Первый кризис научной психологии



Наиболее радикальный характер, отчасти изменивший ход последующе­го развития психологической науки, имели работы профессора филосо­фии Вюрцбургского, а затем Венского университетов Франца Брентано (1838—1917). До него ассоцианисты, да и сам Вундт описывали феноме­ны сознания как более или менее сложные структуры элементов. Эта про­цедура была типичной для структурализма в психологии. В своей работе «Психология с эмпирической точки зрения» Брентано (Brentano, 1874) обратился к совершенно иной философской традиции — казалось бы, окончательно отвергнутому европейским Новым временем учению Ари­стотеля в его схоластической интерпретации, данной Фомой Аквинским (1225—1274). Определяющим принципом функционирования всего пси-

12 Этот ученик Вундта, работавший у него в лаборатории в период с 1880 по 1887 год,
стал позднее одним из основателей американской версии функционалистской психоло­
гии (см. 1.2.3) и прославился введением в психологический оборот понятия «тест», а так­
же основанием (вместе с Болдуином) двух профессиональных журналов — Psychological
46       Bulletin и Psychological Review


хического для Фомы Аквинского являются inîensiones animi — духовные силы человека, направленные на деятельное воплощение и преодоление возникающих при этом трудностей. В результате феномены сознания были описаны Брентано не в виде ассоциаций ощущений, а как интен-ционально направленные на предметы психические акты, или действия.

Подобная постановка вопроса была первым симптомом появле­ния функционализма в психологии, то есть перехода к рассмотрению возможных функций сознания, таких как регуляция активности, удов­летворение потребностей и, в конечном счете, биологическая адапта­ция в самом широком смысле слова. Влияние функционализма оказа­лось весьма выраженным за пределами Германии, причем вместо спекулятивной философии здесь роль катализатора сыграли новые био­логические представления, широко распространившиеся во второй по­ловине 19-го века, прежде всего, теория эволюции Чарльза Дарвина (1809—1882). Дарвин трактовал положительные и отрицательные эмо­ции как проявление имеющих приспособительное значение поведен­ческих тенденций приближения или, соответственно, избегания (см. 9.4.3). Под влиянием общей эволюционной трактовки эмоций у живот­ных и человека с функционалистских позиций стали рассматриваться и познавательные процессы у человека. Зачастую при этом происходи­ло уточнение и ограничение функций сознания, которое постепенно перестало восприниматься как синоним психики.

Физиолог Иван Михайлович Сеченов (1829—1905) выступил в Рос­сии с программой неинтроспективного изучения психических процессов как множества центральных, заторможенных корой головного мозга рефлексов. Сеченов доказал в простых экспериментах на мозге лягушки существование такого механизма центрального физиологического тормо­ жения. Точка зрения, согласно которой феномены сознания возникают тогда, когда кора мозга начинает контролировать посредством торможе­ния автоматическое развертывание рефлекторных процессов, намного опередила свое время. Она, в частности, хорошо вписывается в совре­менные двухуровневые модели взаимоотношений сознательных («конт­ролируемых») и автоматических процессов (см. 4.3.2, 5.1.3 и 7.2.2). Сече­нов же одним из первых обратил внимания на значение сочетания эволюционного и онтогенетического анализа феноменов психики, под­черкнув, что научная психология прежде всего должна ответить на вопрос о происхождении разнообразных «психических деятельностей» (см. 9.4.2).

Во франкоязычной психологии и неврологии Теодюль Рибо (1839— 1916), Эдуар Клапаред (1873—1940) и особенно ученик Рибо Пьер Жане (1859—1947) подробно описали так называемые психические автоматиз­ мы — зачастую весьма сложные формы активности, разворачивающиеся целиком или частично вне сферы сознания. «Французская школа» выя­вила многочисленные примеры диссоциации сознания и поведения, при­чем как в норме (гипноз), так и в патологии (истерия). Рибо (одновре­менно с Джеймсом и датчанином Ланге) разработал так называемую


моторную теорию сознания, суть которой состоит в признании внутрен­ней, идеомоторной активности основой феноменов восприятия, внима­ния и воображения (см. 5.4.1 и 9.3.3). Он же последовательно призывал к эволюционному анализу высших психических процессов и личности. Согласно «закону Клапареда», осознание отнюдь не является постоян.-ным атрибутом психических процессов и специфически связано лишь с моментами затруднений в реализации привычных действий.

В Северной Америке практическое значение сознания для успешной адаптации к среде подчеркивалось в философии прагматизма, прежде все­го в работах Чарльза Пирса (1839—1914) и Уильяма Джеймса (1842—1910). Пирс стал основателем семиотики — общей науки о знаках и их функци­ях, которую веком ранее пытался создать Кондильяк (см. 1.1.2). Философ и психолог Джеймс предложил различать «те» и «/» как, соответственно, познаваемую и познающую части самосознания личности13. В качестве особой школы американская функционалистская психология — Дж. Эн-джел, Дж. Дьюи, Э.Л. Торндайк, Р. Вудвортс и другие — пыталась соче­тать анализ сознания с изучением поведения, просуществовав пример­но до конца 30-х годов прошлого века. Следует особенно подчеркнуть влияние работ Роберта Вудвортса (1869—1962), «Экспериментальная психология» которого позволила сохранить итоги раннего периода изу­чения познавательных процессов. Перевод этого руководства на рус­ский язык (книга вышла в разгар так называемой «борьбы с космополи­тизмом») сыграл важную роль в развитии отечественной психологии.

Обсуждение интенциональности (предметной направленности) созна­ния стало центральным для феноменологии и экзистенциализма — ведущих направлений философии 20-го века. Основатель феноменологии Эдмунд Гуссерль (1859—1917) начинал как ученик математика Вейерштрасса, но познакомившись с Брентано, превратился в его восторженного последо­вателя. Описывая феномены сознания, он лишает их психологического оттенка. Эмпирическое «Я» выполняет при этом лишь функцию точки отсчета, делающей возможной интенциональное отношение к предметам. Последние также понимались им как идеальные, не выходящие за преде­лы «чистого сознания» («Bewusstsein rein als es selbst») конструкты, подоб­ные математическим понятиям. Представители экзистенциализма (уче­ник Гуссерля М. Хайдеггер, М. Мерло-Понти и Ж.П. Сартр) вернулись к функционалистской трактовке. Они подчеркнули значение обыденного сознания, включенного в направленную на решение жизненных задач активность (по принципу «in-der-Welt-sein» — «бытия в мире»). Эта фор­ма сознания отличалась ими от отстраненного, рефлексирующего созна­ния предыдущих философских учений (4.4.3 и 9.3.3). На практике это

13 При ближайшем рассмотрении это напоминает кантианское различение практи­
ческого и теоретического разума (см. 1.1.3). Джеймс поясняет, что «те» — это «эмпири­
ческое эго» («мое»), тогда как в случае «/» речь идет о «теоретическом эго», то есть о транс­
цендентальном, недоступном для эмпирического анализа первоисточнике всякой твор-
48       ческой активности.


напоминает предположение Клапареда об осознании эпизодов, которые нарушают привычный ход событий. Так, рефлексивное осознание неко­торого предмета, например молотка, обычно происходит при нарушении привычного потока активности, когда молоток слишком тяжел или у него внезапно ломается рукоятка.

Точка зрения Брентано на значение интенциональной трактовки психики повлияла и на ряд его учеников-психологов, прежде всего Ос­вальда Кюльпе (1862—1915) и Карла Штумпфа (1848—1936). Кюльпе унаследовал кафедру философии Вюрцбургского университета, кото­рую когда-то занимал его учитель, а Штумпф при поддержке Гельм-гольца основал в 1902 году институт психологии в Берлинском универ­ситете. Через 10 лет именно в этом институте появилось новое научное направление, ставшее известным во всем мире как берлинская школа гешталыппсихологии (см. 1.3.1). Одним из последствий интереса Кюль­пе к функциям сознания в поведении стал анализ процессов понима­ния и решения задач, приведший к созданию еще одного нового на­правления исследований — вюрцбургской школы психологии мышления.

По мнению представителей вюрцбургской школы, при решении за­дач возникают направленные на достижение цели процессы — мысли, ко­торые отличаются от имеющих чувственную (сенсорную и аффективную) окраску элементов вундтовской психологии прежде всего своим процессу­альным и безобразным характером. Использовав простые хронометричес­кие эксперименты, представители этого направления показали, что ис­пытуемые обычно значительно быстрее понимают афоризмы и сложные метафоры, чем сообщают о возникновении в сознании каких-либо сопут­ствующих сенсорных ощущений или образов. Сначала Кюльпе, а затем его ученик Карл Бюлер (1879—1963) подчеркнули целенаправленный и операциональный характер мышления14. Подобно тому как в арифметике есть не только числа, но и операции над ними, «решающие последние константы в мышлении — это вовсе не чувственные представления, кото­рые одно за другим разворачиваются в нас, а мыслительные операции над меняющимся материалом образов представлений» (Buehler, 1927, S. 13). Попытка последовательного описания мышления в терминах множества операций, трансформирующих условия задачи в направлении искомого решения, была предпринята несколько позднее Отто Зельцем (1881— 1944), однако его исследования были прерваны известными политичес­кими катаклизмами 30—40-х годов прошлого века15.

14 Любопытно, что уже тогда различение «статичного» и «динамичного» имело выра­
женный оценочный оттенок. «Динамичность» феноменов сознания неизменно подчер­
кивали Вундт и Титченер. Взгляды критиковавших их с «динамических позиций» пред­
ставителей вюрцбургской школы, в свою очередь, были подвергнуты критике из-за от­
сутствия «динамики» Куртом Левином.

