Добро пожаловать на Соломоновы острова 6 страница



– А вот и я, – указывает Лута в левый угол снимка, где выглядывает маленький мальчик, опершись на плечо приятеля. – Этот Капитан – он был лучше всех. С ним всегда мы жили хорошо, но потом он стал старым и уехал обратно в Англию.

Лута смотрит на фотографию, погружаясь в воспоминания.

– В этом году двадцать лет, как он оставил нас, а потом Чарлз прислал письмо о том, что он умер. Мы все расстроились, но теперь к нам приехал ты, и мы счастливы. Он был бы рад, что ты здесь.

С этими словами Лута соскальзывает со скамейки, словно сегодня сказано уже достаточно, и, пожелав мне доброй ночи, исчезает во тьме.

«Какое прекрасное место», – думаю я, направляясь в спальню с керосиновой лампой в руках. Лучше не пожелаешь. Конечно, мне еще предстояло выяснить, какой «полезной» деятельностью заниматься, но ведь прошло еще не более суток. Естественно, сначала надо освоиться, прежде чем что‑либо решать.

Несмотря на свою сиесту, чувствую себя уставшим. Кладу фонарик «будь готов» под подушку, залезаю под сетку, задуваю лампу и закрываю глаза. Вокруг царит полная тишина, и до меня доносится лишь плеск волн, набегающих на берег. Легкий бриз задувает в окно, шевеля прозрачные занавески, которые отбрасывают пляшущие тени от яркой луны. Какое прекрасное место. И я, вздохнув, закрываю глаза.

И тут до меня доносится этот звук.

Снова и снова.

Что‑то шевелится, и это «что‑то» находится в комнате. Да, несомненно. Одна из шести известных разновидностей. Я вглядываюсь в темноту. Нет, наверное, мне показалось. Опять прислушиваюсь, однако до моего слуха не долетает ни единого звука. Ну надо же быть таким идиотом.

Кто‑то, как на батут, прыгает на мою москитную сетку.

Это явно какое‑то живое существо…

И что тут делать, когда на вашу москитную сетку в разгар ночи приземляется неопознанное живое существо? Лично у меня не было никаких идей на этот счет. Я никогда раньше не пользовался сетками от кровопийц. Осторожно засунув руку под подушку, достаю фонарь, нацеливаюсь и включаю. Усы, зубы и черная пуговица нервно шевелящегося носа – таков вид спереди самой огромной из когда‑либо виденных мною крыс. Я вылетаю из кровати и падаю на четвереньки.

Да ладно, это ведь просто крыса! Всего лишь крыса?! Что значит «всего лишь»?!

Вскочив, начинаю метаться по комнате, перемещая луч фонарика из стороны в сторону, как умственно отсталый дуэлянт. Крыса не двигается с места и лишь смотрит на меня, угрожающе шевеля усами.

Я хватаю первое попавшееся мне под руку – бутылку лосьона от загара – и швыряю ее в чудовище. Но промахиваюсь – бутылка врезается в стену, крышка с нее соскакивает, и фонтан белой жидкости попадает мистеру Крысу в ухо. Это заставляет его прийти в себя, и незваный гость бросается к щели между стеной и крышей. На прощанье он виляет своим отвратительным розовым хвостом и окончательно исчезает.

По прошествии некоторого времени, когда уши у меня уже начинают болеть от напряжения, я снова залезаю под свою сетку. Аккуратно подоткнув ее под тончайший матрац, до подбородка натягиваю простыню и снова закрываю глаза.

Я совершил непростительную ошибку.

Ну как можно было сюда приезжать?!

 

Глава 5

Отважный новый мир

 

 

Я преподаю урок. – А затем получаю его сам. – Знакомлюсь с соседями. – Иду на экскурсию. – Посещаю дом предстоятеля. – Больше узнаю о ежедневном расписании Капитана. – Лишаюсь возможности насладиться прелестями рыбной ловли. – Получаю помощь от кошки. – И обнаруживаю, что помощь Смол Тому предполагает не столько успех, сколько участие.

 

Дневной свет восстанавливает мое равновесие и, бреясь над ведром, принесенным Стэнли, я взираю на нагревающееся небо с большим энтузиазмом.

Пытаясь вызвать в себе нарциссическое удовольствие, стараюсь рассмотреть свое отражение в воде, однако всякий раз, как мне удается это сделать, с моего подбородка в ведро слетает капля, которая тут же создает помехи в виде расходящихся кругов.

