Действие происходит в роскошном будуаре.



ЭЖЕНИ ( в крайнем изумлении, что видит в комнате мужчину, которого вовсе не ждала ). О, Боже! Дорогая подруга, это же предательство!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ ( удивленная ничуть не меньше ). Как это вас занесло сюда, сударь? Насколько мне помнится, вам надлежало прибыть к четырем?

ДОЛЬМАНСЕ. В предвкушении счастья увидеться с вами, сударыня, я несколько опередил события. Я разговаривал с вашим братом о занятиях, которые вы намереваетесь вести с мадемуазель, и он счел мое присутствие необходимым. Зная, где намечено устроить лицей для чтения лекций, он тайно привел меня сюда, полагая, что сие не вызовет вашего неодобрения. Что же до него самого, он уверен: наглядные объяснения с его участием понадобятся лишь после рассуждений теоретических, так что к нам он присоединится попозже.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Сказать по правде, Дольмансе, вот так фортель...

ЭЖЕНИ. Не такая уж я простушка. Ведь все это твоих рук дело, милая подруга... могла бы со мной посоветоваться... Теперь я чувствую себя посрамленной, а это определенно нарушит наши планы.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Поверь, Эжени, идея этой проделки целиком принадлежит моему брату. Твои тревоги напрасны. Дольмансе мне известен, как человек необыкновенно любезный, с особым, философским, складом ума, незаменимым для твоего воспитания. Для осуществления наших замыслов он крайне полезен. В смысле соблюдения тайны, положись на него так же, как на меня. Держись непринужденно с этим господином, милочка, он, как никто, знает свет и наилучшим образом разовьет тебя, выводя на верный путь к счастью и наслаждению – по нему мы и проследуем всей нашей компанией.

ЭЖЕНИ ( краснея ). О! Я все равно стесняюсь...

ДОЛЬМАНСЕ. Полно, прекрасная Эжени, будьте раскованней... стыдливость – отжившая добродетель, без нее обойтись совсем несложно, тем более, с вашими прелестями.

ЭЖЕНИ. Но приличия...

ДОЛЬМАНСЕ. Еще одно допотопное понятие, совершенно утратившее ценность в наши дни. Правила приличия в корне противоречат законам природы! ( Дольмансе хватает Эжени, сжимает ее в своих объятиях и целует .)

ЭЖЕНИ ( защищаясь ). Прекратите же, сударь!.. Обращение ваше, право, бесцеремонно!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Послушай меня, Эжени, перед этим милым господином нам с тобой не нужно строить из себя недотрог. Я знакома с ним не дольше, чем ты, но видишь, я доверяюсь ему! ( Она похотливо целует его в губы. ) Делай, как я.

ЭЖЕНИ. О! Теперь и мне захотелось, ты заразила меня своим примером! ( Она также доверяется Дольмансе, который страстно целует ее, проникая языком ей в рот. )

ДОЛЬМАНСЕ. Ах, чаровница!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ ( целуя ее в свою очередь ). И не надейся, маленькая шалунья, что я откажусь от того, что причитается мне! ( Тут Дольмансе, обнимая обеих, примерно четверть часа лижет их, они обе тоже лижут друг дружку, а затем отвечают ему тем же. )

ДОЛЬМАНСЕ. Сладостные, пьянящие прелюдии! Дорогие дамы, вы не находите, что здесь невыносимо жарко? Оденемся поудобнее, так будет гораздо легче беседовать.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Не возражаю, накинем эти прозрачные симары, прикроем лишь то, что следует утаивать от вожделения.

ЭЖЕНИ. Сказать по правде, дорогая, вы толкаете меня на такое!..

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ ( помогая ей раздеться ). Презабавные одеяния, не правда ль?

ЭЖЕНИ. Да уж, и к тому же весьма нескромные... О, как ты меня целуешь!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Прелестная грудка!.. Едва распустившийся розан.

ДОЛЬМАНСЕ ( разглядывая соски Эжени, но не прикасаясь к ним ). Такие бутончики обещают мне другие приманки... куда более ценные.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Более ценные?

