920 год в советской России было казнено 12 733 человека. Однако это число уже подвергалось критике как чрезвычайно заниженное, поскольку, по признанию самого Лациса, в двадцати губерниях центральной России в один только 1918 год было осуществлено 6300 казней, из них 4520 — за контрреволюционную деятельность¹³⁸. Кроме того, данные Лациса не согласуются с известной статистикой по некоторым крупным городам. Например, Уильям Генри Чемберлен видел в Праге, в Русском архиве, отчет украинской ЧК за 1920 год — то есть относящийся к периоду, когда смертная казнь была формально отменена, — где речь шла о 3879 казнях, из них 1418 в Одессе и 538 в Киеве¹³⁹. Расследование зверств большевиков в Царицыне показало, что там было от 3000 до 5000 жертв¹⁴⁰. По данным, опубликованным в «Известиях», между 22 мая и 22 июня 1920 года только революционные трибуналы (то есть без учета жертв ЧК) приговорили к смерти 600 граждан, в том числе 35 за «контрреволюцию», 6 за шпионаж и 33 за неисполнение долга. [Известия. 1920. 16 июля. № 155 (1002). С. 2. Больше всего людей (273 человека) было расстреляно за дезертирство и членовредительство с целью избежать призыва в армию.]. Сопоставляя все эти цифры, Чемберлен приходит к выводу, что красный террор унес 50 000 жизней, а Леггет говорит о 140 000 жертв¹⁴¹. С уверенностью можно сказать только одно: если жертвы якобинского террора исчислялись тысячами, то жертвы ленинского террора — десятками, если не сотнями тысяч. На следующей волне террора, организованного Сталиным и Гитлером, погибнут уже миллионы.

 

Для чего была эта бойня?

Дзержинский с гордостью заявлял (и его поддерживал Ленин), что террор и главное его орудие, ЧК, спасли революцию. Это действительно было так, если отождествлять революцию с диктатурой большевиков. Есть убедительные данные, свидетельствующие о том, что к лету 1918 года, когда большевики объявили свой террор, их не поддерживал уже ни один слой в обществе, кроме их собственного аппарата. В такой ситуации «беспощадный террор» и в самом деле был единственным средством сохранения режима.

Террор этот был не только «беспощадным» (впрочем, можно ли представить себе террор «щадящий»?), но и беспорядочным. Если бы противники большевистского режима представляли собой конкретную социальную группу, обозримое меньшинство, можно было бы надеяться удалить их из общества прицельным террором, подобным хирургическому вмешательству. Но в советской России меньшинство составлял сам режим и те, кто его поддерживал. Чтобы удержать власть, диктатура должна была вначале атомизировать общество, а затем подавить в нем всякую волю к действию. Красный террор дал понять населению, что в условиях режима, который без колебаний казнит невиновных, невиновность не является гарантией выживания. Надеяться выжить здесь можно только став совершенно незаметным, то есть отрекшись от всякой мысли о независимой общественной деятельности, порвав все связи с общественной жизнью и удалившись в частную жизнь. Когда общество таким образом распадается на человеческие атомы, каждый из которых озабочен только тем, чтобы стать незаметным, чтобы физически выжить, тогда уже не важно, о чем общество думает, ибо вся сфера общественной деятельности безраздельно принадлежит государству. Это — единственный путь, следуя по которому абсолютное меньшинство может подчинить себе миллионы.

Но за сохранение режима пришлось заплатить дорогую цену — как жертвам, так и тем, кто остался у власти. Чтобы устоять вопреки желанию почти всего общества, большевики вынуждены были до неузнаваемости извратить идею собственной власти. Террор, может быть, и спас коммунизм, но изуродовал его дух.

Это опустошающее действие красного террора остро подметил И.З.Штейнберг. В 1920 году, когда он ехал в трамвае по улицам Москвы, его поразило вдруг сходство этого трамвая с общей атмосферой, царившей в стране: «Разве не похожа наша страна на теперешние трамваи, которые влачатся по московским унылым улицам, усталые, скрежещущие, увешанные гроздьями людей? Какая здесь давка и теснота, как трудно дышать, — будто после изнурительной битвы. Какие голодные глаза! Посмотрите, как бесстыдно они крадут друг у друга право ехать сидя, как вся эта человеческая масса, случайно сцепленная между собой, утратила всякие остатки взаимной симпатии, как каждый видит в другом только соперника!.. Слепая ненависть к кондуктору — это выражение чувств случайной массы к правительству, к государству, к организации. Безразличие и злорадство по отношению к тем, кто толпится у двери, надеясь войти внутрь, — это их отношение к обществу, к солидарности. Если смотреть на них более пристально, можно заметить, что в глубине они чрезвычайно близки друг другу: те же мысли, тот же блеск, выдающий родство, в глазах, глядящих враждебно. Их терзает одна и та же боль. Но теперь, здесь они враги друг другу»¹⁴².

Но террор оставил свой след и на палачах:

«Когда террор поражает классового врага, буржуа, растаптывает его самолюбие и чувство любви, разлучает его с семьей или приковывает к семье, терзает его и делает его малодушным, — кого поражает такой террор? Только ли классовую природу врага, свойственную лишь ему и обреченную вместе с ним исчезнуть? Или, может быть, он одновременно поражает нечто общее, общечеловеческое, а именно — человеческую натуру человека? Чувство страдания и сострадания, жажда духовности и свободы, привязанность к семье и устремление вдаль, — все, что делает людей людьми, — эти вещи, в конце концов, известны и одинаковы для обеих  сторон. И когда террор подавляет, изгоняет и выставляет на посмешище общечеловеческие чувства в одной группе, то он производит то же самое повсюду, во всех душах… Чувство собственного достоинства, поруганное во вражеском стане, подавленное сострадание к врагу, причиняемая ему боль бьют психологическим рикошетом в стан победителей… Рабство производит одно и то же действие в душе поработителя и в душе порабощенного»¹⁴³.

 

 

* * *

Мир слышал глухие отзвуки красного террора, узнавая о нем из газетных сообщений, рассказов людей, побывавших в России, и русских беженцев. У некоторых это вызывало негодование, мало у кого — радость, но в основном реакция была безразличной. Европа предпочитала ни о чем не знать. Она только что оправилась от войны, унесшей миллионы жизней, и не чувствовала в себе сил вновь выслушивать рассказы о массовой гибели людей. Поэтому она с готовностью прислушивалась к тем, кто пытался убедить ее, иногда от чистого сердца, а иногда прибегая к умышленной лжи, что дела в красной России не так уж плохи, что террор закончился и что, во всяком случае, к судьбе ее народов он отношения не имеет. В конце концов это была экзотическая, жестокая Россия — страна Ивана Грозного, «подпольщиков», описанных Достоевским, Распутина.

Заблуждаться было легко. Советская машина дезинформации минимизировала масштабы террора и раздувала истории о вызвавших его мнимых провокациях. Это особенно хорошо удавалось, когда в страну приезжали благожелательно настроенные иностранцы, такие, как богатый американский дилетант Уильям Буллит, проскакавший галопом по России в феврале 1919 года по поручению президента Вильсона. Как он сообщил по возвращении Конгрессу Соединенных Штатов, слухи о кровавом терроре сильно преувеличены. «Красный террор закончен, — заверил он своих слушателей и объявил, что по всей России ЧК казнила только 5000 человек. — Казни проводятся чрезвычайно редко». [The Bullitt Mission to Russia. N.Y., 1919. P. 58, 60. В то время Буллит был сторонником признания советской России со стороны США. В 1933 г. он стал первым послом Соединенных Штатов в этой стране. Позднее, однако, он превратился в страстного антикоммуниста.]. Линкольн Стеффенс уверял, вернувшись из советской России, что «большевистские лидеры выражают сожаление и стыдятся своего красного террора»¹⁴⁴.

 

Буллит и Стеффенс, хотя и недооценили террор, но все-таки признали, что он есть. А что сказать о таком «свидетеле», как Пьер Паскаль, молодой француз, бывший офицер, который, живя в России, стал коммунистом, а затем был профессором Сорбонны? Он вообще отрицал террор и смеялся над его жертвами. «Террор закончился, — писал он в феврале 1920 года. — Но, по правде сказать, его никогда и не было. Когда я слышал здесь это слово «террор», которое для француза обозначает вполне определенную вещь, меня разбирал смех, потому что я видел сдержанность, любезность и благонамеренность этой ужасной Чрезвычайной комиссии, уполномоченной его осуществлять»¹⁴⁵.

Еще были люди, находившие утешение в мысли, что если в советской России свирепствует один род террора, то Западная Европа и Америка страдают от террора другого рода, но, по-видимому, не менее страшного. В 1925 году группа, называвшая себя Международным комитетом в защиту политических заключенных, опубликовала подборку свидетельств узников советских тюрем и лагерей, тайно вывезенных из советской России. Никто не сомневался в подлинности этих документов. Однако когда подготовивший эту публикацию известный журналист И. Дон Левин обратился к ведущим интеллектуалам мира с вопросом, что они думают об этих ужасающих свидетельствах, ответы, которые он услышал, варьировали в диапазоне от сдержанного удивления до ханжества и цинизма. Очень немногие, подобно Альберту Эйнштейну, увидели в этих материалах «трагедию человеческой истории, в которой убивают, чтобы не быть убитыми». Ромен Роллан, автор «Жана Кристофа», отнесся к этим материалам пренебрежительно на том основании, что «почти такие же вещи творились в тюрьмах Калифорнии, где мучили членов Всемирной организации промышленных рабочих». Ему вторил Эптон Синклер, выразивший притворное удивление, что с советскими заключенными обращаются «примерно так же, как с заключенными в штате Калифорния». Бертран Рассел высказался еще лучше: он выразил «искреннюю надежду», что публикация этих документов будет содействовать «развитию дружеских отношений» между советским правительством и правительствами стран Запада, так как их деятельность весьма схожа¹⁴⁶.

 

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

 

 

К моменту окончания первой мировой войны, то есть в ноябре 1918 года, под властью большевиков находилось уже 27 губерний европейской части России, на территории которых проживало около 70 млн. человек, — это составляло половину населения Российской империи до вступления ее в войну. Приграничные территории — Польша, Финляндия, республики Прибалтики, Украина, Закавказье, Средняя Азия и Сибирь — либо отделились и образовали самостоятельные государства, либо были заняты белыми. Сфера влияния коммунистов распространялась на срединные территории бывшей империи, населенные преимущественно великороссами. Надвигалась гражданская война, в ходе которой Москве предстояло отвоевать силой оружия большую часть ее пограничных владений и сделать попытку закрепиться в Европе, на Ближнем Востоке и в Средней Азии. Наступала новая фаза революции, фаза экспансии.

Первый год большевистского правления не только запугал народ беспрецедентным массовым непредсказуемым террором, он породил в нем глубокую растерянность. Тот, кто выживал среди террора, должен был полностью переоценить все ценности: то, что раньше почиталось за благо и вознаграждалось, теперь считалось злом и было чревато наказанием. Такие традиционные добродетели, как вера в Бога, милосердие, терпимость, патриотизм, трудолюбие, были объявлены новым режимом проклятым наследием обреченного старого мира. Убийство и грабеж, ложь и клевета поощрялись, если совершались во имя правого дела, как его понимала новая власть. Все теряло смысл:

«Жил человек где-нибудь за Нарвской заставой, выпивал утром положенный ему самовар, в обед опоражнивал полбутылки водки, читал «Петроградский листок» и, когда раз в год случалось какое-нибудь убийство, — возмущался по крайней мере на неделю. А теперь?

Об убийствах, сударь мой, и писать перестали; сообщают, напротив, о том, что за вчерашний день, мол, всего только тридцать человек укокошили и сотню-другую ограбили… Значит, все обстоит благополучно. А что кругом происходит — лучше и в окно не выглядывать. Сегодня с красными флагами идут, завтра с хоругвями. Сегодня Корнилова убили, завтра он воскрес. Послезавтра Корнилов не Корнилов, а Корнилов Дутов и Дутов Корнилов, и все они вовсе не офицеры и не казаки, и даже не русские, а чехословаки, и откуда эти чехословаки — никто не поймет… Мы ли с ними воюем, они ли с нами воюют, убили Николая Романова, не убили, кто кого убил, кто куда сбежал, почему Волга больше не Волга, а Украина не Россия, почему немцы обещают отдать нам наш Крым, откуда гетман, какой гетман, почему у него шишка под носом?.. Почему мы не в сумасшедшем доме?..»¹

Общие условия были настолько неестественны, здравый смысл и чувство благопристойности подвергались такому надругательству, что в глазах большинства населения страны новый режим становился чем-то чудовищным и непредсказуемым, бедствием, которому невозможно сопротивляться, которое нужно вытерпеть и переждать, которое исчезнет так же внезапно, как и возникло. Однако, как показало время, надежды эти оказались тщетными. Ни у русских, ни у народов, оказавшихся под их владычеством, в течение десятилетий не было ни малейшей передышки: для выживших и переживших революцию не было возврата к обычной жизни. Революция знаменовала только начало всех скорбей.

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

Принятые сокращения

 

 

АРР — Архив русской революции

БиЕ — Энциклопедический Словарь О-ва «Брокгауз—Ефрон»

БК — Борьба классов

БСЭ — Большая Советская Энциклопедия

BE — Вестник Европы

ВЖ — Вестник жизни

ВИ — Вопросы истории

ВИКПСС — Вопросы истории КПСС

ВО — Вечерние огни

ВС — Власть Советов

ВЧ — Вечерний час

ГМ — Голос минувшего

Гранат — Энциклопедический Словарь. Бр. Гранат

Декреты — Декреты советской власти. М., 1957

ДН — Дело народа

ЖС — Живое слово

ИА — Исторический архив

ИВ — Исторический вестник

ИЗ — Исторические записки

ИМ — Историк-марксист

ИР — Иллюстрированная Россия

ИСССР — История СССР

КА — Красный архив

КЛ — Красная летопись

КН — Красная новь

Ленин. ПСС. — Полное собрание сочинений В.И.Ленина в 55 томах

Ленин. Соч. — В.И.Ленин. Сочинения. В 30 т. 3-е изд. М.; Л., 1927-1933

Ленин. Хроника — В.И.Ленин: Биографическая хроника, 1870–1924. М., 1970-1985

ЛН — Литературное наследство

ЛС — Ленинский сборник

МГ — Минувшие годы

НВ — Наш век

НВР — Новое время

НВЧ — Новый вечерний час

НД — Новый день

НЖ — Новая жизнь

НС — Наше слово

НХ — Народное хозяйство

НЧС — На чужой стороне

ОД — Общественное движение в России в начале XX века / Под ред. Л.Мартова. СПб., 1910-1914

Падение — Падение царского режима / Под ред. П.Е.Щеголева. Л., 1924-1927

ПН — Последние новости

ПР — Пролетарская революция

ПРиП — Пролетарская революция и право

РВ — Русские ведомости

РЗ — Русские записки

Революция — Авдеев Н. и др. Революция 1917 года: Хроника событий. М., 1924

РЛ — Русская летопись

РМ — Русская мысль

PC — Русское слово

СБ — Старый большевик

СВ — Социалистический вестник

СД — Социал-демократ

СЗ — Современные записки

СиМ — Страна и мир

СУиР — Собрание узаконений и распоряжений

ЭВ — Экономический вестник

ЭЖ — Экономическая жизнь

ВМ — Berliner Monatshefte

Forschungen — Forschungen zur Osteuropaischen Geschichte Jahrbucher — Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas

NZ — Die Neue Zeit

RR — Russian Review

SR — Slavic Review

SS — Soviet Studies

VZ — Vierteljahreshefte fur Zeitgeschichte

 

 

Глава первая

 

 

¹ Хронологический указатель произведений В.И.Ленина / Ин-т марксизма-ленинизма. М., 1959. Т. 1. С. 1–8.

² Воспоминания родных о В.И.Ленине/ Ин-т МЭЛС. М., 1955. С. 85.

³ Об этом см.: Valentinov N. The Early Years of Lenin. Ann Arbor, Mich., 1969. P. 111–112.

⁴ Ульянова-Елизарова А.И. // Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине/ Ин-т марксизма-ленинизма. М., 1956. С. 13.

⁵ Молодая гвардия. 1924. № 1. С. 89.

⁶ Ульянова-Елизарова А.И. // Александр Ильич Ульянов и дело 1 марта 1887 г. М.; Л., 1927. С. 97; Алексеев В., Швер А. Семья Ульяновых в Симбирске, 1896–1897. Л., 1925. С. 48–51.

⁷ Водовозов В. // НЧС. 1925. Т. 12. С. 175.

⁸ Valentinov. The Early Years. С. Ill-138, 189–215 — в основу положены беседы с Лениным.

⁹ SR. 1934. Vol. 12. № 36. Р. 592–593.

¹⁰ Marx К., Engels F. Werke. Berlin, 1966. Bd. 34. S. 477.

¹¹ См. об этом: Пайпс Р. Струве: левый либерал. М., 2001. Глава 2.

¹² Pipes R.// Revolutionary Russia/ Ed.by R. Pipes.Cambridge, Mass., 1968. P. 32.

¹³ Ульянова-Елизарова // Воспоминания родных. С. 29.

¹⁴ Marx, Engels. Werke. Bd. 22. S. 509–527.

¹⁵ Об этом см. нашу статью: SR. 1964. Vol. 23. № 3. P. 441–458.

¹⁶ Ленин. ПСС. Т. 1. С. 105; ЛС. Т. 33. С. 16.

¹⁷ Ленин. ПСС. Т. 1.С. 312.

¹⁸ Радек К. // Рабочая Москва. 1924. 22 апр. № 92 (656).

¹⁹ Потресов А.Н. Посмертный сборник произведений. Париж, 1937. С. 294; Lockhart R. Н. В. Memoirs of a British Agent. Lnd., 1935. P. 237; Balabanoff A. Impressions of Lenin. Ann Arbor, Mich., 1964. P. 123.

²⁰ Потресов. Посмертный сборник. С. 301.

²¹ Michels R. Political Parties. Glencoe, HI, 1949. P. 227.

²² Потресов. Посмертный сборник. С. 300.

²³ Троцкий Л. О Ленине. М., 1924. С. 6–7.

²⁴ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 23.

²⁵ Троцкий Н. [Л.Д.]. Наши политические задачи. Женева, 1904. С. 96.

²⁶ Tumarkin N. Lenin Lives! Cambridge, Mass., 1983. P. 77.

²⁷ Горький М. Владимир Ильич Ленин. Л., 1924. С. 9; НЖ. 1917. 10 нояб. № 177 — приводится в кн.: Maxim Gorky, Untimely Thoughts / Ed. by H.Ermolaev. N.Y., 1968. P. 28.

²⁸ Водовозов В. // НЧС. Т. 12. С. 176–177.

²⁹ Горький. Ленин. С. 10; Gorki M. Lenine et le Paysan Russe. Paris, 1924. P. 96.

³⁰ La Grande Revue. 1923. August. Vol. 27. № 8. P. 206.

³¹ Wolfe B.D. Three Who Made a Revolution. N.Y., 1948. P. 219–220.

³² Потресов. Посмертный сборник. С. 296–297.

³³ SR. 1934. Vol. 12. № 36. P. 593.

³⁴ Gorki. Lenine et le Paysan Russe. P. 64.

³⁵ Ibid. P. 83–84.

³⁶ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 346.

³⁷ La Grande Revue. 1923. September. Vol. 27. № 9. P. 459.

³⁸ Gorki. Lenine et le Paysan Russe. P. 16–17.

³⁹ Marx K. Critique of Hegel's Philosophy of Right / Ed. by J. O'Malley. Cambridge, 1970. P. 133.

⁴⁰ Ленин. ПСС. Т. 15. С. 296–297.

⁴¹ Тахтарев Н.К. // Былое. 1924. № 24. С. 22.

⁴² Петербургскому периоду жизни Ленина посвящена наша кн.: Social-Democracy and the St. Petersburg Labor Movement. Cambridge, Mass., 1963.

⁴³ Переписка Г.В.Плеханова и П.Б.Аксельрода. М., 1925. Т. 1. С. 271.

⁴⁴ Ленин. ПСС. Т. 1. С. 279–280; Т. 2. С. 433–470.

⁴⁵ Там же. Т. 2. С. 84.

⁴⁶ Радек К. // Рабочая Москва. 1924. 22 апр. № 92 (656).

⁴⁷ Ленин. ПСС. Т. 2. С. 104 — курсив наш.

⁴⁸ Там же. С. 84, 101–102 — курсив наш.

⁴⁹ Пайпс Р. Струве: левый либерал. М., 2001. С. 320–327.

⁵⁰ Ibid. Р. 328.

⁵¹ Ленин. ПСС. Т. 4. С. 193–194.

⁵² Там же. С. 373.

⁵³ Подробности этих споров описаны в нашей книге: Струве: левый либерал. М., 2001. С. 371–384.

⁵⁴ Ibid. Р. 391.

⁵⁵ Ленин. ПСС. Т. 34. С. 40.

⁵⁶ Об этом см.: Твардовская В.А. // ИЗ. 1960. № 67. С. 103–144; Волк С.С. Народная воля. М.; Л., 1966. С. 250–277; Venturi F. Roots of Revolution. N.Y., 1960. P. 650–653.

⁵⁷ Волк. Народная воля. С. 254–255.

⁵⁸ Ленин. ПСС. Т. 8. С. 384–385.

⁵⁹ Волк. Народная воля. С. 203–212.

⁶⁰ Schapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. Lnd., 1960. P. 49.

⁶¹ Ibid. P. 58–59.

⁶² Ibid. P. 61.

⁶³ Троцкий. Наши политические задачи. С. 93.

⁶⁴ Ленин. ПСС. Т. 8. С. 370.

⁶⁵ Письмо Карлу Каутскому (июнь 1904 г.) приводится в кн.: Ascher A. Pavel Axelrod and the Development of Menshevism. Cambridge, Mass., 1972. P. 211.

⁶⁶ Мартов Л. Спасители или упразднители? Париж, 1911. С. 3.

⁶⁷ Zeman Z.A.B., Scarlau W.B. The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus). Lnd., 1965. P. 76.

⁶⁸ ЛС. 1926. T. 5. С 456–459.

⁶⁹ Об этом см.: Anweiler О. The Soviets. N.Y., 1974. P. 76–86.

⁷⁰ Менделеев H. // НЖ. 1905. 2 нояб. № 6. С. 5.

⁷¹ Anweiler О. The Soviets. P. 84–85.

⁷² Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. М.; Л., 1930. Т. 1. С. 120.

⁷³ Schapiro. The Communist Party. P. 86, 105.

⁷⁴ Сведения почерпнуты главным образом из кн.: Lane D. The Roots of Communism. Assen, Holland, 1969.

⁷⁵ Schapiro. The Communist Party. P. 101.

⁷⁶ Lane. The Roots. P. 21.

⁷⁷ Ibid. P. 44–45.

⁷⁸ Ibid. P. 210.

⁷⁹ О ранних проявлениях такой позиции см. Pipes R. Social-Democracy and the St. Petersburg Labor Movement.

⁸⁰ М[арт]овЛ.//ОД.Т.З.Кн.5.С. 572.

⁸¹ Anweiler O. The Soviets. P. 278.

⁸² М[арт]ов Л. // ОД. Т. 3. Кн. 5. С. 570.

⁸³ Там же. С. 571.

⁸⁴ Schapiro. The Communist Party. P. 76.

⁸⁵ См. с. 401, 402 нашего издания.

⁸⁶ Крупская. Воспоминания о Ленине. Т. 1. С. 107–109.

⁸⁷ Keep L.H. The Rise of Social Democracy in Russia. Oxford, 1963. P. 194–195.

⁸⁸ Ленин. ПСС. Т. 17. С. 31–33.

⁸⁹ Pipes R. Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917–1923. Cambridge, Mass., 1954. P. 31–33.

⁹⁰ Ленин. ПСС.Т.2.С.452.

⁹¹ Pipes. Formation. P. 35–49.