15 Никто не знает, как могло бы пойти развитие научной психологии в Германии, если

бы не приход к власти национал-социалистов. Видные гештальтпсихологии эмигрирова-            49


В целом вюрцбургская школа не смогла решить своих задач, так как мысли и операции выступили лишь в роли новых элементов созна­ния. Был сохранен и усилен аналитический характер метода самонаб­людения, что вызывало возражения даже у Вундта (Wundt, 1910—1912). В еще большей степени опора на самонаблюдение была характерна для основных оппонентов вюрцбургской школы — представителей школы аналитической интроспекции Эдварда Титченера (1867—1927), пытав­шегося развивать традиционный структуралистский подход ассоциа­тивной психологии. На одном из этапов развития своих взглядов Тит-ченер пришел к выводу, что сознание состоит примерно из 44 000 элементов, которые в разных комбинациях порождают все восприятия, мысли и эмоции: «Дайте мне мои элементы и позвольте мне соединить их при психофизических условиях, и я обещаю вам показать психику взрослого человека как структуру без пропусков и изъянов» (Titchener, 1899, р. 294). Бесплодность дискуссии обоих направлений о роли чув­ственных образов в мышлении сыграла не последнюю роль в крушении старой менталистской психологии.

Вундт старательно избегал использования термина «память» в сво­их работах, считая его отголоском донаучной психологии способностей. Поэтому он откровенно критически относился к проекту Германа Эб-бингауза (1850—1909), поставившего своей целью изучить законы па­мяти, которые определяют временную динамику ассоциаций. В силу этих теоретических разногласий Вундт даже активно препятствовал публикациям результатов экспериментов Эббингауза, что послужило одной из причин создания, по инициативе и под редакцией Гельмголь-ца, первого собственно психологического журнала в мире — Zeitschrift für Psychologie16. Первый номер этого журнала открывается статьей Эб­бингауза, посвященной обзору основных результатов его исследований.

Благодаря экспериментам Эббингауза по запоминанию рядов бес­смысленных слогов были построены так называемые кривые забывания (см. 5.4.1), а также впервые был описан эффект края — лучшее воспро­изведение первых и последних элементов ряда по сравнению с цент­ральными элементами. Этому действительно очень выраженному эф­фекту суждено было позднее сыграть важную роль в создании моделей памяти когнитивной психологии (см. 2.2.1 и 5.2.1). На частые обвине­ния оппонентов в механицизме Эббингауз отвечал, что ориентируется

ли. Карл Бюлер и его жена Шарлотта (одна из основательниц гуманистической психоло­гии) сначала сменили Дрезден на Вену, а затем бежали в США. Дункер покончил жизнь самоубийством. Зельц погиб на пути в концентрационный лагерь.

16 В определенной степени Вундт предвосхитил взгляды и тип исследований англий­
ского психолога Фредерика Бартлетта, который, кстати, тоже крайне критически оцени­
вал вклад Эббингауза в психологию познания (см. 1.4.2). Вундта и его сотрудников инте­
ресовали процессы запоминания и узнавания сложного осмысленного материала. Счи­
талось, что решающую роль в узнавании сложного материала играет чувство «знакомое -
50       ти» (сам этот термин был введен в психологию датчанином Гёффдингом).


не на ньютоновскую механику, а на физику Маха, устанавливая лишь математические отношения между независимыми и зависимыми пере­менными. Использование бессмысленного материала, вызванное стрем­лением изучать законы памяти в «чистом виде», было включено потом в необихевиористскую традицию «вербального научения». Следует отме­тить, однако, что даже при таком намеренно обессмысленном материале частота осмысленных ассоциаций оказалась переменной, которая играла едва ли не ведущую роль в запоминании.

Несколько менее известными латаются исследования другого видного немецкого психолога того периода leopra Элиаса Мюллера (1850—1934). Вместе с А. Пильцекером Мюллер обосновал в 1900 году теорию двух раз­личных форм памяти — динамической («персеверирующей») и постоянной. В основе перехода от динамического к постоянному формату сохранения знаний, по их мнению, должен лежать некоторый (в то время совершен­но гипотетический) процесс нейрофизиологической консолидации следа (см. 5.3.2). Соответствующее различение было использовано и в первых моделях запоминания когнитивной психологии, как различие процессов в первичной (кратковременной) и вторичной (долговременной) памяти (см. 2.1.3 и 5.2.1)17. Мюллер также разработал вполне созвучную после­дующим моделям когнитивной психологии теорию, в которой попытал­ся, исходя из юмовской схемы ассоциации элементов сознания, объяс­нить целенаправленный характер мышления. Решение этой задачи оказалось возможным лишь благодаря построению иерархической сис­темы, в которой категориальные представления оказались под контро­лем некоторого более высокого уровня, принимающего решения о тор­можении или активации ассоциативных связей (см. 8.1.1).

Учеником Мюллера А. Иостом были описаны два общих закона ди­намики прочности следа памяти. Согласно первому из законов Моста, из двух ассоциаций равной прочности, но разного возраста более старая за­бывается медленнее. Второй закон имеет отношение к заучиванию ма­териала: приращение прочности следа, вызванное новым заучиванием, обратно пропорционально исходной прочности следа. Оба закона легко формализуются с помощью дифференциальных уравнений:

(1) dx/dt = — kx

(2) dx/dT = m (λ - x),
имеющих следующие решения:

 

(1) xt = xoe-kt

(2) χτ = λ - (λ - xe)e-mT,

где χ — прочность следа или ассоциации; k, m и λ — константы; t — вре­мя при забывании, а Т — время или число попыток заучивания. Первый закон Иоста до сих пор используется в когнитивной психологии при анализе процессов забывания, а второй — широко использовался в ис­следованиях «вербального научения» (см. 5.2.1 и 5.4.1).

17 По феноменологическим основаниям (а именно сохраняется ли некоторое содер­
жание непрерывно в сознании или нет) первичную и вторичную память различали в кон­
це 19-го века также немецкий физиолог Эркнер и один из основателей философии праг­
матизма Джеймс.                                                                                                                                     51


52


Особого упоминания заслуживают исследования зрительных обра­зов, начатые уже Фехнером, который посвятил их классификации не­сколько глав второй части своих «Элементов психофизики» (такого рода исследования были названы им «внутренней психофизикой» в отличие от «внешней психофизики», занимающейся измерением ощущений фи­зических стимулов). Родственник Дарвина Фрэнсис Гальтон ( 1822— 1911) провел самые ранние дифференциально-психологические иссле­дования отчетливости, или «яркости» зрительных представлений, в то время как Г.Э. Мюллер проанализировал зависимость пространствен­ных характеристик образов объектов от субъективных (совпадающих с осями тела субъекта, или эгоцентрических) и объективных (определяе­мых верхом, низом, левой и правой стороной и т.д. самих предметов — экзоцентрических) систем координат.

Вместе с тем и в этой области исследований вновь отчетливо выс­тупила невозможность однозначной интерпретации интроспективных данных. Кюльпе и К. Пэрки, работавшая у Титченера в Корнельском университете, пришли к противоположным выводам о характере влия­ния зрительных образов на восприятие зрительных сигналов околопо­роговой интенсивности, при этом Кюльпе полагал, что одновременное представливание мешает восприятию. Окончательно этот вопрос не вы­яснен до сих пор, хотя современные работы скорее подтверждают мне­ние Пэрки, считавшей, что в результате активного, «встречного» пред-ставливания стимула происходит снижение сенсорных порогов (см. 6.4.2). Никто из этих исследователей, при всем внешнем различии их позиций, не пошел дальше доступных в то время механистических и хи­мических аналогий. Так, Кюльпе объяснял образы последействием ощу­щений, а Эббингауз сравнивал их с фотографическими отпечатками.

Бездоказательность подобных аналогий и неопределенность выво­дов по основным проблемам привели к тому, что уже в конце 19-го века стал обсуждаться вопрос о кризисе психологии, а так называемым номо- тетическим (то есть основанным на выделении законов, «объясняю­щим») наукам были противопоставлены науки идеографические (описа­тельные, или «понимающие»). Один из видных участников этих событий следующим образом охарактеризовал ситуацию: «Вереница сырых фак­тов; немного разговоров и споров вокруг отдельных мнений; немного классификации и обобщения на скорее описательном уровне; строгое убеждение, что нам доступны состояния сознания и что наш мозг как-то влияет на них: но ни одного закона в смысле законов физики, ни одного утверждения, из которого можно было бы вывести надежные следствия. Мы даже не знаем терминов, в которых можно описать то, по отношению к чему эти законы могли бы быть установлены. Это не наука, а лишь на­дежда на науку... В настоящее время психология находится в состоянии физики до Галилея... и химии до Лавуазье...» (James, 1892, р. 468).


1.3 Поведенческие и физикалистские направления

1.3.1 Психология как наука о поведении и физических гештальтах

Начиная с 10-х годов прошлого века изучение образов представлений, восприятия, внимания и мышления резко затормозилось. «Попробуйте доказать мне, — писал основатель бихевиоризма Джон Уотсон (1878— 1958), — что вы обладаете зрительными представлениями, слуховыми представлениями или какими-либо другими видами психических (бес­телесных) процессов. До сих пор у меня есть лишь ваши невероятные и решительно ничем не подкрепленные заявления, что вы обладаете всем этим. Наука же нуждается в объективных доказательствах, которые только и могут служить надежной основой для ее теорий» (Watson, 1928, р. 75). Американский бихевиоризм и немецкая («берлинская») школа гештальтпсихологии независимо друг от друга, но практически одновре­менно предприняли попытку построения психологии как естественно­научной дисциплины.