ДОЛЬМАНСЕ. О да, клянусь честью! ( Произнося это, Дольмансе разворачивает Эжени, пытаясь разглядеть ее сзади. )

ЭЖЕНИ. О нет, не надо, умоляю вас.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Остановитесь, Дольмансе... Я пока запрещаю вам взирать на предмет, имеющий над вами столь неодолимую власть, иначе он поглотит все ваши мысли, и вы утратите способность рассуждать хладнокровно. Мы ждем от вас уроков, так преподайте же их, после этого столь вожделенные вами мирты непременно послужат вам наградой.

ДОЛЬМАНСЕ. Пусть так, но имейте в виду, мадам: для наглядности преподавания нашему прелестному ребенку первых уроков распутства мне потребуется ваше любезное согласие сделаться моей соучастницей.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. С удовольствием!.. Ну вот, взгляните, я уже голая: пользуйтесь мною для ваших умствований сколько угодно!

ДОЛЬМАНСЕ. Ах! Роскошное тело!.. Сама Венера, в соединении с Грациями!

ЭЖЕНИ. О, дорогая подруга, сколько красот! Позволь мне потрогать их руками, позволь поцеловать их. ( Исполняет .)

ДОЛЬМАНСЕ. Удивительный талант! Только чуточку умерьте свой пыл, прекрасная Эжени, поскольку сейчас я потребую от вас внимания.

ЭЖЕНИ. Конечно, я готова слушать вас, готова... до чего же она хороша... до чего пышна... свежа!.. Моя подруга изумительна, не правда ль, сударь?

ДОЛЬМАНСЕ. Безусловно, она красива... я бы даже сказал, безупречно красива. Впрочем, по моему мнению, вы ни в чем ей не уступаете... Итак, моя хорошенькая ученица, придется вам выслушать меня – а иначе, в случае непослушания, я воспользуюсь правами, предоставляемыми мне званием вашего учителя.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. О да, да, Дольмансе! Она в полном вашем распоряжении. Не будет умницей – отчитайте ее и пожестче.

ДОЛЬМАНСЕ. Думаю, одними внушениями здесь не обойтись.

ЭЖЕНИ. О, небо праведное! Не пугайте меня, сударь... что вы намереваетесь предпринять?

ДОЛЬМАНСЕ ( бормоча и целуя Эжени в губы ). Сначала легкие телесные наказания... затем хорошая трепка – и прелестная попка с лихвой расплатится за провинности головы. ( Через тонкую симару он шлепает Эжени по заду .)

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Одобряю ваш замысел в целом, однако отвлекаться не стоит. Приступим непосредственно к уроку. Нам отпущено совсем немного времени на утехи с Эжени. Если мы растратим его на подготовительную часть, до основного курса дело так и не дойдет.

ДОЛЬМАНСЕ ( касаясь, по мере объяснения, тех или иных участков тела госпожи де Сент-Анж ). Итак, начнем. Не стану долго описывать эти полушария из плоти: вы, Эжени, не хуже меня знаете их названия – бюст, груди, сиськи. Им принадлежит важная роль в акте наслаждения; они постоянно перед глазами, любовнику удобно мять и ласкать их. Кое-кто предпочитает устраивать из них алтарь наслаждения, помещая свой член меж двух холмов Венеры, чтобы женщина стискивала и зажимала его. Иные мужчины, после недолгого трения, изловчаются слить туда восхитительный бальзам жизни, чье истечение – суть высшее блаженство распутника... Кстати о члене, рассуждать о нем можно бесконечно. Не пора ли и нам, сударыня, немного пофилософствовать об этом с нашей ученицей?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Думаю, самое время.

