Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения. 26 страница
Дэвид подошел ко мне и, склонившись, твердо сказал:
— Прошу вас поверить мне, миссис Уинтер — для меня нет никакой разницы... совершенно никакой...
Я не могла говорить. Он вышел.
Минут через двадцать Сэм вернулся. Я сидела на том же месте, где они оставили меня. Лицо Сэма потемнело, и он не совсем уверенно произнес:
— Не волнуйся, Дэвид все понимает.
— Сэм, — мой голос не дрожал, хотя дрожала каждая жилка моего тела. — Сэм, если он расстроит их свадьбу, я убью его.
— Не расстроит. Дэвида не так-то легко заставить отказаться от своих намерений. Он знает, чего хочет, и, чтобы переубедить его, понадобится не одно письмо.
— Но, Сэм, только письмами дело не ограничится. Ты и сам это знаешь. Посмотри на меня, — и вдруг я принялась бить себя кулаком в грудь и заплакала: — Всю жизнь я жила в постоянном страхе перед ним. Это он сломал ее, а не Мартин Фоньер. Я бы вышла за него замуж много лет назад, если бы не боялась того, что он может выкинуть. Он мучает меня уже много лет. Это не первое письмо. То же самое он сделал и с Тедом Фаррелом, только те письма были намного хуже. И он присылал ко мне домой мужчин... Ты не знал об этом, верно? Он столько лет мучает меня и так и эдак, а я не настолько сильна, чтобы бороться с ним. Я сделана по-другому. Но клянусь Господом Богом, если он испортит жизнь и Констанции — клянусь, Сэм, я убью его.
Он какое-то время молчал и, усевшись за столом, тер пальцами подбородок. Потом тихо произнес:
— В этом не будет необходимости, Констанция выйдет замуж за Дэвида, не волнуйся, — потом, словно самому себе, он повторил: — Не волнуйся.
Но я волновалась и день, и ночь, напряжение было невыносимым. Каждый раз, когда Констанция уходила, меня терзала агония неизвестности. Спокойствие наступало лишь тогда, когда дочь была в постели или находилась с Дэвидом. Как-то в среду вечером я стояла у окна гостиной и ожидала ее. Послышался торопливый стук ее каблуков по мостовой, я пошла открывать дверь. В этот момент послышался голос Дона Даулинга, и я застыла на месте.
— Привет, — проговорил он. — Что-то ты стала в последнее время прятаться.
— О... я вовсе не прячусь, дядя Дон.
Судя по этому «о», она вовсе не ожидала увидеть его.
— Значит, опять «дядя Дон»? И за что же это я удостоился вновь своего прежнего титула?
— Ну не знаю. Наверное, привычка, — Констанция коротко засмеялась, потом вновь послышался голос Дона:
— Я пришлю за тобой в субботу машину, а?
Любому другому его тон показался бы игривым, я же
слышала в нем скрытую угрозу.
Последовала пауза; я не имела ни малейшего понятия о том, что происходило сейчас на улице, и вдруг послышался резкий голос Констанции:
— Пустите меня, дядя Дон. Ой, пустите! Меня ждут ужинать.
Я распахнула дверь. Не далее чем на расстоянии фута спиной ко мне стоял Дон. Он крепко держал за руки мою дочь.
— Пусти ее!
Он медленно повернулся. Уже много лет я не стояла от него так близко, уже много лет я не смотрела ему прямо в лицо.
Я помнила, что он был по-своему красив, и совсем не ожидала увидеть то, что увидела: обрюзгшую, с редкими волосами физиономию, но главное — глаза, именно они приковали мое внимание: очень-очень яркие и не черные, а с синим отливом. Как зачарованная, я увидела, как шевелятся его губы.
— Ну, ну, Кристина. Наконец-то протрезвела и в состоянии говорить?
Я протянула руку и потащила к себе Констанцию. Загородив ее своим телом, я закричала:
— Ты уже сделал все, что мог, Дон Даулинг, и я предупреждаю: больше я тебя не боюсь. Попробуй тронуть ее еще раз — и он будет последним.
Он запрокинул голову и засмеялся. На самой высокой ноте его смех оборвался, и он закричал:
— Кристина Уинтер расхрабрилась. Боже ты мой! И что же мы услышим дальше?
Я с грохотом захлопнула за собой дверь и поспешила на кухню. Как ни странно, на этот раз Констанция не стала выговаривать мне. Я сразу заметила, что она напугана — точь-в-точь, как я в ее возрасте много лет назад.