Появление бихевиоризма было связано, во-первых, с критикой вунд-товской психологии, которую прагматизм вел начиная с 1880-х годов. Уже тогда Чарльз Пирс отрицал прямую доступность знания о внутреннем мире: «Нет оснований для веры в возможность интроспекции, и, следо­вательно, единственный способ изучения психологических вопросов со­стоит в анализе внешних фактов» (Peirce, 1931 — 1958, ν. 3, p. 47). К концу жизни эта точка зрения стала оказывать все большее влияние и на Джейм­са, хотя ни тот, ни другой не отрицали традиционное понимание предме­та психологии как науки о феноменах сознания. Вторым, собственно на­учным источником и даже образцом методологии исследования стали работы Нобелевского лауреата (1901 года) по физиологии Ивана Петро­вича Павлова (1849—1936), доказавшего возможность исследования на­учения (формирования условных рефлексов) в рамках строго объективно­го, физикалистского анализа поведения. Именно Павлов стал штрафовать своих сотрудников за использование менталистской, то есть основанной на понятиях психологии сознания терминологии. Наконец, третьим, прежде всего историко-культурным фактором стала популяризация в США (в результате активной поддержки ученика Вундта Стэнли Холла) идей создателя психоанализа Зигмунда Фрейда (1856—1939) и его после­дователей18.

18 В том, что касается собственно экспериментальных исследований познавательных
процессов, вызывает понимание позиция Эйнштейна, отмечавшего, что он ценит Досто­
евского как ученого, а Фрейда как писателя. Психоанализ оказал, однако, заметное вли­
яние" на современные теоретические модели памяти и внимания, особенно на так назы­
ваемый энергетичесий подход, рассматривающий внимание в качестве недифференциро­
ванного «пула ментальных ресурсов» (см. 4.3.1). Кроме того, в своем раннем «Проекте
научной психологии» Фрейд (Freud, 1895/1981) предсказал современное значение нейро-
сетевых
и нейрогуморальных исследований (см. 2.3.3 и 9.4.3).                                                        53


Хорошим примером могут служить работы ученика Джеймса, видно­го представителя функционализма Эдварда Л. Торндайка, сформулиро­вавшего три общих закона научения у человека и животных:

1) закон эффекта — реакции на некоторую ситуацию («стимул»), ко­
торые получают положительное подкрепление, постепенно зак-,
репляются и становятся привычными ответами на эту ситуацию;

2) закон готовности — серия последовательно подкрепляемых реак­
ций постепенно образует цепной рефлекс;

3) закон упражнения — ассоциативные связи между стимулами и
реакциями укрепляются при повторении и ослабевают при его
отсутствии.

С помощью этих законов, как считал Торндайк, можно объяснить ус­ложнение поведения в процессах развития, не прибегая к традиционной терминологии психологии сознания. Законы научения Торндайка стали основой для описания процессов так называемого оперантного научения в бихевиоризме и необихевиоризме (см. 1.3.2).

Гештальтпсихология была более радикальным направлением психо­логической мысли, чем бихевиоризм. Уотсон и его наиболее известный последователь Б.Ф. Скиннер (1904—1992) не сомневались в валидное™ аналитического метода, восстанавливая в терминах стимулов и реакций сенсуалистскую модель пассивного («пустого») организма. Основатель гештальтпеихологии Макс Вертхаймер (1880—1943) и его наиболее из­вестные последователи (В. Кёлер, К. Коффка, К. Левин, К. Дункер) по­лучили широкое философское и естественно-научное образование. В философии гештальтистов привлекали идеи Канта об априорных формах созерцания, а также современной им феноменологии. Образцом науч­ных исследований стала физика. Институт психологии Берлинского университета, созданный при поддержке ректора этого университета Гельмгольца, был (и до сих пор остается) частью физического факульте­та. Коллегами гештальтпеихологов по факультету были Нобелевские ла­уреаты по физике Макс Планк и Альберт Эйнштейн. Это, в частности, позволило Вертхаймеру провести основанный на личных беседах с Эйн­штейном анализ истории создания теории относительности (см. 8.3.2). Физическая наука в целом находилась тогда в состоянии беспрецедент­ного подъема. Ее понятия, прежде всего понятие поля, не могли не быть привлекательны для людей, которые были способны ими воспользовать­ся. Это объясняет многое в том, что и как гештальтисты собирались из­менить в психологии.

Они не только отказались от терминологии менталистской психо­логии, но и выдвинули программу изучения априорных качеств целост- ностных форм Gestaltqualitaeten, описанных ранее в физике Э. Махом и в философии учеником Брентано Христианом фон Эренфельсом. Та­ким качеством целостности, например, обладает мелодия. Она легко уз­нается нами при проигрывании в другом музыкальном ключе, хотя при -.    этом меняются все физические звуки, а следовательно, и предполагае-


мые сенсорные составляющие восприятия (или «ощущения»). Целост­ным гештальтом является любое наше восприятие, так как воспринима­емая картина неизбежно организуется нами на имеющую «характер предмета» (и феноменально как бы выступающую вперед) фигуру и име­ющий «характер субстанции» (и как бы продолжающийся за фигурой) фон. Само описание фигуры и фона было введено ранее в психологию датчанином Эдгаром Рубином — одним из учителей создателя кванто­вой механики Нильса Бора. Гештальтпсихологами были выявлены ос­новные закономерности такого разделения. С их точки зрения, разделе­ние феноменального (воспринимаемого) поля на фигуру и фон — объективный процесс, определяемый так называемыми законами пер­ цептивной организации.

Первоначально Вертхаймером было выделено 6 таких законов, ко­торые затем стали объединять в некоторый единый «закон прегнантно -сти». Объекты, которые

1) расположены близко друг к другу («закон близости»),

2) имеют похожие яркостные и цветовые характеристики («сходства»),

3) ограничивают небольшую, замкнутую («замкнутости»)

4) и симметричную область («симметрии»),

5) естественно продолжают друг друга («хорошего продолжения»),

6) движутся примерно с равной скоростью в одном направлении («об­
щей судьбы»),

скорее будут восприняты как единое целое, или фигура, а не как разроз­ненные элементы среды, или фон (рис. 1.2А)19.

Надо сказать, что в психологическом сообществе гештальтисты были настоящими «возмутителями спокойствия». Прежде всего они высмея­ли попытки описания ощущений как «сырых» элементов сознания. В этой критике Вольфганг Кёлер (1886—1967) во многом опирался на бо­лее ранние соображения Канта (см. 1.1.3). Далее, в лице Курта Коффки (1886—1941) гештальтпсихологи выступили против умозрительной кон­цепции «уровней сознания» («эйдетики») марбургской психологической школы (эта концепция позднее стала официальной психологической доктриной национал-социализма — см. 5.3.1). Они критиковали попыт­ки объяснить целостность восприятия существованием некоторых иерархических более высоких образований, объединяющих нижележа-

19 Разделение на фигуру и фон не только универсально для нашего восприятия (при­
сутствуя, например, в восприятии музыки — Sloboda, 2003), но и далеко выходит за рамки
перцептивных эффектов. Так, в эмоциональной сфере ему соответствуют понятия «чув­
ство» и «настроение». В начале 21-го века это различение продолжает оставаться одной
из важнейших проблем психологии, лингвистики и когнитивной науки в целом (см. 3.3.1,
7.3.2 и 8.1.2). Хотя новые исследования во многом дополняют классические взгляды, их
основное содержание остается неизменным, за одним исключением. Описывая законы
перцептивной организации, гештальтпсихологи пытались избежать использования мен-
талистского термина «внимание». Современными авторами те же самые эффекты зачас­
тую трактуются как проявление внимания (см. 4.2.2).                                                                      55


56


Рис. 1.2. Примеры перцептивной организации: А. Законы близости, сходства, хорошего продолжения и симметрии; Б. Какой хорошо знакомый объект содержится в данной конфигурации?

щие элементы или процессы (именно так объясняли возникновение ка­честв гештальта австрийские психологи, представители школы Граца А. Майнонг и В. Бенусси). Аналогично, один из оппонентов гештальт-психологии Г.Э. Мюллер предположил, что образование гештальтов — результат быстрых сдвигов фокуса внимания от одних элементов к дру­гим по типу процесса сканирования, встречающегося в современных моделях переработки информации человеком (см. 3.2.1). Уже в случае восприятия слов, как считал Кёлер, это требует чрезмерно сложного уп­равления — в дополнение к отдельным актам внимания к буквам нужен еще один акт для объединения их в целое. Целое первично по отноше­нию к элементам, подобно тому как кантианские категории простран­ства и времени первичны по отношению к любому акту восприятия.

В своих работах гештальтпсихологи не уставали критиковать метод аналитической интроспекции, отрицали роль прошлого (ассоциативно­го) опыта и сильно сомневались в полезности таких центральных для традиционной психологии сознания понятий, как «ощущение», «внима­ние» и «бессознательные умозаключения». Не ограничиваясь критичес­ким анализом, гештальтпсихологи обосновывали свои утверждения с помощью простых демонстративных примеров. На рис. 1.2Б показана конфигурация, содержащая некоторый, очень хорошо известный каждо­му читателю из прошлого опыта объект. Однако практически никому не удается спонтанно его обнаружить (речь идет о цифре «4» на пересече­нии горизонтальной линии и двух окружностей). Данный эффект мас­кировки знакомого объекта объясняется тем, что законы перцептивной организации (в данном случае речь идет о законе хорошего продолже­ния) несоизмеримо сильнее влияют на структурирование нашего вос­приятия, чем прошлый опыт и предположительно связанные с ним «ас­социативные тенденции».