ДОЛЬМАНСЕ. Отлично, сударыня. Тогда я улягусь на это канапе, вы расположитесь рядом, завладеете сим предметом и лично продемонстрируете его достоинства нашей юной ученице. ( Дольмансе устраивается, а госпожа де Сент-Анж показывает. )

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Перед твоими глазами, Эжени, скипетр Венеры – это главный участник любовных утех. Чаще всего именуемый « членом» . Нет ни одной части тела, куда нельзя было бы его ввести. Покоряясь страстям своего управителя, он нередко пристраивается вот здесь ( она касается лобка Эжени ), продвигаясь по обычной дорожке... самой проторенной, но не самой приятной. В поисках храма для посвященных истинный распутник обратит свои взоры скорее сюда ( она раздвигает свои ягодицы и показывает отверстие между ними ): мы не раз будем возвращаться к такому способу наслаждения – ибо нет ничего более восхитительного. Рот, грудь, подмышки также служат алтарями для воскурения фимиама. Независимо от места, избранного нашим героем, после нескольких движений, он извергает вязкую белую жидкость, извержение ее приводит мужчину в исступленный восторг, являющий собой сладчайшее в жизни удовольствие.

ЭЖЕНИ. О, я жажду видеть, как истекает эта жидкость!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Для этого достаточно даже подрагивания моей руки. Смотри, по мере того, как я его встряхиваю, он возбуждается! Такие движения называют мастурбацией , а на языке развратников действие сие обозначается словом онанировать .

ЭЖЕНИ. О, бесценная моя, позволь мне поонанировать этот замечательный член!

ДОЛЬМАНСЕ. Больше не вытерплю! Не станем ей мешать, сударыня: от этой наивности у меня стоит, как бешеный.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Решительно возражаю. Будьте благоразумны, Дольмансе, не вскипайте раньше времени. Истечение семени ослабит активность ваших животных инстинктов, что неизбежно умерит пыл ваших рассуждений.

ЭЖЕНИ ( ощупывая детородные яички Дольмансе ). О, зачем ты противишься моим желаниям, милая подружка, ты обижаешь меня!.. А это что за шарики, для чего они служат и как называются?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Техническое обозначение – яйца ... научный термин – тестикулы. Эти шарики – хранилище плодоносного семени, о котором я только что говорила, благодаря его извержению в матку женщины совершается воспроизводство рода человеческого. Не стоит углубляться в детали, Эжени, куда более важные для медицины, нежели для распутства. Красивой девушке надлежит исключительно совокупляться , но ни в коем случае не рожать . Мы лишь слегка коснемся вопросов, имеющих отношение к скучному механизму размножения, дабы подробнее остановиться на крайне важных для нас областях – сладострастии и разврате, весьма далеких от задач роста народонаселения.

ЭЖЕНИ. Дорогая, мне трудно вообразить, как огромный член, едва помещающийся в моей руке, многократно проникает в такую узенькую дырочку, как у тебя сзади – по моим представлениям, это непременно причинит женщине сильную боль.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Женщина непривычная испытает боль и от проникновения спереди, и от проникновения сзади. Природе угодно вести нас к счастью лишь через страдания. Однако едва боль преодолена – ничто уже не препятствует наслаждению. Удовольствие, испытываемое от введения члена в зад, – безусловно, превосходит любые ощущения от принятия его спереди. От скольких опасностей ограждена при этом женщина! Никакого риска для здоровья, никакой угрозы беременности. Не стану распространяться о преимуществах данного вида наслаждения. Наш многоуважаемый учитель проведет всеобъемлющий анализ, соединяя теорию с практикой, после чего, надеюсь, сумеет убедить тебя, милочка: из всех разновидностей сладострастия предпочтение следует отдать именно этому способу.

ДОЛЬМАНСЕ. Поторопитесь с вашими показами, сударыня, умоляю, я уже не в силах сдерживаться. Вот-вот изольюсь помимо своей воли, грозный мой член, того и гляди, обратится в ничто и станет непригодным для ваших уроков.

ЭЖЕНИ. Как! Неужели он исчезнет, если потеряет семя, о котором ты говорила! О, милая, разреши, я заставлю его потерять это семя, хочу посмотреть, во что он превратится... Наверное, ужасно приятно наблюдать, как оно истекает!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Нет, нет, Дольмансе, еще не время, поднимайтесь; не забывайте – награду за ваши труды я вручу вам лишь после того, как вы ее заслужите.