⁹² Wolfe. Three. P. 261; Schapiro. The Communist Party. P. 88.

⁹³ Keep. Social Democracy. P. 181–182, 205.

⁹⁴ Леонид Борисович Красин («Никитич»): Годы подполья / Под ред. М.Н.Лядова [М.Н.Мандельштама] и С.М.Познера. М.; Л., 1928. С. 142.

⁹⁵ Мартов. Спасители или упразднители? С. 22–23. Бибинеишвили Б. Камо. М., 1934. С. 142–143.

⁹⁶ Shub D. Lenin. Garden City; N.Y., 1948. P. 101–102; Письма Аксельро-да и Мартова. Берлин, 1924. С. 184.

⁹⁷ Мартов. Спасители или упразднители?

⁹⁸ Там же. С. 18.

⁹⁹ О нем см.: Красин / Под ред. Лядова, Познера; Glenny M. // SS. 1970. № 22. Р. 192–221.

¹⁰⁰ Красин / Под ред. Лядова, Познера. С. 236–239.

¹⁰¹ Shub. Lenin. P. 104–105.

¹⁰² Wolfe. Three. P. 379; Aleksinskii T.//La Grande Revue. 1923. Sept. Vol. 27. № 9. P. 456–457.

¹⁰³ Об этом см.: Шестернин С. // СБ. 1933. № 5 (8). С. 155–156; Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. М., 1932. С. 141–142; Geyer D. Kautskys Russisches Dossier. Frankfurt; N.Y., 1981. S. 18–25.

¹⁰⁴ Geyer. Kautskys Russisches Dossier. S. 24.

¹⁰⁵ La Grande Revue. 1923. Sept. Vol. 27. № 9. P. 448.

¹⁰⁶ Падение. Т. 1. С. 315. О нем см.: Elwood R.C. Roman Malinovsky. Newtonville, Mass., 1977.

¹⁰⁷ Ленин. ПСС. Т. 48. С. 133, 140.

¹⁰⁸ Shub. Lenin. P. 117.

¹⁰⁹ Цявловский М.А. Большевики: Документы по истории большевизма с 1903 по 1916 год бывш. Московского Охранного отделения. М., 1918. С. ХШ.

¹¹⁰ Burtsev V. // Struggling Russia, 1919. Vol. 1. № 9/10. P. 139.

¹¹¹ Спиридович А.И. История большевизма в России. Париж, 1922. С. 260.

¹¹² Burtsev // Struggling Russia. P. 139.

¹¹³ Цявловский. Большевики. С. XIV. См., напр., его речь 7 дек. 1912 г. в кн.: Государственная дума: Стеногр. отчеты: Созыв 4: Сессия 1: Заседание 8. СПб., 1913. С. 313–327.

¹¹⁴ Падение. Т. 3. С. 281, 286; Спиридович. История большевизма. С. 258; Бурцев // Падение. Т. 1. С. 316. О полицейской инструкции на этот счет см. кн.: Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов: Протоколы заседаний Исполнительного комитета и бюро Исполнительного комитета / Под ред. В.Я.Наливайского. М; Л., 1925. С. 312–313.

¹¹⁵ Спиридович. История большевизма. С. 231.

¹¹⁶ Об этой организации и ее деятельности см.: Zeman, Scharlau. The Merchant. P. 132–136.

¹¹⁷ Ereignisse in der Ukraine, 1914–1922 / Ed. by T.Hornykiewicz. Philadelphia, 1966. Vol. 1. P. 183.

¹¹⁸ Неопубликованные и хранящиеся в ЦПА (ныне РЦХИДНИ) документы, описанные в изд.: Ленин. Хроника. Т. 3. С. 269.

¹¹⁹ ЛС. 1924.Т. 2. С. 180.

¹²⁰ Неопубликованные документы, описанные 8 изд.: Ленин. Хроника. Т.3.С.273.Обэтихсобытияхсм.:Ганецкий//ЛС. 1924.Т.2.С. 173–187; Крупская. Воспоминания. С. 212–216.

¹²¹ Gankin O.G. The Bolsheviks and the World War. Stanford, Calif., 1940. P. 54–55.

¹²² Ibid. P. 59.

¹²³ Ленин. ПСС. Т. 48. С. 155.

¹²⁴ Там же. Т. 26. С. 1–7.

¹²⁵ Там же. Т. 49. С. 15.

¹²⁶ Донесение от января 1915 г. см.: Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918/Ed. by Z.A.B.Zeman. Lnd., 1958. P. 1–2.

¹²⁷ О встрече Парвуса с Лениным см.: Zeman, Schariau. The Merchant. P. 157–159.

¹²⁸ Ibid. P. 158–159.

¹²⁹ Germany / Ed. by Zeman. P. 11–13; Шляпников А. Канун семнадцатого года. Изд. 2. М„б. г. Ч. 1. С. 154.

¹³⁰ См.: Braunthal J. History of the International. N.Y.; Washington, 1967. P. 47.

¹³¹ Gankin. The Bolsheviks. P. 329–333.

¹³² Ibid. P. 333–337, 347–349.

¹³³ Ibid. P. 422 — курсив в ориг.

¹³⁴ Ibid. P. 426–427 — курсив в ориг.

¹³⁵ Ibid. P. 461.

¹³⁶ О швейцарском периоде жизни Ленина см.: Shub. Lenin. P. 143–153.

¹³⁷ Соломон Г.А. Ленин и его семья. Париж, 1931. С. 78.

¹³⁸ Wolfe B.D. Strange Communists Whom I Have Known. N.Y., 1965. P. 138–164; Balabanoff A. Impressions of Lenin. Ann Arbor, Mich., 1964. P. 14.

¹³⁹ ШляпниковА Канун семнадцатого года. Изд. 3. М., 11923J.4.2. С. 37–44.

¹⁴⁰ Ленин. ПСС. Т. 30. С. 328.

 

 

Глава вторая

 

 

¹ Бронский М. // ПР. 1924. № 4 (27). С. 30–39.

² Neue Ziircher Zeitung. 1917. 15 Marz. № 458. S. 2; Ленин. ПСС. Т. 49. С. 298–399.

³ Ленин. ПСС. Т. 49. С. 399.

⁴ Там же. Т. 31. С. 491.

⁵ Hahlweg W. Lenins Ruckkehr nach Russland, 1917. Leiden, 1957. S. 15–16; Ленин. ПСС. Т. 49. С. 406; Зиновьев Г.Е. Год революции. Л., 1926. Т. 2. С. 503.

⁶ Ленин. ПСС. Т. 31. С. 7.

⁷ Шляпников А. Семнадцатый год. Изд. 2. М., б. г. Т. 2. С. 99; Бурджалов Е.Р. // ВИ. 1956. № 4. С. 39, сн.

⁸ Шляпников А. Канун семнадцатого года. Изд. 3. М, 11923]. Ч. 2. С. 35–42.

⁹ Бурджалов // ВМ. 1956. № 4. С. 40; Куделли Н.Ф. Первый легальный Петербургский комитет большевиков в 1917 г. М; Л., 1927.

¹⁰ Бурджалов// ВИ. 1956. № 4. С. 41–42; Известия. 1917.6 марта. № 7. С. 6.

¹¹ Каменев // Правда. 1917. 15 марта. № 9. С. 1; Сталин // Правда. 1917. 16 марта. № 10. С. 2. (Воспроизведено: Сталин И.В. Соч. М., 1946. Т. 3. С. 4–7.)

¹² Шляпников А. Семнадцатый год. М.; Л., 1925. Т. 2. С. 182–186.

¹³ Куделли. Первый легальный комитет. С. 50.

¹⁴ Революция. Т. 1. С. 147.

¹⁵ Ленин. ПСС. Т. 31. С. 11–33.

¹⁶ Правда. 1917. 21 марта. № 14. С. 2–3; продолжение см.: Там же. 22 марта. № 15. С. 2; Бурджалов // ВИ. 1956. № 4. С. 49.

¹⁷ Hahlweg. Lenins Ruckkehr. S. 10.

¹⁸ Hoffman M. Der Krieg der versaumten Gelengenheiten. Munich, 1923. S. 174.

¹⁹ Никитин Б. Роковые годы. П., 1937. С. 108.

²⁰ Zeman Z.A.B., Schariau W.B. The Merchant of Revolution: The Life of Alexander Israel Helphand (Parvus). Lnd., 1965. P. 207–208.

²¹ Scheidemann P. Memoiren eines Sozialdemokraten. Dresden, 1930. S. 427–428.

²² Hahlweg. Lenins Ruckkehr. S. 47. Меморандум датирован 2 апреля (20 марта) 1917 г.

²³ Ibid. S. 49–50. В телеграмме от 3 апреля (21 марта), по-видимому, речь идет о первом «Письме издалека» Ленина, опубликованном в тот день в «Правде». См. также: Ibid. S. 51–54.

²⁴ Ibid. S. 10.

²⁵ ЛС.1924.Т.2.С.390;Ленин. ПСС.Т.31.С.498.

²⁶ Hahlweg. Lenins Ruckkehr. S. 28.

²⁷ Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918 / Ed. by Z.A.Zeman. Lnd., 1958. P. 24; ЛС. 1924. T. 2. С 390.

²⁸ Watt R.M. Dare Call It Treason. N. Y., 1963. P. 138.

²⁹ Platten F. Die Reise Lenins durch Deutschland. Berlin, 1924. S. 56; Известия. 1917. 5 апр. № 32. С. 2; Ленин. Хроника. Т. 4. С. 45–46.

³⁰ Radek К. Living Age. 1922. 25 Febr. № 4051. P. 451.

³¹ Hahlweg. Lenins Ruckkehr. S. 99-100; Gorgen J. //Weltspiel. Berlin. 1987. 12 Apr. № 12632; Ленин. Хроника. Т. 4. С. 45–46.

³² Zeman, Schariau. The Merchant. P. 217–219.

³³ V.D.Nabokov and the Russian Provisional Government, 1917. New Haven, Conn.; Lnd., 1976. P. 119.

³⁴ Известия. 1917. 5 апр. № 32. С. 1.

³⁵ Суханов Н. Записки о революции. Берлин; СПб.; М., 1922. Т. 3. С. 26–27.

³⁶ Ленин. ПСС. Т. 31. С. 72–78; Ленин. Соч. Т. 20. С. 640.

³⁷ Правда. 1917.6 апр. № 25. С. 1.

³⁸ Бурджалов // ВИ. 1956. № 4. С. 51.

³⁹ Куделли. Первый легальный комитет. С. 88.

⁴⁰ Бурджалов // ВИ. 1956. № 4. С. 52.

⁴¹ Germany/Ed. by Zeman. P. 51.

⁴² Malaparte C. Coup d'Etat: The Technique of Revolution. N.Y., 1932. P. 220.

⁴³ Церетели И.Г. Воспоминания о февральской революции. Париж; Гаага, 1963. Т. 2. С. 302.

⁴⁴ Письмо Маркса Кугельману от 12 апр. 1871 г. цитируется: Ленин. ПСС. Т. 33. С. 37.

⁴⁵ 8 апр. 1917 г. //Ленин. ПСС. Т. 31. С. 91–92.

⁴⁶ Ср.: Delbruck H. Geschichte der Kriegskunst. Berlin, 1920. Bd. 4. S. 492–494; Lefebre G. Napoleon. N.Y., 1969. P. 230–231.

⁴⁷ Ленин. ПСС. Т. 45. С. 381.

⁴⁸ Le Bon G. The Crowd. Lnd., 1952. P. 73.

⁴⁹ Canetti E. Crowds and Power. Middlesex, Eng.; N.Y., 1973. P. 24–25.

⁵⁰ Лепешинский П. Жизненный путь Ленина. М., 1925. С. 44.

⁵¹ Никитин. Роковые годы. С. 78–79; Katkov G. The Kornilov Affair. Lnd.; N.Y., 1980. P. 54.

⁵² Васюков B.C. Внешняя политика Временного правительства. М., 1966. С. 124.

⁵³ Kerensky A. The Catastrophe. N.Y.; Lnd., 1927. P. 135.

⁵⁴ Текст см.: Революция. Т. 2. С. 247–248.

⁵⁵ Васюков. Внешняя политика. С. 128.

⁵⁶ Заметку о манифестации и заявление Линде см.: НЖ. 1917. 23 апр. № 3.С.1.

⁵⁷ Описание его смерти см.: Краснов П.Н. //АРР. 1921. Т. 1. С. 105–112.

⁵⁸ Революция. Т. 2. С. 50.

⁵⁹ Kerensky. Catastrophe. P. 136.

⁶⁰ Бурджалов // ВИ. 1956. № 4. С. 51.

⁶¹ Ленин. Соч. Т. 20. С. 648. Там же (С. 608–609) приводится текст из «Правды» (1917. 21 апр. № 37. С. 1); Ленин. ПСС. Т. 31. С. 291–292.

⁶² Куделли. Первый легальный комитет. С. 92–94.

⁶³ Ленин. ПСС. Т. 31. С. 309–311.

⁶⁴ Ленин. Хроника. Т. 4. С. 107.

⁶⁵ См.: Голиков Г.Н., Токарев Ю.С. // ИЗ. 1956. № 57. С. 51.

⁶⁶ КЛ. 1923. № 7. С. 91. Раскольников Ф.Ф. На боевых постах революционных боев. М., 1964. С. 69.

⁶⁷ Ленин. Хроника. Т. 4. С. 106–110.

⁶⁸ Милюков П. История второй русской революции. София, 1921. Т. 1. Ч.1. С. 98–99.

⁶⁹ Революция. Т. 2. С. 57.

⁷⁰ Ленин. ПСС. Т. 31. С. 361.

⁷¹ Там же. Т. 34. С. 216.

⁷² Суханов. Записки. Т. 3. С. 299.

⁷³ Революция. Т. 2. С. 74.

⁷⁴ Там же. С. 82.

⁷⁵ ПН. 1936. 30 сент. № 5668. С. 2.

⁷⁶ Церетели. Воспоминания. Т. 1. С. 135–136.

⁷⁷ Революция. Т. 2. С. 95.

⁷⁸ Там же. С. 98–99; Т. 3. С. 13–14.

⁷⁹ Brinton С. Anatomy of Revolution. N.Y., 1938. P. 163–171.

⁸⁰ Ferro M., Elwood R.C, Consideration of the Russian Revolution. Ann Arbor, Mich., 1976. P. 100–132.

⁸¹ Keep J.L.H. The Russian Revolution. N.Y., 1938. P. 163–171.

⁸² Резолюцию см.: Октябрьская революция и фабзавкомы. М., 1927. Т. 1.С. 22–24.

⁸³ Там же. С. 6.

⁸⁴ Avrich P. // Jahrbucher. 1963. Bd. 11. № 2. S. 166–168; Революция. Т. 2. С. 231–233.

⁸⁵ Малаховский В. // ПР. 1929. № 10 (93). С. 29–31.

⁸⁶ Революция. Т. 2. С. 82–84.

⁸⁷ Малаховский В. // ПР. 1929. № 10 (93). С. 31.

⁸⁸ Революционное движение в России в мае — июне 1917 года: Июньская демонстрация / Под ред. Д.А.Чугаева. М., 1959. С. 488.

⁸⁹ Суханов. Записки. Т. 4. С. 289–290.

⁹⁰ Шестой съезд РСДРП (большевиков): Протоколы. М., 1958. С. 147–150; ПР. 1923. № 5/7. С. 287–288; Будников В.П. Большевистская партийная печать в 1917 г. Харьков, 1959.

⁹¹ Солдатская правда. 1917. 15 апр. № 1. С. 1.

⁹² Germany / Ed. by Zeman. P. 94.

⁹³ Vorwarts. 1921. 14 January. S. 1.

⁹⁴ Kerensky A. The Crucifixion of Liberty. N.Y., 1934. P. 325–326; Никитин. Роковые годы. С. 116–117.

⁹⁵ Никитин. Роковые годы. С. 117.

⁹⁶ Kerensky. Crucifixion. P. 326.

⁹⁷ Никитин. Роковые годы. С. 112–114 (в кн. приводятся и другие примеры). Ср.: Ленин. Соч. Т. 21. С. 570.

⁹⁸ Никитин. Роковые годы. С. 107.

⁹⁹ Ленин. ПСС. Т. 49. С. 437, 438.

¹⁰⁰ Никитин. Роковые годы. С. 109–110.

¹⁰¹ Kerensky. Catastrophe. P. 209.

¹⁰² Васюков. Внешняя политика. С. 191.

¹⁰³ Wilcox E.H. Russia's Ruin. N.Y., 1919. P. 196.

¹⁰⁴ Ibid. P. 197 (цитируется В.И.Немирович-Данченко).

¹⁰⁵ Kerensky A. Russia and History's Turning Point. N.Y., 1965. P. 277.

¹⁰⁶ Chamberlin W.H. The Russian Revolution. N.Y., 1935. Vol. 1. P. 152.

¹⁰⁷ Революционное движение в России / Под ред. Чугаева. С. 486.

¹⁰⁸ Суханов. Записки. Т. 4. С. 317–318.

¹⁰⁹ Революционное движение в России / Под ред. Чугаева. С. 485–487.

¹¹⁰ Солдатская правда. 1917. 10 июня. Приводится в кн.: Rabinowitch A. Prelude to Revolution. Bloomington, Ind., 1968. P. 69.

¹¹¹ Суханов. Записки. Т. 4. С. 307–310; Церетели. Воспоминания. Т. 2. С. 228.

¹¹² Правда. 1917. 13 июня. № 80. С. 1. Выделено нами.

¹¹³ Церетели. Воспоминания. Т. 2. С. 52–54.

¹¹⁴ Cruttwell C.R.M.F. A History of the Great War, 1914–1918. Oxford, 1936. P. 630–632; Россия в мировой войне 1914–1918 годов (в цифрах) / Центральное статистическое управление. Отдел военной статистики. М., 1925. С. 4.

¹¹⁵ Россия в мировой войне. С. 4; Поляков Ю.А. Советская страна после окончания гражданской войны. М., 1986. С. 99.

¹¹⁶ Бескровный Л.Г. Армия и флот России в начале XX в. М., 1986. С. 17.

¹¹⁷ Расчет произведен на основании данных, почерпнутых из источников, описанных в сносках 114–116.

¹¹⁸ Шляпников//ПР. 1926. № 4 (51). С. 59.

¹¹⁹ Стулов П. // КЛ. 1930. № 3 (36). С. 65–66; Церетели. Воспоминания. Т. 2. С. 270.

¹²⁰ Стулов // КЛ. 1930. № 3 (36). С. 70.

¹²¹ ПР. 1923. № 5 (17). С. 6.

¹²² ПР. 1926. № 4 (51). С. 56.

¹²³ ПР. 1923. № 5 (17). С. 7.

¹²⁴ Революция. Т. 3. С. ПО.

¹²⁵ Раскольников Ф.Ф. // Правда. 1927. 16 июля. № 159. С. 3; 27 июля. № 168. С. 3. См. также: Раскольников Ф.Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М.;Л., 1925.

¹²⁶ Революция. Т. 3. С. 84, 105, 108.

¹²⁷ Стулов// КЛ. 1930. № 3 (36). С. 93.

¹²⁸ Ленин. Хроника. Т. 4. С. 266; Бонч-Бруевич В.Д. На боевых постах. М., 1930. С. 58.

¹²⁹ Никитин. Роковые годы. С. 111. 30 Там же. С. 115–116.

¹³¹ Там же. С. 120, 122–123.

¹³² Бонч-Бруевич. На боевых постах. С. 87–90; Никитин. Роковые годы. С. 123–125.

¹³³ Никитин. Роковые годы. С. 115–116.

¹³⁴ Правда. 1917.4 июля. № 98. Приводится в кн.: Знаменский О.Н. Июльский кризис 1917 года. М.; Л., 1964. С. 47.

¹³⁵ Правда. 1917. 2 июля. Приводится в кн.: Rabinowitch. Prelude to Revolution. P. 139; Революция. Т. 3. С. 305–306; Владимирова// ПР. 1923. № 5 (17). С. 9.

¹³⁶ Революция. Т. 3. С. 305; Знаменский. Июльский кризис. С. 47.

¹³⁷ Стулов//КЛ. 1930. № 3 (36). С. 96.

¹³⁸ Вейнберг Г. // Петроградская правда. 1921.17 июля. № 149. С. 13.

¹³⁹ Trotsky L. The History of the Russian Revolution. N.Y., 1937. Vol. 2. P. 13.

¹⁴⁰ Стулов // КЛ. 1930. № 3 (56). С. 97–98.

¹⁴¹ Революционное движение в России в июле 1917 г. / Под ред. Д.А.Чугаева. М., 1959; Кочаков Б.И. // Ученые записки Ленинградского государственного университета. 1956. № 205. С. 65–66.

¹⁴² Стулов // КЛ. 1930. № 3 (36). С. 101; Милюков. История. Т. 1. Ч. 1. С. 243.

¹⁴³ Шестой конгресс РКП(б): Протоколы. М., 1958. С. 17; см. также: Владимирова//ПР. 1923. № 5(17). С. 11.

¹⁴⁴ Trotsky. The History. Vol. 2. P. 20.

¹⁴⁵ Революция. Т. 3. С. 132.

¹⁴⁶ Революционное движение… в июле / Под ред. Чугаева. С. 90–91. Ср.: Раскольников //ПР. 1923. № 5 (17). С. 53–58.

¹⁴⁷ Революционное движение… в июле / Под ред. Чугаева. С. 91; Раскольников// ПР. 1923. № 5 (17). С. 55.

¹⁴⁸ Владимирова// ПР. 1923. № 5 (17). С. 20–21.

¹⁴⁹ V.D.Nabokov and the Russian Provisional Government. P. 146.

¹⁵⁰ Соболев А. // Речь 1917. 5 июля. № 155 (3897). С. 1.

¹⁵¹ Флеровский // ПР. 1926. № 7 (54). С. 73–75; Арский Н. // Пережитое. М., 1918. С. 36.

¹⁵² Раскольников//ПР. 1923. № 5 (17). С. 59; ЕловБ.//КЛ. 1923. № 7. С. 101.

¹⁵³ Владимирова//ПР. 1923. № 5 (17). С. 13.

¹⁵⁴ Свидетельство В.И. Невского// Революция. Т. 3. С. 135; см. также: Владимирова// ПР. 1923. № 5(17). С. 17.

¹⁵⁵ Rabinowitch. Prelude to Revolution. P. 281.

¹⁵⁶ Революционное движение… в июле / Под ред. Чугаева. С. 19.

¹⁵⁷ Rabinowitch. Prelude to Revolution. P. 174–175.

¹⁵⁸ Ленин. ПСС. Т. 32. С. 408–409.

¹⁵⁹ Rabinowitch. Prelude to Revolution. P. 180.

¹⁶⁰ Революция. Т. 3. С. 140.

¹⁶¹ Революционное движение… в июле / Под ред. Чугаева. С. 19.

¹⁶² Раскольников // ПР. 1923. № 5 (17). С. 61–62. Данные почерпнуты в кн.: Никитин. Роковые годы. С. 131.

¹⁶³ Революционное движение… в июле / Под ред. Чугаева. С. 96. Ср.: Ленин. ПСС. Т. 34. С. 23–24; Флеровский // ПР. 1926. № 7 (54). С. 77.

¹⁶⁴ Правда. 1917. 5 июля. Цитируется: Владимирова В. // ПР. 1923. № 5(17). С. 36.

¹⁶⁵ Раскольников// ПР. 1923. № 5 (17). С. 71; ПР. 1927. № 8/9 (67/68). С. 62.

¹⁶⁶ Революционное движение… в июле / Под ред. Чугаева. С. 49.

¹⁶⁷ НВ. 1918. 16 июля. № 118 (142). С. 1.

¹⁶⁸ Rabinowitch. Prelude to Revolution. P. 195–196.

¹⁶⁹ Революция. Т. 3. С. 151.

¹⁷⁰ Зиновьев // ПР. 1927. № 8/9 (67/68). С. 62.