Новизна исследовательской программы гештальтпсихологов состо­яла и в том, что они призывали двигаться «от сложного к простому», а не «от простого к сложному» (см. 1.4.2). С этой точки зрения можно срав­нить элементаристский подход к объяснению решения задач в вюрц-бургской школе и особенно в бихевиоризме с пониманием мышления гештальтпсихологами. Для них мышление было процессом, имеющим, подобно мелодии, начальные, промежуточные и финальные фазы. Ос­нову финальной фазы составлял инсайт (английский перевод немецко­го термина Einsicht) — целостное переструктурирование проблемной си­туации, после которого решение становилось очевидным. Решение задач по типу инсайта у животных было обнаружено Кёлером в его ис­следованиях интеллекта человекообразных обезьян (шимпанзе вида Pan trogloditis), которые проводились им во время интернирования на остро­ве Тенерифе с 1913 по 1920 год. Творческий характер мышления челове­ка был особенно убедительно продемонстрирован на материале реше­ния задач одним из учеников Вертхаймера и Кёлера, Карлом Дункером (1896-1940)20.

Результаты этих работ имели фундаментальное общеметодологи­ческое значение. Они первыми показали, что обходные пути часто ко­ роче прямых, а простые решения неадекватны в сложных ситуациях или в стратегической перспективе (см. 8.3.2 и 8.4.2). Такое понимание мыш­ления разительно отличалось от описания процессов решения задач их современниками и главными оппонентами — бихевиористами, которые считали, что процессы решения задач основаны на механическом по­вторении проб и ошибок. В конце жизни Вертхаймер и Дункер заинте­ресовались проблемой природы морали и человеческих ценностей, под­готовив своими работами условия для возникновения гуманистической психологии. Берлинская школа довольно быстро стала элитарной группой внутри мировой психологии. Не случайно столь тесными были много­летние научные и личные контакты гештальтпсихологов с ведущими американскими психологами, Э. Толменом (см. 1.3.3) и Дж.Дж. Гибсо-ном (см. 9.3.1), а также с представителями Московской школы культур­но-исторической психологии во главе с Л.С. Выготским и А.Р. Лурия (Scheerer, 1980).

1.3.2 Опыт галилеевской перестройки психологии

Как известно, однако, многие гештальтпсихологи, прежде всего Кёлер, были сторонниками крайней формы физического редукционизма, по­лучившей позднее название теории идентичности психики и мозга (см.

20 В наиболее известной из дункеровских задач испытуемым предлагалось найти ме­
тод разрушения раковой опухоли внутренних органов с помощью внешнего источника
радиации без повреждения здоровых тканий (см. 8.2.1).                                                                   57


9.1.3). Факторы, определяющие динамику гештальтов, были переведены ими из области психических феноменов — «феноменального» — в об­ласть физико-химических процессов, разворачивающихся в коре голов­ного мозга. В философском плане гештальтпсихологи придерживались представления о тройном изоморфизме — структурной идентичности фи­зических, физиологических и психических процессов. В перспективе они надеялись свести феноменальные явления к состояниям мозга. Если нет психологических законов, которые не были бы одновременно законами процессов в нервной системе, то достаточно полное описание состоя­ний живого человеческого мозга должно позволить до последней дета­ли восстановить субъективные переживания. Законы внутренней пси­хофизики (то есть законы отношений физиологических и психических процессов) мыслились при этом по типу законов, описывающих огром­ный класс физических процессов: от формирования кристаллов в пере­насыщенном растворе до образования галактик21.

Именно эту черту гештальттеории — стремление найти единообраз­ное объяснение для, казалось бы, совершенно различных феноменов — и относил к примерам так называемого «галилеевского способа обра­зования понятий» сотрудник кёлеровского института Курт Левин (1890—1947). В программной статье, опубликованной в органе нового философского направления — неопозитивизма — журнале «Познание» («Erkenntnis»), Левин (Lewin, 1930/31) призвал окончательно преодо­леть пережитки аристотелевского мышления в психологии. Эта статья сразу же была переведена на английский язык и стала известна значи­тельно более широкому кругу психологов на Западе, чем другие круп­ные исследования причин первого кризиса психологии — например, так и оставшаяся непереведенной книга Бюлера (Buehler, 1927) или во­обще не публиковавшаяся в течение нескольких десятилетий методоло­гическая работа Л.С. Выготского (1982—1984).

Статья Левина начинается с анализа методологических принципов физики Нового времени. Он подчеркивает здесь отказ от телеологичес­ких объяснений и качественных, чаще всего дихотомических классифи­каций, характерных для физики Аристотеля. Выявление общих («гено-типических») законов типа закона свободного падения, к которым можно свести различные группы феноменов, он называет гомогенизаци­ ей. Считая значительную часть современной ему психологии еще арис­тотелевской, Левин отмечает, что помимо гештальтпсихологии галиле-евские тенденции характерны для бихевиоризма и рефлексологии. Наибольшей похвалы удостоен психоанализ: «В области психологии

21 Кёлер (Koehler, 1924) в своей работе о физических гештальтах указывает и адекват­
ный, с его точки зрения, математический аппарат. Речь идет о разновидности дифферен­
циальных уравнений, созданных французским математиком Пьером Симоном Лапласом.
То, что эта новая «мировая формула» порождает гармонические функции, завершает кар-
58       тину основанного на эстетической эвристике физического редукционизма.


потребностей, аффектов и характера учение Фрейда... устранило грани­цы между нормальным и патологическим, между повседневным и чрез­вычайным и тем самым наметило гомогенизацию всей психологии, ко­торая... уже сейчас может быть поставлена рядом с гомогенизацией "земного" и "небесного", осуществленной физикой Нового времени» (Lewin, 1930/31, S. 446). В конце статьи Левин демонстрирует возмож­ность объяснения поведения ребенка с помощью векторной алгебры и намечает перспективу использования топологии для разработки теории личности. Психология, по мнению Левина, подошла к историческому моменту галилеевской перестройки ее понятийного аппарата.

Работа Левина является примером применения идей неопозитивиз­ ма, или логического позитивизма. По своей направленности неопози­тивизм является продолжением линии эмпиризма, современной его формой. В результате создания теории относительности и квантовой механики — великих революций в физике начала 20-го века — предста­вители этого направления (М. Шлик, Р. Карнап, Р. Райхенбах и др.) выдвинули задачу очистить язык науки от остатков ненаучных, мета­физических понятий. Они утверждали, что осмысленными научными высказываниями являются лишь два класса утверждений: логико-мате­матические высказывания, валидность которых оправдана соответству­ющими формальными правилами, и так называемые «протокольные предложения» — констатации, непосредственно проверяемые физичес­ким наблюдением.

На рис. 1.3 показана общая, восходящая к Канту схема критическо­ го реализма. Позитивист может считать себя находящимся либо в ле­вой, либо в правой части этой схемы, одновременно отрицая как мета­физический вопрос о существовании чего-либо по другую сторону трансцендентального барьера. Соответственно, «протокольные пред­ложения» будут проверяться либо физическими, либо интроспектив­ными наблюдениями. Такие предшественники неопозитивизма, как Беркли, Юм и Мах, находились на субъективно-идеалистических по­зициях. Склонность к солипсизму была характерна и для ранних эта­пов развития неопозитивизма. Но затем господствующей стала линия физикализма: утверждалось, что все научные высказывания можно пе­ревести на некоторый объективный язык, описывающий физические события. Этот подход был распространен его основателями и на пси­хологию, где встретил полное понимание, подготовленное общей не­удовлетворенностью положением дел в традиционной психологии со­знания. Особенно сильное влияние на психологию оказал операционализм — разновидность неопозитивизма, разработанная американским физи­ком П. Бриджменом. Согласно этому автору, значение всякого понятия исчерпывается описанием физических операций (например, инструк­ций для измерения), с помощью которых может быть проверена пра­вомерность его использования.


59


Трансфеноменальный мир


Феноменальный мир


организм




,ЦПФС


с критически-феноменальный ми


внешний мир


 


Рис. 1.3. Общая модель критического реализма (по: Bischof, 1966). ОЧ — органы чувств, СМ — схема мира, СТ — схема тела, ЦПФС — центральные психофизиологические структуры; 1, 2, 3 — процессы, включенные соответственно в непосредственное воспри­ятие, физическое и нейрофизиологическое исследование; А — то, что относится к внешнему миру, или схеме мира; Б — то, что относится к организму, или схеме тела; а — сенсорно-перцептивные процессы; б — рациональное мышление.

Со времени левиновского призыва перестроить понятийный аппа­рат психологии «по Галилею» прошло более 70 лет, и можно утверждать, что стремление свести качественно различные феномены к возможно меньшему числу фундаментальных законов или моделей, формально ха­рактеризующихся качествами симметрии, сохранения и равновесия, действительно определило облик значительной части мировой психоло­гии 20-го века, будь это психоанализ с конечной редукцией всех форм эмоциональной жизни к энергии «либидо», топологическая теория лич­ности самого Курта Левина или, например, гомеостатическая концеп­ция психологии развития — «генетическая эпистемология» — швейцар­ского психолога и биолога Жана Пиаже (1896—1984)22.


