РЕЦЕНЗИЯ ПО РОМАНУ О. ГОНЧАРА «ЧЕЛОВЕК И ОРУЖИЕ» 17 страница

Дон Жуан храбр. Храбрость была всегда благородна. Заслышав в лесу крики, он спешит на помощь пострадавшим, рискуя жизнью ради незнакомого ему человека, подвергшегося нападению разбой­ников. «Мой господин прямо сумасшедший: кидается в опасность без всякой для себя надобности», — добродушно, не без известного восхищения ворчит Сганарель.

В первых четырех актах комедии Дон Жуан смел и дерзок, и, что особенно важно, он откровенен. Но с ним произошло необыкно­венное, он вдруг переродился: «Я отрекся от всех своих заблужде­ний: я уже не тот, что был вчера вечером, и небо внезапно произве­ло во мне перемену, которая удивит весь мир: оно озарило мою ду­шу, мои глаза прозрели, и я с ужасом взираю теперь на долгое ослепление, в котором находился; и на преступное беспутство жиз­ни, которую вел».

Отец в слезах приветствует раскаявшегося блудного сына, в вос­торге и Сганарель. Но перерождение Дон Жуана иного свойства: он решил зло посмеяться над людьми, надеть маску Тартюфа и в ней снискать себе их благоволение. «Лицемерие — модный порок», — заявляет он.

И Дон Жуан стал святошей — он стал неуязвим. И теперь он поистине мерзок. Честнейший Сганарель смущен преображением хозяина: «Сударь, что за дьявольский тон у вас появился! Это хуже всего, что было, и вы мне нравились больше, каким были раньше». Теперь Дон Жуан стал действительно отрицательным лицом и мо­жет и должен быть наказан. Появляется традиционная фигура Ка­менного гостя. Гром и молния обрушиваются на Дон Жуана, раз­верзается земля и поглощает великого грешника. Но не священ­ным трепетом объяты зрители, устрашенные карой небесной: они смеются весело и беззаботно.

Итак, на кого же писал сатиру Мольер? Думается, что образ Дон Жуана стал своеобразным дополнением к образу Тартюфа, рас­крытием того же образа в ином плане. «Дон Жуан» Мольера вызы­вал и до сих пор вызывает горячие споры. Существуют самые раз­личные толкования мыслей и поступков героя, ибо он сам был про­тиворечив.

544

МЕФИСТОФЕЛЬ И ФАУСТ (По поэме И. В. Гете «Фауст»)

«Фауст» — величайшее созда­ние поэтического духа.

А. С. Пушкин

Гете работал над «Фаустом» более шестидесяти лет. Образ вели­кого искателя истины взволновал его еще в юности и сопутствовал ему до конца жизни.

Произведение Гете написано в форме трагедии. Правда, оно да­леко выходит за пределы тех возможностей, какие имеет сцена. Это скорее диалогизированная эпическая поэма, глубочайшая по своему философскому содержанию, многообъемлющая по широте отображения жизни.

В философии Гете идея диалектического единства противопо­ложностей является, пожалуй, одной из главных идей. В борьбе противоречий создается гармония мира, в столкновении идей — ис­тина. Поэт постоянно напоминает нам об этом. (Во времена Гете, как известно, создавалась диалектика Гегеля.) Два героя произве­дения немецкого поэта — Фауст и Мефистофель — наглядно демон­стрируют это диалектическое родство положительного и отрицате­льного начал.

Рожденный суеверной народной фантазией, образ Мефи в произведении Гете воплощает в себе дух отрицания и ния.

Мефистофель много разрушает и уничтожает, но он уничтожить основное — жизнь.

Бороться иногда мне не хватает сил, —

Ведь скольких я уже сгубил,

А жизнь течет себе широкою рекою...

В сущности, он тоже созидает, но через отрицание: *

Частица силы я,

Желавшей вечно зла, творившей лишь благое.

Н. Г. Чернышевский оставил глубокомысленные суждения этом персонаже: «Отрицание, скептицизм необходимы как возбуждение деятельности, которая без того заснула именно скептицизмом утверждаются истинные убеждения», му в споре Фауста и Мефистофеля, а они постоянно спорят, всегда видеть некое взаимное пополнение единой идеи, всегда за Фауста и против Мефистофеля. Чаще всего он мудро знает правоту и того и другого.