— Садись ужинать, — так спокойно, как только могла, произнесла я и, поставив перед ней тарелку, тихо добавила: — Ты можешь оставаться и кушать в буфете, а потом дедушка, Дэвид или дядя Сэм будут провожать тебя.
Всего несколько дней назад это предложение прозвучало бы нелепо, но сейчас дочь не проронила ни слова.
На следующее утро, перед тем как отправиться на работу, Констанция сказала:
— Я не буду просить Дэвида встречать меня по вечерам — тогда придется все объяснить ему.
При этом она не смотрела на меня, и я не могла сказать ей: «Дэвид знает». Если бы он захотел, то и сам мог сообщить ей об этом.
— Хорошо, милая, тогда сегодня вечером тебя встретит дедушка.
Когда я как можно короче рассказала отцу о том, что Дон пристает к Констанции, пытается запугать ее, и попросила встретить после работы, он все еще не осознал до конца, что происходит.
Скорчив гримасу, он сказал:
— Дочка, он же всегда симпатизировал ей, пойми.
— Отец, это не просто симпатия. Разве ты не видишь?
Он быстро заморгал, как будто, наконец, начал прозревать, потом бросил через плечо взгляд на стену, разделявшую наши дома.
— Если бы я был уверен в том, что он что-то замышляет, я бы вышиб из него мозги.
— Он замышляет, но не говори пока ничего — еще не время. Сэм знает, и Дэвид знает, а теперь и ты. Отец, ты должен мне поверить. Дон Даулинг — порочный тип, — я вбила кулак в ладонь другой руки, подчеркивая сказанное. Некоторое время отец ошеломленно смотрел на меня, потом пробормотал:
— Не самый лучший тип — я всегда знал это. Лучше мне пока с ним не встречаться.
В течение следующих трех дней Дона не было видно и слышно. Я тщательно вслушивалась в звуки, доносившиеся из соседского дома, но, когда прекращал орать приемник тети Филлис, оттуда не раздавалось голосов — только скрип закрывающихся дверей да ее шагов на лестнице.
А потом наступила суббота. Часов в десять утра прибежал Дэвид и сказал, что уезжает делать репортаж об убийстве, совершенном где-то возле Гартлпула, и не знает, когда вернется — если слишком поздно, то тогда придет к нам завтра утром.
Он попросил меня передать Констанции, что страшно огорчен из-за сорвавшихся танцев.
— Передам, — заверила я. — И не волнуйся, она все поймет, — я похлопала его по руке. — Может, это твой большой шанс.
Он кивнул.
— Я тоже думаю как раз об этом. Но как неприятно сознавать, что для того чтобы его получить, нужно ждать убийства.
После обеда Констанция вымыла волосы, постирала кое-какое свое белье, потом принялась гладить на столе возле окна кухни, а я начала рассказывать свою историю, время от времени курсируя между центральным столом, где лежало тесто, и плитой.
Я говорила о своих отношениях с Доном Даулингом, начиная с самых первых событий, которые только могла вспомнить, — с того самого происшествия на реке, когда он не давал мне выйти на берег. Только один раз Констанция прекратила гладить и с ужасом прижала ладонь ко рту — когда я рассказала о кролике, приколоченном гвоздем к дереву. Я рассказала о ее отце, о том, как он появился во второй раз, и о том, как мне хотелось покончить жизнь самоубийством, когда я узнала, что снова забеременела.
Но я не упомянула дочери о том, что у нее есть родственники в Брамптон-Хилле — решила, что так будет лучше. Если бы была какая-то вероятность того, что она может встретиться со своими сводными братьями, я бы, конечно, рассказала ей о полковнике и его дочери. А так я посчитала, что будет лучше оставить эту страницу моего повествования закрытой.
Но я рассказала ей о Теде Фарреле и письме, которое он получил, и письмах, которые получала я. И о том, как Дон морально терзал меня своим стуком в смежную стену. Я рассказала дочери все-все, что касалось меня, и объяснила ей, почему не вышла замуж за дядю Сэма. И я видела, что она поняла, особенно про Сэма, потому что теперь и она стала бояться — бояться, что произойдет нечто такое, что разлучит ее с Дэвидом.
