Как стать отставным инженером всего за пять коротких лет 11 страница
Благодаря активному летнему сезону в штате Вашингтон и целому году колорадских восхождений к зиме с 1999‑го на 2000 год я набрал достаточно альпинистского опыта, чтобы наконец‑то всерьез приступить к зимним соло на четырнадцатитысячники. Но горные боги решили испытать меня на прочность. 22 декабря на вершинном плато горы Бросс я попал в жуткий ураганный ветер. Порывы, несущиеся со скоростью 150 километров в час, валили меня с ног, я продвигался ползком и безуспешно пытался встать. От металлического корпуса налобника я получил обморожение кожи головы, и на лбу у меня образовалась здоровенная отметина совсем как у Горбачева. К родителям в Денвер я прибыл тем же вечером с экзотическим фиолетовым пятном на лбу, которое через четыре дня покоричневело и стало похоже на средней силы солнечный ожог.
За три дня после Рождества я одолел пять четырнадцатитысячников, а два дня спустя уже встречал миллениум в болотистых равнинах Флориды на концерте Phish (пятидесятом на моем счету) вместе с двадцатью своими друзьями и еще восьмьюдесятью тысячами фанов. Концерт был долгим чудесным марафоном, Phish играли с полуночи до рассвета. Позже, уже весной, мы впятером поехали в Японию, где Phish давали клубное турне. И мы нашли время подняться на Фудзи – это был первый случай, когда я стоял на самой высокой точке какой‑либо страны.
До конца этого зимнего сезона я совершил одиночные восхождения еще на шесть четырнадцатитысячников, включая технически не очень простой Кит‑Карсон и пик Бланка в южном хребте Сангра‑де‑Кристо. 16 января 2000 года я спускался после первого зарегистрированного восхождения тысячелетия на Бланку и более простую соседнюю вершину Эллингвуд‑Пойнт. Я быстро шел по каменистой осыпи, присыпанной снегом, и постоянно проваливался сквозь наст, попадая в ямы вокруг камней. Приблизительно на 3600 метров я провалился, наверное, уже в сотый раз. Не ожидая подвоха, я потянул ногу, но не смог ее вытащить: камень сдвинулся и придавил лодыжку, нога застряла. Большого давления камня на ногу я не чувствовал, но вытащить ногу не мог, и сдвинуть камень тоже не получалось. Вариант оставался один: обкопать снег, растащить соседние камни и только после этого можно вытаскивать ногу. Но копать и все прочее будет затруднительно с пойманной в капкан ногой. Поэтому я прокопался к ботинку, развязал шнурок и, извиваясь, чтобы не вступить носком в снег, вытащил ногу. Через пятнадцать минут я вытащил и ботинок. Этот случай заставил меня задуматься: а что, если бы я не сумел быстро извлечь ногу? Смог бы я пережить ночь без палатки? Да, у меня был с собой спальник, рассчитанный на минус тридцать, у меня были горелка и топливо. Но с другой стороны, морозы по ночам стояли лютые, так что кто его знает… Хоть и посчитав этот случай не более чем досадной неурядицей, на остальном участке спуска я старался избегать крупных осыпей, едва присыпанных снегом.
В ту зиму я осознал для себя понятие «глубокая игра», основанное на дисбалансе между риском и наградой за него. Человек, не желая или не имея возможности следовать по пути, приводящему к реальным выгодам – славе и известности, помещает себя в рамки игры, где за реальный риск получает только какие‑то личные выгоды, исключительно для себя – удовольствие, например, или обретение нового опыта. В правила глубокой игры очень хорошо вписывается мой проект с зимними соло‑восхождениями. Особенно когда я иду на гору в пургу и воспринимаю жестокую бурю просто как некое условие, как некий приобретаемый опыт. Страдание, головная боль, тошнота, голод, усталость – ничего не значат, это просто часть приобретаемого опыта. То же самое касается и высотной эйфории, радости победы, удовлетворения оттого, что хорошо сделал дело, оттого, что сумел выжить. Я понял, что не могу отправиться на восхождение, точно рассчитав, какой же опыт получу – оценку рисков оставляем в стороне, – я должен быть открыт, я должен просто ждать, что мне принесет восхождение, и быть готовым принять это. Если я ожидаю чего‑то конкретного, то могу в итоге разочароваться, но если я полностью открыт, то, несмотря на любые трудности, приду к пониманию себя, к осознанию мира. Марк Твайт – американский альпинист‑экстремал, знаменитый как своими победами, так и неудачами, – написал однажды: «То, что не должно приносить удовольствие, приносит удовольствие». Абсолютно точно.
Два следующих зимних сезона я поднимался на все более и более технически сложные четырнадцатитысячники, хотя самые‑самые я все‑таки оставил на финальную часть. Я приобретал опыт, набирал физическую форму, лучше акклиматизировался, у меня появлялось более адекватное снаряжение – все это позволяло мне делать более долгие и выматывающие восхождения. Планируя выезды, самое пристальное внимание я обращал на то, чтобы избежать лавин, пожалуй главной реальной опасности зимних восхождений. Я всегда сообщал либо родителям, либо соседям по комнате, куда я направляюсь и когда рассчитываю вернуться.
К концу сезона 2002 года на моем счету было тридцать шесть из пятидесяти девяти четырнадцатитысячников. Но мои достижения не сводились к чисто количественным: главное – это было приобретение некоего уникального опыта, которого не имел больше никто в мире. Часто случалось так, что, регистрируясь на въезде, я видел: предыдущий восходитель был здесь три‑четыре месяца назад. Бывало и так, что я возвращался к вершине летом и понимал: кроме меня, здесь никого не было за все эти семь‑восемь месяцев. Можно было подумать, эти горы принадлежат мне одному. Я ощущал себя частью холодных высоких пиков, занесенных снегом ледниковых озер, изломанных ветром лесов. Я чувствовал и родство с лосями, оленями, бобрами, горностаями, куропатками и снежными козлами. Чем чаще я посещал их родной дом, тем ближе я к ним становился.