60


22 Генетическая эпистемология также многим обязана операционализму Бриджмена. По словам Пиаже, «...операционализм обеспечивает действительную основу для связи логики и психологии. С тех пор как логика основывается на абстрактной алгебре и зани­мается символическими преобразованиями, операции... играют в ней чрезвычайно важ­ную роль. С другой стороны, операции — актуальные элементы психической деятельно­сти, и любое знание основывается на системе операций» (Пиаже, 1969, с. 579).


Наиболее явное влияние логический позитивизм оказал на необи­хевиоризм, видные представители которого Эдвард Толмен (1886—1959), Кларк Халл (1884—1952) и С.С. Стивене (1906—1973) посвятили анали­зу этого философского направления специальные работы. Историчес­кая заслуга самого необихевиоризма состоит в том, что он впервые поднял культуру гипотетико-дедуктивного экспериментирования в психологии до уровня физико-химических наук (напомним, что у Вунд-та и гештальтпеихологов исследования имели еще характер отдельных демонстраций). В стремлении показать научную строгость нового под­хода Халл даже построил изложение своей версии теории научения в форме гипотетико-дедуктивных постулатов, явно повторяющей струк­туру «Принципов» Ньютона.

В необихевиоризме также весьма отчетливо выступила и тенден­ция к гомогенизации различий. Так, длительное время в употреблении был один-единственный принцип (вместо трех законов Торндайка — см. 1.3.1), объяснявший все виды поведенческого (оперантного) науче­ния: «Комбинация стимулов, сочетавшаяся с некоторым движением, при повторном появлении увеличивает вероятность возникновения того же движения». Удивительным образом в этой формулировке нет упоминания ни специфики (например, модальности) стимулов, ни ха­рактера (а тем более цели!) самого движения. Утверждение сделано в форме констатации абстрактного отношения двух переменных. Исклю­чались и какие-либо межвидовые различия: «Я убежден, — писал Тол­мен, — что абсолютно все существенное для психологии... может быть установлено в ходе упорного... анализа поведения крысы в... лабирин­те» (Tolman, 1938, р. 34). Наконец, Б.Ф. Скиннер приводит в одной из своих работ три очень похожие кривые научения, отмечая в подписи к рисунку, что одна из них принадлежит голубю, другая — крысе, а тре­тья — обезьяне. «Кошка, собака и человеческий ребенок могли бы до­бавить другие кривые к этому рисунку» (Skinner, 1959, р. 374).

1.3.3 Второй кризис научной психологии

Начав с гаяилеевских претензий на научное объяснение феноменального мира и поведения, оба ведущих направления зарубежной психологии се­редины 20-го века пришли вскоре к отрицанию ведущих постулатов. Так, в частности, выяснилось, что законы образования гештальтов не только не всеобщи, но не распространяются даже на те феномены, по отноше­нию к которым они первоначально были сформулированы. Оптико-гео­метрические иллюзии оказались зависящими от культурных факторов (Лурия, 1974) и, как стало выясняться в последнее время (см. 3.4.1), от характера осуществляемых по отношению к объектам действий. Нейро­физиологические исследования, в свою очередь, не подтвердили идеи физикалистского редукционизма в его кёлеровском понимании (При-брам, 1980). Вместо единого, описываемого лапласовскими уравнения-    61


ми закона целостности уже в 1930-е годы насчитывалось свыше ста за­конов перцептивной организации (Helson, 1933). Сегодня для нас геш-тальтпсихология — это не грандиозное обобщение закономерностей физических, физиологических и психических процессов, а множество изолированных, хотя подчас и чрезвычайно любопытных феноменов. ■

Еще более демонстративную неудачу потерпел необихевиоризм. Накопленные в результате исследований данные заставили пересмот­реть предположение об атомарной, сенсомоторной (ассоциативные це­почки пар «стимул-реакция») основе научения. Так, оказалось, что крысы, постепенно научившиеся пробегать лабиринт, сразу же находят нужный путь, если им неожиданно приходится преодолевать его вплавь. Очевидно, основой навыка не могут быть просто цепочки зау­ченных зрительно-двигательных связей, поскольку они полностью ме­няются при изменении характера движений. Вероятной основой могло бы быть некоторое более абстрактное топографическое знание, своего рода когнитивная карта лабиринта (см. 6.3.2). Точно так же поисковая активность животных в лабиринте обычно оказывается не совсем слу­чайной. Вместо простого накопления совершенно случайных проб и ошибок наблюдается скорее что-то вроде систематического обследова­ния участков лабиринта, которое можно сравнить с проверкой одной частной «гипотезы» за другой.

После подобного операционального введения Толменом понятий «намерение», «гипотеза», «викарные пробы и ошибки», «когнитивные карты» критики, прежде всего представитель ортодоксального бихевио­ризма Э. Газри, усмотрели в этом возвращение к психологии сознания. Наличие направляющей поисковую активность животного когнитивной карты, по их мнению, с необходимостью предполагает и существование внутреннего наблюдателя — гомункулуса — со всеми вытекающими по­следствиями в отношении бесконечного регресса объяснительных кон­структов («проблема Юма» — см. 1.1.2).

Эдвард Толмен, разработавший когнитивную теорию поведения (или так называемый молярный бихевиоризм) и широко использовавший неко­торые термины психологии сознания, несомненно, был одним из пред­шественников когнитивной психологии в современном ее понимании. В его работах нашли отражение гештальтпсихология, взгляды создателя ве­роятностного функционализма Э. Брунсвика и их общего учителя К. Бю-лера23. Специфической особенностью необихевиоризма Толмена было подчеркивание целенаправленности поведения. Но понятие целенаправ­ленности отсутствовало в галилеевско-ньютоновской модели мира и фактически представляло собой возвращение к аристотелевскому спо-

23 После защиты диссертации под руководством Гуго Мюнстерберга Толмен в 1913 году
работал у Коффки, а в 20-е годы приезжал в Германию и Австрию для ознакомления с
62       достижениями гештальтпсихологии и консультаций у Бюлера (см. Helson, 1975).


собу мышления. Надо сказать, что это развитие было предсказано Бю-лером еще в 1927 году в работе о кризисе психологии: «Бихевиоризм практически (sachlich) не способен определить единицы и упорядо­ченность наблюдаемой картины поведения, не внося момента направ­ленности на цель, то есть вне телеологической системы координат» (Buehler, 1927, S. 37).

Как отмечалось, необихевиоризм служит примером гомогенного объяснения научения. Это допущение было поставлено под сомнение не кем иным, как Куртом Л евином (1942/2001), отметившим после не­скольких лет пребывания в США, что гомогенное объяснение всех форм научения эквивалентно попытке описать самые разнообразные химические реакции одной единственной формулой. Еще один видный гештальтист, Карл Дункер (Dunker, 1939), в работе, посвещенной осно­ ваниям этики, выступил против релятивистской трактовки морали как закрепленного в результате воспитательных воздействий навыка (см. 1.1.2 и 9.4.1). Этому пониманию противоречат факты гибкости нашего поведения. Даже в жаркий день никто не станет разгуливать по улицам города в купальном костюме, вполне пристойном для пляжа. Фотомо­дель в ателье или пациентка на приеме у врача могут какое-то время, не испытывая обычного при других обстоятельствах чувства стыда, ос­таваться существенно раздетыми. Сам процесс раздевания, однако, скорее всего, будет происходить за ширмой. Хотя правдивость — одна из целей нравственного воспитания, мораль позволяет нам быть в раз­личной степени правдивыми в ситуации беседы у постели тяжело боль­ного, при ответе на бестактный вопрос или же при вызове в суд для дачи свидетельских показаний.

Универсальность законов научения была затем опровергнута в ходе экспериментальных исследований самих американских психологов. Прежде всего оказалось, что законы научения не могут быть перенесены на человека: необихевиористские исследования относительно элемен­тарных форм «вербального научения», продолжившие эббингаузовскую линию анализа запоминания последовательностей слогов и изолирован­ных слов, к началу 1960-х годов установили, что решающую роль при этом играет не чисто механическое повторение стимулов, а психологи­ческие факторы значимости ассоциативных связей, их осознания и ожи­дания повторного использования (см. 5.4.2).

Важную роль в судьбе бихевиоризма сыграли первые систематичес­кие исследования поведения животных в естественных условиях, прове­денные европейскими этологами, двое из которых — ученик Бюлера Конрад Лоренц (1903—1986) и голландец Нико Тинберген (1907—1984) — были удостоены Нобелевской премии. При детальном анализе поведе­ния с помощью этологических методов наблюдения вскрылось такое разнообразие форм научения и столь тонкое их соответствие экологии (типичным условиям обитания) конкретного биологического вида, что «гарвардский закон научения» образца 1972 года уже гласил: «При наи-       63


более строго контролируемых условиях проклятое животное делает только то, что ему хочется!»

Коррекции и многочисленные дополнения к бихевиористским за­конам научения практически свели на нет их гомогенный характер. При­мером может служить установленный Дж. Гарсия (например, Garcia,· McGowan & Green, 1972) новый тип научения, настолько отличающийся от известных типов условных реакций, что автору открытия (ученику Толмена) в течение нескольких лет не удавалось опубликовать результа­ты ни в одном психологическом журнале. Речь идет об избегании крысой того вида пищи, поедание которой сопровождалось инъекцией слабой дозы отравляющего вещества. Научение оказалось одноразовым, эффек­тивным лишь при задержке инъекции на время, не превышающее не­скольких часов, и распространялось преимущественно на ту пищу, кото­рая выделялась по вкусу на фоне всего, что животное ело в этот период. Этот феномен легко понять с телеологических (аристотелевских) пози­ций, учитывая биологическое значение и временную динамику усвоения пищи24. Интересно, что отрицательное подкрепление вкуса пищи удара­ми электрического тока не приводило к аналогичному обучению, неза­висимо от того, сколько раз такое подкрепление осуществлялось.