Я продолжаю соскребать с подбородка восковой белый осадок от своего крема для бритья, который отказывается пениться, и изумленно трясу головой при столкновении с новой реальностью, однако пронзительная боль в мочке уха и капля крови, растекающаяся по воде, убеждают меня, что это не сон. По привычке встряхиваю бритвенный станок, и несколько капель крема попадают на раздраженную ящерицу, которая с возмущенным видом спешит спрятаться под дом, чтобы привести себя в порядок. И то правда: я ведь на Соломоновых островах и, несомненно, как написал бы Гримбл, должен наилучшим образом использовать свое положение.

Церковный колокол звонит неожиданно рано. Я от внезапности вздрагиваю и, обернувшись, вижу, что на скамейке у дома сидит Лута. Одевшись с бешеной скоростью, какую я освоил за долгие годы пребывания в школе, когда пытался успеть к первому уроку, спешу мигом спуститься по лестнице и с максимальной бодростью его поприветствовать.

– Сейчас служба, если хочешь, в церкви.

– Да, здорово. Служба – это хорошо, – поддакиваю я и вяло плетусь за Лутой.

В церкви, к моему неимоверному смущению, перед рядом скамеек справа стоит один‑единственный стул. Меня чуть ли не силком подводят к нему и кладут на колени влажную, подернувшуюся плесенью Библию. К открытой странице ржавой скрепкой приколот листок бумаги, на котором обозначено мое имя, – явный намек, что именно я и должен начать чтение. Естественно, предназначенное для озвучивания место состоит из целого ряда практически непроизносимых имен. Кто в здравом уме и трезвой памяти станет называть своих детей Косфовом, Елиасафом или Аминанадабом?

По кивку улыбающегося священника, который проводит службу с удивительной энергией для столь раннего часа, я начинаю продираться сквозь частокол имен. Возможно, мне не следует так волноваться, поскольку, когда я поднимаю голову и закрываю книгу, вижу, что паства находится в каком‑то бессознательном состоянии. Бо́льшая часть женщин, сидящих слева от прохода, и мужчин, расположенных справа, прильнули лбами к спинкам впереди стоящих скамеек, словно погрузившись в глубокую задумчивость. Непродолжительная служба устроена по знакомому мне распорядку, и, хотя я мало что понимаю из произносимого, нетрудно догадаться, когда наступает завершение: священник, сочно сплюнув из окна, произносит несколько слов и осеняет всех крестом. Мы уже выходим на улицу, и я поворачиваю к дому, как в этот момент из церкви, путаясь в сутане, вдруг выбегает священник.

– Полагаю, мистер Уилл?

– Уилл. Да, просто Уилл. Привет.

– Меня зовут Дадли Смол Том. Очень рад с вами познакомиться, – с трудом переводя дыхание, произносит он.

Смол Том (то есть Маленький Том), как нетрудно догадаться, был хрупким, невысоким человеком, однако чуб, зачесанный назад в стиле звезд рок‑н‑ролла, существенно добавлял ему рост. Его бодрость, заразительная улыбка и непрерывный смех превращали самые обыденные дела в увлекательное занятие. Будучи самоутвержденным капелланом, он организовывал и проводил церковные службы в отсутствии викария, приезжавшего лишь раз в месяц для того, чтобы причастить прихожан и погладить детишек по голове. Светский проповедник, или катехист, по его же собственным словам, он осуществлял свои функции с такой энергией, что воскресные службы превращались в нечто большее, нежели обычная проповедь. Он разыгрывал яркое театральное представление. Его певучая речь, страстные призывы «помолимся» и бесконечное разнообразие церковного гардероба, который его жена усердно покрывала вышивкой, могли вдохнуть жизнь в любую церковь в самые трудные времена.

Мы идем по дорожке, и он спрашивает, понравилась ли мне служба. «Да‑да», – заверяю его я.

– У нас меланезийская церковь, одна из разновидностей англиканской. Думаю, вы принадлежите именно к этой церкви, мистер Уилл?

Я заверяю его в своей лояльности.

– Нас познакомил с Господом епископ Паттесон в 1866 году, но какой‑то житель Соломоновых островов убил его. И я очень сожалею об этом, – скорбно добавляет он. – Раньше очень многие любили есть людей. Очень плохо.