Закончив, я вдруг почувствовала себя очень-очень усталой. Я тяжело опустилась на стул. Мне так хотелось глотнуть виски, но когда дочь подошла ко мне, обняла и прижалась щекой, тихо проговорив: «О, мамочка, мамочка!», это желание на какое-то время покинуло меня. За все время мы никогда не были с ней так близки. Потом Констанция заговорила так, будто это она была моей матерью, а не наоборот. Подобное не было для меня новостью: за последних два года или около этого я стала чувствовать, что она уже достигла той степени зрелости, которой я никогда не знала — во мне с годами развивалась только слабость.
В тот вечер после чая отец сказал:
— Я сегодня на часок схожу в клуб. Гарри Бенгер заинтересовался участком.
— Нашим участком?
— Да, — он встал и надел пальто. — Я же не становлюсь моложе, а в последнее время чувствую, что это мне уже не по силам. Так или иначе, если нам понадобятся овощи, мы можем брать их у Сэма. Половину того, что я выращиваю, я отдаю.
Но я знала, что истинная причина заключается не в том, что участок ему уже не по силам. Скоро он мог потребоваться нам как никогда: шахты, испытав доселе невиданный подъем, опять переживали трудный период, а некоторые закрывались. Повторялась ситуация тридцатых годов. В любой момент то же могло случиться и с шахтами «Феникс» и «Венера».
— Я оставлю ужин на столе, — сказала я. — Я немножко устала и хочу лечь пораньше.
Ни отец, ни Констанция никогда не комментировали мое желание уйти к себе пораньше. Если они и знали, почему я по вечерам спешу в свою спальню, то предпочитали ничего не говорить. Если я хотела выпить, лучшего места было не найти.
Но в тот вечер я не ушла к себе раньше — мои новые отношения с дочерью удержали меня в кухне; она рассказывала о своих планах на будущее, чудесных планах, в которых фигурировал Дэвид. А потом она первой поднялась наверх, поцеловав меня на ночь, — опять-таки, словно я была младше: взяла в руки мое лицо и сказала нечто такое, от чего я испытала такое приятное возбуждение, какого не знала уже много лет.
— Мамочка, ты все еще красивая!
— О, девочка! — воскликнула я недоверчиво, но с благодарностью.
— Мне бы хотелось быть хотя бы наполовину такой же хорошенькой. Мне всегда казалось таким несправедливым, что я не похожа на тебя.
На миг я привлекла дочь к себе и, прижав ее лицо к своему плечу, тихо произнесла:
— Слава Богу, что ты не похожа на меня. Слава Богу, что ты никоим образом не напоминаешь меня.
— О, мамочка! — она медленно отклонилась. — Нет, напоминаю, во многом напоминаю.
Я поцеловала ее и сказала:
— Спокойной ночи и благослови тебя Бог... Будь счастлива.
Я стояла, прислушиваясь к шагам Констанции на лестнице. Послышался звук открываемой двери, потом мне показалось, что дочь начала петь на какой-то очень высокой ноте, и я улыбнулась. Потом улыбка сползла с моего лица: в комнате послышался глухой звук, как будто что-то упало на пол. Насколько я знала, ничего такого там упасть не могло. Я приблизилась к лестнице и прислушалась: тишина.
— Констанция! — позвала я.
Ответа не последовало, и тогда я, с отчаянием загнанного животного, рванулась по ступенькам наверх, потому что, еще даже не распахнув дверь, я знала, что именно может ожидать меня там. Дон обхватил своей громадной рукой мою дочь и крепко прижал ее спину к своей груди. Рот ее был крепко схвачен полотенцем, концы которого болтались под подбородком. С уст моих сорвался нечленораздельный вопль, тело, словно подталкиваемое внутренней пружиной, стремилось рвануться вперед, но Дон предупредил:
— Сделай только шаг, и я угощу ее вот этим.
«Вот это» оказалось лезвием опасной бритвы, очень похожим на то, каким пользовался отец.
— Ступай вниз, — продолжал Дон.
Я попятилась, он последовал за мною, подталкивая перед собой Констанцию. Шаг за шагом я спустилась по лестнице и оказалась на кухне, где еще минуту назад я с такой любовью целовала свою дочь.
И вдруг я почувствовала себя абсолютно беспомощной от страха, во мне совершенно не осталось сил бороться с этим человеком, и я, словно со стороны, услышала собственный умоляющий голос:
— Ради Бога, Дон, отпусти ее. Пожалуйста! Я готова сделать все... все, только отпусти ее.