ДОЛЬМАНСЕ. Хорошо. Все же для лучшего убеждения Эжени в действенности удовольствий, о которых мы ей недавно поведали, не сочтете ли вы уместным немножко помастурбировать ее передо мной?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Не просто сочту уместным – более того, исполню это с радостью, ибо столь волнующий эпизод, несомненно, посодействует нашим лекциям. Располагайся на канапе, моя милочка.

ЭЖЕНИ. О Господи! Что за прелестная ниша! А зачем столько зеркал?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Тысячекратно повторяя различные позы, зеркала до бесконечности разнообразят удовольствия в глазах тех, кто вкушает их на оттоманке. Благодаря этой искусной уловке ни один уголок тела не утаен от взоров: всё на виду. Вокруг занимающихся любовью возникают группы подражателей их сладостным действиям, от стольких восхитительных картинок восторг любовников достигает невиданного накала.

ЭЖЕНИ. Потрясающее изобретение!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Дольмансе, разденьте-ка нашу жертву...

ДОЛЬМАНСЕ. Это совсем несложно, достаточно сорвать тонкий покров, и нам откроются весьма трогательные прелести. ( Раздевает ее догола, первые его взгляды обращены на ее зад ). Наконец-то, вот она, эта божественная, драгоценная попка, которой я так безуспешно домогаюсь!.. Черт возьми, какая пышка, свеженькая, изящная, просто блеск!.. Никогда не встречал прекраснее!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Ах, проказник! Первые же похвалы выдают твои вкусы и привычки!

ДОЛЬМАНСЕ. Ничто в мире с этим не сравнится! Есть ли у любви алтарь более сокровенный?.. Эжени... восхитительная Эжени, дай истомить твою попку нежнейшими на свете ласками! ( Он ощупывает ее и вдохновенно целует. )

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Остановитесь, развратник!.. Вы забываетесь, Эжени принадлежит мне одной, а от вас ожидает лишь уроков. Она достанется вам в награду, но только после того, как вы ее обучите. Так что умерьте свой пыл, иначе я рассержусь.

ДОЛЬМАНСЕ. Ах, плутовка! Да вы просто ревнуете. Ну ладно, подставьте мне взамен вашу собственную попку, я воздам ей не меньше почестей. ( Он приподнимает накидку госпожи де Сент-Анж и ласкает ее сзади. ) Ах, до чего же она у вас прекрасна, ангел мой!.. Просто восторг! Поставим их рядышком для сравнения: Ганимед на фоне Венеры! ( Осыпает и ту, и другую поцелуями. ) Хочется продлить этот волнующий спектакль. Потрудитесь обняться с нею, мадам, предоставив восхищенным взорам ценителя сразу два восхитительных предмета его поклонения!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Великолепно!.. Пожалуйста, теперь вы удовлетворены? ( Они переплетаются так, что их ягодицы оказываются прямо перед Дольмансе. )

ДОЛЬМАНСЕ. Лучше не бывает: именно то, что я просил. А теперь подвигайте своими прелестными попками, разожгите в них огонь похоти, поднимайте и опускайте их в такт испытываемому вами наслаждению... Да, вот так, восхитительно!..

ЭЖЕНИ. Ах, дорогая, как мне с тобой хорошо!.. А что мы делаем сейчас?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Мы онанируем , моя милая... то есть доставляем себе удовольствие. А теперь давай изменим позу. Смотри: вот мое влагалище ... именно этим словом обозначают храм Венеры. Внимательно вглядись в пещерку, которую закрывает моя рука: сейчас я ее приоткрою. Возвышение, ее венчающее, – лобок – обрастает волосами, кода у девушек начинается менструация, обычно лет в четырнадцать-пятнадцать. Вот этот язычок, чуть пониже, называется клитор . Это средоточие всей женской чувственности, и моей собственной в том числе. Когда меня там щекочут, я млею от наслаждения... Попробуй-ка... Ах ты, маленькая бестия! Как лихо у тебя получается!.. Будто всю жизнь только этим и занималась!.. Стой!.. Хватит!.. Больше не надо, говорю тебе, не хочу отдаваться до конца!.. Удержите же меня, Дольмансе!.. Иначе волшебные пальчики этой красотки сведут меня с ума!