Вкладывая в свои образы высокие философские иносказания, Гете отнюдь не забывает о художественной конкретности образа. Фауст и Мефистофель наделены определенными человеческими чертами, поэт обрисовал своеобразие их характеров, Фауст — не­удовлетворенный, мятущийся, «бурный гений», страстный, гото­вый горячо любить и сильно ненавидеть, он способен заблуждаться и совершать трагические ошибки. Натура горячая и энергичная, он очень чувствителен, его сердце легко ранить, иногда он

545

эгоистичен по неведению и всегда бескорыстен, отзывчив, челове­чен. Фауст Гете не скучает. Он ищет. Ум его в постоянных сомне­ниях и тревогах. Фауст — это жажда постижения, вулканическая энергия познания. Фауст и Мефистофель — антиподы. Первый жаждет, второй насыщен; первый алчен, второй сыт по горло, пер­вый рвется «за пределы», второй знает, что там нет'ничего, там пу­стота, и Мефистофель играет с Фаустом, как с неразумным мальчи­ком, смотря на все его порывы, как на капризы, и весело им пота­кает — ведь у него, Мефистофеля, договор с самим Богом.

Мефистофель уравновешен, страсти и сомнения не волнуют его грудь. Он глядит на мир без ненависти и любви, он презирает его. В его колких репликах много печальной правды. Это отнюдь не тип злодея. Он издевается над гуманным Фаустом, губящим Маргари­ту, но в его насмешках звучит правда, горькая даже для него — ду­ха тьмы и разрушения. Это тип человека, утомленного долгим со­зерцанием зла и разуверившегося в хороших началах мира. Он не похож на Сатану Мильтона. Тот страдает. В его груди — пламень. Он сожалеет о потерянном Эдеме и ненавидит Бога. Он жаждет ме­сти и непреклонен, горд и свободолюбив. Свобода для него дороже Эдема. Мефистофель не похож и на лермонтовского Демона. Тот устал от вечности. Ему холодно в просторах Вселенной. Он хочет любви простой, человеческой. Он готов положить к ногам смертной девушки и вечность, и все свое могущество. Но оно бессильно перед непритязательным сердцем смертной девушки. Вечность и беско­нечность ничтожны в сравнении с кратким как миг счастьем смерт­ного. И он, лермонтовский Демон, печален.

Мефистофель Гете подчас добрый малый. Он не страдает, ибо не верит ни в добро, ни в зло, ни в счастье. Он видит несовершенство мира и знает, что оно — вечно, что никакими потугами его не пере­делать. Ему смешон человек, который при всем своем ничтожестве пытается что-то исправить в мире. Ему забавны эти потуги челове­ка, он смеется. Смех этот снисходительный. Так смеемся мы, когда ребенок сердится на бурю. Мефистофель даже жалеет человека, по­лагая, что источник всех его страданий — та самая искра Божья, которая влечет его, человека, к идеалу и совершенству, недостижи­мому, как это ясно ему, Мефистофелю.

Мефистофель умен. Сколько иронии, издевательства над лож­ной ученостью, тщеславием людским в его разговоре со студентом, принявшим его за Фауста!

Теория, мой друг, суха, Но зеленеет жизни древо.

Он разоблачает лжеучения («спешат явленья обездушить»), иро­нически поучает юнца: «Держитесь слово, «Бессодержательную речь всегда легко в слова облечь», «Спасительная голословность из­бавит вас от всех невзгод», «В того невольно верят все, кто больше всех самонадеян» и т. д. Попутно Гете устами Мефистофеля осуж­дает и консерватизм юридических основ общества, когда законы — «как груз наследственной болезни». Вот такими предстают главные герои Гете. Поэт выбрал и переработал многовековую легенду о докторе Фаусте и переработал ее по-своему, на свой философский и

546

художественный манер. Все произведение раскрывает эстетические взгляды Гете, которые и подтверждаются с помощью диалектично-сти образов Фауста и Мефистофеля. Уже «Пролог на небесах» рас­крыл философию автора, его взгляды на человека, общество, при­роду.