Самый серьезный удар по необихевиоризму был, однако, нанесен не психологами и биологами, а практически мало кому известным тог­да молодым лингвистом. Когда Б.Ф. Скиннер в 1957 году попытался в работе «Вербальное поведение» распространить крайний эмпиризм на объяснение психологических особенностей речи, ему был дан ответ с крайне рационалистических позиций. В рецензии на эту книгу Ноам Хомский (Chomsky, 1959) указал на ряд проблем и протийоречий, воз­никающих при попытках бихевиористов объяснить те аспекты поведе­ния человека, которые выходят за рамки простых условных реакций на отдельные физические стимулы. В самом деле, что является тем физи­ческим стимулом, который заставляет человека, подошедшего к карти­не, внезапно сказать: «Рембрандт»? Что было тем прошлым подкрепле­нием, которое позволяет правильно понять и отреагировать на впервые слышимый вербальный стимул «Кошелек или жизнь»? Не очень вразу­мительные ответы необихевиористов на эти вопросы последовали толь­ко через 13 лет.

Вклад Хомского в создание когнитивной науки этим далеко не ог­раничился. Он ввел в современную лингвистику, а заодно и в психоло­гию понятие «правило», с помощью которого можно объяснить, каким

24 Современный бихевиоризм претерпел странную метаморфозу. В последние десяти­
летия потребности, фрустрации, антиципации, аппетитные состояния, страхи, любопыт­
ство, а также приятные и неприятные эмоции настолько бессистемно заполняют страни­
цы немногочисленных журналов этого направления, что возникающие при этом трудно­
сти определения понятий оказываются вполне сопоставимыми с трудностями анализа
64       интроспективных отчетов в лабораториях Кюльпе и Титченера.



 


Рис 1.4. Примеры структур, порожденных повторным применением относительно про­стого алгоритма (так называемых L-грамматик — по: Prusinkiewicz & Lindenmayer, 1996).


образом индивид способен понять или «породить» новое, никогда ра­нее не слышанное им высказывание. В качестве наглядной иллюстра­ции подобных порождающих, или генеративных возможностей даже очень простых правил, объединенных в логический алгоритм (програм­му, или грамматику), мы приводим рис. 1.4, в котором множество эле­ментов сложных визуальных структур созданы в результате повторного (рекурсивного — см. ниже) применения всего лишь нескольких графи­ческих операций. Изменение параметров правил позволяет построить структуру другого типа, вплоть до создания динамических репрезента­ций, допустим, изображения дерева на ветру с синхронно гнущимися ветками и трепещущими листьями!

Эти идеи были применены первоначально в области теоретической лингвистики и психологии речи. Как подчеркнул американский психо­лингвист Джордж Миллер, особенно много сделавший для распростра­нения подхода Хомского в психологии, взрослый человек способен лег­ко понять более 1020 предложений, что совершенно непонятно, если исходить из представлений о бессознательном накоплении ассоциаций или о намеренном заучивании конкретных сочетаний слов. Точно так же уже в раннем онтогенезе дети всех народов мира обнаруживают удиви­тельную компетентность и систематичность в области грамматики — при выстраивании в определенном порядке и согласовании сравнительно немногих известных им слов при порождении высказываний. То, что ус­пешность внешнего поведения может зависеть от использования огра­ниченного числа внутренних, применяемых по отношению к новым си­туациям правил, далеко выходило за рамки сугубо ассоцианистских


65


объяснительных схем сторонников необихевиоризма и стало одним из краеугольных положений когнитивной психологии.

Теория Хомского (Chomsky, 1957; 1959), разработанная в эти годы, получила название генеративная (порождающая) грамматика, так как она имела отношение к порождению и пониманию лишь формальной, синтаксической стороны речи. Содержательная сторона речи — семан­тика (значение слов) и прагматика (соответствие речи социальной си­туации общения) — при этом фактически не рассматривалась (как не рассматривается она и в ряде последующих модификаций концепции Хомского, которая по сегодняшний день остается центрированной на синтаксисе — см. 7.3.1 и 7.3.2). В порождающей грамматике различают­ся два типа правил: правила структурирования фразы (правила переза­писи) и правила трансформации (рис. 1.5). Те и другие по существу яв­ляются алгоритмами, позволяющими описать абстрактную глубинную структуру предложения и создать множество синтаксически (а следова­тельно, и семантически) правильных парафраз этого предложения — его поверхностных реализаций.

The tall boy saved the dying woman

(Этот высокий мальчик спас умирающую женщину)



 


 


66


Рис. 1.5. Генеративная грамматика Хомского («стандартная теория»): А. Пример правил перезаписи (S — предложение, NP — группа существительного, VP — группа глагола, M — прилагательное, N — существительное, О — артикль); Б. Пример разбора синтак­сической структуры предложения; В. Основные компоненты генеративной грамматики.


Чтобы понять высказывание, нужно прежде всего реконструировать его глубинную структуру. Так, высказывания «Маша бросила мяч» и «Мяч был брошен Машей» описывают одну и ту же сцену, несмотря на различия поверхностного описания, возникающие за счет использова­ния во втором предложении одного из комплексных правил трансфор­мации — перехода к пассивному залогу. Возьмем в качестве примера не­сколько более сложное высказывание «Эта обширная усадьба, ставшая музеем и исследовательским центром в начале 1970-х годов, когда ее подарила фонду дочь Лоренца, находилась к югу от города». На этом примере легко видеть роль глубинной структуры, состоящей в данном случае из рекурсивно вложенных друг в друга простых фраз25. Ассоциа­тивные модели понимания бихевиористской психолингвистики в об­щем случае не способны эффективно справиться с подобными много­слойными конструкциями. Они стали бы искать референт предиката «находилась в южной части города» на основании признака линейной близости в цепочке слов, двигаясь от «Лоренца» к «дочери» и лишь в последнюю очередь к «дому». В генеративной грамматике проблема решается автоматически за счет того, что в первую очередь выделяется многослойная глубинная структура этого сложноподчиненного пред­ложения.

В своих работах Хомский в явном виде опирался на рационалисти­ческую традицию, восходящую к Декарту, и даже назвал одну из главных книг «Картезианская лингвистика» (Chomsky, 1966). Многочисленные последователи Хомского в лингвистике и за ее пределами попытались обосновать представление о биологической врожденности абстрактно-математических правил генеративной грамматики. Так, в одной из пос­ледних работ Хомский и его коллеги проанализировали системы комму­никативных сигналов, используемые различными видами животных (птицами, обезьянами, дельфинами), и пришли к выводу, что при всем разнообразии и возможности повторов «темы» в этих сигналах отсут­ствуют признаки рекурсивного вложения фрагментов, составляющего формальную основу генеративных возможностей человеческого языка (Hauser, Chomsky & Fitch, 2002). Выдвинутые Хомским в ранних работах аргументы не только расчистили путь для когнитивного подхода — они по сегодняшний день сохранили свою актуальность и служат предметом интенсивных научных споров, уточняющих наши представления о при­роде языка и познания (см. 2.3.3, 6.1.1 и 7.1.2).

25 Рекурсивное применение некоторой генеративной операции ведет к появлению
структур многослойного (матрешечного) и/или древовидного типов. Оно отличается, тем
самым, от простого повторения этой операции (итерации). Когнитивные исследования
содержат множество указаний на сушествование у человека рекурсивно организованных
репрезентаций в областях, отличающихся от синтаксиса речи, например, при представ­
лении пространственного окружения (см. 6.3.1), текстов (по принципу «текст в тексте»,
см. 7.4.1) и проблемных ситуаций (см. 8.3.2).                                                                                     67


68


Итак, в 1950-е годы произошла общая дискредитация бихевио­ристской программы исследований и психология вторично за свою ко­роткую историю оказалась в состоянии методологического кризиса (см. 9.1.1). В эти годы в американской социальной психологии и психоло­гии личности появляются первые когнитивные теории, развиваемые учениками эмигрировавших в США гештальтпсихологов. Например; ученик Вертхаймера и Кёлера Фриц Хайд ер (Heider, 1958) предположил в теории когнитивного баланса, что действие побуждается неуравнове­шенностью отношений между компонентами — знаниями, людьми, группами, вещами — актуальной психологической ситуации. Важную роль в мотивации поведения играют, по Хайдеру, процессы каузальной атрибуции — различные субъективные стратегии объяснения причин ус­пешных и неуспешных действий. Так, успехи близких нам людей мы скорее склонны объяснять устойчивыми личностными характеристика­ми («способностями»), тогда как неудачи списываем на случайное сте­чение обстоятельств (см. 6.4.3 и 8.4.1). Аналогично, ученик Левина Леон Фестингер (Fesünger, 1957) подчеркнул, в своей теории когнитив­ ного диссонанса, мотивирующую роль несоответствия ситуации имею­щимся у человека знаниям.