ДОЛЬМАНСЕ. Неудивительно! Остудите хоть самую малость разгоряченные ваши мозги: для разнообразия пощекочите ее сами – пусть отдается она, а не вы... Да, именно так!.. И в такой позе. Прелестный ее задик окажется прямо перед моими руками. И я легонечко помастурбирую его пальцем... Расслабьтесь, Эжени, подчините все свои чувства наслаждению. Возведите его в верховное божество вашей жизни. Призвание юной девушки – жертвовать всем на свете во имя наслаждения. Нет для нее ничего священнее удовольствий.

ЭЖЕНИ. Ах, действительно, ничего более восхитительного я не испытывала... Я вне себя... не соображаю, что делаю, говорю... Я хмелею от избытка чувств!

ДОЛЬМАНСЕ. Как раззадорилась наша забавница!.. Ее анус сокращается так, будто сейчас откусит мне палец... Самое время поставить ее раком – она была бы просто неподражаема! ( Он поднимается и приставляет свой член к заднему проходу юной девушки. )

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Еще чуточку терпения. Более всего нас должно занимать воспитание этой малютки!.. До чего же сладко ее наставлять!

ДОЛЬМАНСЕ. Согласен! Итак, Эжени, после более или менее длительной мастурбации семенные железы набухают и в конце концов изливают жидкость, чье истечение приводит женщину в неописуемый восторг. Происходит так называемая разрядка . Когда твоя бесценная подружка позволит, я покажу тебе, насколько мощно и энергично разряжаются мужчины.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Погоди, Эжени, объясню тебе еще один способ погружения женщины в бездну сладострастия. Хорошенько раздвинь бедра... Порадую вас, Дольмансе, – разложу ее так, что в вашем распоряжении окажется зад! Вылизывайте его, а я пока пройдусь языком по влагалищу. Поместим ее между нами и постараемся добиться, чтобы она три-четыре раза подряд лишилась чувств от удовольствия. Твой лобок, Эжени, очарователен. Как мне нравится целовать этот пушок... Теперь хорошо просматривается клитор, еще не вполне сформировавшийся, но уже на редкость чувствительный... Как ты трепещешь!.. Дай-ка я еще раздвину... Ах, ты на самом деле девственна!.. Скажи, что ты чувствуешь, когда наши языки одновременно проникают тебе в оба отверстия. ( Исполняется .)

ЭЖЕНИ. Ах, дорогая, так восхитительно, что не поддается описанию! Трудно сказать, который из двух языков сильнее погружает меня в безумство страсти.

ДОЛЬМАНСЕ. В данной позе мой член совсем рядом с вашими руками, мадам. Соблаговолите помастурбировать его, пока я сосу этот божественный зад. Втыкайте поглубже ваш язык, мадам, не ограничивайтесь простым посасыванием клитора. Пусть похотливый ваш язык достанет ей до самой матки: так наилучшим образом ускорится ее извержение.

ЭЖЕНИ ( напрягшись ). Ах, больше не могу! Не оставляйте меня, друзья мои, я упаду в обморок, я умру!.. ( Она достигает разрядки в объятиях двух своих учителей. )

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Ну как, милочка, оценила доставленное тебе удовольствие?

ЭЖЕНИ. Я словно мертвая, разбитая... уничтоженная!.. Но пожалуйста, объясните мне значение двух слов, которые вы употребили – мне не все понятно. Начнем с того, что такое матка ?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Это своеобразный сосуд, напоминающий бутылку, чье горлышко обхватывает мужской член, туда стекает сок, вырабатываемый женскими железами, а также мужская сперма – ее извержение мы тебе еще покажем. От слияния двух этих жидкостей возникает зародыш, который постепенно превращается то в мальчиков, то в девочек.

