Оборонительная война Куропаткина 8 страница



Ликование не было долгим. 21 августа 1904 г. генерал Ойяма выдвинул свою штаб‑квартиру в Хайчен – примерно в 70 километрах к югу от Ляояна. Для японцев время колебаний закончилось, Ойяма отдал приказ начать наступление. Японцев было меньше, у них было меньше орудийных стволов, они противостояли противнику, который, казалось, эффективно использовал представившееся ему время как для создания передовых защитных укреплений, так и для поддержания внутренних оборонительных структур. Японцы мобилизовали свою разведку, но сведения из Ляояна их не обнадежили. Ничего оптимистического не приходило из Порт‑Артура, крепость держалась, отвлекая столь необходимые японские ударные части. Ойяму волновала разбросанность его войск: между 4‑й и 2‑й армиями на юге и 1‑й на востоке дистанция составляла почти 40 километров. И, заметим, у японцев не было никакого подобия тщательно отработанной инфраструктуры, они шли по горам и долам, их боевые лагеря были их единственным укреплением. Если Кропоткин попытается перехватить инициативу, у него будут для этого все шансы.

Под Ляояном предстояла грандиозная битва, по сравнению с которой прежние бои казались просто стычками. Куроки на Ялу и Оку при Наншане могли обойти противника, могли ошеломить его внезапным появлением с любого фланга. Теперь это было невозможно. Перед японцами стояли основные силы русской армии, и масштаб их был таков, что фланговым обходам они не подлежали. Если бы Ойяма попытался сделать это, он сазу же начал бы «растаскивать» свои войска, предоставляя русским благоприятную возможность расколоть японский фронт. Ринуться вперед – и у Куропаткина возникает возможность окружить авантюристов. Собственно, сами обстоятельства диктовали стратегическую линию поведения Ойямы: фронтальная атака на оба крыла Куропаткина.

Бывший при Ойяме английским наблюдателем сэр Иен Гамильтон испытал необычайное волнение. Стратегически поведение японцев граничило с авантюрой. «Марш против коммуникаций Куропаткина вот‑вот начнется. Восхитительно жить и принимать участие в великой финальной стадии маньчжурской войны». У многих было чувство, что судьба колоссального по масштабам конфликта решится на днях. В официальной британской «Истории русско‑японской войны» говорится, что «важность этой битвы едва ли можно преувеличить».

Любимец клана Сацума – поседевший генерал Куроки 26 августа 1904 г. сидел в кресле на вершине самого высокого в окрестностях холма, рассматривая гряду гор, отделяющих контролируемое японцами пространство от долины Ляояна. Его Первая Армия рвалась в бой. Позади был тяжелый переход, но впереди – боевой дух японцев был неколебим – их ждала победа над пассивным противником, заждавшимся мужского выяснения отношений.

Замысел генерала Куроки был прост и убедителен. Основная масса его войск имитирует начало генерального наступления, но отборная часть отправится на север. Там, примерно в 15 километрах, под сенью высокой горы, которую японцы назвали Козарей, находился важнейший стратегически объект – горный перевал Хунгша, выводящий к долине реки Тан. Следует отвлечь внимание русских от Хунгша, а затем перевалить через него всеми доступными силами. Разосланные во все концы разведывательные группы тщательно корректировали ситуацию. Были сомнения в способности большой воинской массы подняться на крутые склоны Козарея. Обрадовало сообщение, поступившее в 8 часов утра – японский отряд неожиданной атакой сбросил русскую оборонительную группу из казавшейся наиболее неприступной части Козарея. Сопротивление русских еще продолжалось, но, судя по всему угасало на глазах. Через 20 минут поступило новое сообщение: русские отодвинуты с северной части облюбованого Куроки пика.