Смол Том окидывает меня быстрым взглядом. Конечно, я с ним согласен: просто ужас какой‑то.

– Черный – плохой человек.

– О, нет‑нет… Я хочу сказать…

У меня нет ни малейшего представления, как на это реагировать, однако многие мои прежние убеждения подвергаются испытанию. К счастью, Дадли Смол Том уже полностью погружается в историю меланезийской церкви.

Начиная с середины XIX века сюда регулярно приезжали миссионеры самых разнообразных христианских конфессий, стремившиеся обратить в свою веру язычников. Островитяне к тому времени раскусили уловки белых, появившихся здесь несколькими годами ранее, – это были работорговцы, которые цинично заманивали жителей на борт своих кораблей с помощью зеркал, безделушек и выпивки. Потом они запирали островитян в трюмах и отвозили их на плантации сахарного тростника в Северную Австралию. Поэтому островитяне стойко защищали свои дома и привычный образ жизни от всех приезжих, включая тех, кто носил на себе крест. Как правило, они просто убивали и съедали их. На протяжении многих лет этот способ противостояния доказывал свою действенность, и миссионеры самых разных конфессий сходились во мнении, что во всем Тихоокеанском бассейне самые твердолобые – именно обитатели Соломоновых островов.

Однако в конечном итоге им удалось наставить местных жителей на путь истинный, и в тот самый момент, когда епископ Паттесон укротил последнее дикое племя, его убили копьем. Съели ли его после этого, неизвестно, и мне показалось делом недипломатичным наводить справки. Однако его смерть оказалась не напрасной, ибо обитатели Соломоновых островов стали одними из самых убежденных христиан.

На этом интересном месте в историческом экскурсе перед нами возник Стэнли, который, как выясняется, является сыном Маленького Тома. Он несет ведро для бритья, и его отец, что‑то бормоча себе под нос, удаляется.

Как раз в тот момент, когда я занимаюсь поисками пропущенной невыбритой щетины, Смол Том возвращается с женщиной – волосы у нее аккуратно заплетены, лицо и грудь покрыты спиральной татуировкой. В руках она держит тарелку и миску, которые ставит на стол передо мной.

– Май Эллен, – шепчет она, опустив глаза.

– Хорошая жена для меня! – с гордым видом восклицает Дадли Смол Том. – И прекрасная кухарка для мистера Уильяма!

Она была моей непосредственной соседкой и, поскольку у меня отсутствовала собственная кухня, предложила готовить мне в обмен на английские кулинарные рецепты, которые я помнил со времен курса «Приготовление пищи в экстремальных условиях», преподававшегося в университете.

К сожалению, тогда меня мало интересовало кулинарное искусство, куда больше привлекала соседка по студенческому общежитию, обладавшая видеоприставкой, а также судя по звукам, доносившимся через тонкую перегородку, секс‑драйвом. И главным ингредиентом в нашей пище, приготовление которой, увы, не сопровождалось ничем необычным, оставались консервированные болонские спагетти.

И все же мне предстояло провести множество счастливых часов в закопченной от дыма кухне Эллен, где она хлопотала над огнем. После того как мы наносили последние штрихи, готовя «типично английское» жаркое из ямса (сладкой картошки) и скаровой рыбы или восхитительные оладьи из кальмаров, Эллен принималась отлавливать жителей деревни, проходивших мимо дома, и заставляла их попробовать блюдо, прямо как диккенсовская сиделка. Пока они жевали, она внимательно вглядывалась в выражения лиц, чтобы определить реакцию дегустаторов. Как правило, это было изумление.

Эллен – женщина весьма привлекательная, заботящаяся о своей внешности, несмотря на то ли восьмерых, то ли десятерых своих детей, которых она регулярно бранила за испачканную одежду, грязные руки, за принесенную в дом живую рыбу. Полагаю, таков удел всех матерей.

Однако за ее строгостью скрывалось прекрасное чувство юмора, и ей страшно нравилось подтрунивать надо мной и укорять за забывчивость и некомпетентность. Порой она вздымала руки и заявляла, что ужина не будет и горячей воды тоже. И только оказавшись на ступенях своего дома, она разражалась смехом, уткнувшись в колени и обхватив их руками, при виде моего наигранного отчаяния.