В этот же период в общей психологии проблемами познания про­должали заниматься с функционалистских позиций Вудвортс и ученик Бюлера, представитель «вероятностного функционализма» Эгон Брунс-вик (1903—1955), который отметил, что в силу сложности среды наши познавательные процессы — от восприятия до мышления — могут быть лишь вероятностной «игрой в угадывание», чреватой возникновением иллюзий, как только условия отклоняются от типичных. Он же первым поставил вопрос об экологической валидности, соответствии условий ис­следования типичным условиям жизни. Надо сказать также, что сотруд­ники европейских исследовательских центров, работавшие в области психологии, вообще не испытали чрезмерного влияния бихевиоризма. Их исследовательские задачи остались связанными скорее с анализом роли ментальных репрезентаций в поведении. Все это подготовило в се­редине 20-го века почву для быстрого когнитивного переворота в психо­логии. Тот факт, что когнитивный подход оказался вначале ближе к структурализму, был связан с влиянием кибернетики и теории информа­ции. Это влияние выразилось в широком использовании компьютерной метафоры — сравнении человеческого познания с процессами перера­ботки и хранения информации в электронно-вычислительной машине (см. 2.1.1 и 2.2.3).


1.4 Европейский идеал романтической науки

1.4.1 Романтизм как антитезис позитивизму

Попытки построения психологии по образцу физики и химии, как мы ви­дели, хотя и привели к созданию основ научной методологии и организа­ционному отделению психологии от философии, но не обеспечили ее стабильного развития, которое вновь и вновь ставилось под сомнение с позиций функционалистских направлений, ориентирующихся скорее на биологические дисциплины, а также со стороны ценностно-ориентиро­ванных подходов: от ранней «понимающей» психологии до многочислен­ных вариантов гуманистической психологии второй половины 20-го века. Действительно, две особенности традиционной картезианско-локков-ской парадигмы психологии — физикалистский атомизм (редукционизм) и имплицитная антропология абстрактно-изолированного субъекта — да­леко не бесспорны26. Последняя особенность этой традиции характерна не только для общей, но даже и для социальной психологии, в которой другие люди длительное время трактовались как переменные, хотя и вли­яющие непосредственно на исход эксперимента, но обычно рассматри­ваемые вне специфического культурно-исторического контекста.

В этом разделе мы попытаемся описать другой источник идей со­временной когнитивной науки, включая и когнитивную психологию. Эта, отчасти альтернативная линия влияния прорисовывается значи­тельно менее четко, чем линия, ведущая к позитивизму и неопозити­визму. Ее истоки следует искать в конце 18-го века, когда в европей­ской культуре возникла широкая негативная реакция на наметившиеся итоги Просвещения и на Новое время в целом. Одним из первых с при­зывом вернуться к естественному состоянию человека и общества выс­тупил Жан Жак Руссо. Концентрированное выражение эта реакция на­шла в таком получившем максимальное выражение в первой половине 19-го века общекультурном явлении, как романтизм.

Можно выделить четыре принципа, отличающие эстетику роман­тизма от других современных ему культурных течений. Первый прин­цип состоит в подчеркивании сложности, часто загадочности мира, а не раздробленности на атомарные элементы. Для романтиков (как ранее для Аристотеля и впоследствии для гештальтпсихологов) целое, безус­ловно, больше суммы частей. Признаком этого отношения служит ис­пользование прилагательного «живой»: живая природа, живой организм, живое слово. Вторым принципом является подчеркивание активности и

26 Субъективно-индивидуалистический оттенок имеет и вся лексика обычного язы­
ка, относящаяся к процессам познания. Однако, по всей видимости, так было не все­
гда: Примером может быть русское «со-знание» или английское «consciousness» (см. 4.4.3).
На рубеже 4 и 5-го веков Августин отмечал, что латинское «cogito» происходит от соче­
тания «co-agito», что можно перевести как «совместно волновать/побуждать/двигать/
действовать».                                                                                                                                          69


постоянного становления, развития. Вместо поиска «мировой форму­лы» романтики ищут «мировую душу». Происходит как бы удвоение мира: в центре внимания романтиков находится не только и не столько реальное (Istwert), сколько возможное и должное (Sollwert). Развитие есть целенаправленное и целесообразное изменение природы в направ­лении воплощения моральных и эстетических идеалов. Третий прин­цип — культурно-историческая специфичность. Стилизованные шот­ландские баллады, испанские рыцарские романсы (собственно и давшие название данному направлению) и разнообразные «песни за­падных славян» составляют прототип ический материал романтической литературы. Наконец, четвертым принципом, отражающим общие ус­тановки романтизма, является примат личности, рельефно выражен­ный в популярной среди романтиков социальной метафоре Шекспира: «Всякий человек — это малое королевство».

Немецкая идеалистическая философия артикулировала отдельные аспекты романтического мироощущения. Если философские предше­ственники романтиков рассматривали сознание как зеркало, пассивно отражающее падающие на него извне воздействия, то сами романтики впервые предложили рассматривать его как лампу, освещающую жиз­ненный путь и формирующую индивидуальный опыт (Abrams, 1953). В этом же контексте в философии впервые стало подчеркиваться зна­чение индивидуальной активности. Иоганн Готлиб Фихте (1762—1814) поставил в центр своей философской системы свободное действие и личность, одновременно попытавшись преодолеть индивидуализм эти­ческих воззрений Канта (см. 1.1.3). Деятельность получила в работах Фихте статус надындивидуальной протосубстанции, первичной по от­ношению к картезианским субстанциям материи и мысли (см. 1.1.1 и 9.1.3)27.

Это новое понимание с блеском выразил основатель романтизма как художественного течения, поэт и публицист Новалис (Фридрих фон Харденберг, 1772—1801): «Деятельность и есть собственно реаль­ность. Понятие личности (нем. Identität) должно включать понятие де­ятельности. Тому, что я есть, я обязан деятельности. И для деятельнос­ти справедливо правило, что она должна рассматриваться в ее связях, а не в отдельности. Она всегда есть отношение к предмету и к соб­ственному состоянию» (Novalis, 1800/1926, S. 403). Свое основное, гео­логическое образование Новалис получил в Горной академии неболь­шого саксонского городка Фрайберга. Он впервые стал использовать, наряду с другими геологическими аналогиями, выражение «глубины

27 Подчеркивая «самоцельность» потока деятельности, Фихте вызвал критику исто­
риков философии и одновременно предвосхитил последующие феноменологические опи­
сания, зафиксированные в таких психолого-философских понятиях, как «поток созна-
70       ния» (Джеймс, 1902) и «опыт потока» (Csikszentmihalyi, 1990).


души», положившее начало психоанализу («глубинной психологии»), а также поиску различных слоев и уровней психики28. В самой геологии эта задача называется стратификацией (см. 2.4.3). Геологические на­ходки окаменелых остатков доисторических животных послужили ос­новой и для первых, отчасти вполне фантастических эволюционных гипотез.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770—1831) создал всеобъемлю­щую концепцию развития и саморазвития надындивидуального «абсо­лютного духа». Всякое начальное развитие рассматривается в его кон­цепции как довод — тезис — в некотором нескончаемом споре. Дальнейшее развитие приводит к противоречию — антитезису, которое «диалектически снимается» на высшей стадии развития, или синтезисе. Известный философ, журналист и политический деятель Карл Маркс (1818—1883) также подчеркивал роль противоречий и деятельности в изменении мира (прежде всего, современного ему буржуазного обще­ства), последовательно критикуя механистический материализм. При­знаками последнего является то, что действительность «берется только в форме объекта или в форме созерцания, а не как человеческая чувствен­ ная деятельность, практика, не субъективно» (Маркс, т. 3, с. 12). В дея­тельности человек «не только изменяет форму того, что дано природой, он осуществляет вместе с тем и свою сознательную цель, которая как закон определяет способ и характер его действий и которой он должен подчинить свою волю» (Маркс, т. 23, с. 189).

Наиболее полно принципы романтического движения получили выражение в натурфилософии, или философии природы, разработанной Фридрихом Вильгельмом Шеллингом (1775—1854). Он полагал, что различные частные науки связаны между собой круговой зависимос­тью, в силу чего биология и психология должны играть при объяснении природы не меньшую роль, чем физика и химия. Эта система междис­циплинарных взглядов, в известной степени, представляла собой воз­вращение к рассмотрению природы в духе несколько осовремененного телеологизма Аристотеля. Мощную поддержку натурфилософии оказа­ли работы создателя первой целостной концепции эволюции и даже са­мого термина «биология» Жана Батиста Ламарка (1744—1829), для ко­торого основным двигателем развития видов было стремление природы к совершенству. Эти аристотелевские моменты и были потом темати-зированы, как мы видели выше (см. 1.2.3), Францем Брентано. Уже в 20-м веке работы Брентано оказали влияние, с одной стороны, на фи­лософскую феноменологию, а с другой — на гештальтпсихологию и вюрцбургскую школу психологии мышления (см. 1.3.1).