Битва не оказалась скоротечной. Русские защитники Козарея нарушили слишком смелые планы авангарда Куроки. Они много часов стояли насмерть, не позволяя японцам овладеть перевалом. Складывается впечатление, что русские поняли важность Хунгша. Неожиданно выдвинутый на командование Десятым корпусом генерал‑лейтенант Случевский (61 год) был по военной профессии инженером, и он достаточно отчетливо понимал значимость горного перевала Хунгша для прячущихся в горах японцев – этот перевал выводил их в сердцевину русской оборонительной системы. Его прямой начальник генерал Бильдерлинг (командующий Восточным фронтом) не верил, что японцы осмелятся сделать главной линией своего продвижения Хунгша, он иначе смотрел на расстеленную перед ним карту. Только к вечеру его убедили в серьезности намерений японцев у Казарея.

Генерал Случевский молил о подкреплениях. Он имел в виду 52‑й драгунский полк, значительную часть 3‑й пехотной дивизии (8 батальонов) с 44 орудиями, которыми командовал генерал‑майор Янжул. Они стояли сзади, за рекой Тан. Замешательство начальства привело к тому, что русский полк был скинут с перевала (358 убитых из 2400). Куропаткин узнал об этом в 10 часов вечера и приказал немедленно контратаковать силами, стоявшими за рекой Тан. В полночь он отменил свой приказ – русские войска уже приближались к перевалу. Так начало заходить солнце Куропаткина: неумение видеть всю картину, контролировать главное, проявлять решительность до радикальных перемен в картине боя. Не такие качества проявляли острые в своем видении и решительные японские генералы, которым поминутно сообщали о ходе действий на пике событий.

Была достигнута самая неожиданная и важная японская победа. Из‑за тупого упорства предубежденных русских генералов открытым оказался самый простой путь к Ляояну. Получалось, что горы не помогли русским. Они помогли их соперникам. Куропаткин еще сохранял хладнокровие: «Отходя и нанося противнику тяжелые потери у Лангцушана и Анпина, все корпуса способны отойти к позициям у Ляояна, где армия сконцентрировалась 29 августа».

Судьба решила быть к нему благосклонной в последний раз. Ну, пусть он упустил возможность скинуть японцев с критической важности перевала, с горных вершин, царящих над рекой Тан. Но разверзшиеся хляби небесные на следующий день и густой туман закрыли перед японцами подлинную картину происходящего – иначе они без промедления нанесли бы с гор страшный удар. Да, японцы просто не знали, что русские отошли, в противном случае они не упустили бы шанса.

Но и природа была в данном случае на русской стороне. Грязь была такой толщины, что повозки проваливались, а их груз распределялся между солдатами. Одна из батарей провалилась полностью и даже пристяжные лошади не могли ничего поделать. Но густой‑густой туман скрывал эту драму, и японцы не могли сосредоточиться. А отступающие русские части получили несколько лишних часов. Все дороги были забиты фурами, телегами, артиллерийскими частями.

Самый большой сюрприз был преподнесен Второй японской армии. Она готовилась к яростному штурму, но развеялся туман и оказалось что позиции Аншанчан… пусты. Медленно продвигаясь в воде и тумане, русские части подошли к подготовленным позициям в периметре Ляояна.

 

Ойяма знал только одно слово: наступление. В полдень 28‑го он приказал Куроки продвинуться на южный берег реки Тайцзу и форсировать реку. Не менее экстренные приказы получили Вторая и Четвертая армии. Как выяснилось уже позже, Ойяма не знал, собирается ли Куропаткин сражаться у Ляояна, или он готов отступить на север до Мукдена. Но Ойяма теперь полностью владел всеми тремя армиями, проделавшими отчаянный путь и готовыми на любую степень напора. Дух самураев витал над армией, исполненной отчаянной воли победить или умереть.

Ойяма не знал, что Куропаткину невозможно отступать хотя бы потому, что он приложил колоссальные усилия для создания укрепленного района именно вокруг Ляояна. Покинуть все это означало расписаться в собственной некомпетентности и отсутствии стратегического замысла. Уйти, только увидев японцев? Здесь, на этой красно‑желтой земле русские инженерные части прилагали крайние усилия, и было немыслимо, что главнокомандующий одним росчерком пера похерит их великий труд.