Эллен с интересом наблюдала за тем, как я ем, а Смол Том засыпал меня вопросами о жизни в Европе, которые варьировали от конкретных «Что такое поезд?» до самых фантастических «Как вы справляетесь с дикими львами в своих садах?». На этот счет я его быстро успокоил, хотя и вынужден был добавить, что погода редко позволяла мне прогуливаться по окрестностям.

– Мне как‑то говорили, что в консервированном мясе содержится человечина. Это правда, мистер Уилл? – изнемогая от любопытства, спрашивал Смол Том.

Лично я не слышал о том, чтобы подобные сведения широко анонсировались, однако, живя в мире, управляемом гигантами пищевой промышленности, ничему нельзя было удивляться. Поэтому мне ничего не оставалось, как признаться в своей неосведомленности. На что Смол Том лишь кивнул с непроницаемым видом.

Однажды, когда Эллен убирала остатки очередной аквариумной рыбы и сладкого картофеля, из‑за угла появилась фигура, которой предстояло сыграть существенную роль в моей новой жизни.

Это был огромный детина с потрясающими волосами. Завязанные на затылке, несколько аккуратных хвостиков двигались словно отдельно от него, создавая парящее над головой облако. Поэтому у меня не вызвало удивления, что его зовут Волосатик с Кисточками, а сокращенно – просто Кисточкой. (Лишь по прошествии нескольких месяцев я узнал, что на самом деле его имя Эдвард, однако он пользовался им лишь во время официальных мероприятий, которые в деревне почти никогда не проводились.)

Его нескладная походка враскачку, обильная татуировка на лице и тяжелые серьги из ракушек, оттягивавшие мочки ушей, производили устрашающее впечатление и делали его похожим на пирата. Когда он широко улыбался, обнаруживалось, что большая часть зубов у него отсутствует, а остальные, кривые и желтые, могли бы стать страшным сном стоматолога. И тем не менее, когда он разражался хриплым смехом, а глаза у него начинали блестеть, становилось понятно, почему он постоянно окружен целой стайкой детворы, которая следует за ним, куда бы он ни направлялся.

Как только Кисточка слышал свое имя, он тут же откликался: «Да, пожалуйста!», а если обсуждались планы на следующий день, он автоматически отвечал: «Конечно, почему бы нет?». В его жизни не было места тревогам и заботам, он не знал, что такое дилеммы и препятствия: фрукты и овощи росли в изобилии, а талант рыбака позволял ему добывать столько рыбы, что излишки он продавал в Мунде и покупал на вырученные деньги чай и табак, которые потреблял как истинный ценитель.

Во многих отношениях он являлся воплощением жизненной позиции всех островитян, считавших, что жить надо сегодняшним днем, и вполне уверенных в том, что земля, море и соседи не дадут им протянуть ноги. При отсутствии необходимости планировать будущее время утрачивало свое значение. Не считая западной одежды в виде тюков футболок и шорт, оставляемых белыми, а также тарелок и мисок, которые приобретались в Мунде, быт островитян по большей части оставался таким же, как за много веков до этого. И Кисточка, свободный от влияния общества потребления, как и остальные его соотечественники, продолжал жить в том же ритме, какому с доисторических времен следовали его предки.

Однажды, когда я с ним уже подружился, мы вместе отправились ловить рыбу, и через некоторое время, поболтав о том о сем, я спросил Кисточку, сколько ему лет. Он долго задумчиво молчал, глядя в воду и ожидая, когда кто‑нибудь захватит его наживку, а затем бросил через плечо:

– Тридцать пять…

Он выдержал длинную паузу, вновь забросил леску и добавил:

– А может, сорок пять.

Это было сказано абсолютно серьезно, без всяких подмигиваний и дешевого кокетства – он на самом деле не видел в этом особой разницы. И я понял, что он не смог бы сказать точнее при всем своем желании. Соломоново время отбрасывало свою тень на человеческую память, путая годы и заставляя людей забывать о своем возрасте, если они вообще когда‑нибудь о нем помнили.

– А тебе сколько лет? – поинтересовался Кисточка.

– Тридцать три. Шесть месяцев и три недели. То есть далеко не мальчик.

Неудачник Кисточка никогда не был женат, хотя, по слухам, у него имелось множество подружек на разных островах. Он любил играть на своей старой потертой гитаре или нырял за рыбой, но главное – никогда не торопился, полностью соответствуя своему тщательно созданному образу. Поэтому, когда Лута предложил ему свозить меня на экскурсию по близлежащим островам, он тут же нашел двух парней, согласившихся стать моими проводниками, а сам пообещал встречать на берегу, когда я вернусь.