¹⁷¹ Раскольников Ф.Ф. // Правда. 1927. 17 июля. № 160(3692). С. 3.

¹⁷² НВр. 1917.9 июля. № 14822. С. 4.

¹⁷³ НЖ. 1917. 7 июля. № 68. С. 3.

¹⁷⁴ Революционное движение… в июле / Под ред. Чугаева. С. 290.

¹⁷⁵ Никитин. Роковые годы. С. 153–154.

¹⁷⁶ Бонч-Бруевич. На боевых постах. С. 87–90.

¹⁷⁷ Живое слово. 1917.5 июля. № 51 (404). С. 2. Текст см. также: Ленин. Соч. Т. 21. С. 509–510.

¹⁷⁸ Церетели. Воспоминания. Т. 1. С. 91.

¹⁷⁹ Суханов. Записки. Т. 4. С. 440–443.

¹⁸⁰ Раскольников // ПР. 1923. № 5 (17). С. 72. Ср.: Никитин. Роковые годы. С. 149.

¹⁸¹ Троцкий Л. О Ленине. М., 1924. С. 58.

¹⁸² НВр. 1917. 8 июля. № 14821. С. 2.

¹⁸³ Ленин. Хроника. Т. 4. С. 281–282; Никитин. Роковые годы. С. 515.

¹⁸⁴ Polovtsoff Р.А. Glory and Downfall. Lnd., 1935. P. 256–258; Революция. Т. 3. С. 167; Живое слово. 1917. 6 июля. № 52 (406). С. 1.

¹⁸⁵ Ленин. Соч. Т. 21. С. 470.

¹⁸⁶ НВ. 1918. 16 июля. № 118 (142). С. 1.

¹⁸⁷ НЖ. 1917.9 июля. № 70. С. 1.

¹⁸⁸ Строев//НЖ. 1917. 7 июля. № 68. С. 1.

¹⁸⁹ Владимирова// ПР. 1923. № 5 (17). С. 44.

¹⁹⁰ Раскольников // ПР. 1923. № 5 (17). С. 78.

¹⁹¹ Шляпников// ПР. 1926. № 5 (52). С. 24.

¹⁹² НЖ. 1917. 11 июля. № 71. С. 3; Ленин. ПСС. Т. 32. С. 414–418,424-426; Т. 34. С. 22–23.

¹⁹³ Ленин. ПСС. Т. 32. С. 433–434; Т. 34. С. 8–9,459–460.

¹⁹⁴ Зиновьев// ПР. 1927. № 8/9 (67/68). С. 68.

¹⁹⁵ Ленин. Хроника. Т. 4. С. 277.

¹⁹⁶ Суханов. Записки. Т. 4. С. 480–481.

¹⁹⁷ Kerensky. The Catastrophe. P. 240.

¹⁹⁸ Abraham R. Alexander Kerensky: The First Love of the Revolution. N.Y., 1987. P. 244.

¹⁹⁹ Революция. Т. З. С. 178.

²⁰⁰ Мельгунов С.П. Судьба императора Николая II после отречения. Париж, 1951. С. 180.

²⁰¹ Там же. С. 192–201.

²⁰² Там же. С. 179.

²⁰³ Троцкий. О Ленине. С. 59.

 

 

Глава третья

 

 

¹ Kerensky A. The Catastrophe. N.Y.; Lnd., 1927. P. 318.

² Kerensky A. The Prelude to Bolshevism. N.Y., 1919. P. XIII; Революционное движение в России в августе 1917 г.: Разгром Корниловско-го мятежа/ Под ред. Д.А.Чугаева. М., 1959. С. 429.

³ Гиппиус 3. Синяя книга. Белград, 1929. С. 152.

⁴ Мартынов Е.И. Корнилов. Л., 1927. С. 33–34.

⁵ Керенский А. Дело Корнилова. Екатеринослав, 1918. С. 20–21.

⁶ Мартынов. Корнилов. С. 36. 1  Там же. С. 34.

⁸ Савинков Б. К делу Корнилова. Париж, 1919. С. 13–14.

⁹ Там же. С. 15; Милюков П.Н. История второй русской революции. София, 1921. Т. 1.4.2. С. 195.

¹⁰ Керенский. Дело Корнилова. С. 23; Савинков. К делу Корнилова. С. 15; Милюков. История. Т. 1. Ч. 2. С. 99.

¹¹ Революция. Т. 4. С. 69–70.

¹² Там же. С. 54.

¹³ Савинков. К делу Корнилова. С. 15.

¹⁴ Керенский. Дело Корнилова. С. 56–57; Kerensky. The Catastrophe. P. 318.

¹⁵ Савинков. К делу Корнилова. С. 12–13; Katkov G. The Kornilov Affair. Lnd.; N.Y., 1980. P. 54.

¹⁶ Лукомский А.С. Воспоминания. Берлин, 1922. Т. 1. С. 227.

¹⁷ Katkov. The Kornilov Affair. P. 170.

¹⁸ Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 228, 232.

¹⁹ Революционное движение… в августе / Под ред. Чугаева. С. 429.

²⁰ Там же. С. 429–430.

²¹ Революция. Т. 4. С. 37–38.

²² Милюков. История. Т. 1.4. 2. С. 107–108; Трубецкой // Общее дело. 1917.4 окт. № 8. Приводится также в кн.: Мартынов. Корнилов. С. 53.

²³ Керенский. Дело Корнилова. С. 81; Гиппиус. Синяя книга. С. 164–165.

²⁴ Керенский. Дело Корнилова. С. 56–57.

²⁵ См.:ДН. 1917.24авг.№ 135. С. 1.

²⁶ НЖ. 1917. 25 авг. № 110. С. 1.

²⁷ Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Таллинн, 1937. Т. 1.4.2. С. 15.

²⁸ Керенский. Дело Корнилова. С. 62.

²⁹ Показания см.: Савинков // Революция. Т. 4. С. 85.

³⁰ Милюков. История. Т. 1. Ч. 2. С. 158.

³¹ Протоколы совещания, составленные Савинковым, см.: Революционное движение… в августе / Под ред. Чугаева. С. 421–423. Другой протокол, восстановленный по памяти Корниловым и еще двумя генералами, см.: Katkov. The Kornilov Affair. P. 176–178. Воспоминания Савинкова см.: Савинков. К делу Корнилова. С. 20–23.

³² Милюков. История. Т. 1. Ч. 2. С. 175; Революционное движение… в августе / Под ред. Чугаева. С. 422.

³³ Савинков // PC. 1917. 10 сент. № 207. С. 3.

³⁴ Милюков. История. Т. 1. Ч. 2. С. 178.

³⁵ Цитируется свидетельство Корнилова, приведенное в кн.: Милюков. История. Т. 1. Ч. 2. С. 202; ср.: Революция. Т. 4. С. 91.

³⁶ Мартынов. Корнилов. С. 94; ср.: Милюков. История. Т. 1. Ч. 2. С. 202.

³⁷ Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 238.

³⁸ Там же. С. 237–238.

³⁹ Там же. С. 232.

⁴⁰ Церетели И.Г. Воспоминания о февральской революции. Париж, 1963. Т. 1. С. 108–109; V.D.Nabokov and the Russian Provisional Government, 1917. New Haven, Conn.; Lnd., 1976. P. 90; Katkov. The Kornilov Affair. P. 85.

⁴¹ Керенский. Дело Корнилова. С. 85.

⁴² Революционное движение… в августе / Под ред. Чугаева. С. 427.

⁴³ Katkov. The Kornilov Affair. P. 179; Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 238–239.

⁴⁴ Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 238–239.

⁴⁵ Савинков // PC. 1917. 10 сент. № 207. С. 3.

⁴⁶ Katkov. The Kornilov Affair. P. 179–180.

⁴⁷ Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 239.

⁴⁸ Там же. С. 241; Революционное движение… в августе / Под ред. Чугаева. С. 432.

⁴⁹ Революционное движение… в августе. С. 442.

⁵⁰ Керенский. Дело Корнилова. С. 88.

⁵¹ Революционное движение… в августе / Под ред. Чугаева. С. 443 — курсив наш. См. также: Katkov. The Kornilov Affair. P. 90–91.

⁵² Керенский. Дело Корнилова. С. 91.

⁵³ Милюков. История. Т. 1.4. 2. С. 200; Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 241.

⁵⁴ Описание этого собрания см.: Некрасов Н.В. // PC. 19I7. 31 авг. № 199. С. 2; Мартынов. Корнилов. С. 101.

⁵⁵ НЖ. 1917. 13 сент. № 120 (126). С. 3.

⁵⁶ Революция. Т. 4. С. 98.

⁵⁷ Гиппиус. Синяя книга. С. 180–181.

⁵⁸ Революция. Т. 4. С. 99; Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 242; Керенский. Дело Корнилова. С. 113–114; Головин. Контрреволюция. Т. 1. Ч. 2. С. 33–34.

⁵⁹ Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 242; Революция. Т. 4. С. 100.

⁶⁰ Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 242–243.

⁶¹ Полный текст см.: Революционное движение… в августе / Под ред. Чугаева. С. 448–452.

⁶² НЖ. 1917.29 авг. № 114. С. 3.

⁶³ Революция. Т. 4. С. 111.

⁶⁴ Гиппиус. Синяя книга. С. 187.

⁶⁵ Керенский. Дело Корнилова. С. 104–105.

⁶⁶ Савинков. К делу Корнилова. С. 26; Головин. Контрреволюция. Т. 1. 4.2. С. 35.

⁶⁷ Savinkov В. // Mercure de France. 1919. 1 June. № 503 (133). P. 438.

⁶⁸ Abraham R. Alexander Kerensky: The First Love of the Revolution. N.Y., 1987. P. 277.

⁶⁹ Революционное движение… в августе / Под ред. Чугаева. С. 445–446; Революция. Т. 4. С. 101–102.

⁷⁰ Революционное движение… в августе / Под ред. Чугаева. С. 446.

⁷¹ Головин. Контрреволюция. Т. 1.4. 2. С. 37.

⁷² Революция. Т. 4. С. 109.

⁷³ Там же. С. 115.

⁷⁴ Милюков. История. Т. 1. Ч. 2. С. 162; Керенский. Дело Корнилова. С. 80.

⁷⁵ Революция. Т. 4. С. 109.

⁷⁶ Лукомский. Воспоминания. Т. 1. С. 245.

⁷⁷ Революция. Т. 4. С. 125.

⁷⁸ Головин. Контрреволюция. Т. 1.4. 2. С. 71, 101.

⁷⁹ Хаджиев Р.В., хан. Великий Бояр. Белград, 1929. С. 123–130.

⁸⁰ Головин. Контрреволюция. Т. 1. Ч. 2. С. 71. Записи переговоров между Алексеевым и Корниловым и Корниловым и Керенским по аппарату Юза, состоявшихся 30 авг. — 1 сент. 1917 г., хранятся в архиве Деникина: Denikin Archive, Box 24, Bakhmeteff Archive, Columbia University.

⁸¹ НЖ. 1918.4 июня. № 107 (322). С. 3; HB. 1918. 19 июня. № 96 (120). С. 3.

⁸² Революционное движение… в августе / Под ред. Чугаева. С. 431.

⁸³ Wilcox E.H. Russia's Ruin. N.Y., 1919. P. 276.

⁸⁴ Керенский. Дело Корнилова. С. 65.

⁸⁵ Милюков (История. Т. 1. Ч. 2. С. 15) цитирует «Echo de Paris», 1920; «Отечество», № 1; «Последние известия» (Ревель), апр. 1921 г.

⁸⁶ Революция. Т. 4. С. 299–300, 370.

⁸⁷ НЖ. 1917. 23 авг. № 108. С. 1–2; НЖ. 1917. 24 авг. № 109. С. 4; Rosenberg W.G. // SS. 1969. № 2. Р. 160–161.

⁸⁸ Революция. Т. 3. С. 122; Rosenberg // SS. 1969. № 2. P. 160–161.

⁸⁹ Головин. Контрреволюция. Т. 1. Ч. 2. С. 53–54.

⁹⁰ Сокольников // Революция. Т. 4. С. 104.

⁹¹ Там же. Т. 5. С. 269.

⁹² Мельгунов СП. Как большевики захватили власть. Париж, 1953. С. 13.

⁹³ НЖ. 1917. 31 авг. № 116. С. 2.

⁹⁴ Там же. 10 окт. № 149 (143). С. 3.

⁹⁵ Там же. 12 сент. № 125 (119). С. 3.

⁹⁶ Там же. 9 сент. № 123 (117). С. 4.

⁹⁷ ПР. 1927. № 8/9 (67/68). С. 67–72.

⁹⁸ Цитируется Лениным: ПСС. Т. 33. С. 37.

⁹⁹ Там же. С. 116.

¹⁰⁰ Там же. С. 90.

¹⁰¹ Ленинские статьи: «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» (ПСС. Т. 34. С. 151–199), «Удержат ли большевики государственную власть?» (Там же. С. 287–339).

¹⁰² Там же. С. 2–5 — курсив наш.

¹⁰³ Ленин. Соч. Т. 21. С. 512, сн. 18.

¹⁰⁴ Революция. Т. 3. С. 383–384.

¹⁰⁵ Вторая и третья Петроградские общегородские конференции большевиков / Ленинградский Истпарт. М.; Л., 1927. С. 77.

¹⁰⁶ Известия. 1917. 5 сент. № 164.

¹⁰⁷ Там же. 12 окт. № 195. С. 1.

¹⁰⁸ Там же. 18 окт. № 200. С. 1.

¹⁰⁹ Ленин. ПСС. Т. 34. С. 239–241.

¹¹⁰ Там же. С. 245.

¹¹¹ Trotsky L. The History of the Russian Revolution. N.Y., 1937. Vol. 3. P. 355.

¹¹² Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). М., 1958. С. 74. из СД. 1917. 28 сент. № 169. С. 1.

¹¹⁴ Ленин. ПСС. Т. 34. С. 403, 405.

¹¹⁵ Известия. 1917.1 окт. № 186. С. 8.

¹¹⁶ Революция. Т. 5. С. 53; Известия. 1917.14 окт. № 197. С. 5.

¹¹⁷ НЖ. 1917. 27сент. № 138. С. 3.

¹¹⁸ Schapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. Lnd., 1960. P. 164.

¹¹⁹ Революция. Т. 4. С. 197, 214.

¹²⁰ Там же. С. 256.

¹²¹ Протоколы ЦК. С. 73, 76.

¹²² Революция. Т. 5. С. 65.

¹²³ Протоколы ЦК. С. 264; Революция. Т. 5. С. 63.

¹²⁴ Rabinowitch A. The Bolsheviks Come to Power. N.Y., 1976. P. 209–211.

¹²⁵ Революция. Т. 5. С. 71–72.

¹²⁶ Там же. С. 65.

¹²⁷ НЖ. 1917. 27 сент. № 138 (132). С. 3.

¹²⁸ Революция. Т. 5. С. 78.

¹²⁹ Там же. С. 246, 254.

¹³⁰ Заявление правительства от 25–27 сент. см.: Революция. Т. 4. С. 403–400.

¹³¹ Известия. 1917.19 окт. № 201. С. 7.

¹³² Там же. 18 окт. № 200. С. 1.

¹³³ Там же. 21 окт. № 203. С. 5.

¹³⁴ Революция. Т. 5. С. 109; НЖ. 1917.18 окт. № 156 (150). С. 3.

¹³⁵ Операция описана в кн.: Schwarte M. et al. Der Grosse Krieg, 1914–1918: Der Deutsche Landkrieg. Leipzig, 1925. T. 3. S. 323–327.

¹³⁶ Революция. T. 5. С 30–31.

¹³⁷ Известия. 1917.7 окт. № 191. С. 4; Революция. Т. 5. С. 37.

¹³⁸ Революция. Т. 5. С. 38, 67.

¹³⁹ Там же. С. 52.

¹⁴⁰ Там же. С. 52, 237–238.

¹⁴¹ ПР. 1922. № 10. С. 53–54.

¹⁴² Там же. С. 86.

¹⁴³ Документы великой пролетарской революции / Под ред. И.И.Минца. М., 1938. Т. 1. С. 22.

¹⁴⁴ Рабочий путь. 1917. № 33 — приведено в кн.: Революция. Т. 5. С. 238.

¹⁴⁵ Trotsky. The History. Vol. 3. P. 353.

¹⁴⁶ Рабочий путь. 1917. № 35 — приводится в кн.: Революция. Т. 5. С. 70–71; Известия. 1917.14 окт. № 197. С. 5.

¹⁴⁷ утро России — приводится в кн.: Мельгунов. Как большевики захватили власть. С. 34.

¹⁴⁸ Известия. 1917.17 окт. № 199. С. 8; Революция. Т. 5. С. 101.

¹⁴⁹ Известия. 1917.19 окт. № 201. С. 5.

¹⁵⁰ Революция. Т. 5. С. 132.

¹⁵¹ Суханов Н. Записки о революции. Берлин; СПб.; М., 1923. Т. 7. С. 90–92.

¹⁵² Протоколы ЦК. С. 83–86.

¹⁵³ Троцкий Л. О Ленине. М., 1924. С. 70–73.

¹⁵⁴ Там же. С. 70–71.

¹⁵⁵ Протоколы ЦК. С. 87–92.

¹⁵⁶ Там же. С. 86; Троцкий. О Ленине. С. 72.

¹⁵⁷ Каменев Ю. // НЖ. 1917. 18 окт. № 156 (150). С. 3.

¹⁵⁸ Сокращенный протокол см.: Протоколы ЦК. С. 106–121.

¹⁵⁹ Там же. С. 113.

¹⁶⁰ ДН. 1917.11 сент. № 154; 1 окт. № 169. С. 1.

¹⁶¹ Троцкий. О Ленине. С. 69.

¹⁶² Документы / Под ред. И.И.Минца. Т. 1. С. 3.

¹⁶³ Malaparte С. Coup d'Etat: The Technique of Revolution. N. V., 1932. P. 180.

¹⁶⁴ Антонов-Овсеенко В.А. В семнадцатом году. М., 1933. С. 276.

¹⁶⁵ Daniels R.V. Red October. N.Y., 1967. P. 118.

¹⁶⁶ См.: Критика. 1968. Вып. 4. № 3. С. 21–32; Подвойский Н.И. Год 1917. М, 1958. С. 104.

¹⁶⁷ Trotsky. The History. Vol. 3. P. 290–291.

¹⁶⁸ Соболев ГЛ. // ИЗ. 1971. № 88. С. 77.

¹⁶⁹ Суханов. Записки. Т. 7. С. 161.

¹⁷⁰ DzenisO. // Living Age. 1922. 11 Febr. № 4049. P. 328.

¹⁷¹ Известия. 1917. 22 окт. № 204. С. 3; Революция. Т. 5. С. 144–145.

¹⁷² Подвойский. Год 1917. С. 106–108.

¹⁷³ Мельгунов. Как большевики захватили власть. С. 68–69; Антонов-Овсеенко. В семнадцатом году. С. 283; НЖ. 1917. 24 окт. № 161 (155). С. 3.

¹⁷⁴ Петроградский Военно-революционный комитет: Документы и материалы. М, 1966. Т. 1.С. 63. Эта резолюция впервые появилась 24 окт. в большевистской газете «Рабочий путь».

¹⁷⁵ НЖ. 1917. 24 окт. № 161 (155). С. 3.

¹⁷⁶ Протоколы ЦК. С. 119, 269; Революция. Т. 5. С. 160.

¹⁷⁷ Садовский А. // ПР. 1922. № 10. С. 76–77; Революция. Т. 5. С. 151; Мельгунов. Как большевики захватили власть. С. 69.

¹⁷⁸ Революция. Т. 5. С. 163–164; Мельгунов. Как большевики захватили власть. С. 69.

¹⁷⁹ Революция. Т. 5. С. 111–112.

¹⁸⁰ V.D.Nabokov and the Provisional Government. P. 78.

¹⁸¹ Buchanan G. My Mission to Russia. Boston, 1923. Vol. 2. P. 201; ср.: NoulensJ. Mon Ambassade en Russie Sovietique, 1917–1919. Paris, 1933. Vol. 1. P. 116.

¹⁸² Buchanan. My Mission. Vol. 2. P. 214.

¹⁸³ KA. 1933. № 1(56). С 137.

¹⁸⁴ Мельгунов. Как большевики захватили власть. С. 93–94.

¹⁸⁵ Там же. С. 88–89.

¹⁸⁶ Малянтович П.Н. // Былое. 1918. № 12. С. 113.

¹⁸⁷ Революция. Т. 5. С. 164, 263–264.

¹⁸⁸ СД. 1917. 26 окт. № 193. С. 1.

¹⁸⁹ Троцкий. ОЛенине. С. 74.

¹⁹⁰ Малянтович // Былое. 1918. № 12. С. 114. >⁹¹ Там же. С. 115.

¹⁹² Мельгунов. Как большевики захватили власть. С. 84–85; Kerensky А. Russia and History's Turning Point. N.Y., 1965. P. 435–436.

¹⁹³ Уралов С. //ПР. 1924. № 10 (33). С. 277. >⁹⁴ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 15–16.

¹⁹⁵ Trotsky. The History. Vol. 3. P. 305–306.

¹⁹⁶ Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С. Д. / Под ред. К.Г.Ко-тельникова. М.; Л., 1928. С. 164, 166.

¹⁹⁷ Там же. С. 165–166.

¹⁹⁸ Троцкий. О Ленине. С. 77.

¹⁹⁹ Речь. 1917. 26 окт. № 252 (цитируется в кн.: Революция. Т. 5. С. 182).

²⁰⁰ Там же. С. 189.

²⁰¹ Dzenis // Living Age. 1922. 11 Febr. № 4049. P. 331.

²⁰² Малянтович // Былое. 1918. № 12. С. 129–130.

²⁰³ Резолюцию Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов от 24 окт. см.: Советы крестьянских депутатов и другие крестьянские организации /Под ред. А.В.Шестакова. М, 1929. Т. 1.4.1.С.288.

²⁰⁴ Революция. Т. 5. С. 182.

²⁰⁵ Троцкий Л. История русской революции. Берлин, 1933. Т. 2. Ч. 2. С. 327.

²⁰⁶ Революция. Т. 5. С. 284.

²⁰⁷ AnweilerO. The Soviets. N.Y., 1974. P. 260–261.

²⁰⁸ Rauzans G. // Cina. Riga. 1987. 7 nov. На эту статью нам любезно указал проф. Эндрю Эзергайлис.

²⁰⁹ Съезд Советов / Под ред. Котельникова. С. 37–38, 41–42.

²¹⁰ Суханов. Записки. Т. 7. С. 203.

²¹¹ Декреты. Т. 1.С. 12–16.

²¹² Там же. С. 17–20.

²¹³ Там же. С. 17–18.

²¹⁴ Там же. С. 20–21.

²¹⁵ Суханов. Записки. Т. 7. С. 266. О предложении, сделанном Лениным Троцкому, см.: Deutscher I. The Prophet Armed: Trotsky, 1879–1921. N.Y., Lnd., 1954. P. 325.

²¹⁶ Революция. Т. 6. С. 1.

²¹⁷ Игнатов Е. // ПР. 1928. № 4 (75). С. 31.

²¹⁸ Ленин. ПСС. Т. 35. С. 20.

²¹⁹ Декреты. Т. 1.С. 18.

²²⁰ Там же. С. 20.

²²¹ Там же. С. 21–26.

²²² Мельгунов. Как большевики захватили власть. С. 209–210.

²²³ Протоколы ЦК. С. 106–107.

²²⁴ Революция. Т. 5. С. 193–194; Т. 6. С. 4–5; Триумфальное шествие советской власти / Под ред. Д.А.Чугаева. М., 1963. С. 500.

²²⁵ Московский военно-революционный комитет: Октябрь-ноябрь 1917 года / Под ред. В.А.Кондратьева. М., 1968. С. 22.

²²⁶ Там же. С.78.

²²⁷ Там же. С. 103–104.

²²⁸ Там же. С. 161.