Поэма Гете напоминает гигантскую симфонию, через которую проходит, варьируясь, то затихая, то набирая силу, по пути под­хватывая новые мотивы, сливаясь с ними, затухая и возгораясь снова и снова, единая тема — Человек, Общество, Природа. В «Прологе на небесах» идет речь именно о нравственной стойкости человека, о его способности противостоять низменным инстинктам. Все эти проблемы и решает Гете с помощью диалектического един­ства противоположностей — Фауста и Мефистофеля.

КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В РАННЕМ ТВОРЧЕСТВЕ ДЖ. ЛОНДОНА

Первый период творческого пути Лондона — это девяностые го­ды XIX века, когда писатель выходит на дорогу большого искусст­ва как автор рассказов об Аляске. В этих рассказах явственно на­метилась тяга к героической теме, свойственная писателю вообще. На данном этапе подвиг представлялся Лондону прежде всего выра­жением несокрушимой физической и духовной силы, естественно присущей могучей личности, утверждающей себя в упорной борьбе и с силами природы, и с людьми. Однако пафос северных рассказов Лондона, поражающих своими величественными пейзажами, цель­ными характерами, открытыми ситуациями, не в борьбе за золото, а в борьбе за человеческие души: человек, совесть которого не за­мерзает даже тогда, когда термометр показывает пятьдесят граду­сов ниже нуля, — вот подлинный герой ранних рассказов Джека Лондона. Высокие законы дружбы, чистой любви, самоотверженно­сти вознесены писателем над грубой преступной суматохбй обога­щения, о которой он пишет чаще всего с отвращением. Но было бы неверно видеть и острых противоречий Лондона, сказавшихся в его ранних рассказах (сильное влияние философии, которую он впиты­вал, пробираясь трудным путем самоучки от одного модного авто­ритета к другому, от Спенсера к Ницше, толкало писателя в раз­ные стороны).

Вслед за Спенсером Лондон был подчас склонен считать рабочий класс «дном человечества», куда всех неудачников и «слабых» сталкивают «сильные», путем «естественного отбора» пробившиеся к ключевым позициям жизни, к богатству и власти. Подкрепляя эту точку зрения философией Ницше, писатель считал, что мир — страшная и непрекращающаяся схватка сильных со слабыми, в ко­торой обязательно и всегда побеждает сильный. Надо только стать сильным, подмять под себя других, тех, кто слабее, — уж такова их участь. Увлечению подобными идеями способствовало и влия­ние Киплинга (Лондон высоко ценил мастерство этого писателя). Отзвуки подобных взглядов дают себя знать в таком рассказе Лон­дона, как «Сын Волка». Его герой — бесстрашный американец, уводящий индейскую девушку из вигвама ее отцов, побеждает ин-

547

дейцев в силу того, что он существо якобы «высшего порядка*. В рассказе индейцы называются «племенем Воронов». Конечно, и во­рон — смелый охотник и хищник, но куда же ему до волка! Так в символике названий раскрываются «предрассудки* Лондона.

Однако герои лучших его произведений оказываются братьями в минуту беды, верными друзьями в час подвига, делят честно и последнюю корку, и горсть золотого песка, и смерть, которую они умеют встретить бестрепетно. Корни мужества героев Лондона ухо­дят в народные представления о человеческом благородстве, в на­родную этику. Она воскресает для Лондона на диком Севере, где, как в древние времена, человек и природа сталкиваются один на один в тяжелом, утомительном поединке.

Северные рассказы отражают и эволюцию взглядов Лондона. Так, например, все отчетливее звучит в них осуждение стяжатель­ства, все определеннее проступает мысль о том, что человек стано­вится зверем не только в тех случаях, когда ему приходится боро­ться за свою жизнь, но чаще, когда он ослеплен блеском золота. В северных рассказах нарастает и значение индейской темы. Если в ранних рассказах индейцы — это клан «воронов», оттесненных и ограбленных белыми «волками», то постепенно в эпопее Лондона индейцы как бы выпрямляются, их благородные, цельные характе­ры противостоят хищности и вероломству белых стяжателей. Из несчастливцев, безропотно принимающих свою трагическую судь­бу, индейцы становятся воинами, мужественно пытающимися от­стоять былую свободу или отомстить белым пришельцам. Об этом повествует рассказ «Лига стариково. Появляются рассказы, цели­ком посвященные жизни индейцев Севера.