Одним из отряженных мне в помощники оказался Стэнли, который потом превратился в моего постоянного, вечно улыбчивого компаньона, а другим – его приятель Дадли Смол Смол Том; не просто Дадли Смол Том, а Дадли Смол Смол Том.

У обитателей Соломоновых островов существует дурацкая привычка передавать не только имена и прозвища из поколения в поколение, как это присуще американцам, например Чак Лопата Третий, но и называть представителей совершенно разных семей одними и теми же именами. Так, в Мендали жили четыре Джорджа Луты разного возраста. Естественно, это приводило к страшной путанице, и, чтобы различать их, использовались определения: Длинный Джордж или Старый Джордж. Однако, поскольку в деревне один Дадли Маленький Том уже застолбил себе имя, то пацана, не имевшего других ярких отличий за исключением возраста, прозвали Дадли Маленький Маленький Том.

Сам он, к сожалению, даже не догадывался об этом, поскольку был глухонемым. Однако этот изъян нисколько не мешал ему наслаждаться жизнью. Его физиономия, украшенная образами восходящего солнца, которые еще в раннем детстве ему вытатуировали острыми шипами кокосовых пальм любящие родители, расплывается в улыбке при виде меня. Он вскакивает, чтобы пожать руку, и бормочет какое‑то нечленораздельное приветствие.

Через пару часов «подготовки», заключающейся в том, что мы не двигаемся с места и, поглаживая деревянное каноэ, восхищаемся его изяществом, я и мои проводники забираемся в лодку, чтобы отправиться в путь. Стэнли при этом работает переводчиком и ответственным руководителем группы.

Я усаживаюсь посередине крохотного суденышка и задумчиво начинаю грести своим веслом, в то время как парни заставляют лодку двигаться с бешеной скоростью по тихим водам лагуны.

Мы пересекаем залив, огибаем мыс и, продравшись через камуфляж серых колких листьев, нависающих над прозрачной водой, незаметно углубляемся в русло потайной речки, которая кишмя кишит какими‑то доисторическими рыбинами, огромные плоские рты которых украшены усами, свисающими с обеих сторон. У берегов снуют огромные ленивые раки, которые щелкают своими клешнями при виде нас и вновь погружают их в ил в поисках беспозвоночных.

Нос каноэ врезается в богатый коричневый гумус речного берега, и мы начинаем пробираться сквозь лианы, свисающие с неба, все больше углубляясь в буш. Меня обуревает непреодолимое желание вцепиться в одну из лохматых лиан, с диким криком перемахнуть через узкую речку и с треском грохнуться о землю, оглашая пространство нечеловеческими воплями. Однако я сдерживаю себя, и мы продолжаем двигаться дальше.

Постепенно передо мной открывается вся грандиозность событий, которые происходили в этих джунглях полвека тому назад, смысл которых становится мне понятным лишь со временем. Ведь этот тихий уголок когда‑то оказался в эпицентре одного из величайших сражений Второй мировой войны. Сначала сюда вторглись японцы, а затем американцы, горевшие желанием уничтожить друг друга. Природа, жестоко растоптанная в 1940‑х сапогами, производившимися на лучших обувных фабриках Арканзаса и Окинавы, только теперь восстанавливала свой нормальный цикл увядания и воспроизводства. Мы то и дело задерживались, чтобы рассмотреть останки старого танка, джипа или грузовика. Один из пацанов запрыгивал на водительское место металлического скелета и принимался беззаботно крутить руль, а другой, на мгновение исчезнув из виду, вновь появлялся на башне танка или за поросшим мхом и проржавевшим пулеметом. Побеги растений опутывали окошки, а из решеток радиаторов выглядывали изящные орхидеи. Сгнившая резина превратилась в черную пыль, проржавевшие маслосборники и двигатели успели изрыгнуть свое содержимое. В роще тиковых деревьев перпендикулярно стоит фюзеляж аэроплана как металлический тотемный столб. Гниющая листва усеяна хлопьями серой краски, однако определить, с кем здесь произошла катастрофа, практически невозможно. Неудивительно, что отличительные признаки полностью отсутствуют, как и передняя часть самолета.


Дата добавления: 2019-02-12; просмотров: 145; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:






Мы поможем в написании ваших работ!