ЭЖЕНИ. А, теперь ясно! Это определение проясняет мне смысл слова сперма , которое я не сразу поняла. А разве для образования зародыша необходим союз двух семян?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Безусловно, хотя доказано, что существованием своим зародыш обязан исключительно мужской сперме; но тем не менее, изверженная сама по себе, без слияния с тем, что выделяют женщины, она не способна что-либо породить; женский же сок служит только для переработки – ничего не создавая, он лишь помогает созиданию, не являясь его причиной. Многие современные натуралисты уверяют, что он вообще бесполезен; из чего наши моралисты, следуя за открытиями естественников, делают вполне закономерный вывод о том, что ребенок, сформированный из крови отца, должен испытывать привязанность лишь к нему одному. Утверждение настолько очевидное, что даже я – женщина – не смею его оспаривать.

ЭЖЕНИ. Истинность твоих высказываний, моя милая, я обнаруживаю в своем сердце. Отца я люблю безумно, а к матери питаю отвращение.

ДОЛЬМАНСЕ. Подобное предпочтение вполне оправданно. Думаю точно так же. До сих пор не могу утешиться после смерти отца. В то время, как потеряв свою мать, просто полыхал от радости... Сердце мое переполнялось омерзением к ней. Без опаски следуй своим душевным движениям, Эжени: они продиктованы природой. Мы сотворены исключительно из отцовской крови и абсолютно ничем не обязаны своей матери. В акте зачатия она просто предоставила свое тело, отец же этого акта добивался. Выходит, отец жаждал нашего рождения, а мать согласилась лишь по принуждению. Столь же по-разному мы должны относиться к каждому из родителей!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Тысяча доводов подтверждают твою правоту, Эжени! Если есть на свете мать, действительно заслуживающая ненависти, так это твоя! Сварливая, суеверная... взглянешь на такую святошу – ну прямо воплощенная неприступность. Бьюсь об заклад, эта недотрога ни разу в жизни не оступилась... Ах, дорогая, если бы ты знала, как я ненавижу добродетельных женщин!.. Мы еще вернемся к этому разговору.

ДОЛЬМАНСЕ. Не пора ли обучить Эжени тому, что недавно столь успешно проделали с ней вы? Пусть она помастурбирует вас под моим руководством.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Не возражаю, находя сие весьма полезным. И если я правильно вас поняла, на протяжении всего действа, вы бы не прочь обозревать и мою задницу, ведь так, Дольмансе?

ДОЛЬМАНСЕ. Неужели вы усомнились в превеликом моем желании воздать ей самые нежнейшие из почестей?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ ( подставляя ему свои ягодицы ). Ну как, вам удобно?

ДОЛЬМАНСЕ. Изумительно! Наилучшим образом обслужу вас, по примеру того, как вы ублажили сегодня Эжени. А вы, сумасбродочка, располагайте-ка свою головку между ног вашей подруги и своим хорошеньким язычком отблагодарите ее за нежные о вас заботы. В этой позе, владея обеими вашими попками, я всласть потискаю ягодицы Эжени и пососу зад ее прелестной наперсницы. Вот так... хорошо... Как слаженно!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ ( млея ). Провались всё к черту, умираю!.. Дольмансе, до чего отрадно, в преддверии сладчайшего мига, держаться за твой рог изобилия!.. Пусть он затопит меня спермой!.. Щекочите!.. Сосите меня, дьявол вас забери! Ах, истекая соком любви, так упоительно ощущать себя шлюхой !.. Кончено, больше не могу!.. Вдвоем вы измотали меня... Кажется, в моей жизни еще не было такого экстаза.