Фортификационные укрепления ограждали город полукольцом с юга. Семь мощных укрепительных сооружений. Таоцзу служила естественным барьером, помогающим обороняющимся. Между укреплениями тщательно уложены минные поля, многие сотни метров колючей проволоки. Бойницы бетонных дотов пулеметными жерлами смотрели на наступающую японскую орду. Между внешним и внутренним кольцами обороны простирались поля просо. Внешние укрепления размешались на территории в 25 километров от железнодорожной линии на востоке и севере вплоть до реки Тайцзу. На внешнем кольце был использован рельеф местности – гряда невысоких холмов. Надо сказать, что многие укрепления внешнего кольца начали строить уже во второй половине августа, и эта линия не имела солидности и завершенности внутреннего кольца. На внешнем кольце войска только начинали знакомиться со своими оборонительными прикрытиями.

Да, отступление первого дня битвы не способствовало росту самообладания, но и впадать в панику Куропаткину пока было незачем. Ежедневно подходили поезда – рука помощи великой родины. На перрон выходили офицеры и солдаты, готовые с присущей русским легкостью отдать жизнь за «царя и отечество». Куропаткин полагался на численное превосходство, и он верил в «закон больших батальонов». Хотя главнокомандующему было достаточно хорошо известно, что во многих ротах было всего по 140 солдат.

Правое крыло русской обороны опиралось на хорошо укрепленный холм, который японцы называли Шоушан – примерно 200 метров высотой на своем восточном склоне; всего 10 километров от центрального железнодорожного вокзала Ляояна. Здесь разместился Первый пехотный сибирский корпус под командованием генерала Штакельберга. Под его командованием были две дивизии – Первая на правом крыле и девятая на левом. Кусты, пресловутый маньчжурский гаолян окружали эти укрепления. Эти небольшие холмы вокруг Шоушана и к востоку. К востоку от Штакельберга бежала речонка Тайцу, а за нею генерал Николай Иудович Иванов (который в Первой мировой войне даст императору Николаю шанс получить Георгиевский крест) командовал Третьим сибирским пехотным корпусом. Слева от него расположился Десятый европейский корпус. А еще левее – через бодро бегущую Тайцу находились позиции Семнадцатого корпуса генерала Бильдерлинга.

На территории около сорока километров по периметру Куропаткин расположил восемь пехотных дивизий. На каждом из флангов располагалась кавалерия – сибирские казаки, на которых пока еще очень полагались. Странно сказать, но удивительным уязвимым местом русских было отсутствие карт района. Командиры отдельных частей в результате не видели общей картины, и сами ориентировались весьма приблизительно. Как это похоже на Россию. Самый большой в мире железнодорожный путь и отсутствие карт местности на местах боев. Еще было с картами местности к северу от Ляояна. Здесь картографистов и не видели. Словно Куропаткин как Сципион Африканский, сжегший корабли, хотел сказать своим солдатам, что севернее Ляояна для них земли нет. Нет, Куропаткин не был Сципионом, он просто упустил это дело и срочно готовил в типографии очень несовершенную карту маньчжурского севера.

 

Битва: равновесие

 

Ойяму нервировал телефонный узел на холме Шоушан, и он направил жерла своих орудий на хороший бетон этого холма. Телефон оказался уязвимым средством связи, и вскоре русские солдаты длинной полосой, лежа на животе, передавали письменные приказы своих командиров «по цепочке».

В половине пятого пополудни генерал Оку получил от Ойямы сообщение, что русские овладели инициативой на фронте перед 10‑й дивизией Четверой армии (на правом фланге Оку). Следовало принять контрмеры, и они заключались в штурме Шоушана. Взять эту высоту и придти на помощь обороняющимся частям Нозу.

Тогда, в далеких просовых полях и на сопках Маньчжурии герои обеих армий не знали, что приближается кульминационный момент. Атакующие усилия русских стали угрожать не только флангу японской Четвертой армии, но и всей Второй армии. Прорыв к Шахо (где располагалась штабквартира генерала Оку) отрезал бы всю Вторую армию от основной группы японских войск и это грозило ей полным уничтожением. Пленение угрожало самому Ояме, разместившему свой штаб в Шахо. Поддерживаемый 12 орудиями 12‑й восточносибирский пехотный полк, двигался по полосе железнодорожного полотна, серьезно угрожая всему японскому флангу.