Последним произведением раннего творчества Лондона можно считать роман «Морской волк» (1904). Сам Лондон настаивал на том, что за внешними чертами приключенческой романтики в «Морском волке» надо увидеть идейную сущность романа — борьбу против ницшеанства, критику того самого воинствующего индиви­дуализма, который был присущ молодому Лондону. Капитан Вульф Ларсен, «сильный человек» в ницшеанском понимании этого сло­ва, установивший на своем судне тиранический режим, терпит пол­ное моральное поражение, расплачиваясь жизнью за свои поступ­ки, продиктованные ницшеанским презрением к другим людям, слепой верой в себя как в исключительную личность.

Уже в ранних своих произведениях Лондон предстает перед на­ми как фигура, ищущая пути изображения человека. Многое мож­но объяснить в творчестве писателя, принять на веру или, напро­тив, отказаться. Вывод предоставляется сделать самому читателю; искусство молодого Лондона таково, что читатель должен пройти до конца по дороге, только намеченной для него автором.

РЕЦЕНЗИЯ НА ПРОЧИТАННУЮ КНИГУ. ДЖ. ЛОНДОН «МОРСКОЙ ВОЛК»

Одно из последних произведений, которое я прочитал в свобод­ное от занятий время, был роман великого американского писателя Джека Лондона «Морской волк». Раньше я уже был знаком со мно-

548

гими произведениями этого автора. Мною были прочитаны такие его романы, как «Зов предков», *Белый клык», «Смок Белью», а также большое количество рассказов.

Сейчас, как мне кажется, без Джека Лондона невозможно пред­ставить себе литературу нашего столетия, а значит, он сказал в ли­тературе свое слово, над которым время оказалось не властно. И это слово было услышано и современниками, и потомками.

Как я позже узнал, Джек Лондон считал себя социалистом, но его позицию никто не назвал бы последовательной. Он не представ­лял себе всей сложности развертывающихся в общественной жизни процессов. И рядом с книгами Маркса на его столе лежали сочине­ния Ницше, которые он проглатывал залпом, завороженный кра­сочными, романтическими пассажами, в которых немецкий мыс­литель прославлял «бунтаря по природе», бросающего вызов дряб­лому, анемичному, «плебейскому» миру, где всевластен «стадный инстинкт толпы».

Но клондайкские впечатления Джека Лондона, ведь писатель большую часть своей жизни провел на Аляске, не могли не распо­ложить его к такой философии, и он тщетно пытался примирить ее с фундаментальными положениями научного социализма.

Следы этой внутренней борьбы явственны во многих произведе­ниях Джека Лондона, включая и один из его лучших романов «Морской волк», написанный в 1904 году.

В этом произведении рассказывается о молодом интеллигентном человеке Хэмфри Ван-Вейдене, который после кораблекрушения, чтобы добраться до материка, был вынужден плыть на другом ко­рабле в окружении невоспитанного и вульгарного экипажа.

Я думаю, что Джек Лондон вложил в эту книгу всю свою лю­бовь к морской стихии. Его пейзажи поражают читателя мастерст­вом их описания, а также правдивостью и великолепием: *...а тем временем шхуна «Призрак», покачиваясь, ныряя, взбираясь на движущиеся водяные валы и скатываясь в бурлящие пропасти, прокладывала себе путь все дальше и дальше — к самому сердцу Тихого океана. Я слышал, как над морем бушует ветер. Его при­глушенный вой долетал и сюда».

Мне кажется, что «Морской волк» — роман очень необычный, и необычность эта заключается в том, что здесь почти нет диалогов, а вместо них автор через размышления героев показывает читателю, какие мысли, переживания и «споры» живут в их душах: «Я при­сматривался к людям, собравшимся на палубе, — их было два­дцать человек. Мое любопытство было простительно, так как мне предстояло, по-видимому, не одну неделю, а быть может, и не один месяц провести вместе с этими людьми в этом крошечном плавучем мирке».