²²⁹ Среди тех, кто пробовали: Лейкина В. // ПР. 1926. № 2 (49). С. 185–233; № 11 (58). С. 234–255; № 12 (59). С. 238–254; а также: Keep J.L.H.// Revolutionary Russia/ Ed. by R.Pipes.Cambridge, Mass., 1968. P. 180–216.

²³⁰ Троцкий Л. Соч. М., б. г. Т. 3. Ч. 1. С. L.

²³¹ Декреты. Т. 1.С.2.

²³² Pietsch W. Revolution und Staat. Koln, 1969. S. 68; Ленин. ПСС. Т. 35. С. 46.

²³³ НЖ. 1917. 5 нояб. № 173 (167). С. 1.

²³⁴ Там же. 3 нояб. № 171 (165). С. 3. Французский консул Ф.Гренар сообщает о сходной реакции в Петрограде (La Revolution Russe. Paris, 1933. P. 285). О настроениях в провинции см.: Keep // Revolutionary Russia/ Ed. by Pipes. P. 211.

 

 

Глава четвертая

 

 

¹ Pietsch W. Revolution und Staat. Koln, 1969. S. 140.

² Суханов Н. Записки о революции. Берлин; СПб.; М., 1923. Т. 7. С. 266.

³ Mac Iver R.M. The Web of Government. N.Y., 1947. P. 123.

⁴ Frankel E. The Dual State. Lnd.; N.Y., 1941.

⁵ Brinton C.C. The Jacobins. N.Y., 1941.

⁶ Второй Всероссийский съезд Советов Р. и С.Д. / Под ред. К.Г.Ко-тельникова. М.; Л., 1928. С. 107.

⁷ Десятый съезд РКП(б), март 1921 года: Стеногр. отчет. М., 1963. С. 407.

⁸ Сталин И. Вопросы ленинизма. Изд. 11. М., 1952. С. 126.

⁹ Девятый съезд РКП(б): Протоколы. М., 1960. С. 307.

¹⁰ Schapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. Lnd., 1960. P. 231; БСЭ.Т. 11.С.531.

¹¹ Fainsod M. How Russia Is Ruled. Cambridge, Mass., 1963. P. 177.

¹² Суханов. Записки. Т. 2. С. 244.

¹³ Авилов Б. // НЖ. 1918. 25 янв. (7 февр.). № 18 (232). С. 1.

¹⁴ Красная газета. 1918. 2 февр. № 7. С. 4.

¹⁵ См.: Документы ставки Е.И.Пугачева, повстанческих властей и учреждений, 1773–1774. М., 1975. С. 48; Овчинников Р.В. Манифесты и указы Е.И.Пугачева. М., 1980. С. 122–132.

¹⁶ Тихомирнов В. // ВС. 1918. № 27. С. 12.

¹⁷ Pietsch. Revolution. S. 77.

¹⁸ Bunyan J., Fisher H.H. The Bolshevik Revolution, 1917–1918: Documents and Materials. Stanford, Calif., 1934. P. 277.

¹⁹ М[артов] Л. // Новый луч. 1918. 18 янв. № 10 (34). С. 1.

²⁰ Pietsch. Revolution. S. 80.

²¹ История советской конституции в декретах и постановлениях советского правительства, 1917–1936 / Под ред. С.Студеникина. М., 1936. С. 66.

²² Декреты. Т. 1.C.20.

²³ Таняев А. Очерки по истории движения железнодорожников в революции 1917 года (февраль-октябрь). М.; Л., 1925. С. 137–139.

²⁴ Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б), август 1917 — февраль 1918. М., 1958. С. 271; Революция. Т. 6. С. 21.

²⁵ Революция. Т. 6. С. 22–23. Книга П.Вомпе «Дни октябрьской революции и железнодорожники» (М., 1924), где, насколько нам известно, приводятся протоколы собраний Союза железнодорожных рабочих и служащих, к сожалению, была нам недоступна.

²⁶ Протоколы ЦК. С. 271–272. По мнению Леонарда Шапиро (The Origin of the Communist Autocracy. 2nd ed. Cambridge, Mass., 1977. P. 74), протоколы этого собрания не попали в официально опубликованные протоколы Центрального Комитета. Их можно найти в кн.: Троцкий Л. Сталинская школа фальсификации. Берлин, 1932. С. 116–131. См. также: Октябрьское вооруженное восстание. Л., 1967. Т. 2. С. 405–410.

²⁷ Протоколы ЦК. С. 126–127.

²⁸ Троцкий. Сталинская школа фальсификации. С. 124.

²⁹ Известия. 1917. 4 (17) нояб. Приводится также в кн.: Протоколы ЦК. С. 135.

³⁰ Революция. Т. 6. С. 423–424.

³¹ Бонч-Бруевич В.Д. Воспоминания о Ленине. М., 1969. С. 143.

³² Фрайман АЛ. Форпост социалистической революции. Л., 1969. С. 166–167.

³³ Революция. Т. 6. С. 91.

³⁴ Фрайман. Форпост. С. 169.

³⁵ Короленко. Протест // Газета-протест Союза русских писателей. 1917. 26 нояб. Копия этой газеты хранится в Гуверовском ин-те.

³⁶ Ларин Ю.//НХ. 1918. № 11. С. 16–17.

³⁷ Ирошников М.П. Создание советского центрального государственного аппарата. Л., 1967. С. 115; The Debate on Soviet Power/ Ed. by John L.H. Keep. Oxford, 1979. P. 78–79.

³⁸ Протоколы заседаний Всероссийского Центрального исполнительного комитета рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов II созыва. М., 1918. С. 28.

³⁹ Ленин. ПСС. Т. 34. С. 304–305.

⁴⁰ Там же. Т. 35. С. 58.

⁴¹ Протоколы заседаний. С. 31.

⁴² Там же. С. 32.

⁴³ Революция. Т. 6. С. 73.

⁴⁴ Протоколы заседаний. С. 31–32.

⁴⁵ Steinberg I. Als ich Volkskommissar war. Munchen, 1929. S. 148.

⁴⁶ Пионтковский С. // БК. 1934. № 1. С. 112.

⁴⁷ Федюкин С.А. Великий Октябрь и интеллигенция. М., 1972; Игнатов Е. // ПР. М., 1928. № 4 (75). С. 34.

⁴⁸ Эти события освещаются весьма неадекватно. См.: Антошкин Д. Профессиональное движение служащих, 1917–1924 гг. М., 1927; Профессиональное движение в Петрограде в 1917 г.: Очерки и материалы / Под ред. З.А.Мирецкого, А.Анского. Л., 1928. С. 231–242.

⁴⁹ ДН. 1917. 28 окт. № 191, 192; НЖ. 1917. 27окт. № 164 (158). С. 3.

⁵⁰ Революция. Т. 6. С. 14.

⁵¹ Воля народа. 1917. 29 окт. № 156. Цитируется в кн.: Bunyan, Fisher. The Bolshevik Revolution. P. 225.

⁵² ВС. 1919. № 11. С. 5.

⁵³ ДН. 1917. 10 нояб. № 191. С. 3. Цитируется в кн.: Bunyan, Fisher. The Bolshevik Revolution. P. 226.

⁵⁴ Протоколы II Всероссийского съезда комиссаров труда (1918). С. 9, 17. Цитируется в кн.: Dewar M. Labour Policy in the USSR. Lnd., 1956. P. 17–18.

⁵⁵ Революция. Т. 6. С. 50.

⁵⁶ НЖ. 1917. 11 (24) нояб. № 178 (172). С. 3; Морозов Б.М. Создание и укрепление советского государственного аппарата. М., 1957. С. 52.

⁵⁷ Декреты. Т. 1.С. 27–28.

⁵⁸ НЖ. 1917. 16 (29) нояб. № 182 (176).

⁵⁹ Осинский Н. // ЭЖ. 1918. 6 нояб. № 1. С. 2–3. См. также: Гиндин A.M. Как большевики овладели Государственным банком. М., 1961.

⁶⁰ НВ. 1917. 6(18)дек.№ 6. С. 3.

⁶¹ Там же. 30 дек. № 25. С. 3.

⁶² ЛС.Т. 35. С. 7.

⁶³ Горбунов Н. // Правда. 1927. 7 нояб. № 255 (3787). С. 9.

⁶⁴ Там же; Ларин//ТХ. 1918. № 11. С. 16–17.

⁶⁵ Liberman S. Building Lenin's Russia. Chicago, 1945. P. 13.

⁶⁶ Триумфальное шествие советской власти / Под ред. Д.А.Чугаева. М., 1963. Ч. 1.С. 140.

⁶⁷ Троцкий Л. Моя жизнь. Берлин, 1930. Т. 2. С. 65; Ленин. ПСС. Т. 38. С. 198; Liberman. Building. P. 8.

⁶⁸ СУиР. Т. 1. № 309. С. 296–297.

⁶⁹ Известия. 1917. 6 дек. № 244. С. 6–7.

⁷⁰ Там же. 12 дек. № 249. С. 6.

⁷¹ Правда. 1924. 20 апр. № 91. С. 3.

⁷² НЖ. 1917. 20 дек. (2 янв. 1918). № 206 (200). Цитируется в кн.: Революция. Т. 6. С. 377.

⁷³ Ерицян Х.А. Советы крестьянских депутатов в октябрьской революции. М., 1960. С. 143.

⁷⁴ Steinberg. Als ich Volkskommissar war. S. 42.

⁷⁵ См., напр., выступление Троцкого в Петросовете (НЖ. 1917. 27 сент. № 138 (132). С. 3).

⁷⁶ Правда. 1917. 27 окт. № 170 (101). С. 1.

⁷⁷ Крупская Н. Воспоминания о Ленине. М., 1957. С. 74; Ленин. ПСС. Т. 35. С. 185.

⁷⁸ Декреты. Т. 1. С. 25–26.

⁷⁹ Известия. 1917.1 нояб. № 213. С. 2.

⁸⁰ Ленин. ПСС. Т. 35. С. 135.

⁸¹ Там же. Т. 34. С. 266.

⁸² Scheibert P. Lenin an der Macht. Weinheim, 1984. S. 418.

⁸³ См.: Спирин Л.М. Классы и партии в гражданской войне в России (1917–1920 гг.). М., 1968. С. 416–425; Спирин Л.М. Крушение помещичьих и буржуазных партий в России. М., 1977. С. 300–341.

⁸⁴ ДН. 1918.4 янв. № 2 (247). С. 1.

⁸⁵ Radkey О. The Election to the Russian Constituent Assembly of 1917. Cambridge, Mass., 1950. P. 15.

⁸⁶ Знаменский О.Н. Всероссийское Учредительное собрание. Л., 1976. Табл. 1,2.

⁸⁷ Ленин. ПСС. Т. 40. С. 7.

⁸⁸ Radkey. The Election. Р. 38.

⁸⁹ Ленин. ПСС. Т. 40. С. 16–18.

⁹⁰ Знаменский. Учредительное собрание. С. 275, 358.

⁹¹ Ленин. ПСС. Т. 40. С. 10.

⁹² Фрайман. Форпост. С. 163.

⁹³ Декреты. Т. 1.С. 159.

⁹⁴ Революция. Т. 6. С. 187.

⁹⁵ Фрайман. Форпост. С. 163.

⁹⁶ Революция. Т. 6. С. 192.

⁹⁷ Там же. С. 199.

⁹⁸ НВ. 1917. 30 нояб. № 1. С. 1–2; 1 дек. № 2. С. 2; Правда. 1924. 20 апр. № 91. С. 3; Знаменский. Учредительное собрание. С. 309–310.

⁹⁹ НВ. 1917. 30 нояб. № 1. С. 2; Революция. Т. 6. С. 225.

¹⁰⁰ Декреты. Т. 1. С. 162.

¹⁰¹ Знаменский. Учредительное собрание. С. 231.

¹⁰² Протоколы ЦК. С. 149–150.

¹⁰³ Ленин. ПСС. Т. 35. С. 106.

¹⁰⁴ Там же. С. 164–165, 166.

¹⁰⁵ Протоколы ЦК. С. 175.

¹⁰⁶ Знамя труда. 1918. 5(18) янв. № 111. С. 3.

¹⁰⁷ Рубинштейн Н. Большевики и Учредительное собрание. М., 1938. С. 76.

¹⁰⁸ Соколов Б.Ф. // АРР. Берлин, 1924. Т. 13. С. 48; Фрайман. Форпост. С. 201.

¹⁰⁹ Бонч-Бруевич В.Д. Три покушения на В.ИЛенина. М, 1930. С. 3–77.

¹¹⁰ Соколов//АРР. Т. 13. С. 50, 60–61.

¹¹¹ Там же. С.61.

¹¹² Правда. 1918. 5 (18) янв. № 3 (320). С. 4.

¹¹³ Троцкий // Правда. 1924. 20 апр. № 91. С. 3.

¹¹⁴ Знаменский. Учредительное собрание. С. 334–335; Фрайман. Форпост. С. 204.

¹¹⁵ Правда. 1918. 4 (17) янв. № 2(229). С. 1, 3.

¹¹⁶ Вишняк М.В. Всероссийское Учредительное собрание. Paris, 1932. С. 99–100.

¹¹⁷ Бонч-Бруевич В.Д. На боевых постах февральской и октябрьской революции. М., 1930. С. 256.

¹¹⁸ ДН. 1918. 4 янв. № 2 (247). С. 2.

¹¹⁹ Соколов //АРР. Т. 13. С. 66.

¹²⁰ Изгоев А.С. // АРР. Т. 10. С. 24–25; Знаменский. Учредительное собрание. С. 340.

¹²¹ Описание см.: ДН. 1918. 1 янв. № 4. С. 2; Грядущий день. 1918. 6 янв. № 30. С. 4; Правда. 1918. 6 (19) янв. № 5. С. 2.

¹²² НЖ. 1918. 11 (24) янв. № 7 (23). С. 2; Scheibert. Lenin. S. 19.

¹²³ НЖ. 1918. 11 (24) янв. № 7 (23). С. 2.

¹²⁴ Всероссийское Учредительное собрание / Под ред. И.С.Малчевско-го. М; Л., 1930. С. 3.

¹²⁵ Декреты. Т. 1.С. 321–323.

¹²⁶ Ленин. Хроника. Т. 5. С. 180–181; Учредительное собрание / Под ред. Малчевского. С. 217.

¹²⁷ Bunyan, Fisher. The Bolshevik Revolution. P. 384–386.

¹²⁸ Правда. 1918. 6 (19) янв. № 4 (231). С. 1.

¹²⁹ HB. 1918.12 (25) янв. № 7. С. 3//Bunyan, Fisher. The Bolshevik Revolution. P. 389.

¹³⁰ Соколов//APP. T. 13. С 54.

¹³¹ Троцкий // Правда. 1924. 20 апр. № 91. С. 3.

¹³² Игнатов// ПР. 1928. № 5 (76). С. 28–29.

¹³³ Троцкий // Правда. 1924. 20 апр. № 91. С. 3.

¹³⁴ Знаменский. Учредительное собрание. С. 323.

¹³⁵ Игнатьев В. И. Некоторые факты и итоги четырех лет гражданской войны. М., 1922. С. 8.

¹³⁶ Mirsky D.S. Modern Russian Literature. Lnd., 1925. P. 89.

¹³⁷ Соколов//APP. T. 13. С 6.

¹³⁸ Dewar. Labour Policy. P. 37.

¹³⁹ Изгоев А.С.//НВ. 1918. 16 июня. № 94 (118). С. 1.

¹⁴⁰ Рукопись Г.Аронсона «На переломе», хранящаяся: Hoover Institution, Nikolaevskii Archive, DK 26589/L2A76, представляет собой лучшее описание событий.

¹⁴¹ Континент. 1975. № 2. С. 385–419.

¹⁴² HB. 1918. 9 мая. № 91 (115). С. 3.

¹⁴³ Там же. 10 мая. № 92(116). С. 3.

¹⁴⁴ НС. 1918.15 мая. № 23. С. 3.

¹⁴⁵ НВ. 1918. 10 мая. № 92 (116). С. 3.

¹⁴⁶ Там же.

¹⁴⁷ Brovkin V. // RR. 1983. January. P. 47. Подтверждается это и Г.Аронсо-ном («На переломе», рукопись).

¹⁴⁸ Авилов Б.//НЖ. 1918. 22 мая. № 96(311). С. 1.

¹⁴⁹ НЖ. 1918. 25 мая. № 99 (314). С. 4.

¹⁵⁰ Утро. 1918. 3 июня. Цитируется в рукописи Аронсона «На переломе» (С. 15–16).

¹⁵¹ Аронсон. На переломе. С. 7–8.

¹⁵² НЖ. 1917.27окт.№ 164(158).С. 1.

¹⁵³ НЖ. 1918. 27 янв. № 20 (234). С. 1.

¹⁵⁴ Там же. 8 июня. № 111 (326). С. 3.

¹⁵⁵ Аронсон. На переломе. С. 21.

¹⁵⁶ Декреты. Т. 2. С. 30–31; Ленин. ПСС. Т. 37. С. 599.

¹⁵⁷ Rosenberg W.G. Liberals in the Russian Revolution. Princeton, N.J., 1974. P. 263–300.

¹⁵⁸ НЖ. 1918. 16 июня. № 115 (330). С. З.

¹⁵⁹ Rosenberg W.G. // SR. 1985. July. Vol. 46. P. 235.

¹⁶⁰ НЖ. 1918. 26 июня. № 122 (337). С. З.

¹⁶¹ См., напр., Строев // НЖ. 1918. 2 июля. № 127 (342). С. 1.

¹⁶² НВ. 1918. 2 июля. № 106 (130). С. 3.

¹⁶³ Там же. 3 июля. № 107 (131). С. 3; 4 июля. № 108 (132). С. 4; НЖ. 1918. 3 июля. № 128 (343). С. 1.

 

 

Глава пятая

 

 

¹ Ленин. ПСС.Т. 31. С. 310.

² Там же. Т. 35. С. 250.

³ Там же. С. 247 — курсив наш.

⁴ Седьмой экстренный съезд РКП(б). М., 1962. С. 171.

⁵ Советско-германские отношения от переговоров в Брест-Литовске до подписания Рапалльского договора. М., 1968. Т. 1. С. 647–649.

⁶ Russian-American Relations March 1917 — March 1920 / Ed. by C.K.Gum-ming, W.W.Pettit. N.Y., 1920. P. 53–54.

⁷ Декреты. Т. 1.С. 16.

⁸ Напр.: Революция. Т. 5. С. 285–286.

⁹ Fischer F. Germany's Aims in the First World War. N.Y., 1967. P. 477.

¹⁰ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 278.

¹¹ Там же. С. 108.

¹² Там же. С. 184.

¹³ См.: там же. С. 68–75, а также: Fischer. Germany's Aims. P. 483–484.

¹⁴ См., напр.: Rohrbach P. Russland und Wir. Stuttgart, 1915.

¹⁵ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 194–196.

¹⁶ Rohrbach. Russland und Wir. S. 3.

¹⁷ Fischer F. Griff nach der Weltmacht. Dusseldorf, 1967.

¹⁸ Baumgart W. Deutsche Ostpolitik 1918. Viena; Miinchen, 1966. S. 245–246.

¹⁹ Deutsche Politik. 1918. 28 June. № 26. S. 805–806.

²⁰ Deutscher I. The Prophet Armed: Trotsky, 1879–1921. N.Y., Lnd., 1954. P. 387.

²¹ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 153–154.

²² Там же. С. 66–67.

²³ Там же. С. 59–60; Fischer. Germany's Aims. P. 488 — приведена программа из шести пунктов.

²⁴ Buchan J. A History of the Great War. Boston, 1922. Vol. 4. P. 137.

²⁵ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 148–150; Fischer. Germany's Aims. P. 487–490.

²⁶ Freund G. Unholy Alliance. N.Y., 1957. P. 4.

²⁷ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 194–197, 208.

²⁸ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 30.

²⁹ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 183, 190; Fischer. Germany's Aims. P. 487.

³⁰ См.: Pipes R. Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917–1923. Cambridge, Mass., 1954. P. 114–126.

³¹ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 229; Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk: The Forgotten Peace. Lnd.; N.Y., 1956. P. 173–174.

³² Hahlweg W. Der Diktatfrieden von Brest-Litowsk. Munster, 1960. S. 375.

³³ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 229–230.

³⁴ О забастовках января 1918 г. см.: Rosenfeld G. Sowjet-Russland und Deutschland, 1917–1922. Koln, 1984. S. 46–55; Wheeler-Bennet. The Forgotten Peace. P. 196.

³⁵ Ленин. Соч. Т. 22. С. 599.

³⁶ Cohen S. Bukharin and the Bolshevik Revolution. Lnd., 1974. P. 65.

³⁷ Ленин. Соч. Т. 22. С. 599; Erickson J. // Revolutionary Russia / Ed. by R.Pipes. Cambridge, Mass., 1968. P. 232–233; Городецкий Е.Н. Рождение советского государства. М., 1965. С. 406–407.

³⁸ Ленин. ПСС. Т. 35. С. 243–252.

³⁹ Там же. С. 324; ср.: Hahlweg. Der Diktatfrieden. S. 48.

⁴⁰ Ленин. ПСС. Т. 35. С. 255–258.

⁴¹ Текст см.: Советско-германские отношения. Т. 1. С. 298–308.

⁴² Там же. С. 311–312.

⁴³ Советское заявление см.: Ленин. Соч. Т. 22. С. 555–558.

⁴⁴ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 314–315.

⁴⁵ Воспроизведены в: VZ. 1967. Jan. Bd. 15. № 1. S. 87-104.

⁴⁶ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 278.

⁴⁷ Там же. С. 289–290, 318–319.

⁴⁸ Протоколы см.: Советско-германские отношения. Т. 1. С. 322–329; см. также: Baumgart. Ostpolitik. S. 23–26.

⁴⁹ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 326–327; Baumgart. Ostpolitik. S.25.

⁵⁰ Ленин. Соч. Т. 2. С. 677.

⁵¹ Die Aufzeichnungen des General Majors Max Hoffmann / Ed. by K.F.Nowak. Berlin, 1929. Bd. 1. S. 187.

⁵² Deutscher. The Prophet Armed. P. 383, 390.

⁵³ Ленин. Соч. Т. 22. С. 677; ПСС. Т. 35. С. 486–487.

⁵⁴ Декреты. Т. 1. С. 487–488; Ленин. ПСС. Т. 35. С. 339.

⁵⁵ Steinberg I. Als ich Volkskommissar war. Munchen, 1929. S. 206–207.

⁵⁶ Декреты. T.I. С 490–491.

⁵⁷ См. главу десятую нашей книги.

⁵⁸ Ullman R. Intervention and the War. Princeton, N.J., 1961. P. 74.

⁵⁹ Russian-American Relations / Ed. by Cumming, Pettit. P. 65.

⁶⁰ Ullman. Intervention. P. 137–138.

⁶¹ Ленин. Соч. Т. 22. С. 607; Niessel [H.A.], gen. Le Triomphe des Bolcheviks et la Paix de Brest-Litovsk: Souvenirs, 1917–1918. Paris, 1940. P. 277–278.

⁶² Sadoul J. Notes sur la Revolution Bolchevique. Paris, 1920. P. 244–245.

⁶³ Ленин. ПСС. Т. 35. С. 489.

⁶⁴ Niessel. Le Triomphe. P. 279–280.

⁶⁵ Wheeler-Bennet. The Forgotten Peace. P. 284–285; Sadoul. Notes. P. 262^ 263; Ullman. Intervention. P. 81.

⁶⁶ Советско-германские отношения. Т. 1. С. 341–343.

⁶⁷ Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). М., 1958. С. 211–218.

⁶⁸ Ленин. ПСС. Т. 35. С. 376–380.

⁶⁹ Протоколы ЦК. С. 219–228.

⁷⁰ Ленин. Соч. Т. 22. С. 558.

⁷¹ Ленин. ПСС. Т. 35. С. 385–386.

⁷² Там же. С. 399.

⁷³ Там же. Т. 36. С. 24.

⁷⁴ Niessel. Le Triomphe. P. 299.