То был момент, когда в штабе Оку воцарилось отчаяние. Его адъютант пишет об этих минутах: «У меня было ощущение, что мне нанесли удар по голове чем то очень тяжелым. Я не мог стоять. Генерал Оку закрыл глаза, положил руки на колени и молча слушал поступающие сообщения. Комната генерала была освещена всю ночь, но в ней царило молчание. Генерал никого не звал. Гул канонады, несущийся с небес и звуки падающего дождя были сильнее, чем предшествующей ночью. Многие герои вздохнули в последний раз, находясь по шею в грязи, умирая в чужой земле». Оку наказал за неоправданные потери троих своих генералов (одним из которых был отец японского премьера во Второй мировой войне Тодзио Хиденори).

Судьба переменчива. На рассвете войска Оку чудовищными усилиями взяли несколько холмов к югу от Шоушана, до которого оставалось менее километра. Взятой оказалась первая линия обороны Шоушана, оттуда ушли две русские роты. Короткий бросок японцев к вершине и яростная контратака. Упавшие утром вниз японские солдаты в хаки должны были лежать среди грязи и погибших, ожидая ночной темноты. «Это была картина, которую неспособно описать перо», – писала лондонская «Таймс». Лорд Брукс описывает сибирского солдата, который возвратился в свой окоп с криком: «Друзья, у них не боеприпасов» и увидел, что нет и его друзей. В течение пяти минут, пишет Брукс, «ни одного японца не осталось в живых. Штык этого солдата сделал свое дело».

Свое впечатление от штыковых атак английский капитан Дж. Джердин выражает так: «Когда одна сторона атаковала, вторая шла в контратаку. Производимый эффект был экстраординарным. Среди жаркой ружейной стрельбы раздавался сигнал, ведущий русских в рукопашную схватку. Немедленно вся стрельба заканчивалась с обеих сторон. Русский крик «Ура!» встречал в таких отчаянных обстоятельствах японское «Ва‑а‑а!» Впечатление от этих криков смешивалось с барабанным боем; все это производило скорее не военный эффект, а меланхолическое впечатление, словно все это исходило от охваченной бедой земли и неслось к далеким небесам».

Ойяма бросил в бой свой последний резерв – 4‑ю дивизию. Многие русские полагали, что после 36 часов боя японцы не рискнут продолжать немыслимое. Обоюдные потери были очень велики, и японцев погибло, пожалуй, больше – они были атакующей стороной. Уже насчитывалось около 7 тысяч убитых японских солдат. Британский наблюдатель с русскими войсками на Шоушане делится воспоминаниями: «Стало очевидным, что положение Первого сибирского корпуса приблизилось к критическому. Генерал Штакельберг спустился с холма в 12.35 дня, чтобы обеспечить поступление резервов… Но резервов уже не было. Более того, в это же время Штакельберг получил чрезвычайную просьбу о посылке резервов от генерал‑майора Кондратовича, командира 9‑й дивизии. Штакельберг, без видимых следов паники, ответил, что резервов нет, и что Кондратович и его люди должны, если это необходимо, умереть на своем боевом посту».

Штакельберг был немного ранен, но Первый сибирский армейский корпус фактически перестал существовать. Те, кто еще не погиб, находились в состоянии глубокого переутомления, предпринять контратаку он не мог физически. Возможно, иной военачальник, обладающий энергией и воображением, на месте Куропаткина мог бы использовать этот момент – лучшие силы японцев были истощены, а у русских еще оставались значительные стратегические резервы. Но это не о Куропаткине. У него не оказалось качеств великого военачальника, он потерял нить битвы. Он не видел всей картины, он блуждал в потемках. Такова была «несудьба» русской армии. Куропаткин перестал верить в надежность своих людей, он, трудоголик и трезвый человек, не поднялся над обстоятельствами, не обладая великой интуицией подлинных вождей. Оба этих главных дня своей жизни он верхом объезжал линию фронта. Возможно, этого не следовало делать. Он видел потерявших (от жары) сознание солдат, он видел смертную муку военно‑полевой жизни, он видел юношей, которые сейчас погибнут. Он видел теряющих разум людей. И хотя жизненный опыт у Куропаткина был исключительным, его же впечатлительность ослабила его начальственную отстраненность.