В ивовых зарослях западного цирка горы Эванс я чуть было не наступил на куропатку – она отпрыгнула с моего пути в последний момент. Я наклонился и, глядя в ее чернильные глаза, впал в транс. Вселенная расширилась; мы не двигались, я чувствовал связь с этим комочком перьев, замершим в снежной лунке, и мне казалось, эта связь сильнее, чем со многими представителями рода человеческого. Мы сосуществовали в этом зимнем пейзаже, разделяя между собой больше, чем я разделял с людьми, которые никогда здесь не побывают. Я сделал фотографию и потом пытался как‑то объяснить друзьям свои мысли и чувства, но они видели только куропатку, не усматривая никакой особой связи.
Путешествия, восхождения, одиночество в зимних горах – все это создавало вокруг меня совершенно особенный мир. Увы, его невозможно было ни с кем разделить, как я ни старался. Я очень хотел внушить кому‑нибудь те же ощущения, которые испытывал в своих путешествиях. Я пытался фотографировать и выкладывать снимки в Сети, но всё без толку: для того чтобы по‑настоящему понять ту или иную фотографию, нужно было повторить мое путешествие. Для человека, сидящего в офисе или гостиной, фотография зимнего заката в горах – всего лишь красивая картинка. Для меня же она неотделима от воспоминания о том, как я делал этот снимок. Например, однажды я восемь часов шел на снегоступах, с двадцатикилограммовым рюкзаком, по глубокому сыпучему снегу через лес в долине Коттонвуд‑Крик. Пройдя несколько ледовых каскадов, я вылез на 4000 метров, на перевал между вершинами Электрик и Брокен‑Хэнд. Пейзаж был достоин кисти Альберта Бирштадта[43] – красный закатный свет первого зимнего солнцестояния в новом тысячелетии окатил заснеженные скальные ребра Крестон‑Нидл пурпуром. Это было столь грандиозно, что я закричал. Но снимок не передавал всего великолепия этой картины, и не в том дело, что я плохой фотограф, просто я при всем желании не смог бы заставить зрителя ощутить эту усталость, это кислородное голодание, этот восторг и удовлетворение от хорошо проделанной работы – словом, все, что я чувствовал, глядя на столь величественный пейзаж в столь живописных сумерках.
От четырнадцатитысячника к четырнадцатитысячнику, этот мой собственный мир значил для меня все больше. Из проекта, который я просто хочу довести до конца, зимние соло‑восхождения стали неотъемлемой частью меня. Нет, я не испытывал иллюзий по поводу своих достижений и не ставил себя в один ряд с элитой мирового альпинизма. Но каждый раз, выходя зимой в одиночку на очередную вершину, я познавал и развивал некую часть себя.
Серпантин лыжных следов, которые я оставил своими телемарками[44] под южной стеной Гарварда, был единственным признаком человеческого присутствия здесь за полгода. На западном склоне горы Массив я видел, как трое волков перебегают снежное поле, проваливаясь по брюхо, и больше, чем их мощь и грация, меня поразил другой факт: до сего дня, до марта 2002 года, последнего волка в Колорадо видели шестьдесят лет назад. Я шел сквозь вьюгу на пик Гумбольдта, и сосульки росли на моем лице, а поднявшись на пик Торрейс, я расправлял руки на диком ветру, подобно крыльям. Не по сезону теплое солнце грело меня на вершине горы Йель, а на Снеффелсе я дрожал в самой толстой своей пуховке.
Жажда восхождений была такой острой, что меня неудержимо тянуло переехать в Колорадо и жить поближе к горам. К тому же работать на большую корпорацию я, честно говоря, замаялся. И тут весной 2002 года мне выпал шанс поехать на Денали[45] вместе с командой просто суперспортсменов. Разумеется, никто на работе не дал бы мне такого длинного отпуска, и пришлось выбирать, что важнее: счастье в жизни или верность «Интелу». В конце концов я пожертвовал работой, продал большую часть домашней утвари и упаковал туристский инвентарь в трехлетнюю «тойоту‑такому». Мой пикап, помимо других преимуществ, был оборудован кроватью и прорезиненным тентом для ночевки в кузове. 23 мая 2002 года, в последний рабочий день, я разослал мейлы всем друзьям, объявляя о начале новой жизни. В письме я цитировал Гёте: «На что бы ты ни был способен, о чем бы ты ни мечтал, начни осуществлять это. Смелость придает человеку силу и даже магическую власть».[46]
Большинство коллег одобрили мой выбор, но некоторые не могли поверить тому, что я ухожу не на какую‑то другую работу и не для того, чтобы вернуться к учебе. «Интеловские» инженеры так не поступают! Но в двадцать шесть, после скромной пятилетней карьеры, я взял и уволился. В списке тех вещей, которые я поклялся никогда не делать, значилось теперь два пункта: «не работать на корпорацию» и «не жить восточнее Скалистых гор». Так начался путь, который привел меня к вершине Денали – высшей точке Северной Америки, который провел меня через тридцать восемь штатов и Канаду и закончился через полгода в городе под названием Аспен, штат Колорадо, высота 2400 метров.
ГЛАВА 5
Дата добавления: 2021-01-21; просмотров: 61; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!