⁷⁵ Пилецкий Я. // НЖ. 1918.9 марта. № 38 (253). С. 2. См. также: Строев В. // Там же. 12 марта. № 40 (255). С. 1.

⁷⁶ См.: Бонч-Бруевич. Переезд В.ИЛенина в Москву. М., 1926.

⁷⁷ Hahlweg. Der Diktatfrieden. S. 51.

⁷⁸ Пилецкий // НЖ. 1918. 14 марта. № 41 (256). С. 1.

⁷⁹ Эти документы содержатся в кн.: Советско-германские отношения. Т. 1.С. 370–430; их анализ см.: Wheeler-Bennet. The Forgotten Peace. P. 269–275.

⁸⁰ Wheeler-Bennet. The Forgotten Peace. P. 275.

⁸¹ BaumgartW. //VZ. 1968. Jan. Bd. 16. № 2. S. 84.

⁸² Degras J. Documents of Russian Foreign Policy. Lnd., 1951. Vol. 1. P. 56–57. Документ датирован 5 марта 1918 г.

⁸³ Russian-American Relations / Ed. by Cumming, Pettit. P. 82–84.

⁸⁴ Ibid. P. 85–86.

⁸⁵ Noulens J. Mon Ambassade en Russie Sovietique, 1917–1919. Paris, 1933. Vol. 2. P. 116. Ср.: Russian-American Relations / Ed. by Cumming, Pettit. P. 161–162.

⁸⁶ НЖ. 1918. 16 (29) марта. № 54 (269). С. 4; Francis D. Russia from the American Embassy. N.Y., 1922. P. 264–265; Pears B. How Haig Saved Lenin. Lnd., 1988. P. 15–16.

⁸⁷ HC. 1918.15 мая. № 23. С. 2.

⁸⁸ НЖ. 1918. 16 (29) марта. № 54 (269). С. 4.

⁸⁹ Письмо от 12 апр. 1918 г. см.: Sadoul. Notes. P. 305. О давлении Германии см.: Ленин // НС. 1918.15 мая. № 23. С. 2.

⁹⁰ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 3–26.

⁹¹ Ленин. Соч. Т. 22. С. 559–561,613.

⁹² КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, 1898–1953. М., 1953. Т. 1. С. 405; ср.: Ленин. ПСС. Т. 36. С. 37–38, 40.

⁹³ Kennan G. Russia Leaves the War. Princeton, N. J., 1956. P. 255.

⁹⁴ Russian-American Relations / Ed. by Cumming, Pettit. P. 70.

⁹⁵ Декреты. Т. 1. С. 386–387; см. об этом в главе седьмой нашей книги. % НХ. 1918. № 11. С. 19–20.

⁹⁷ Russian-American Relations / Ed. by Cumming, Pettit. P. 87–88.

⁹⁸ Ibid. P. 91–92.

⁹⁹ Ibid. P. 89; русский текст см.: Ленин. ПСС. Т. 36. С. 91.

¹⁰⁰ Noulens. Mon Ambassade. Vol. 2. P. 34–35.

¹⁰¹ Известия. 1918.4 сент. № 190 (454). С. 3.

¹⁰² См. главу шестую нашей книги.

¹⁰³ Известия. 1918. 5 нояб. № 242 (506). С. 4.

¹⁰⁴ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 331.

¹⁰⁵ Там же. С. 340.

¹⁰⁶ Там же. Т.41.С55.

 

 

Глава шестая

 

 

¹ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 245.

² Декреты. Т. 1.С. 16.

³ Ленин. ПСС. Т. 37. С. 79.

⁴ Городецкий Е.Н. Рождение советского государства. М., 1965. С. 402–403; Erickson J. // Revolutionary Russia / Ed. by R. Pipes. Cambridge, Mass., 1968. P. 230–231.

⁵ Mayzel M. An Army in Transition: The Russian High Command, October 1917 — May 1918 // Slavic and Soviet Series. Tel Aviv University, 1976. Vol. 1. № 5.

⁶ Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917–1920 гг. М., 1988.

⁷ Городецкий. Рождение советского государства. С. 399–401; Erickson // Revolutionary Russia/ Ed. by Pipes. P. 232.

⁸ Городецкий. Рождение советского государства. С. 416.

⁹ Декреты. Т. 1. С. 342, 356–357.

¹⁰ Там же. С. 588; Известия. 1918. 23 янв. № 17 (281). С. 3.

¹¹ НЖ. 1918. 13 февр. № 23 (237). С. 1. Ср.: Trotsky L. Revolution Betrayed. N.Y., 1972. P. 210–211.

¹² Ленин. ПСС. Т. 38. С. 139.

¹³ Декреты. Т. 1.С. 356.

¹⁴ Каимин Я. Латышские стрелки в борьбе за победу Октябрьской революции. Рига, 1961. С. 27–37.

¹⁵ НЖ. 1918.9 июня. № 112 (327). С. 3; Декреты. Т. 2. С. 440.

¹⁶ НЖ. 1918. 28 мая. № 101 (316). С. 4.

¹⁷ Вацетис И.И. // Память. Париж, 1972. № 2. С. 44.

¹⁸ Декреты. Т. 1.С. 577.

¹⁹ Там же. С. 522–523; Т. 2. С. 63–70, 569–570; Ленин. Хроника. Т. 5. С. 291; Кавтарадзе. Военные специалисты. С. 72–88.

²⁰ Декреты. Т. 2. С. 63–70.

²¹ Niessel [H.A.], gen. Le Triomphe des Bolcheviks et la Paix de Brest-Litovsk: Souvenirs, 1917–1918. Paris, 1940. P. 329–330.

²² Noulens J. Mon Ambassade en Russie Sovietique, 1917–1919. Paris, 1933. Vol. 2. P. 27. Ср.: Sadoul J. Notes sur la Revolution Bolchevique, Paris, 1920. P. 274, 277; Niessel. Le Triomphe. P. 331.

²³ Noulens. Mon Ambassade. Vol. 2. P. 70–71.

²⁴ Sadoul. Notes. P. 290–291. Письмо датировано 6 апреля 1918 г.

²⁵ Russian-American Relations: March 1917 — March 1920 / Ed. by C.K.Gumming, W.W.Pettit. N.Y., 1920. P. 98.

²⁶ Ibid. P. 100.

²⁷ Ленин. Хроника. Т. 5. С. 356; Russian-American Relations. P. 130–131.

²⁸ Ленин. Хроника. Т. 5. С. 452–453; Kennan G. The Decision to Intervene. Princeton, N.J., 1958. P. 217–218; Baumgart W. Deutsche Ostpolitik 1918. Vienna; Munchen, 1966. S. 265–266; Ленин. ПСС. Т. 50. С. 74–75.

²⁹ НС. 1918.15 мая. № 23. С. 2.

³⁰ Noulens. Mon Ambassade. Vol. 2. P. 53.

³¹ Kurt Riezler. Tagebucher, Aufsatze, Dokumente / Ed. by K.D.Erdmann. Gottingen, 1972. S. 462.

³² См. его кн.: Bothmer К. von. Mit Graf Mirbach in Moskau. Tubingen, 1922. Ботмер вел дневник, до сих пор не опубликованный (см.: Baumgart W. //VZ. 1968. Bd. 16. № 1. S. 73).

³³ Донесение от 30 апр. 1918 //VZ. 1968. Bd. 16. № 1. S. 77–78. Ср.: Germany and the Revolution in Russia, 1915–1918 / Ed. by Z.A.B.Zeman. Lnd., 1958. P. 120–121.

³⁴ Kurt Riezler / Ed. by Erdmann. S. 463.

³⁵ Baumgart // VZ. 1968. Bd. 16. № 1. S. 80. Донесение от 16 мая. Ср.: Germany / Ed. by Zeman. P. 126–127.

³⁶ Архив МИД Германии: Deutschland, № 131, Geheime Akten, Russland, № 134.

³⁷ Baumgart//VZ. 1968. Bd. 16. № 1. S. 81–83.

³⁸ Ibid S. 83.

³⁹ Kurt Riezler / Ed. by Erdmann. S. 466.

⁴⁰ Germany / Ed. by Zeman. P. 130, 133.

⁴¹ Baumgart. Ostpolitik. S. 213.

⁴² Baumgart // VZ. 1968. Bd. 16. № 1. S. 88.

⁴³ Ibid. S. 89–90, 92–93; Kurt Riezler/ Ed. by Erdmann. S. 466–467.

⁴⁴ Germany / Ed. by Zeman. P. 138, 151.

⁴⁵ Fischer L. The Soviets in World Affairs. Lnd., 1930. Vol. 1. P. 75.

⁴⁶ Ленин. Хроника. Т. 6. С. 146; Wheeler-Bennet J. Brest-Litovsk: The Forgotten Peace. Lnd.; N.Y., 1956. P. 355.

⁴⁷ ВЖ. 1919. № 5. С 35.

⁴⁸ Там же. С. 36–37.

⁴⁹ Tiedemann H. Sowjetrussland und die Revolutionierung Deutschlands, 1917–1919. Berlin, 1936. S. 74; Baumgart. Ostpolitik. S. 349.

⁵⁰ Baumgart. Ostpolitik. S. 338–341.

⁵¹ ВЖ. 1919. № 5. С 35.

⁵² Baumgart. Ostpolitik. S. 262–264.

⁵³ Кобляков И.К. // ИСССР. 1958. № 4. С. 12.

⁵⁴ Текст см.: Gatzke H.W. // VZ. 1955. Bd. 3. № 1. S. 79. Ср.: Baumgart. Ostpolitic. S. 283–284.

⁵⁵ Gatzke H.W. //VZ. 1955. Bd. 3. № 1. S. 94. Письмо датировано 8 авт. 1918 г.

⁵⁶ См. с. 313 нашей книги.

⁵⁷ Ленин. Хроника. Т. 5. С. 318–319; Ullman R. Intervention and the War. Princeton, N.J., 1961. P. 152.

⁵⁸ Masaryk T.G. Weltrevolution. Berlin, 1925. S. 197–199, 209.

⁵⁹ KJante M. Von derWolga zum Amur. Berlin, 1931. S. 137.

⁶⁰ Мелыунов СП. Трагедия адмирала Колчака. Белград. 1930. Т. 1. С. 133.

⁶¹ Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Таллинн; Париж, 1937. Ч. 3. Кн. 7. С. 67; Klante. Von derWolga. S. 134–136.

⁶² Klante. Von der Wolga. S. 100.

⁶³ Ullman. Intervention. P. 154–155; Baumgart. Ostpolitik. S. 53.

⁶⁴ Sadoul. Notes. P. 368; Kennan. Decision. P. 150.

⁶⁵ Sadoul. Notes. P. 366; Головин. Российская контрреволюция. Ч. 3. Кн. 7. С. 71.

⁶⁶ Максаков В., Турунов А. Хроника гражданской войны в Сибири, 1917–1918. М.; Л., 1926. С. 168.

⁶⁷ Baumgart. Ostpolitik. S. 56–57.

⁶⁸ Bunyan J. Intervention, Civil War and Communism in Russia. Baltimore, 1936. P. 89.

⁶⁹ Ibid. P. 90.

⁷⁰ Мелыунов. Трагедия адмирала Колчака. Т. 1. С. 43.

⁷¹ Baumgart. Ostpolitik. S. 345; Bothmer. Mit Graf Mirbach. S. 63.

⁷² Декреты. Т. 2. С. 151–153.

⁷³ Там же. С. 334–335.

⁷⁴ НЖ. 1918. 7 июня. № 110 (325). С. 3.

⁷⁵ Декреты. Т. 3. С. 108 — 109.

⁷⁶ Erickson // Revolutionary Russia/ Ed. by Pipes. P. 248.

⁷⁷ Декреты. Т.З. С. 111–113.

⁷⁸ Erickson // Revolutionary Russia/ Ed. by Pipes. P. 257–258.

⁷⁹ Протоколы заседаний Всероссийского Центрального исполнительного комитета 5-го созыва: Стеногр. отчет. М., 1919. С. 80.

⁸⁰ НЖ. 1918.18 мая. № 93 (308). С. 3.

⁸¹ Лелевич Г. [Могилевский Л.] В дни самарской учредилки. М., 1921. С. 9–10; см. также: Ленин. Соч. Т. 23. С. 644; Stewart G. The White Annies of Russia. N.Y., 1933. P. 145.

⁸² Kante. Von der Wolga.

⁸³ Головин. Российская контрреволюция. Ч. 3. Кн. 7. С. 72.

⁸⁴ Hogenhuis-Seliverstoff. Les Relations Franco-Sovietiques. 1917–1924. Paris, 1981. P. 65.

⁸⁵ Sadoul. Notes. P. 369–371.

⁸⁶ Klante. Von der Wolga. S. 178.

⁸⁷ Kurt Riezler/ Ed. by Erdmann. S. 711.

⁸⁸ Ibid S. 474.

⁸⁹ Ibid. S. 81,269–270, 279–280.

⁹⁰ Ibid. S. 385–387.

⁹¹ Ibid. S. 74–75.

⁹² Baumgart. Ostpolitik. S. 84.

⁹³ Ibid. S. 110, note 78.

⁹⁴ Архив МИД Франции: April 26, 1918, Lavergne, Z 3919.

⁹⁵ Baumgart. Ostpolitik. S. 84; Kurt Riezler / Ed. by Erdmann. S. 467.

⁹⁶ Известия. 1918. 5 июля. № 138.

⁹⁷ Владимирова В.//ПР. 1927. № 4 (63). С. 110–111.

⁹⁸ Протокол заседания см.: Красная книга ВЧК. М., 1920. Т. 1. С. 129–130; Гусев К. Крах партии левых эсеров. М, 1963. С. 193–194.

⁹⁹ Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 129–130.

¹⁰⁰ Kurt Riezler/ Ed. by Erdmann. S. 467; Paquet A. Im Kommunistischen Russland: Briefe aus Moskau. Jena, 1919, S. 26.

¹⁰¹ Знамя труда. 1918. 29 июня. № 238. С. 1; повторялось в выпусках от 30 июня и 2 июля.

¹⁰² Bunyan. Intervention. P. 197–198.

¹⁰³ Ibid. P. 198–204.

¹⁰⁴ Показания, данные 8 мая 1919 г., см.: Красная книга ВЧК. Т. 2. С. 224–233.

¹⁰⁵ Текст см.: Борис Савинков перед Военной коллегией Верховного Суда СССР. М., 1924. С. 225–226; Kurt Riezler / Ed. by Erdmann. S. 713–715.

¹⁰⁶ Это описание совпадает со свидетельством Рицлера, сделанным в 1952 г. См.: Kurt Riezler/ Ed. by Erdmann. S. 713–714.

¹⁰⁷ Ленин. Хроника. Т. 5. С. 606.

¹⁰⁸ Kurt Riezler/ Ed. by Erdmann. S. 715. Baumgart. Ostpolitik. S. 228, note 71.

¹⁰⁹ Спирин Л.М. Крах одной авантюры. М., 1971. С. 35.

¹¹⁰ Там же. С. 38.

¹¹¹ Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 194.

¹¹² Владимирова//ПР. 1927. № 4 (63). С. 121.

¹¹³ Вацетис // Память. № 2. С. 19.

¹¹⁴ Пятый Всероссийский съезд Советов: Стеногр. отчет; 9 июля 1918 г.: 3-я сессия. М., 1918. С. 109.

¹¹⁵ Дзержинский Ф.Э. // Правда. 1918. 8 июля. № 139. Воспроизводится в его «Избранных произведениях» (М., 1967. Т. 1. С. 265).

¹¹⁶ Вацетис // Память. № 2. С. 19.

¹¹⁷ НВ. 1918.10 июля. № 113 (137). С. 3.

¹¹⁸ Steinberg! [Isaac]. The Events of July 1918- рукопись хранится: Hoover Institution Archive, DK 265. S. 81. P. 20.

¹¹⁹ Спирин. Крах. С 42.

¹²⁰ Steinberg. The Events. P. 122.

¹²¹ Ленин. Хроника. Т. 5. С. 610.

¹²² Вацетис // Память. № 2. С. 26–27.

¹²³ Там же. С. 27.

¹²⁴ Там же. С. 28.

¹²⁵ Там же. С. 40–41.

¹²⁶ Kurt Riezler/ Ed. by Erdmann. S. 715.

¹²⁷ Helfferich K. Der Weltkrieg. Berlin, 1919. Bd. 3. S. 654.

¹²⁸ Правда. 1918. 27 июля. № 156. С. 1.

¹²⁹ Петроградская правда. 1918.24 окт. № 233 (459). С. 1.

¹³⁰ Katkov G. // St. Antony's Papers, No. 12: Soviet Affairs / Ed. by D.Footman. Lnd., 1962. № 3. P. 53–93.

¹³¹ Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution / Ed. by W.Baumgart. Gottingen, [1971]. S. 65.

¹³² Спирин. Крах. С 80.

¹³³ Helfferich. Der Weltkrieg. Bd. 3. S. 654.

¹³⁴ Steinberg I. Spiridonova. N.Y., 1935; Память. № 2. С. 80.

¹³⁵ Спирин. Крах. С. 85; Deutscher I. The Prophet Armed: Trotsky, 1879–1921. N.Y., Lnd., 1954. P. 403; Троцкий Л. Портрет революционеров. Benson, Vt., 1988. С. 268–278.

¹³⁶ Ленин. Соч. Т. 23. С. 561, 581–584.

¹³⁷ Правда. 1918. 8 июля. № 139. С. 1.

¹³⁸ Биографический очерк о нем см.: Мельгунов С.П. // На путях к «третьей» России. Варшава, 1920.

¹³⁹ Деникин А.И. Очерки русской смуты. Берлин, 1924. Т. 3. С. 79.

¹⁴⁰ ПН. 1924. Юсент. № 1342. С. 2.

¹⁴¹ Masaryk. Die Weltrevolution. S. 209.

¹⁴² Савинков Б. Борьба с большевиками. Варшава, 1923. С. 26; Савинков перед Военной коллегией. С. 64; Деникин. Очерки. Т. 3. С. 79.

¹⁴³ Ullman. Intervention. P. 190.

¹⁴⁴ Noulens. Mon Ambassade. Vol. 2. P. 108–109.

¹⁴⁵ Архив МИД Франции. № 223. 5 мая 1918 г.; Савинков перед Военной коллегией. С. 58.

¹⁴⁶ Перхуров // Ярославский мятеж: По запискам генерала Перхурова / Под ред. С. и М. Бройде. М., 1930. С. 16.

¹⁴⁷ Grenard F. La Revolution Russe. Paris, 1933. P. 322. Ср.: Kennan. The Decision. P. 436 (Макларен — ген. Пулю).

¹⁴⁸ Савинков. Борьба. С. 24.

¹⁴⁹ Описание структуры организации см.: Савинков перед Военной коллегией. С. 48–49, 51.

¹⁵⁰ Ярославский мятеж/ Под ред. Бройде. С. 17–18; Савинков. Борьба. С. 29–30.

¹⁵¹ Ярославский мятеж/ Под ред. Бройде. С. 14–15.

¹⁵² Голос минувшего на чужой стороне. 1928. № 6 (19). С. 117.

¹⁵³ Савинков. Борьба. С. 28.

¹⁵⁴ Савинков перед Военной коллегией. С. 56–57; Перхуров // Ярославский мятеж / Под ред. Бройде. С. 25.

¹⁵⁵ Савинков перед Военной коллегией. С. 60.

¹⁵⁶ Савинков. Борьба. С. 28.

¹⁵⁷ Перхуров // Ярославский мятеж / Под ред. Бройде. С. 19.

¹⁵⁸ Там же. С. 25.

¹⁵⁹ Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 101.

¹⁶⁰ Спирин. Крах. С. П.

¹⁶¹ Свидетельство председателя германской комиссии по репатриации лейт. Балка см.: Bothmer. Mit Graf Mirbach. S. 150–154.

¹⁶² Красная книга ВЧК. Т. 1. С. 106; Bothmer. Mit Graf Mitbach. S. 150–154. i" Правда. 1918. 26 июля. № 155. С. 3; Bothmer. Mit Graf Mirbach. S. 110.

¹⁶⁴ Описание этого суда см.: Савинков перед Военной коллегией; Дело Бориса Савинкова. М., 1924.

¹⁶⁵ Ярославский мятеж / Под ред. Бройде.

¹⁶⁶ Шестнадцать дней: Материалы по историии ярославского белогвардейского мятежа / Под ред. Н.Г.Палгунова и О.И.Розановой. Ярославль, 1924. С. 135–141.

¹⁶⁷ Pacquet A.//Von Brest-Litovsk/Ed. byW.Baumgart. Gottingen, [1971]. S. 66–67.

¹⁶⁸ Baumgart. Ostpolitik. S. 230.

¹⁶⁹ Kurt Riezler / Ed. by Erdmann. S. 474.

¹⁷⁰ Ibid. S. 719.

¹⁷¹ Ibid. S. 474–475.

¹⁷² Riezler// Baumgart. Ostpolitik. S. 230–231.

¹⁷³ Память. № 2. С 43–44.

¹⁷⁴ Kurt Riezler/ Ed. by Erdmann. S. 112–113; Helfferich. Der Weltkrieg. Bd. 3. S. 652.

¹⁷⁵ Деникинский архив. Bakhmeteff Archive, Columbia University. «Из дневника князя Григория Трубецкого». С. 8.

¹⁷⁶ Kurt Riezler/ Ed. by Erdmann. S. 722.

¹⁷⁷ Телеграмму Рицлерасм.: Ibid. S. 732.

¹⁷⁸ Baumgart. Ostpolitik. S. 231; Ленин. ПСС. Т. 36. С. 523.

¹⁷⁹ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 523–526.

¹⁸⁰ Kurt Riezler/ Ed. by Erdmann. S. 467.

¹⁸¹ Baumgat. Ostpolitik. S. 244.

¹⁸² Черновик документа от 11 июля пересказан в кн.: Baumgart. Ostpolitik. S. 225–226.

¹⁸³ Kennan. The Decision. P. 391–404; Ullman. Intervention. P. 192, 195–196.

¹⁸⁴ Ullman. Intervention. P. 240–242.

¹⁸⁵ Ibid.

¹⁸⁶ Baumgart. Ostpolitik. S. 102–104.

¹⁸⁷ Gilbert M. Winston S. Churchill. Lnd., 1975. Vol. 4. P. 224.

¹⁸⁸ Ullman. Intervention. P. 240.

¹⁸⁹ Ibid.

¹⁹⁰ Ibid.

¹⁹¹ Noulens. Mon Ambassade. Vol. 2. P. 176.

¹⁹² Klante. Von der Wolga. S. 180–181.

¹⁹³ Skacel J. Ceskoslovenska Armada v Rusku a Kolcak. Prague, 1926. С 36.

¹⁹⁴ Klante. Von der Wolga. S. 195.

¹⁹⁵ Мельгунов. Трагедия адмирала Колчака. Т. 1. С. 100–101.

¹⁹⁶ Головин. Российская контрреволюция. Ч. 3. Кн. 7. С. 119.

¹⁹⁷ Hetfferich. Der Weltkrieg. Bd. 3. S. 653; Ленин. ПСС. Т. 50. С. 134–135; Rosenfeld G. Sowjet — Russland und Deutschland, 1917–1922. S. 119; Baumgart. Ostpolitik. S. 108–110.

¹⁹⁸ Kurt Riezler/ Ed. by Erdmann. S. 472.

¹⁹⁹ Baumgart. Ostpolitik. S. 239–240. Ср.: Rosenfeld. Sowjet — Russland. S. 119, где впервые опубликован сходный анализ ситуации, сделанный Гельферихом 19 авг.

²⁰⁰ Baumgart. Ostpolitik. S. 245–246.

²⁰¹ Rosenfeld. Sowjet — Russland. S. 106.

²⁰² Baumgart. Ostpolitik. S. 275.

²⁰³ ИСССР. 1958. № 4. С 13–14.

²⁰⁴ Baumgart. Ostpolitik. S. 186, 280.

²⁰⁵ Ленин. Хроника. Т. 6. С. 83.