Нет сомнения в том, что японцы его поразили. Эти азиаты, которым привычно приписывали антиисторическую дрему, покорность судьбе и покорность при виде превосходящих сил, были подлинным открытием войны. Они как бесчувственные воспринимали неимоверные тяготы, их чувство дисциплины, их сноровка, гибкая восприимчивость, их фантастическая преданность своему руководству, их несомненное творческое начало никак не походили на карикатуры модных петербургских журналов, не пожелавших по достоинству оценить противника. Легкомыслие – от царя до имитирующей его челяди – печально сказалось на подготовке русских солдат и офицеров, увидевших ожесточенного, умелого и поразительно самоотверженного противника, ни в чем не уступающего известным европейским образцам.

Куропаткин при этом полагал, что японцы обходят его численно. Он справедливо задумался над молчанием своего левого фланга, где Куроки еще не проявлял активности – что в текущей ситуации не могло не настораживать. Баллон «обозрения», запущенный Куроки, был сбит русскими. Но разведка продолжала работать. Не все она интерпретировала правильно. К примеру, погрузку раненых, действия русских частей близ железной дороги и даже пожары в городе разведка гвардейской дивизии оценила, как готовность русских покинуть город.

Перед Куроки с его Первой армией расстилалось поле, на котором росло просо, за ним река Тайцу, за которой видна была ведущая на север русская железная дорога. В полдень 30 августа 1904 г. наблюдатели Первой гвардейской дивизии заметили признаки того, что они восприняли как готовности русских покинуть Ляоян. В реалии этого пока не было, но для японцев главной реалией было их восприятие. Уже в час дня 30 августа генерал Куроки приказал готовиться к ночному штурму русских позиций и к переправе через Тайцу.

Куропаткин подозревал, что японский левый фланг готовится к решительным действиям. И рано утром 31 августа он издал приказ № 3, указывающий, что следует делать в случае перехода японцами реки Тайцу и их попыток прервать железнодорожное сообщение Ляояна с севером.

Предупреждение Куропаткина едва ли сработало, порыв японцев поразил всех. В описании полковника Уотерса: «Иностранные стратеги постоянно, раз за разом, выдвигают аргумент, что для парирования японского удара Куропаткин должен был в свою очередь перерезать коммуникации японских войск. Эти стратеги не могут оценить того факта, что Куропаткин, обнаружив себя отрезанным от линии поступления подкреплений и даже от пути отхода, на практике мог со своей лишенной мобильности армией думать только о том, как выбраться из образовавшейся ситуации. Те, кто говорит о необходимости для русских зайти в тыл Куроки, исходят из ложного положения, что русская армия была достаточно мобильна и могла двигаться в любую избранную сторону».

Менее половины армии Куроки форсировала Тайцу с феноменальной легкостью отрешенных от проблем людей. При этом японцы не были пресловутыми «механизмами». Они курили, разговаривали между собой, даже пели песни. Перейдя реку, они оказались в 25 километрах к востоку от Ляояна.

 

Ляоян: русский отход

 

В лондонской «Таймс» рассуждали: «Когда пришла война, современная война с ее императивным требованием индивидуальной независимости, инициативы и интеллигентности, в русской армии обнаружился их недостаток. Русский солдат, когда он не доведен кровопролитием до брутальности, и когда он трезв, является большим, сильным, добрым ребенком; прекрасным товарищем, но ребенком. Но направляемый образованным и хорошо обученным офицерским корпусом, ведущим солдат разумно и умело, русский солдат может пойти очень далеко». На то и был расчет. Куропаткин надеялся на свой офицерский корпус, здесь, под Ляояном тот должен был проявить свои лучшие черты.


Дата добавления: 2018-10-26; просмотров: 211; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:






Мы поможем в написании ваших работ!