И хотя главным героем романа является Хэмфри Ван-Вейден, я думаю, что большее внимание автор здесь уделяет другому персона­жу — капитану шхуны «Призрак». Волк Ларсен — характер чрез­вычайно сложный, по-своему сильный и цельный, и такой персо­наж приличествовал драме, а не сатирическому шаржу: «Возле лю­ка расхаживал взад и вперед, сердито жуя сигару, тот самый чело­век, случайному взгляду которого я был обязан своим спасением.

549

Ростом он был, вероятно, пяти футов и десяти дюймов, быть мо­жет, десяти с половиной, но не это бросалось мне прежде всего в глаза, — я сразу почувствовал его силу. Это был человек атлетиче­ского сложения, с широкими плечами и грудью, но я не назвал бы его тяжеловесным. В нем была какая-то жилистая, упругая сила, и она придавала этому огромному человеку некоторое сходство с го­риллой...»

Роман, я полагаю, был начат блистательно. Но он «сломался» где-то в середине. Едва рассказчик, Хэмфри Ван-Вейден, сбежал с «Призрака», пустившись в шлюпке вместе с поэтессой Мод в рис­кованное плавание, завершившееся на необитаемом острове, нача­лось действие совсем иной книги-робинзонады "влюбленных, кото­рым «и рай в шалаше». Джеку Лондону не изменило мастерство: морские пейзажи были все так же великолепны, приключенческая интрига развертывалась по-прежнему стремительно. Однако исчез­ло главное — философский поединок, который Лондон устами по­вествователя вел с Ларсеном в начале романа.

Как я узнал, за несколько дней до смерти Джек Лондон занес в блокнот: «Морской волк» развенчивает ницшеанскую философию, а этого не заметили даже социалисты*. Творчески писатель еще не был готов вывести на сцену героя-социалиста, Ларсену противосто­ял в романе либерально настроенный интеллигент Ван-Вейден, и капитан «Призрака» не раз и не два опровергал его умозрительные аргументы жестокими истинами, почерпнутыми из практической жизни,

И все-таки мне показалось, что никогда еще Лондону не удава­лось «вылепить» столь яркий и непростой характер, как характер Ларсена в этой книге: «Он крепко стоял на ногах, ступал твердо и уверенно. Все было полно решимости и казалось проявлением из­быточной, бьющей через край силы. Но эта внешняя сила казалась лишь отголоском другой, еще более грозной силы, которая притаи­лась и дремала в нем, но могла в любой миг пробудиться подобно ярости льва».

Всем строением своей философии и всеми своими поступками Ларсен старается разрушить тот ореол святости и неприкосновен­ности, каким в сознании «прекраснодушных» интеллигентов вроде Хэмфри увенчано понятие «человеческая жизнь». С его точки зре­ния, «жизнь — это просто торжествующее свинство», и Ларсен умеет находить аргументы в поддержку своей идеи.

Сила этих аргументов в том, что понятие «жизнь» для Ларсена обладает не отвлеченным, а реальным, практическим содержанием. Жизнь — это изнурительная борьба за кусок хлеба, безработица, трущобы и бесправие.

Ларсен отождествляет понятие «жизнь» с понятием «буржуаз­ная цивилизация», и после этого ему не так уж трудно доказать ее порочность. Аргументированно спорить с «волком» мог бы только человек, понимающий «природу» общественных отношений. У Хэмфри этого нет, и он вынужден во всех спорах повторять одно и то же: «...ценность жизни в ней самой, и она не терпит насилия над собой». Аргумент, конечно, бесспорный, но, несмотря на это, Хэмфри непросто отражать все новые и новые доводы Ларсена, и

550

он с ужасом замечает, что такая убийственная логика способна по­работить и его.

Варварские порядки, заведенные Ларсеном на шхуне, его жесто­кое глумление над матросами, его бескрайний цинизм, за которы­ми, я думаю, скрываются мучительно переживаемая им духовная опустошенность и одиночество, — все это логические следствия ис­поведуемой капитаном «Призрака» философии «вседозволенно­сти». Мне кажется, что Волк Ларсен — трагический герой, потому что сама эта философия явилась во многом естественным результа­том его изломанной жизни. И, несмотря на все варварские поступ­ки, совершенные этим человеком, мне искренне жаль его самого и его загубленную жизнь.

---

Дата добавления: 2019-02-26; просмотров: 168; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:

---

---

Мы поможем в написании ваших работ!