²⁰⁶ Baumgart. Ostpolitik. S. 114.

²⁰⁷ Перехваченное донесение Иоффе в Москву см.: Gatzke H.W. // VZ. 1955. Bd.3.№l.S. 96–97.

²⁰⁸ Baumgart. Ostpolitik. S. 115.

²⁰⁹ Europaische Gesprache. 1926. Bd 4. № 3. S. 148.

²¹⁰ Gatzke// VZ. 1955. Bd. 3. № 1. S. 96–97.

²¹¹ Baumgart. Ostpolitik. S. 302–303.

²¹² Протоколы ВЦИК 5-го созыва. С. 95.

²¹³ Baumgart. Ostpolitik. S. 317–318.

²¹⁴ Кобляков // ИСССР. 1958. № 4. С. 15; Baumgart. Ostpolitik. S. 319–321.

²¹⁵ Baumgart. Ostpolitik. S. 321–322; Ludendorff. My War Memoires. Lnd., n. d. Vol. 2. P. 659.

²¹⁶ Ленин. ПСС. Т. 37. С. 97–100.

²¹⁷ Bunyan. Intervention. P. 151; Протоколы ВЦИК 5-го созыва. С. 251–253.

²¹⁸ Baumgart. Ostpolitik. S. 357.

²¹⁹ Иоффе // ВЖ. 1919. № 5. С. 38.

²²⁰ Tiedemann. Sowjetrussiand. S. 74; Baumgart. Ostpolitik. S. 365 n.

²²¹ Baumgart. Ostpolitik. S. 358. Описание этого эпизода в советской литературе см.: Документы внешней политики СССР. М., 1957. Т. 1. С. 560–564.

²²² СУиР. 1917–1918. № 947. С. 2, 207–208.

²²³ Wheeler-Bennet. The Forgotten Peace. P. 370–371, 451–453.

²²⁴ Helflerich. Der Weltkrieg. Bd. 3. S. 656.

²²⁵ Debo R.K. Revolution and Survival. Liverpool, 1979. P. XIII.

²²⁶ Pearce B. How Haig Saved Lenin. Lnd, 1987. P. 7.

 

 

Глава седьмая

 

 

¹ Советская Историческая Энциклопедия. М., 1963. Т. 3. С. 600.

² Ленин. ПСС. Т. 43. С. 220.

³ Об этом см.: Roberts Р.С. // Alienation and the Soviet Economy. New Mexico: University Press, 1971. P. 20–47; Malle S. The Economic Organization of War Communism, 1918–1921. Cambridge, 1985. P. 1–23.

⁴ Троцкий Л. Что такое СССР и куда он идет? Париж, б. г. С. 16.

⁵ СУиР. № 154. С. 152; № 674. С. 743–746.

⁶ Там же. № 425. С. 397–398; № 420. С. 394–396.

⁷ Там же. № 456. С. 428–430.

⁸ Об этом см.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 2004. В особенности главу 4.

⁹ Приводится в кн.: Lorenz R. Anfange der Bolschewistischen Indust-riepolitik. Koln, 1965. S. 85. См. также: Kolakowski L. Main Currents of Marxism. Oxford, 1978. Vol. 2. P. 297–304.

¹⁰ Pollock F. Die Planwirtschaftlichen Versuche in der Sowjetunion, 1917–1927. Leipzig, 1929. S. 33.

¹¹ Ленин. ПСС. Т. 34. С. 307.

¹² Троцкий Л. ОЛенине. М., 1924. С. 112.

¹³ Ленин. ПСС. Т. 34. С. 307–308.

¹⁴ Там же. Т. 35. С. 123.

¹⁵ Ларин Ю.//НХ. 1918. № 11. С. 16.

¹⁶ Известия. 1917.18 нояб. № 229. С. 3.

¹⁷ О нем см.: Liberman S. Building Lenin's Russia. Chicago, 1945. P. 55; HX. 1919. № 6. С 27–32; Lorenz. Anfange. S. 137–140; Циперович Г. Синдикаты и тресты в дореволюционной России и в СССР. Л., 1927. С. 387–392.

¹⁸ Свидетельство Мещерского см.: НС. 1918. 26 мая. № 33. С. 3; Lorenz. Anfange. S. 138.

¹⁹ Lorenz. Anfange. S. 140; Циперович. Синдикаты и тресты. С. 386–387.

²⁰ НЖ. 1918.28 апр. № 79 (294). С. 3.

²¹ Опубликовано в Германии под назв.: Arbeit, Disziplin und Ordnung werden die Sozialistische Sowjet-Republik Retten (Berlin, 1919).

²² Ленин. ПСС. Т. 36. С. 300.

²³ Там же. С. 255 — курсив наш.

²⁴ Известия. 1918. 17 апр. № 76 (340). С. 2.

²⁵ Осинский Н. Строительство социализма. М., 1918.

²⁶ Там же. С. 46.

²⁷ Суханов Н.Н. Записки о революции. Берлин; СПб., М., 1922. Т. 2. С. 239.

²⁸ Taine H. The French Revolution. N.Y., 1892. Vol. 2. P. 13–14.

²⁹ Приводится в кн.: Malle. Wai Communism. P. 165.

³⁰ Восьмой съезд РКП(б), март 1919 г.: Протоколы. М., 1959. С. 407–408.

³¹ Чуцкаев С. // ЭЖ. 1920. 13 нояб. № 255. С. 2.

³² НХ. 1920. № 1/2. С. 9.

³³ ЭЖ. 1920.31 июля. № 167. С. 1.

³⁴ Сагг Е.Н. The Bolshevik Revolution, 1917–1923. N.Y., 1952. Vol. 2. P. 246.

³⁵ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 351.

³⁶ Ленин. Соч. Т. 23. С. 18; Т. 36. С. 351 — в этой цитате опущено первое предложение.

³⁷ Восьмой съезд РКП(б). С. 407–408.

³⁸ Юровский Л.Н. Денежная политика советской власти (1917–1927). М., 1928. С. 43.

³⁹ Декреты. Т. 3. С. 454.

⁴⁰ Katzenellenbaum S.S. Russian Currency and Banking, 1914–1924. Lnd., 1925. P. 74–75.

⁴¹ Декреты. Т. 5. С. 189–190.

⁴² Юровский. Денежная политика. С. 75.

⁴³ Атлас 3.В. Очерки по истории денежного обращения в СССР (1917–1925). М., 1940. С. 58–59.

⁴⁴ НХ. 1920. № 1/2. С. 10.

⁴⁵ Юровский. Денежная политика. С. 71.

⁴⁶ Там же. С. 75.

⁴⁷ Malle. War Communism. P. 164.

⁴⁸ Scheibert P. Lenin an der Macht. Weinheim, 1984. P. 250.

⁴⁹ Юровский. Денежная политика. С. 73.

⁵⁰ Katzenellenbaum. Russian Currency. P. 74–75.

⁵¹ Ibid. P. 77.

⁵² Девятый съезд РКП(б): Протоколы. М., 1960. С. 426.

⁵³ Там же. С. 425.

⁵⁴ Одиннадцатый съезд РКП(б): Стеногр. отчет. М., 1961. С. 296.

⁵⁵ Пайпс Р. Струве: правый либерал. М., 2001. С. 182–185.

⁵⁶ Bunyan J. Intervention, Civil War and Communism in Russia. Baltimore, 1936. P. 406–407.

⁵⁷ Декреты. Т. 4. С. 314–316,457-461; Т. 5. С. 217–231.

⁵⁸ НХ. 1920. № 1/2. С. 8–9.

⁵⁹ Ленин. Хроника. Т. 8. С. 291. Ср.: ЛС. Т. 24. С. 95.

⁶⁰ Yurovsky L.N. Currency Problems and Policy of the Soviet Union. Lnd, 1925. P. 22.

⁶¹ Ленин. ПСС.Т.36.С7.

⁶² ЭЖ. 1920. 9 нояб. № 261. С. 1.

⁶³ Декреты. Т. 1. С. 172–174. Его историю можно найти в кн.: Дробижев В.З. Главный штаб социалистической промышленности. М., 1966; Циперович. Синдикаты и тресты. С. 373–511.

⁶⁴ ЭЖ. 1920. 9 нояб. № 261. С. 1.

⁶⁵ Pollock. Die Planwirtschaftlichen Versuche. S. 80.

⁶⁶ Liberman. Building. P. 67; Гурович A. //APP. 1922. T. 6. С 319.

⁶⁷ Гурович // Там же.

⁶⁸ О нем см. его автобиограф, очерк в Энцикл. Словаре т-ва Гранат (Т. 41. Ч. 1. С. 272–282) и воспоминания в НХ (1918. № 11. С. 16–23). См. также: Liberman. Building. P. 20–23.

⁶⁹ Ларин Ю. [МЛурье]. Письма о Германии. Пг., б. г.

⁷⁰ См. его письмо в кн.: Революция. Т. 4. С. 383–384.

⁷¹ Рыков//НХ. 1918.№ Ю.С.31–32.

⁷² Miliutin V. La Nationalisation de l'lndustrie. M., 1919. P. 8–9.

⁷³ Декреты. Т. 2. С. 498–503.

⁷⁴ Ларин // НХ. 1918. № 11. С. 20; Liberman. Building. P. 24–26.

⁷⁵ Ларин // Там же.

⁷⁶ Крицман Л.Н. Героический период Великой русской революции. М.; Л., 1926. С. 64, 131–132.

⁷⁷ Там же. С. 62.

⁷⁸ Швитау Г.Г. Революция и народное хозяйство в России (1917–1921). Лейпциг, 1922. С. 74.

⁷⁹ Полный список см.: Крицман. Героический период. С. 103–104.

⁸⁰ Ларин // НХ. 1922. № 9/10. С. 40.

⁸¹ См.: Вайнштейн А. // НХ. 1920. № 5/6. С. 54–56.

⁸² Милютин В.П. Народное хозяйство Советской России. М., 1920. Прил.

⁸³ Девятый съезд РКП(б). С. 104.

⁸⁴ Литвинов // Правда. 1920. 21 нояб. № 262. С. 1.

⁸⁵ Арский Р. // ЭЖ. 1918. 23 нояб. № 14. С. 1.

⁸⁶ Кактын А. // НХ. 1919. № 4. С. 16–19.

⁸⁷ Вайнштейн // НХ. 1920. № 5/6. С. 54–55.

⁸⁸ Гурович А. //АРР. 1922. Т. 6. С. 315–316.

⁸⁹ Trotsky. Arbeit. S. 11–13; Ленин. ПСС. Т. 36. С. 380–381.

⁹⁰ Гинс ПК. Сибирь, союзники и Колчак. Пекин, 1921. Т. 2. С. 429.

⁹¹ Об этом см.: Carr. The Bolshevik Revolution. Vol. 2. P. 186.

⁹² Дробижев. Главный штаб. С. 121.

⁹³ Напр.:Крумин//ЭЖ. 1919. 15 окт. № 230. С. 1.

⁹⁴ Крицман. Героический период. С. 163–164.

⁹⁵ Там же. С. 190.

⁹⁶ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 326.

⁹⁷ Крицман. Героический период. С. 153–154.

⁹⁸ Там же. С. 154–155.

⁹⁹ Там же.

¹⁰⁰ ЭЖ. 1920. 28 сент. № 215. С. 1; 2 окт. № 219. С. 1.

¹⁰¹ Струмилин С. // ЭЖ. 1920. 9 окт. № 225. С. 2.

¹⁰² Крицман. Героический период. С. 184–185.

¹⁰³ Восьмой съезд РКП(б). С. 407.

¹⁰⁴ См.: Scheibert. Lenin. S. 254–262.

¹⁰⁵ Декреты. Т. 4. С. 491–508.

¹⁰⁶ Крицман. Героический период. С. 113.

¹⁰⁷ Там же. С. 220.

¹⁰⁸ Там же. С. 141.

¹⁰⁹ Декреты. Т. 12. С. 10–12; Т. 11. С. 43–45; СУиР. 1921. № 6. Ст. 47 приводится в кн.: Carr. The Bolshevik Revolution. Vol. 2. P. 260; Malle. War Communism. P. 181–182.

¹¹⁰ Pollock. Die Planwirtschaftlichen Versuche. S. 70–71.

¹¹¹ Ган E. // Известия. 1920. 30 окт. № 243. С. 1. Ср.: Крицман. Героический период. С. 133.

¹¹² Крицман. Героический период. С. 140.

¹¹³ Лоситский А. // ЭЖ. 1920. 25 мая. № 111. С. 1.

¹¹⁴ Крицман. Героический период. С. 139.

¹¹⁵ Goldschmidt A. Moskau 1920. Berlin,J920. S. 30, 87–88.

¹¹⁶ Беляев В. Исповедь комиссара. Н.-Й., 1921. С. 8–10.

¹¹⁷ Крицман. Героический период. С. 140.

¹¹⁸ ЭЖ. 1920.18 февр. № 36. С. 1.

¹¹⁹ Carr. The Bolshevik Revolution. Vol. 2. P. 244.

¹²⁰ Троцкий Л. Соч. М., б. г. Т. 12. С. 128–129.

¹²¹ Девятый съезд РКП(б). С. 91.

¹²² Третий Всероссийский съезд профессиональных союзов: Стеногр. отчет. М, 1921. Ч. 1. С. 87–88.

¹²³ Там же. С. 89.

¹²⁴ Одиннадцатый съезд РКП(б). С. 37–38.

¹²⁵ Там же. С. 103–104.

¹²⁶ Коммунистическая партия Советского Союза в резолюциях и решениях съездов, конференций, пленумов ЦК. М., 1953. Т. 1. С. 351.

¹²⁷ Ленин. ПСС. Т. 34. С. 193.

¹²⁸ Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. М., Л., 1928. С. 165.

¹²⁹ Декреты. Т. 1.С. 226.

¹³⁰ Там же. С. 322; основано на черновике Ленина: Там же. С. 316.

¹³¹ Там же. Т.З.С.461–463.

¹³² Известия. 1920. 11 дек. № 279 (126). С. 2.

¹³³ Dewar M. Labour Policy in the USSR, 1917–1928. N.Y., 1956. P. 174–199.

¹³⁴ Троцкий. Соч. М.; Л., 1927. Т. 15. С. 126.

¹³⁵ Liberman. Building. P. 19.

¹³⁶ Троцкий Л. Как вооружалась революция. М., 1924. Т. 2. Ч. 2. С. 33–36.

¹³⁷ Приводится в кн.: Carr. The Bolshevik Revolution. Vol. 2. P. 210.

¹³⁸ Dewar. Labour Policy. P. 213.

¹³⁹ Liberman. Building. P. 73.

¹⁴⁰ Троцкий. Соч. Т. 12. С. 160.

¹⁴¹ Декреты. Т. 1. С. 77–85; Malle. War Communism. P. 93.

¹⁴² Brinton M. The Bolsheviks and Worker's Control, 1917 to 1921. Lnd., 1970. P. 16.

¹⁴³ Ibid. P. 18.

¹⁴⁴ Первый Всероссийский съезд профессиональных союзов, 7-17 янв. 1918 г. М., 1918.

¹⁴⁵ Второй Всероссийский съезд профессиональных союзов. М., 1921. 4.1. С. 97.

¹⁴⁶ Там же.

¹⁴⁷ Троцкий. Как вооружалась революция. Т. 2. Ч. 2. С. 78.

¹⁴⁸ Гарви П.А. Профессиональные союзы в России в первые годы революции. Н.-Й., 1958. С. 46.

¹⁴⁹ Милонов Ю. Путеводитель по резолюциям всероссийских съездов и конференций профессиональных союзов. М., 1924. С. 61.

¹⁵⁰ Первый Всероссийский съезд профессиональных союзов. С. 367.

¹⁵¹ Sorenson J. The Life and Death of Soviet Trade Unionism, 1917–1928. N.Y., 1969. P. 37–38.

¹⁵² Крицман. Героический период. С. 165, 186.

¹⁵³ Правда. 1921. 11 февр. № 30. С. 1. См. также: Ларин // ЭЖ. 1920. 7 авг. № 173. С. 1.

¹⁵⁴ Крумин Г.//ЭЖ. 1920.3июня.№ 118.С. 1.

 

 

Глава восьмая

 

 

¹ Das Kapital. Bd. 1. Кар. 15. См. об этом: Mitrany D. Marx Against the Peasant. Chapel Hill, N.C., 1951.

² Willets H. // Lenin: The Man, the Theorist, the Leader / Ed. by L.Schapiro, P.Reddaway. Lnd., 1967. P. 212.

³ Аграрный вопрос и социальная демократия в России // Доклад делегации русских социал-демократов на Международном социалистическом конгрессе в Лондоне в 1896 году. Женева, 1896. [Написан П.Б.Струве.]

⁴ Ленин. ПСС. Т. 6. С. 310.

5 Там же. С. 347–348.

⁶ См. напр.: Там же. Т. 37. С. 352–364.

⁷ Н.Орлов цитируется В.В.Кабановым: ИЗ. 1968. № 82. С. 28.

⁸ Правда. 1918. 5 нояб. № 240. С. 2. Подробнее см.: Кабанов В.В. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма». М., 1988. С. 22–32.

⁹ А.Т. // Свобода России. 1918. 16 мая. № 26. С. 6.

¹⁰ Поляков Ю.А. // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. М., 1963. С. 16.

¹¹ Там же. С. 16; Atkinson D. The End of the Russian Land Commune, 1905–1930. Stanford, Calif., 1983. P. 178–180.

¹² Данилов В.П. Перераспределение земельного фонда России. М., 1979. С. 283–287. Приводится в кн.: Кабанов. Крестьянское хозяйство. С. 49.

¹³ БляхерЯ.//Вестник статистики. 1923.Т. 13.№ 1/3. С. 138.

¹⁴ Там же. С. 146–147.

¹⁵ Герасимюк В.Р. // ИСССР. 1965. № 1. С. 100.

¹⁶ О земле: Сб. статей. 1921. ГЛ. С. 9.

¹⁷ Пилецкий Я.//НЖ. 1918. 25янв. (7февр.). № 18 (232). С. 1.

¹⁸ Анфимов А.М.//ВИ. 1955. Т. 6. № 1.С. 111–112.

¹⁹ Кабанов. Крестьянское хозяйство. С. 50–51.

²⁰ Там же. С. 52–53.

²¹ БСЭ.Т.50.С.359.

²² Назаров И.В. // НЖ. 1918. 24 марта. № 50 (265). С. 1.

²³ Анфимов А.М., Макаров И.Ф. // ИСССР. 1974. № 1. С. 85.

²⁴ Thorniley D. The Rise and Fall of the Soviet Rural Communist Party, 1927–1939. Birmingham, 1988. P. 10.

²⁵ Герасимюк // ИСССР. 1965. № 1. С. 100.

²⁶ Там же. С. 102.

²⁷ Декреты. Т. 1.С. 410.

²⁸ Герасимюк // ИСССР. 1965. № 1. С. 100.

²⁹ Atkinson. Russian Commune. P. 185.

³⁰ Герасимюк В.Р. Начало социалистической революции в деревне. М., 1958. С. 73 — курсив наш.

³¹ Кабанов. Крестьянское хозяйство. С. 182.

³² См. с. 382–384 нашего издания.

³³ НЖ. 1918. 18 (31) янв. № 12 (226). С. 1.

³⁴ Там же.

³⁵ НЖ. 1918.15 февр. № 25 (239). С. 4.

³⁶ Там же. 26 мая. № 100 (315). С. 1.

³⁷ Brutzkus В. // Quellen und Studien, N.F.Berlin, 1925. № 2. S. 160 — цитируется в кн.: Pollock F. Die Planwirtschaftlichen Versuche in der Sowjetunion, 1917–1927. Leipzig, 1929. S.71.

³⁸ Поляков // История советского крестьянства. С. 38.

³⁹ Декреты. Т. 1. С. 406; НЖ. 1918. 3 мая. № 82 (297). С. 4.

⁴⁰ НД. 1918.1 (14) февр. № 1. С. 1.

⁴¹ Напр.: НЖ. 1918.14 марта. № 41 (256). С. 4.

⁴² Воспроизведено: НЖ. 1918. 10 марта. № 39 (254). С. 4.

⁴³ Там же. 28 апр. № 79 (294). С. 4.

⁴⁴ Орлов Н. Девять месяцев продовольственной работы советской власти. М., 1918. С. 44–45. Этим сообщением я обязан Леониду Херетцу.

⁴⁵ НЖ. 1918. 24 мая. № 98 (313). С. 3. ⁴«ЛС.Т. 18. С. 81.

⁴⁷ Орлов. Девять месяцев. С. 82.

⁴⁸ СВ. 1921. 18 марта. № 4. С. 4.

⁴⁹ Цюрупа А.Д. // Пятый Всероссийский съезд Советов: Стеногр. отчет. М, 1918. С. 140–141.

⁵¹ Декреты. Т. 1. С. 459–460; ср.: ЛС. Т. 18. С. 78–79. ⁵ Напр.: Декреты. Т. 1. С. 502.

⁵² НЖ. 1918. 20 февр. № 29 (243). С. 1.

⁵³ Ленин. Соч. Т. 23. С. 542.

⁵⁴ Декреты. Т. 2. С. 48–50.

⁵⁵ ЛС.Т. 18. С. 92.

⁵⁶ НЖ. 1918. 25 мая. № 99 (314). С. 1.

⁵⁷ Протоколы заседаний Всероссийского центрального исполнительного комитета 4-го созыва. М., 1920. С. 294.

⁵⁸ Цитируется в: НЖ. 1918. 19 апр. № 71 (286). С. 1.

⁵⁹ Пайпс Р. Струве: левый либерал. М., 2001. С. 190–191.

⁶⁰ Окнинский А.Л. Два года среди крестьян. Рига, 11936]. С. 93.

⁶¹ Об этом см.: Frierson С. From Narod to Kulak: Peasant Images in Russia, 1870 to 1885. Ph.D. Dissertation, Harvard University, 1985.

⁶² Ленин. ПСС. Т. 38. С. 197.

⁶³ Советы в эпоху военного коммунизма, 1918–1921 / Под ред. В.П.Антонова-Саратовского. М., 1928. Т. 1. С. 131.

⁶⁴ НЖ. 1918. 19 июня. № 117 (332). С. 3.

⁶⁵ Напр.: Ленин. ПСС. Т. 37. С. 354–355.

⁶⁶ Там же. С. 40.

⁶⁷ Там же. Т. 3. С. 62; Т. 16. С. 205.

⁶⁸ Там же. Т. 38. С. 255.

⁶⁹ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. М., 1960. Т. 16. С. 419.

⁷⁰ Ленин. ПСС. Т. 37. С. 226.

⁷¹ Милютин В.П. Аграрная политика СССР. М.; Л., 1929. С. 106.

⁷² Там же.

⁷³ Декреты. Т. 2. С. 264–266; ЛС. Т. 18. С. 82–88.

⁷⁴ ЛС.Т. 18. С. 82.

⁷⁵ Напр.: НЖ. 1918.19 апр.№ 71 (286). С. 4.

⁷⁶ Keep J.L.H. The Russian Revolution. Lnd., 1976. P. 424.

⁷⁷ Декреты. Т. 2. С. 298–301.

⁷⁸ НЖ. 1918. 25 мая.№ 99. С. 4; 29 мая.№ 102 (317). С. 3.

⁷⁹ Там же.31мая.№ 104(319). С. 1.

⁸⁰ Там же. 1 июня. № 105 (320). С. 1.

⁸¹ Ленин. Хроника. Т. 6. С. 313, 369, 507, 542. О принципах комплектования этих отрядов см.: ЭЖ. 1918. 27 нояб.№ 17. С. 1–2.

⁸² Декреты. Т. 2. С. 387.

⁸³ См., напр., речь Цюрупы: Пятый съезд Советов. С. 144.

⁸⁴ Декреты. Т. 3. С. 178–180. ss ЛС. Т. 18. С. 93–94.

⁸⁶ НЖ. 1918. 9 июня. № 112 (327). С. 3.