28 Так, по характерному для данного подхода замечанию Л.С. Выготского, в психике
человека «...различные генетические формы сосуществуют, как в земной коре сосуществу­
ют напластования самых разных геологических эпох» (Выготский, 1982, т. 2, с. 176).                  71


Считается, что к середине 19-го века в результате прогресса физико-химических наук натурфилософия потерпела полное фиаско. Фактичес­кая ситуация была более сложной. Примером сочетания научной и на­турфилософской стратегий исследований стало создание Д.И. Менде­леевым в 1869 году Периодической системы элементов (понимание при­чин периодичности химических свойств пришло значительно позже — в середине следующего, 20-го века). До сих пор остался актуальным по­ставленный Шеллингом вопрос о том, является ли при всех условиях безусловно целесообразной методология аналитического редукциониз­ма, то есть стратегия расщепления изучаемого феномена на все более дробные составляющие. Один из последних натурфилософов (и один из первых Нобелевских лауреатов), дрезденский химик В. Освальд выдви­нул аргумент, повторявшийся многими психологами, от отвергавших ана­литический подход гештальтистов до U.C. Выготского и его последовате­лей. Согласно этому аргументу, для объяснения свойств воды (скажем, того, что она позволяет тушить огонь) важно вовремя остановить процесс анализа на уровне молекулы воды, так как дальнейший анализ, то есть выделение кислорода и водорода, приводит к выявлению веществ, обла­дающих совершенно другими свойствами (поддерживают горение). Са­мой последней по времени попыткой возрождения идеи синтеза частных научных дисциплин можно считать когнитивную науку (см. 9.4.1).

Редукционизму как одному из приемов объяснения противостоит стратегия наблюдения, особенно полезная на ранних этапах развития любой эмпирической науки. Никто иной, как Аристотель дал пример описания и классификации явлений, направленных на указание их си­стемных качеств и чуждых стремлению к поспешной редукции. Мате­риалистическая трактовка качеств объектов, включая те, которые через две тысячи лет получили название «вторичных»; первое упоминание перцептивной организации и уровневой организации психики в целом; наконец, критика утверждения, что душа представляет собой «самодви­жущееся число», — все это заставляет разделить вывод: «Психология Аристотеля — великая страница в развитии науки о человеческой душе. Ее проблемы, недостатки, заблуждения исторически объяснимы, ее до­стоинства удивительны, беспримерны» (Асмус, 1975). Примерно в те же годы, когда Курт Левин призывал преодолеть пережитки аристотелевс­кого мышления в психологии, Бюлер в книге «Кризис психологии» именно в возвращении к Аристотелю видел шанс для выхода из кризи­са. При этом его вдохновляли не столько описательные установки Ари­стотеля, сколько телеологический, или телеономный29, характер объяс­нений. Такие объяснения необходимы при анализе процессов управления,

29 Термин «телеономный» был введен в середине 20-го века этологами, чтобы провес­
ти грань между научными представлениями о целенаправленности поведения и иррацио-
налистической концепцией витализма. Характерно, что создатель термина «витальный
порыв» французский философ и психолог Анри Бергсон получил в 1932-м году Нобелев-
72       скую премию по литературе, а не по физиологии.


составляющих, по мнению Бюлера, основную функцию психики в по­ведении (см. 1.4.3)30.

От Аристотеля путь развития естествознания ведет не только к Га­лилею и Ньютону, но и к Линнею, Ламарку и Дарвину. Функциональ­ное, или телеономное объяснение — с характерным и главным для него вопросом «для чего?» — занимает в биологических и социальных науках такое же место центральной эвристики, которое в математике и физи­ко-химических науках занимает эстетическая эвристика симметрии и внутренней красоты (см. 1.1.1). Функциональное объяснение позволяет понять картину наблюдаемого поведения не как ассоциативную цепоч­ку чисто механических реакций на гипотетические атомарные стимулы, а как гибкую структуру процессов, направленных на достижение глав­ных и промежуточных целей, реализующих прикрывающие маневры, выравнивающих нарушенное в результате собственной активности рав­новесие, обнаруживающих реликты предыдущих приспособлений и т.д.

Казалось бы, с появлением теории естественного отбора Дарвина и особенно молекулярной генетики в биологических науках должен был окончательно возобладать аналитический редукционизм. Однако даже недавняя расшифровка генома человека не делает биологию полностью редукционистской, так как невыясненными остаются функции и воз­можные взаимодействия фрагментов ДНК. Само понятие «ген» претер­пело значительные изменения с конца 1970-х годов, потеряв былую оп­ределенность атомарных рекомбинируемых единиц наследования биологических признаков (Portin, 2002). Накапливается все большее число наблюдений, свидетельствующих о ко-эволюции биологических и культурных черт (Mesoudi, Whiten & Laland, 2006 in press). Более того, на клеточном и субклеточном уровне неожиданно новое звучание приобре­тают ранние адаптационные идеи Ламарка и его последователей, деся­тилетиями упоминавшиеся преимущественно в пренебрежительном контексте. Так, оказалось, что некоторые виды клеток — стволовые клетки — способны развиваться в разные органы в зависимости от куль­туры тканей, в которую они помещаются. Сегодня, в начале нового века и тысячелетия, молекулярная биология и генная инженерия представля­ют собой не только наиболее передовые в техническом отношении на­учные дисциплины, но, возможно, и самые романтические из них. Они

30 Ограниченность редукционистской стратегии объяснения подчеркивал В.И. Вер­
надский. По его словам, она встречается «в полном объеме у забытых авторов 17-го века.
Таковы представления о социальной физике и социальной механике..., которые одно время
считались созданием Огюста Конта». Однако в движении человеческого познания «мы,
наряду с развитием математики и естествознания, видим колоссальное развитие наук ис­
торических.
Их существование, столь далекое от математических умозрений и механи­
ческих моделей, делает попытки внести эти модели в область социологии столь же мало­
вероятными, как делало их в 18-м столетии развитие нового естествознания. К тому же и
сейчас... математические формулы и механические модели играют роль не большую, чем
прежде, если только мы обратим внимание не на отдельные области знания, а на всю
науку в целом» (Вернадский, 1981, с. 222—223, 227).                                                                             73


непрерывно порождают новые романтические иллюзии — вплоть до внезапно возникшей вне религиозного или какого-либо иного эзотери­ческого контекста надежды на физическое бессмертие.

Нередукционистским также является тип объяснения, описываю­щий происхождение феномена из исторически более ранних форм. Представители натурфилософии первыми заинтересовались отношени­ем филогенеза и онтогенеза. Разнообразие форм жизни и принцип раз­вития были объединены представлением о рекапитуляции, то есть быст­ром повторении основных фаз эволюции в процессе индивидуального развития. Дрезденский физиолог, представитель романтической меди­цины Карл Густав Карус (1789—1869) и основатель эмбриологии Карл Максимович Бэр (1792—1876) провели исследования, которые позволи­ли уточнить представление о рекапитуляции. Согласно установленным законам биологического развития, онтогенез повторяет лишь эмбрио­нальные, а не взрослые предшествующие формы. Кроме того, развитие происходит от общего к более специфическому. Эти положения повлия­ли на взгляды Герберта Спенсера (1820—1903) и Эрнста Геккеля (1834— 1919), видных представителей дарвинизма второй половины 19-го века. Геккель оставил яркое графическое описание эволюции (см. рис. 1.6). Он же ввел в науку понятие «экология», играющее важную роль и в сегод­няшних дискуссиях (см. 9.3.1)31. Некоторые следствия из работ эмбрио­логов для психологии, лингвистики и нейрофизиологии стали экспери­ментально анализироваться лишь в последние годы (Deacon, 1996).

Гипотеза рекапитуляции, в форме «биогенетического закона» Гекке­ля, оказала влияние на научные взгляды первых психологов развития — Стэнли Холла (1844—1924) и Джеймса Болдуина (1861—1934). Холл по­пытался прямо сопоставить этапы онтогенеза ребенка с эволюцион­ным развитием биологических видов. Болдуин, напротив, подчеркивал роль социальной имитации. У него, кстати, можно найти практически весь понятийный аппарат разработанной позднее Жаном Пиаже теории интеллектуального развития (например, такие понятия, как «аккомода­ция», «ассимиляция», «циркулярная реакция», «схема»...), а также об­щее представление об умственном развитии ребенка как переходе от стадии прелогичного к стадии логического, а затем и к стадии «сверх­логического», или формального мышления (см. 8.1.1). В последнем слу­чае содержание мыслительных операций перестает играть какую-либо роль, остается лишь их голая оболочка, или форма — отсюда термин формальное мышление.

Сам Пиаже (а вместе с ним и наиболее влиятельная в 20-м веке Женевская школа психологии развития) был убежденным привержен-

31 «Общая наука об отношениях организма к окружающему миру, к которому мы отно­
сим все "условиях существования" в широком смысле слова, то есть имеющие как орга-
'4       ническую, так и неорганическую природу» (Haeckel, 1866/1988, S. 17).



 


 


Рис. 1.6. Генеалогическое дерево человечества (по: Haeckel, 1866/1988).


75


цем романтической идеи единства (круговой взаимосвязи) наук и очень широкой аналогии между филогенезом, историческим развитием науки и онтогенезом интеллекта ребенка. В основу его теории онтогенеза было положено представление о спонтанном развитии ментальной ло­гики в сознании ребенка. Коррективы в эти представления были вне-сены так называемым культурно-историческим подходом в психологии, создатель которого, Лев Семенович Выготский (1898—1934), подчерк­нул очевидное различие условий возникновения исходных филогенети­ческих достижений и культурного развития ребенка в онтогенезе. Обе теории до сих пор служат примерами двух различных подходов к про­блемам развития. Как Пиаже, так и Выготский сочетали интерес к пси­хологии со знаниями других дисциплин, а именно биологии и лингви­стики. Наряду с основателями психологии (см. 1.2.1), они были одними из наиболее ярких ранних представителей широкого междисциплинар­ного направления исследований, которое известно сегодня как когни­тивная наука.


Дата добавления: 2019-07-17; просмотров: 134; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:






Мы поможем в написании ваших работ!