— Даже прикончить меня, как и мой чертов братец, — улыбнулся он, но только губами, глаза его оставались смертельно-холодными, внушающими ужас. — Вы оба сидели за этими стенами много лет, размышляя, как можно пристукнуть меня, верно? Ты даже не могла убрать с лица это выражение, однако так и не собралась с духом. Я мог бы прижать тебя как следует, ты всегда была у меня под ногтем, да и сейчас тоже. Никто не может обидеть Дона Даулинга безнаказанно. А ты, сучка, столько мне насолила!
— Дон, — тонким жалким голосом, похожим на скулеж собаки, начала я. — Дон, говорю тебе: я все сделаю, все, что ты только захочешь, только не трогай ее, — я протянула руку к искаженному ужасом лицу дочери, и Дон отступил назад, увлекая ее за собой.
— Большое спасибо, мисс Кристина Уинтер, — проговорил он. — Все еще мисс Кристина Уинтер. Боже, как это смешно. Но с чего это тебе взбрело в голову, что ты до сих пор нужна мне? Господи! Да я скорее пойду с последней шлюхой, чем с тобой. Но вот она, — это он приподнял пальцами груди Констанции, — вот она — как раз ты тогда, когда я хотел тебя. Хочешь — верь, хочешь — нет, но я буду играть с ней по-честному. Я не собираюсь бросать ее, как бросили когда-то тебя. Нет, когда она забеременеет, я женюсь на ней. Не то что мне нужен ребенок, но у нее он будет. Знаешь почему? Мне хочется, чтобы ты помучилась, как на раскаленной решетке. Ты думаешь, что за все эти годы я сумел рассчитаться с тобой, но мне всегда было мало. А уж на этот раз я буду удовлетворен... Да, каждый раз, когда я буду прикасаться к ней, ты будешь знать об этом, жизнь станет для тебя адом.
Он снова нажал на груди Констанции, поднимая их, и с ее губ сорвался приглушенный полотенцем стон.
— Дон, Дон, — торопливо и бессвязно начала я, уже сознавая, что собираюсь сделать. Я хотела со всех ног броситься через гостиную на улицу и кричать, кричать, что есть мочи. Он никогда не осмелится пустить в ход бритву.
Я уже хотела рвануться к двери комнаты, как он остановил меня.
Подняв бритву и прижав лезвие к щеке Констанции, он закричал:
— Еще раз дернешься — и я помечу ее на всю жизнь.
Я застыла на месте, дрожа всем телом и тяжело дыша.
Он грубо хохотнул и добавил:
— Ничего ты не можешь сделать — как всегда, а у меня все продумано, каждый шаг. Ни ты, ни этот трусливый бумажный червяк не в силах бороться со мной.
В этот момент с нашего заднего двора раздался тихий свист, и Дон резко повернулся к кухонному окну.
— Открой заднюю дверь, — приказал он и толкнул ко мне Констанцию.
Я снова попятилась.
Когда я отодвинула засов на двери подсобки, он тихо проговорил:
— Сюда, Рекс.
Вошел коротышка в большом мешковатом пальто. Переводя взгляд с одного на другого, он ухмыльнулся и сказал:
— Ну-ну.
— Не спускай с нее глаз, — Дон кивком головы указал на меня, после чего вернулся на кухню. Коротышка направился ко мне, и я отпрянула. Это был пухлый, со здоровым цветом лица мужчина, встретив которого на улице, можно было принять за вполне нормального человека. Он пристально смотрел на меня и, приноравливая свои шаги к моим, следовал за мной.
— Значит, ты и есть Кристина Уинтер, — холодно произнес он. — Ну, так что? — Он прошел на кухню и, повернувшись к Дону, уже другим тоном, отрывисто сказал: — Давай, парень, ты же все продумал, да?
— Прежде всего, нужно вывести из игры ее, — Дон мотнул головой в мою сторону. — Обычно в это время она уже отключается и храпит вовсю. Но сегодня ты не набралась, Кристина, а? — с издевкой проговорил он. — Не повезло тебе, потому что я с удовольствием сам усыплю тебя.
Я, словно загипнотизированная, наблюдала, как он провел языком по верхней губе, как будто слизывал что-то.
— Это будет мой подарок на прощание, так сказать, — продолжал он, — потому что мы больше не увидимся — мы с Конни отправляемся в дальние страны. Правда, Конни? — Он почти оторвал Констанцию от пола. Я увидела, что дочь закрыла глаза.