⁸⁷ Atkinson. Russian Commune. P. 191–193.

⁸⁸ Shanin Т. The Awkward Class. Oxford, 1972. P. 147.

⁸⁹ HB. 1918.20июня.№ 97(121). С.4.

⁹⁰ Керженцев В. Известия. 1919. 22 янв. № 15 (567). С. 1.

⁹¹ Лацис М.Я. Два года борьбы на внутреннем фронте. М., 1920. С. 75.

⁹² Спирин Л.М. Классы и партии в гражданской войне в России, 1917–1920 гг. С. 185.

⁹³ Очерки истории челябинской областной партийной организации. Челябинск, 1967. С. 94.

⁹⁴ Дополнительную информацию см.: Окнинский. Два года. С. 128–151; НЖ. 1918. 19 апр. № 71 (286). С. 4; Герасимюк. Начало. С. 84–85; Пензенская организация КПСС в годы гражданской войны / Под ред. Л.Г.Сытова. Пенза, 1960. С. 87–99. ЛС. Т. 18. С. 202–205; Советы / Под ред. Антонова-Саратовского. Т. 1.С. 151.

⁹⁵ Френкин М. Трагедия крестьянских восстаний. [Иерусалим! 1987. С. 79, 85–88.

⁹⁶ Ленин. ПСС. Т. 50. С. 126–127.

⁹⁷ ЛС.Т. 18.С. 145.

⁹⁸ Там же. С. 146.

⁹⁹ Там же. С. 203.

¹⁰⁰ Декреты. Т. 3. С. 178–180.

¹⁰¹ ЛС.Т. 18. С. 146.

¹⁰² Keep. The Russian Revolution. P. 462.

¹⁰³ Ленин. ПСС. Т. 39. С. 407.

¹⁰⁴ Декреты. Т. 3. С. 224–226.

¹⁰⁵ Советы / Под ред. Антонова-Саратовского. Т. 1. С. 54–56.

¹⁰⁶ Камков Б.Д. // Пятый съезд Советов. С. 75.

¹⁰⁷ Декреты. Т. 2. С. 295, 416–420.

¹⁰⁸ Протоколы… ВЦИК 4-го созыва. С. 398–419.

¹⁰⁹ Герасимюк// ИСССР. 1960.№ 4. С. 122, 125.

¹¹⁰ Комитеты бедноты: Сб. материалов / Под ред. В.Н.Аверева. М.; Л., 1933. Т. 1.С. 120.

¹¹¹ Герасимюк // ИСССР. 1960. № 4. С. 122.

¹¹² Комитеты бедноты / Под ред. Аверева. Т. 1. С. 183.

¹¹³ Гимпельсон Е.Г. Советы в годы интервенции и гражданской войны. М, 1968. С. 68.

¹¹⁴ Ленин. ПСС. Т. 37. С. 181.

¹⁰⁵ Декреты. Т. 3. С. 540–541.

¹⁰⁶ Там же. Т. 4. С. 112–119.

¹¹⁷ Ср.: Гимпельсон. Советы.

¹¹⁸ Там же. С. 49.

¹¹⁹ Советы / Под ред. Антонова-Саратовского. Т. 1. С. 264, 405.

¹²⁰ Гимпельсон. Советы. С. 54.

¹²¹ Советы / Под ред. Антонова-Саратовского. Т. 1. С. 129.

¹²² Там же. С. 439, а также с. 264, 435.

¹²³ Крицман Л.Н. Героический период Великой русской революции. М.; Л., 1926. С. 155.

¹²⁴ Russell В. Bolshevism: Practice and Theory. N.Y., 1920. P. 37.

¹²⁵ Meijer J.M.// Revolutionary Russia/ Ed. by R.Pipes.Cambridge, Mass., 1968. P. 268.

¹²⁶ ЛС.Т. 18. С 143–144.

¹²⁷ Напр., речь, произнесенная 11 дек. 1918 г. см.: Ленин. ПСС. Т. 37. С. 361.

¹²⁸ РМ. 1923–1924. № 9 (12). С. 200.

¹²⁹ Кабанов. Крестьянское хозяйство. С. 202.

¹³⁰ Shanin. The Awkward Class. P. 164–169.

¹³¹ Ленин. ПСС. Т. 37. С. 354 — курсив наш.

 

 

Глава девятая

 

 

¹ Свердлов в обращении к ЦИК 9 мая 1918 г. См.: Протоколы заседаний Всероссийского центрального исполнительного комитета 4-го созыва. М., 1920. С. 240.

² НВ. 1918. 2 апр. № 63 (87). С. 3.

³ Liberman S. Building Lenin's Russia. Chicago, 1945. P. 56–57.

⁴ Джордж Бьюкенен — А.Бальфуру 8 сент. 1917 (Public Record Office. Lnd. F.O. 371 (3015)).

⁵ Ленин. Хроника. Т. 5. С. 165–166.

⁶ НЖ. 1918. 16марта.№ 43 (258). С. I.

⁷ Там же. 26 марта. № 51 (266). С. 3; НВ. 1918. 4 апр. № 73 (97). С. 3.

⁸ Ленин. ПСС.Т. 21. С. 17.

⁹ НС. 1918. 13 апр. № 1.С.2;НВ. 1918.4 апр. № 73 (97). С. 3.

¹⁰ НВЧ. 1918.22апр.№ 65.С. 1.

¹¹ Авдеев АД. // КН. 1928. № 5. С. 187.

¹² Lefevre G. The French Revolution. N.Y., 1962. P. 270.

¹³ Быков П.М. Последние дни последнего царя // Рабочая революция на Урале / Под ред. Н.И.Николаева. Екатеринбург, 1921. С. 7.

¹⁴ Быков П.П. Последние дни Романовых. Свердловск, 1926. С. 89, 307–308; Bulygin P. The Murder of the Romanovs. Lnd., 1935. P. 203–205; Соколов НА. Убийство царской семьи. Париж, 1925. С. 42–43; Мельгунов СП. Судьба императора Николая II после отречения. Париж, 1951. С. 276–279. Радзинский Э.С. Господи… Спаси и усмири Россию: Жизнь и смерть Николая II. М.: Вагриус, 1993.

¹⁵ Корецкий И. // ПР. 1922. № 4. С. 13.

¹⁶ Gilliard P. Thirteen Years at the Russian Court. N.Y., 1921. P. 257–258; Мельгунов. Судьба. С. 250–258.

¹⁷ Протоколы ВЦИК 4-го созыва. С. 240–241. Ср.: Быков. Последние дни Романовых. С. 89; Иоффе Г. // Советская Россия. 1987. 12 июля. № 161(9412). С. 4.

¹⁸ Иоффе Г.З. Крах российской монархической контрреволюции. М., 1977. С. 148–157; см. также: Урал. 1988. № 7. С. 147–150.

¹⁹ Быков. Последние дни Романовых. С. 90.

²⁰ Там же. С. 91.

²¹ Соколов. Убийство. С. 44.

²² Авдеев//КН. 1928. № 5. С. 191.

²³ Соколов. Убийство. С. 45.

²⁴ Яковлев // Известия. 1918.16 мая. № 96 (360). С. 2.

²⁵ Кобылинский // Вильтон Р. Последние дни Романовых. Берлин, 1923.

²⁶ Яковлев // Известия. 1918. 16 мая. № 96 (360). С. 2.

²⁷ Gilliard. Thirteen Years. P. 260–263.

²⁸ Быков. Последние дни Романовых. С. 99.

²⁹ Авдеев // КН. 1928. № 5. С. 190, 193; Быков. Последние дни последнего царя. С. 10.

³⁰ Levin I.D. Eyewitness to History. N.Y., 1963. P. 130.

³¹ Касвинов М.К. Двадцать три ступени вниз. М., 1978. С. 454–455.

³² Яковлев // РЛ. 1921. № 1. С. 152.

³³ Там же.

³⁴ Sokolov Archive. Houghton Library. Harvard University. Box 67. P. 212–213.

³⁵ Быков. Последние дни Романовых. С. 97; это подтверждается текстами телеграмм, которыми обменивались Яковлев и Свердлов. См.: Иоффе Г. // Советская Россия. 1987.12 июля. № 161 (9412). С. 4; Яковлев//Урал. 1988. № 7. С. 162.

³⁶ Авдеев // КН. 1928. № 5. С. 195–196.

³⁷ Быков. Последние дни Романовых. С. 98.

³⁸ Там же. С. 100.

³⁹ Яковлев// Известия. 1918. 16 мая. № 96 (360). С. 2.

⁴⁰ Быков. Последние дни Романовых. С. 64–65; Соколов. Убийство. С. 52.

⁴¹ Быков. Последние дни последнего царя. С. 12.

⁴² Авдеев // КН. 1928. № 5. С. 199–200.

⁴³ Там же. С. 197.

⁴⁴ Соколов. Убийство. С. 124.

⁴⁵ Авдеев // КН. 1928. № 5. С. 203.

⁴⁶ Соколов. Убийство. С. 129, 131.

⁴⁷ Авдеев // КН. 1928. № 5. С. 203; Быков. Последние дни последнего царя. С. 15.

⁴⁸ Бехтеев С.С. Песни русской скорби и слез. Мюнхен, 1923. Т. 1. С. 18; Соколов. Убийство. С. 282.

⁴⁹ Запись в дневнике Троцкого за 9 апр. 1935 г. см.: Trotsky Archive. Houghton Library. Harvard University. bMS/Russ 13. T — 3731. P. 110.

⁵⁰ О вел. кн. Михаиле см.: Poutianine О. // Revue des Deux Mondes. 1923. 1 Nov. Vol. 18. P. 56–78; 15 Nov. Vol. 18. P. 290–310; Г.Б. // Руль. 1929. 13янв.№ 2472.С5.

⁵¹ Poutianine // Revue. 1923. 15 Nov. P. 309–310 — основываясь на рассказе камердинера вел. кн. Михаила; см. также: Соколов. Убийство. С. 266.

⁵² Быков. Последние дни Романовых. С. 121; Соколов. Убийство. С. 266.

⁵³ Мельгунов. Судьба. С. 388.

⁵⁴ НЖ. 1918. 22 июня.№ 120 (335). С. 3; НВ. 1918. 19 июня. № 96 (120). С. 2; НВЧ. 1918. 19 июня.№ 93. С. 1. Зарубежные отзывы см.: New York Times. 1918. 1 July. P. 5; The Times. 1918. 3 July. P. 6.

⁵⁵ HC. 1918. 19 июня. № 48 (согласно отсылке в: НВ. 1918. 29 июня.№ 97 (121). С. 3) было, к сожалению, мне недоступно. Ср.: Ленин. Хроника. Т. 5. С. 552.

⁵⁶ НВ. 1918. 23 июня. № 100 (124). С. 2.

⁵⁷ Дитерих М.К. Убийство царской семьи и членов дома Романовых на Урале. Владивосток, 1922. Т. 1. С. 61.

⁵⁸ Авдеев // КН. 1928. № 5. С. 202. Авдеев ошибочно называет его австрийцем.

⁵⁹ Быков. Последние дни последнего царя. С. 17–18.

⁶⁰ Smirnoffs. Autour de l'Assassinat des Grand-Dues. Paris, 1928. P. 14–15, 92–93, 104, 143. Быков (Последние дни последнего царя. С. 18) подтверждает, что Смирнов был арестован вместе с Мичичем (которого он ошибочно называет «Мигич»).

⁶¹ Родина. 1989. № 4. С. 95.

⁶² Авдеев // КН. 1928. № 5. С. 202.

⁶³ Соколов. Убийство. С. 147.

⁶⁴ Дневник Троцкого. С. 111 — запись за 9 апр. 1935 г.

⁶⁵ Быков. Последние дни Романовых. С. 106.

⁶⁶ Декреты. Т. 3. С. 22.

⁶⁷ Там же. С. 21–22; СУиР. № 583. С. 611–612.

⁶⁸ Sokolov Archive. Houghton Library. Harvard University. Box 7.

⁶⁹ Соколов. Убийство. С. 138.

⁷⁰ Там же; Вильтон Р. Последние дни Романовых.

⁷¹ Ленин. Хроника. Т. 5. С. 580, 616.

⁷² Касвинов. Двадцать три ступени. С. 489; Быков. Последние дни Романовых. С. 114.

⁷³ Быков. Последние дни последнего царя. С. 20.

⁷⁴ Me Cullagh F. // Nineteenth Century and After. 1920. Sept. № 123. P. 417.

⁷⁵ Соколов. Убийство. С. 230–238; Огонек. 1989. № 21. С. 30–32.

⁷⁶ Соколов. Убийство. С. 224–229.

⁷⁷ Огонек. 1989. № 21. С. 30.

⁷⁸ Соколов. Убийство. С. 232.

⁷⁹ Там же. С. 219.

⁸⁰ Там же. С. 222–223.

⁸¹ Там же. С. 254.

⁸² Огонек. 1989. № 21. С. 30–31.

⁸³ Показания П.В.Кухтенко в Соколовском Досье 1 (датировано 8 сент. 1918 г.) — купюра в оригинале.

⁸⁴ Соколов. Убийство. С. 261.

⁸⁵ Bulygin. The Murder. P. 256.

⁸⁶ Jagow К. // ВМ. 1935. May. № 5. S. 392.

⁸⁷ Bauragart W. Deutsche Ostpolitik, 1918. Vienna; Munich, 1966. S. 337.

⁸⁸ Jagow // BM. 1935. May. № 5. S. 393.

⁸⁹ Ленин. Хроника. Т. 5. С. 642.

⁹⁰ Соколов. Убийство. С. 247–249.

⁹¹ Декреты. Т. 3. С. 57–58.

⁹² Милютин В. // Прожектор. 1924. № 4. С. 10.

⁹³ Jagow// ВМ. 1935. May. № 5. S. 398.

⁹⁴ Ibid. S. 399; Bothmer K., von. Mit Graf Mirbach in Moskau. Tubingen, 1922. S. 103.

⁹⁵ Jagow // BM. 1935. May. № 5. S. 400.

⁹⁶ Bulygin. The Murder. P. 244.

⁹⁷ Соколов. Убийство. С. 246, 252–253.

⁹⁸ Быков. Последние дни Романовых. С. 113.

⁹⁹ Sokolov Archive. Houghton Library. Harvard University. Box 1. № 67. P. 212–213.

¹⁰⁰ Lockhart R.H.B. Memoirs of a British Agent. Lnd., 1935. P. 304.

¹⁰¹ Bothmer. Mit Graf Mirbach. S. 98.

¹⁰² Цитируется в кн.: Levin. Eyewitness. P. 137.

¹⁰³ Окнинекий А.Л. Два года среди крестьян. Рига, б. г. С. 292–293.

¹⁰⁴ Smirnoff. Autourde l'Assassinat. P. 142.

¹⁰⁵ Пагануцци П. Правда об убийстве царской семьи. Jordanville, N.J., 1981. Р. 29–30.

¹⁰⁶ Быков. Последние дни последнего царя. С. 3–26.

¹⁰⁷ Правда. 1938. Завг.№ 212 (7537). С. 5; Рябов Г.//Родина 1989.№ 5.С. 2, 12.

¹⁰⁸ Ленинская гвардия Урала. Свердловск, 1967. С. 508; Касвинов. Двадцать три ступени. С. 560.

¹⁰⁹ Запись в дневнике Троцкого за 9 апр. 1935 г. (Trotsky Archive. Houghton Library. Harvard University. bMS/Russ 13. T — 3731, P. 111).

 

 

Глава десятая

 

 

¹ Marx—Engels Briefwechsel, 1913. Bd. 4. Письмо датировано 4 сент. 1870 г.

² Furet F., Richet D. La Revolution Francaise. Paris, 1973. P. 10, 203.

³ Balabanoff A. My Life as a Rebel. Bloomington, lnd., 1973. P. 183–184.

⁴ См. с 16 нашего издания.

⁵ Ленин. ПСС. Т. 16. С. 452 — курсив наш.

⁶ Так же. Т. 35. С. 204 — впервые опубликовано в 1929 г. — курсив наш.

⁷ Kaminski A. Konzentrationslager 1896 bis heute: Bine Analyse. Stuttgart, 1982. S. 86.

⁸ Второй Всероссийский съезд Р. и С.Д. / Под ред. К.Г.Котельникова. М.; Л., 1928. С. 94.

⁹ Троцкий Л. ОЛенине. М., 1924. С. 101.

¹⁰ Ленин. ПСС. Т. 38. С. 295 — курсив наш.

¹¹ ДН. 1917.3дек.№ 223.С4.

¹² Декреты. Т. 1. С. 490–491.

¹³ Payne R. The Life and Death of Lenin. N.Y., 1964. P. 517.

¹⁴ Liberman S. Building Lenin's Russia. Chicago, 1945. P. 13–15.

¹⁵ Ленин. ПСС.Т.37.С245.

¹⁶ Революционные трибуналы//ВЖ. 1918.№ 1. Р. 81.

¹⁷ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 163.

¹⁸ Декреты. Т. 1.С. 124–126.

¹⁹ Там же. С. 469.

²⁰ Там же. Т. 4. С. 101.

²¹ Там же. Т. 1.С. 125–126.

²² СУиР.Т. 1.№ 12(1917–1918). С. 179–181.

²³ Декреты. Т. 2. С. 335–339.

²⁴ Известия. 1918. 23 июня. № 128 (392). С. 3.

²⁵ Кожевников М.В. История советского суда, 1917–1956 гг. М., 1957. С. 40.

²⁶ Там же.

²⁷ Steinberg I. Als ich Volkskommissar war. Munchen, 1929. S. 123–128.

²⁸ Варшавский С. // НС. 1918. 17 апр.№ 4. С. 1.

²⁹ СиМ. 1985.№ 6.С.65.

³⁰ НС. 1918.17апр.№ 4.С. 1.

³¹ БерманЯ.//ПРиП. 1919.№ 1 (11). С.70.

³² Кожевников. История. С. 83.

³³ ПР. 1924. № 10 (33). С. 5–6; ПР. 1926. № 9 (56). С. 82–83; В.И.Ленин и ВЧК: Сб. документов. М., 1975. С. 36–38.

³⁴ Известия. 1917. 10 (23) дек.№ 248. С. 3.

³⁵ Ленин и ВЧК. С. 36–37.

³⁶ ПР. 1924. № 10 (33). С. 5–6; Покровский М. // Правда. 1927. 18 дек. № 290 (3822). С. 2.

³⁷ Крыленко Н.В. Судопроизводство РСФСР. М, 1924. С. 100. Цитируется в кн.: Leggett G. The Cheka: Lenin's Political Police. Oxford, 1986. P. 18.

³⁸ НЖ. 1918. 19anp.№ 71(286).C.3.

³⁹ Софинов П.Г. Очерки истории Всероссийской чрезвычайной комиссии (1917–1922 гг.). М., 1960. С. 21. В кн. «Leggett. The Cheka» (P. 34) говорится о большем числе служащих.

⁴⁰ Петерс Я.Х. // ПР. 1924. № 10 (33). С. 10–11.

⁴¹ Steinberg I. In the Workshop of the Revolution. Lnd., 1955. P. 145.

⁴² Lockhart R.H.B. Memoirs of a British Agent. Lnd., 1935. P. 333.

⁴³ НЖ. 1918.9 июня. № 112 (327). С. 4.

⁴⁴ Gerson L. The Secret Police in Lenin's Russia. Philadelphia, 1976. P. 27; Leggett. The Cheka. P. 47–48.

⁴⁵ ЛС.Т. 21. С 111–112.

⁴⁶ Там же. С. 112–113.

⁴⁷ Там же. С. 113–114.

⁴⁸ Gerson. The Secret Police. P. 30.

⁴⁹ Софинов. Очерки. С. 39.

⁵⁰ Голинков Д.Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. М., 1980. Т. 1.С. 62.

⁵¹ Декреты. Т. 1.С. 490–491.

⁵² Известия. 1918. 10 (23) февр. № 32 (296). С. 1.

⁵³ Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии, 1917–1921 гг. М., 1958. С. 96–98.

⁵⁴ Leggett. The Cheka. P. 58; подробности см.: ИР. 1931. 7 февр. № 7 (300). С. 6–9.

⁵⁵ Софинов. Очерки. С. 39.

⁵⁶ Из истории ВЧК. С. 138. Другие важные решения см.: Leggett. The Cheka. P. 38–39.

⁵⁷ Lockhart. Memoirs. P. 320.

⁵⁸ Семенов Г. [Васильев]. Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг. Берлин, 1922.

⁵⁹ Balabanoff. My Life as a Rebel. P. 187–188.

⁶⁰ Бонч-Бруевич В. Три покушения на В.И.Ленина. М., 1930. С. 98.

⁶¹ Суханов Н.Н. Записки о революции. Берлин; СПб.; М., 1922. Т. 3. С. 23, 26.

⁶² ЛН. 1971. Т. 80. С. 52.

⁶³ Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 2004; Из истории ВЧК. С. 263–264.

⁶⁴ Liberman. Building. P. 9.

⁶⁵ Monnerot J. Sociology and Psychology of Communism. Boston, 1953. P. 223.

⁶⁶ См.: Булгакова Л.В. Материалы для биографии Ленина, 1917–1923. Л., 1924.

⁶⁷ Ср.: Известия. 1918. 4 сент. № 190 (454). С. 6–7.

⁶⁸ Бонч-Бруевич. Три покушения. С. 103.

⁶⁹ Зиновьев цитируется в кн.: Tumarkin N. Lenin Lives! Cambridge, Mass., 1983. P. 82; Cerfaux L., Tondriau J. Le Culte des Souverains dans la Civilisation Greco-Romaine. Tournai, 1957. P. 291.

⁷⁰ Напр.: Tumarkin. Lenin. P. 83–86.

⁷¹ Cerfaux, Tondriau. Le Culte. P. 427.

⁷² Ferguson W.S. // The Cambridge Ancient History. Cambridge, 1928. Vol. 7. P. 21.

⁷³ Melgunov Archive. Hoover Institution. Box 4. Folder 26.

⁷⁴ Ibid.

⁷⁵ Ленин. ПСС. Т. 36. С. 196.

⁷⁶ Там же. Т. 50. С. 106.

⁷⁷ Там же. С. 142.

⁷⁸ Известия. 1918. 30 июня. № 134 (398). С. 3.

⁷⁹ Там же. 23 авг. № 181 (445). С. 2.

⁸⁰ Там же. 4 сент. № 190 (454). С. 5.

⁸¹ Декреты. Т. 3. С. 291–292.

⁸² См. главу восьмую нашей книги.

⁸³ СУиР. Т. 1 (1917–1918). С. 777.

⁸⁴ Известия. 1918. 3 сент. № 189 (453). С. 4.

⁸⁵ Там же.

⁸⁶ Еженедельник ВЧК. 1918. 29 сент. № 2. С. 11.

⁸⁷ Северная коммуна. 1918. 19 сент. № 109. С. 2 — цитируется в кн.: Leggett. The Cheka. P. 114.

⁸⁸ Красная газета. 1918. 1 сент. — цитируется в кн.: Leggett. The Cheka. P. 108.

⁸⁹ Радек К. // Известия. 1918. 6 сент. № 192 (456). С. 1.

⁹⁰ Аронсон Г. На заре красного террора. Берлин, 1929. С. 56.

⁹¹ Чека и материалы по деятельности чрезвычайных комиссий. Берлин, 1922. С. 80.

⁹² Steinberg. In the Workshop. P. 163; Аронсон. На заре. С. 27.

⁹³ См. главу четвертую нашей книги.

⁹⁴ Steinberg. In the Workshop. P. 227.

⁹⁵ ИР. 1931.21февр.№ 9(302). С. 8–9.

⁹⁶ Melgunov Archive. Hoover Institution. Box 4. Folder 26. P. 9–10.

⁹⁷ НЧС. Берлин; Прага, 1925. № 9. С. 111–141.

⁹⁸ Venner D. Histoire de l'Armee Rouge. Paris, 1981. P. 141.