— Так давай ее мне, — торопливо сказал коротышка, шагнув к Констанции, — кончай свое дело, если мы хотим к ночи добраться до доков.
Как раз в этот момент послышался звук ключа, поворачиваемого в замочной скважине парадной двери: надежда на спасение.
— Отец! Отец! — пронзительно закричала я.
Буквально секунду спустя он уже входил в кухню, но, увидев нас, застыл на пороге как вкопанный. По его лицу я поняла, что он просто не верит собственным глазам. Но, осознав, наконец, что случилось, закричал страшным голосом:
— Убери от нее руки, Дон Даулинг, или клянусь, что ты не доживешь до старости!
Он шагнул к Дону, но тогда его приятель, вынимая руку из кармана, заговорил снова:
— Спокойней, дедушка, мы уже уходим.
— Прочь с дороги! — отец оттолкнул в сторону коротышку, даже не глядя на него.
— Отец! — закричала я, потому что он вроде и не заметил, что держит в руке сообщник Дона. Коротышка как будто тоже опешил, но сказал:
— Послушай, я не хочу сделать тебе ничего плохого, так что кончай блеять, как чертов козел, и отвали.
Отец размахнулся, но его кулак не успел опуститься на коротышку. Отец вдруг дернулся, как будто что-то ударило его в грудь, потом склонил голову, потом опустились его плечи, и он медленно осел на пол.
Звука выстрела не было слышно. Крови не было.
Кричать я уже не могла и лишь с ужасом повторяла снова и снова:
— Ты... ты... ты...
Коротышка посмотрел на револьвер в своей руке и, когда я бросилась к отцу, сказал:
— Послушай, я даже и не нажимал на курок.
— Черт побери, зачем это было делать! — закричал Дон.
Даже несмотря на свое состояние, я уловила в его голосе нотки страха.
— Говорю тебе, я не стрелял. Давай сматываться.
Рот отца раскрылся, лицо было бледным и обмякшим. Я подумала, что он мертв. За ту мучительную, наполненную агонией секунду, что я оторвала взгляд от лица отца и взглянула на сообщника Дона, я успела заметить, что Констанция упала в обморок и висела на руках Дона, а за окном кухни, по обеим сторонам которого стояли эти двое, появился большой темный силуэт. Я решила, что это их третий приятель.
К тому же мысль о том, что тетя Филлис, отделенная лишь стеной, наверняка знает, что здесь творится и что замышляет ее любимый сынок, была так же ужасна, как и сцена, разыгрывающаяся перед моими глазами.
Потом вдруг я почувствовала, как мое тело наливается силой и эта волна начисто смывает чувство страха.
Сделав вид, что я пытаюсь подняться, я оперлась на печную решетку, схватила массивную чугунную кочергу и метнула ее в своих врагов, надеясь, что мое «оружие» не коснется дочери. Я и сама точно не знала, которого из двоих я хочу поразить, но фазу же поняла, что попала в цель — коротышка заорал и схватился за плечо, выронив револьвер. И в тот момент я увидела Сэма. Он стоял на пороге кухни, как раз за спиной Дона, держа в руке большое полено. В следующее мгновение оно опустилось на голову Дона с ужасным глухим звуком. Какой-то миг Дон еще стоял совершенно неподвижно, потом с протяжным стоном рухнул на пол, увлекая за собой и Констанцию. Коротышка закричал на Сэма и внезапным рывком попытался дотянуться до револьвера, лежавшего в ярде от отца.
В тот же самый миг я тоже рванулась за оружием, и мы сцепились в смертельной схватке. Но борьба продолжалась совсем недолго: вдруг что-то отбросило меня от коротышки. Я не могу описать это словами — ну, может, ощущение было примерно такое, словно меня изо всех сил шмякнули о кирпичную стену. Какая-то сила будто вдавила мое лицо внутрь, на какое-то мгновение я потеряла зрение, слух — лишь страшно громкий жужжащий звук наполнил мою голову. Потом картинка прояснилась: я опиралась на стол, взирая на распростертые на полу тела. Но они казались мне очень далекими, как море, если на него смотреть с вершины утеса, и только Сэм и сообщник Дона были совсем близко и колотили друг друга изо всех сил на коврике возле моих ног.
Дата добавления: 2019-09-02; просмотров: 111; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!