⁹⁹ Зиновьев// Еженедельник ВЧК. 1918. 27окт. № 6. С. 21; Алинин К. / / Чека. Одесса, 1919. С. 3. О страхах перед ЧК в рядах большевиков см.: Paquet A. Im Kommunistischen Russland: Briefe aus Moskau. Jena, 1919. S. 124–125.

¹⁰⁰ Правда. 1918. 8 окт. № 216. С. 1.

¹⁰¹ Петроградская правда. 1918. 29 окт. № 237 (463). С. 1.

¹⁰² Голинков. Крушение. Т. 1. С. 232.

¹⁰³ Еженедельник ВЧК. 1918. 6 окт. № 3. С. 7–8.

¹⁰⁴ Вечерние известия. 1919. 3 февр. № 161.

¹⁰⁵ Московский Н. // Петроградская правда. 1918. 29 окт. № 237 (463). С. 1.

¹⁰⁶ Зубов Н. Ф.Э.Дзержинский: Биография. М., 1971. С. 80–81.

¹⁰⁷ Эти слова цитирует Н.В.Крыленко (Известия. 1919. 4 февр. № 25 (577). С.1).

¹⁰⁸ Напр.: Мороз Г. // ВС. 1919. № 11. С. 4–6; Зиновьев // Еженедельник ВЧК. 1918. 27 окт. № 6. С. 10.

¹⁰⁹ Leggett. The Cheka. P. 69.

¹¹⁰ Киевские известия. 1919. 17 мая. № 44.

¹¹¹ Декреты. Т. 3. С. 458–459.

¹¹² Голинков. Крушение. Т. 1. С. 232.

¹¹³ Известия. 1919.25 янв.№ 17(569). С. 3.

¹¹⁴ Вечерние известия. 1919. 31 янв. № 159; ср.: Крыленко // Известия. 1919.4 февр. № 25 (577). С.1.

¹¹⁵ Ленин и ВЧК. С. 144–145.

¹¹⁶ Напр.: Норов Н. // Вечерние известия. 1919. 15 февр. № 172.

¹¹⁷ Крыленко Н.В. Суд и право в СССР. Цитируется: Melgunov Archive. Hoover Institution. Box 4. Folder 25.

¹¹⁸ Leggett. The Cheka. P. 216.

¹¹⁹ ИА. 1958. № l.C. 8–9.

¹²⁰ Особое задание / Под ред. И.Поликаренко. М., 1977. Иллюстрации между с. 296 и 297.

¹²¹ Leggett. The Cheka. P. 208–209, 238.

¹²² Liberman. Building. P. 14–15.

¹²³ Leggett. The Cheka. P. 93.

¹²⁴ Ibid. P. 210.

¹²⁵ Ibid. P. 212–213.

¹²⁶ Троцкий Л. // Известия. 1918. 11 авг. № 171. С. 1.

¹²⁷ ИА.1958.№ 1.С. 10.

¹²⁸ Декреты. Т. 4. С. 400–402.

¹²⁹ Там же. Т. 5. С. 69–70.

¹³° Там же. С. 174–181.

¹³¹ Dallin D. J., Nikolaevsky В. I. Forced Labour in Soviet Russia. New Haven, Conn., 1947. P. 299.

¹³² Декреты. Т. 5. С. 511–512.

¹³³ Kaminski. Konzentrationslager. S. 87.

¹³⁴ А.И.Солженицын цитируется в кн.: Kaminski. Konzentrationslager. S. 87. См. также: Bunyan J. The Origin of Forced Labour in the Soviet State, 1917–1921. Baltimore, 1967.

¹³⁵ Чека и материалы. С. 242–247.

¹³⁶ Kaminski. Konzentrationslager. S. 82–83.

¹³⁷ Николаевский Б. //СВ. 1959. № 8/9 (732/733). С. 167–172; Leggett G.H. //Survey. 1979. № 2 (107). P. 193–199.

¹³⁸ Leggett. The Cheka. P. 464; Лацис М.Я. Два года борьбы на внутреннем фронте. М., 1920. С. 75.

¹³⁹ Отчет Центрального управления чрезвычайных комиссий при Совнаркоме Украины за 1929 год. Харьков, 1921 // Chamberlin W.H. The Russian Revolution. N.Y., 1935. Vol. 2. P. 75.

¹⁴⁰ Более низкие цифры приведены в кн.: Алинин К. Че-Ка. Лондон, б. г. С. 65; более высокие в кн.: Leggett. The Cheka. P. 464.

¹⁴¹ Chamberlin. Revolution. Vol. 2. P. 75; Leggett. The Cheka. P. 359.

¹⁴² Steinberg I. Gewalt und Terror in der Revolution. Berlin, 1974. S. 16.

¹⁴³ Ibid. S. 138–139.

¹⁴⁴ The Bullitt Mission to Russia. N.Y., 1919. P. 115.

¹⁴⁵ Pascal P. En Russie Rouge. Petrograd, 1920. P. 6.

¹⁴⁶ International Committee for Political Prisoners, Letters from Russian Prison. N.Y., 1925. P. 2, 15, 13.

 

 

Послесловие

 

 

¹ Ксюнин А. // BO. 1918. 22 июня. № 55. С. 1.

 

 

Именной указатель

 

 

Авдеев Н.Н. — 556, 559, 566

Авилов Н.П. — 212

Авксентьев Н.Д. — 143

Азеф Е.Ф. — 48, 405

Аксельрод П.Б. — 12, 23, 24, 31—33

Аладьин А.Ф. — 152

Александр I — 486, 487

Александр Македонский — 628, 629

Александра Федоровна — 547–550, 552, 555–560, 567–569, 572–578, 580, 584, 587, 590

Александрович П.А. — 260, 393, 397, 398, 402

Алексеев М.В. — 105, 139, 149, 200

Алексей Николаевич — 546, 549, 550, 558, 559, 577, 578

Алексинская Т.Н. — 19, 20, 47

Алексинский Г.А. — 129, 130

Анастасия Николаевна — 558–560, 577, 578

Андреев Н. — 394, 395, 403

Антонов-Овсеенко В.А. — 170, 195, 196, 212, 429

Аракчеев А.А. — 487

Аргунов А.А. — 149

Арманд И.Ф. — 64, 68, 75

Аронсон Г. — 613

Балабанова А.И. — 14, 64, 594, 624

Балтийский А.А. — 355

Бальфур А.Д. — 326

Бебель А. — 55, 56

Бейлис М. — 15

Белеросов М.И. — 641

Белецкий С.П. — 52, 635

Белобородов А.Г. — 542, 555, 556, 584, 585, 591

Бернштейн Э. — 26, 54, 103

Бетман-Гольвег Т. — 73

Бехтеев С.С. — 560

Бинасик М.С. — 92

Блан Л. — 440

Бланк — см. Ульянова М.А.

Блейхман И.С. — 117

Блок А.А. — 390

Блюмкин Я.Г. — 394, 395, 403

Богданов А.А. — 45, 53

Богданов Б.О. — 92

Богораз Л. Г. — 8

Бонч-Бруевич В.Д. — 115, 245, 252, 334, 619, 624

Бонч-Бруевич М.Д. — 354, 415

Боткин Е.С. — 551, 558, 576—578

Ботмер К. — 364

Бринтон К. — 96

Бройдо М. — 187, 188

Брокдорф-Рантцау У. — 73

Брусилов А.А. — 105, 368

Буллит У. — 664

Бурцев В.Л. — 48, 51, 57, 240

Бухарин Н.И. — 270, 308, 309, 316, 332, 399, 447, 449, 451, 453, 457, 487, 619

Быков П.М. — 554, 559, 590

Бэлфур А. — 406

Бьюкенен Д. — 199, 326

Вайсбарт — см. Белобородов А.Г.

Вацетис И. — 399–401, 426

Вебер М. — 461

Верховский А.И. — 199

Вильсон В. — 303, 343, 419

Виссарионов С.Е. — 52

Вишняк М.В. — 276

Войтинский B.C. — 95

Волков А.А. — 558

Володарский В. — 270, 294, 621

Вольф Б. — 19, 64

Боровский В.В. — 311

Ганецкий Я.С. — 55, 68, 73, 103, 130

Гапон Г.А. — 41

Геккер А.И. — 412, 413

Гендрикова А. — 558

Гертлинг Г. — 388, 432

Гиль С.К… — 616, 617

Гиммлер Г. — 639

Гинденбург П. — 307, 313, 321, 322, 388

Гиппиус З.Н. — 160

Гитлер А. — 515, 516, 596, 627, 636

Головин Н.Н. — 423

Голощекин Ф.И. — 542, 571, 588, 591

де Голль Ш. — 643

Гольдман М.И. — 92

Горемыкин И.Л. — 241

Горбунов Н. П. — 251, 252

Горький М. — 18,44,279

Гоц А.Р — 203, 621

Гренар Ф. — 360, 407, 410

Гримм Р. — 74

Гроций Гуго — 299

Грумбах С. — 63

Грюнау К. — 388

Гутов А.Е. — 355

Гучков А.И. — 89, 94, 95

Дан Ф.И. — 109, 142, 190, 203

Дейч Л. Г. — 57

Демидова А.С. — 558, 577, 578

Деревенко В. — 558, 567

Джолитти Д. — 79

Джонсон Б. — 561, 562

Джунковский В.Ф. — 50

Дзержинский Ф.Э. — 236, 260, 397, 404, 599, 602, 610–615, 640, 646–652, 655, 656

Дитерихс М.К. — 575

Дмитриевский П.А. — см. Александрович

Добрынский И.А. — 152

Долгорукий А. — 551, 558, 570

Долгоруков П.Д. — 269

Донской Б.М. — 621

Другое Ф. — 639

Дурново П.Н. — 114

Дутов А.И. — 281,666

Духонин Н.Н. — 302, 354

Дыбенко П.Е. — 212, 268, 281

Егорьев В.Н. — 355

Елена Петровна — 567

Елизавета Петровна — 304

Елизавета Федоровна — 582, 584

Елизарова А. — см. Ульянова-Елизарова А.И.

Ерамазов А.И. — 44

Ермаков — 580

Ермоленко Д. — 129

Жильяр П. — 548

Железняков А.Г. — 126, 281

Завойко В.С. — 141, 163

Зайончковский A.M. — 355

Залуцкий П.А. — 70

Запорожец П.К. — 25

Зарудный А.С. — 135

Заславскй С.С. — 544

Зингвилл И. — 195

Зиновьев Г.Е. — 53, 55, 63, 75–78, 101, 108, 117–119, 131, 172, 173, 192–194, 214, 237, 272, 289–291, 294, 295, 316, 332, 621, 626, 636

Зубатов С.В. — 27

Иоанн Константинович — 567, 582

Игорь Константинович — 582

Измайлов — 289

Иогихес Л. — 587

Иоффе А.А. — 309, 311, 313, 332, 363, 368–374, 426, 427–429, 431-434

Ипатьев Н.Н. — 552, 556

Кайзерлинк В. — 320, 321

Кайо Ж. — 75

Каледин A.M. — 271

Калинин М.И. — 121

Калмыкова А. — 44

Каменев Л.Б. — 53, 70, 71, 78, 108, 117, 119, 131, 133, 134, 169, 170, 192–194, 209–214, 235, 237, 239, 309, 316, 596, 626, 655

Каменев С.С. — 355

Канегиссер Л. А. — 616

Каплан Ф.Е. — 410, 617-6223

Карахан Г.И. — 333

Карелин В.А. — 260

Каринский Н.С. — 116, 129

Карл I — 538, 539

Карлев — 531

Карр Е.Х. — 480

Катков Г.М. — 151

Каутский К. — 497

Кедров — 640

Кейзмент Р. — 75

Кеннан Д. — 303

Керенский А.Ф. — 58, 73, 89, 95, 104–106, 128, 134–136, 139–169, 171, 172, 186, 199, 200, 203–205, 235, 236, 242, 398, 589, 596

Керенский Ф.М. — 8

Кескула А. — 60, 61

Клаузевиц К. — 16

Клембовский В.Н. — 165

Клюзер Г. — 35

Кобылинский Е.С. — 547, 548

Козловский М.Я. — 103, 104, 130, 131

Коковцев В.Н. — 589

Кокошкин Ф.Ф. — 269, 630

Коллонтай A.M. — 71, 170, 447

Колчак А.В. — 575

Комиссаржевская В.Ф. — 44, 45

Константин Александрович — 582

Константин Константинович — 582, 583

Корнилов Л.Г. — 89, 92, 135, 138–151, 154–169, 171, 178, 205, 405

Короленко В.Г. — 240, 241

Красин Л.Б. — 44–46, 64, 347, 373, 374, 427, 451

Краснов П.Н. — 205, 235, 367

Кривошеин А.В. — 368

Крицман Л.Н. — 447

Крупп А. — 372

Крупская Н.К. — 47, 64, 75, 624

Крыленко Н.В. — 212, 316, 354, 356, 359, 541, 542, 603, 606,644, 648

Крымов A.M. — 145, 164. 165, 171, 205

Куйбышев В.В. — 447

Курский Д.И. — 634

Кускова Е.Д. — 26

Кшесинская М.М. — 70

Кун Б. — 401

Кюльман Р. — 74, 102, 304, 310–312, 319, 320, 366, 367, 388-390

Лаверн — 359

Лазимир П.Е. — 189

Ларин Ю. — 240, 241, 252, 344, 440, 443, 444, 448, 451, 454, 455, 457, 462-465

Лассаль Ф. — 15

Лацис М.И. — 397, 398, 404, 632,640, 646, 660

Лашевич М.М. — 123

Ле Бон Г. — 84, 85

Лебедев П.П. — 355

Левин А.Д. — 664

Ленин В.И. — почти на каждой странице

Лепешинский П.Н. — 85

Либер М.И. — 142

Либерман С. — 252, 253

Линде Т. — 88

Лист А. — 427

Литвинов М.М. — 45

Локкарт Б. — 14, 327, 328, 328 406, 589, 611, 618

Ллойд-Джордж Д. — 420

Лоран П. — 115

Лукомский А.С. — 140, 145, 154, 155, 165, 168

Луначарский А.В. — 53, 116, 117, 123, 170, 212, 252

Лурье М.А. — см. Ларин Ю.

Львов В.Н. — 151-162

Львов Г.Е. — 95, 130, 135

Львов Н.Н. — 152

Людендорф Э. — 74, 140, 304, 321, 353, 374, 386, 387, 429, 432

Людовик XIV — 282, 538, 539, 543

Люксембург Р. — 56

Маклаков Н.А. — 635

Макензен А. — 430

Максимилиан, принц — 432

Малапарте К. — 195

Малиновский Р.В. — 48—53

Малков П. — 620

Малянтович П.Н. — 207

Мария Николаевна — 550, 551, 556, 558–560, 577, 578

Мария Федоровна — 590

Маркс К. — 10, 11, 15, 26, 81, 173, 174, 452, 453, 483, 497, 603

Мартов Л. — 24, 27, 31, 39, 40, 53, 54, 56, 68, 95, 110, 127, 133, 210

Масарик Т. — 375–378, 406

Медведев П. — 576, 579

Мейнард — 421

Мельгунов С.П. — 630, 631

Менжинский В.Р. — 249, 250

Мехоношин К.А. — 187,188

Мещерский А. — 444, 445

Миллер Л.Г. — 385

Милюков П.Н. — 72, 87, 89, 95

Милютин В.П. — 193, 212, 237

Мирбах В. — 310, 363, 365–368, 371, 385

Мирбах Р. — 395, 396

Михаил Александрович — 540, 541, 562, 563

Михельс Р. — 15

Мичич Я.К. — 566, 567

Молотов В.М. — 70

Морозов С.Т. — 44

Муравьев М.А. — 385

Муралов Н.И. — 399

Муранов М.К. — 70

Муссолини Б. — 79, 627

Мячин — см. Яковлев В. В.

Набоков В.Д. — 119, 199

Нагорный К. Г. — 558

Наполеон I — 83

Невский В.И. — 70, 107, 108

Незнамов А.А. — 355

Некрасов Н.В. — 130, 146, 162, 274

Немцов Н.М. — 545, 552

Никитин Б.В. — 127, 129

Николай II — 547–560, 567–570, 577, 578, 587-589

Николай Николаевич — 590

Никулин Г.П. — 574

Ниссель А. — 329, 330

Новиков — 623

Ногин В.П. — 108, 193, 212, 237

Нуланс Ж. — 326, 359, 360, 406, 407

Оболенский В.В. — 447–451, 454, 457, 459, 462

Одинцов С.И. — 355

Ольга Николаевна — 558–560, 577, 578

Ольминский М.С — 637, 644

Онипко Ф.М. — 273, 274

Оппоков Г.И. — 212

Осинский Н. — см. Оболенский В.В.

Пайер Ф. — 321

Палей В.П. — 582

Пальчинский П.И. — 200

Панина СВ. — 269

Парвус А.Л. — 33, 34, 54, 55, 58, 59, 73, 75, 76

ПарскийД.П. — 355

Паскаль П. — 664

Переверзев П.Н. — 126–129, 134

Перхуров А.П. — 408, 409, 411, 412, 414

Першинг Д. — 353

Петерс Я.Х. — 595, 610, 636, 645

Петр I — 609, 610

Петр III — 304

Петровский Г.И. — 268, 633

Петровский Л.М. — 333

Петроний — 227, 228

Платтен Ф. — 47, 274

Плеханов Г.В. — 12, 15, 20, 23, 31, 41, 57, 149, 262, 263, 405

Подвойский Н.И. — 70, 91, 122, 123, 275, 356

Поливанов А.А. — 70, 91, 122, 123, 275, 356

Половцев П.А. — 123, 129, 131

Попов Д.И. — 394,402

Потресов А.Н. — 14, 15, 20, 27

Преображенский Е.А. — 447, 453, 457

Протопопов А.Д. — 635

Прошьян П.П. — 243, 398

Пугачев Е. И. — 229

Пул Ф. — 419,421

Пуришкевич В.М. — 283, 638

Пятаков Г.Л. — 447

Радек К.Б. — 14, 63, 75, 403, 447, 637

Ранке Л. — 17

Раскольников Ф.Ф. — 114, 123, 128, 280

Распутин Г.Е. — 586

Рассел Б. — 535, 664

Ремез Ф.С. — 582

Рицлер К. — 363–365, 371, 385, 386, 395, 396, 411–417 Робеспьер М. — 16, 543, 595

Робинс Р. — 327, 328, 339, 345, 346, 362

Родзянко М.В. — 189

Родичев А.И. — 269

Роллан Р. — 664

Ромберг Г. — 73

Рорбах П. — 307

Рошаль С. Г. — 114

Руднев В.В. — 215

Рузский Н.В. — 640

Рухлов С.В. — 640

Рыков А.И. — 193, 212, 236, 237, 451, 463, 464, 512

Рябцев К.И. — 215

Рязанов Д. Б. — 637

Саблин Ю.В. — 403

Савинков Б.В. — 57, 142, 148–151, 161, 162, 404–411, 413

Садуль Ж. — 327–329, 359, 378, 384

Самойло А. А. — 355

Сафонов Ф. — 559

Свердлов Я.М. — 123, 131, 227, 232, 239, 515, 543, 553, 554, 585, 588

Свечин А.А. — 355

Седнев И. — 558, 576

Седнев Л. — 558, 576

Семашко А.Я. — 118

Семенов Г. — 621, 622

Сергеев — 621

Сергей Александрович — 404, 582

Сергей Михайлович — 582, 583

Синклер Э. — 664

Скворцов-Степанов И.И. — 212

Скобелев М.И. — 92

Скоропадский П.П. — 416

Смирнов С. — 567

Соколов Н.А. — 575, 576, 581, 590

Соколов Н.Д. — 92, 277, 278

Сокольников Г.Я. — 235, 236, 332, 333, 461

Соломонсон — 372

Сорокин П.А. — 285

Сосновский Л.С. — 293

Спиридович А.И. — 51

Спиридонова М.А. — 123, 127, 257, 390, 393, 394, 399, 401, 402, 403, 618

Спиро В.Б. — 243, 244

Сталин И.В. — 45, 70, 78, 108, 129, 194, 195, 212, 224, 268, 316, 595, 630, 636, 648, 655

Стасова Е.Д. — 108

Стахеев И.И. — 444

Стеклов Ю.М. — 131

Стеффенс Л. — 663, 664

Стиннес Г. — 372

Стресманн Г. — 374

Струве П.Б. — 9-12, 23, 26, 461

Стучка П.И. — 605

Суменсон Е.М. — 103, 104, 130, 131

Суханов Н. Н. — 76, 451, 625

Сыромолотов Ф.Ф. — 572

Сытин П.П. — 355

Таратута В.К. — 47

Татищев И. — 548, 558, 570

Татьяна Николаевна — 549, 558–560, 577, 578

Теодорович И.А. — 212,237

Терещенко М.И. — 95, 130, 146

Тиссен А. — 372

Толстая З.С. — 560

Троцкий Л.Д. — 15, 16, 32 33 67 109, 111, 116, 117, 119, 128, 137, 172, 183, 187–197 205, 206, 209, 212–216, 226 234–236, 242, 245, 248, 255, 302, 304, 308, 309, 313–315, 316 319 320, 322, 324, 328, 329, 332, 340, 342, 345, 354, 358, 359, 366, 378–380, 384, 389, 423, 437, 446, 447, 463, 468, 471, 475, 482–484, 487, 488, 492, 512, 561, 589, 592, 593, 595, 597, 615, 621, 623, 626, 632, 654, 660

Трубецкой Г.Н. — 416

Трупп А. — 558, 577

Тэн И. — 452

Уилер-Беннет Д. — 337

Уистлер — 6

Ульянов А.И. — 7, 9

Ульянов И.Н. — 6

Ульянова М.А. — 6

Ульянова-Елизарова А.И. — 131

Урицкий М.С. — 171, 214, 243, 244, 268, 269, 540, 616, 632

Фаденев — 251

Ферро М. — 98

Филипповскй В. — 92

Филоненко М.М. — 141, 148

Фотиева Л.А. — 253

Френсис Д. — 326

Фридман М. — 477

Фрумкин В. — 494, 495

Фюрстенберг — см. Ганецкий Я.С.

Харитонов И. — 558, 577, 578

Хаушильд Г. — 426

Хвостов А.Н. — 635

Хельфферих К. — 403, 418, 424, 425, 434, 435

Хильфердинг Р. — 175, 441, 453

Хинце П. — 307, 425, 426, 429, 432

Хоффман М. — 315, 323

Церетели И.Г. — 80, 94–96, 107,108, 110, 126, 129, 130, 142, 285

Циммерман А. — 76

Циперович Г. В. — 493

Цюрупа А.Д. — 44, 253, 476, 513, 520, 526, 535

Чайковский Н.В. — 405

Чаянов А.А. — 457

Чемберлен У. — 660

Чернин О. — 311,312

Чернов В.М. — 87, 95, 96, 126, 144, 235, 257, 258, 281, 659

Черномазое М.Е. — 49

Чернышевский Н.Г. —9

Черчилль У. — 352

Чечек — 422

Чичерин Г.В. — 333, 360, 417, 425, 431, 590

Чудновский Г.И. — 202

Чхеидзе Н.С. — 73, 75, 92, 129, 130, 142

Шейдеманн Ф. — 305

Шингарев А. И. — 269, 630

Шляпников А.Г. — 65, 70, 212, 248, 483

Шмит Н.П. — 46, 47

Шнейдер Е. — 558

Штейнберг И.З. — 245, 260, 541, 600, 601, 605, 612, 662

Шуваев Д.С. — 355

Шукерт — 373

Щастный A.M. — 605

Щегловитов И.Г. — 635

Эйзенштейн С.М. — 207

Эйнштейн А. — 664

Эйхгорн Г. — 404, 418

Энгельс Ф. — 517

Юровский Я.М. — 572–581, 589-591

Яковлев В.В. — 545–547, 550, 552-556

Ярославский Е.М. — 637

 

 

---

Дата добавления: 2021-07-19; просмотров: 189; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:

---

---

Мы поможем в написании ваших работ!