ЭЖЕНИ. Как радостно осознавать себя его причиной! Только, милая моя, у тебя вырвалось еще одно слово, которое я не вполне понимаю. Что ты подразумеваешь под выражением шлюха ? Прости, но ведь я здесь, чтобы учиться.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Так, прелесть моя, называют публичных женщин – вечных страдалиц мужского разврата, безотказно отдающихся либо по зову собственного темперамента, либо ради выгоды. Блаженные, достойные уважения создания, заклейменные молвой и коронованные сладострастием! Они гораздо полезнее обществу, чем недотроги, и у них достает мужества отказаться – в угоду несправедливому общественному мнению – от почтительности, которой оно безжалостно их лишает. Да здравствуют истинно любезные, философски одаренные женщины, с гордостью носящие высокое звание шлюхи! Сама я уже двенадцать лет тружусь, дабы заслужить такой титул, и поверь, дорогая, услышав его в свой адрес, я ничуть не обижаюсь, а скорее – забавляюсь. Обожаю, когда меня так называют в постели. Бранное это словечко необычайно горячит мне голову.

ЭЖЕНИ. О, теперь мне ясно, о чем ты говоришь, милая! Отныне я не рассержусь, если ко мне так обратятся, даже напротив – постараюсь удостоиться подобного титула. Все же поясни, не является ли такой подход к жизни полной противоположностью добродетели, и не оскорбляем ли мы своим поведением ее устои?

ДОЛЬМАНСЕ. Ах, Эжени, забудь ты о добродетелях! Никакие жертвоприношения во славу этих лжебожеств не стоят одной минуты наслаждения, испытываемой при их осквернении! Добродетель – не более, чем химера, культ ее предполагает вечное принесение себя в жертву и бесчисленные посягательства на любые проявления нашей чувственности. Разве это не противоестественно? Станет ли природа внушать побуждения, идущие ей во вред? Не давай себя дурачить, Эжени, не обольщайся насчет так называемых порядочных женщин. Пойми, и они, подобно нам, предаются страстям, только другим, куда более презренным – честолюбию, гордыне, личной выгоде; еще чаще движет ими врожденная холодность. За что, собственно, уважать этих особ? Руководствуются они исключительно себялюбием. Чем же служение эгоизму лучше и мудрее потворства страстям? Лично я предпочитаю второе. Правильнее доверять голосу страсти – истинному и единственному глашатаю матери-природы, ибо все остальное – детище скудоумия и предрассудков. Капелька спермы, извергнутая вот этим членом, Эжени, для меня ценнее самых возвышенных деяний во славу глубоко презираемой мною добродетели.

( Во время этих рассуждений воцаряется тишина. Женщины, вновь облачившись в симары, полулежат на канапе. Дольмансе сидит рядом, в большом кресле. )

ЭЖЕНИ. Но ведь существуют добродетели и иного рода. Что вы скажете о набожности?

ДОЛЬМАНСЕ. Что значит сия добродетель в глазах безбожника? И кого следует считать набожным? Разберем все по порядку. Итак, Эжени, вы называете религиозностью некий пакт, связывающий человека со своим Творцом и обязывающий его, посредством определенного культа, свидетельствовать признательность за жизнь, дарованную сим высшим создателем.

ЭЖЕНИ. Невозможно дать лучшее определение.

ДОЛЬМАНСЕ. Отлично! Только доказано, что существованием своим человек обязан исключительно непреодолимым планам природы; обнаружено, что человек столь же древен, как и сам земной шар, он – столь же неизбежное порождение земного шара, как дуб, как лев, как минералы, залегающие в недрах, и жизнью своей никому не обязан; засвидетельствовано, что тот самый Бог, которого глупцы рассматривают как единственного автора и изготовителя всего, что мы видим вокруг – не более, чем nec plus ultra человеческого разума, и что призрак этот возник в миг, когда разум, в бессилии что-либо объяснить, прибег к уловке в поисках подмоги; подтверждено, что существование Бога невозможно, поскольку деятельная природа вечным своим движением сама порождает то, что глупцы приписывают ей в качестве чьего-либо подарка; если все же предположить наличие сего инертного существа, то по смехотворности своей оно не знает себе равных – проработав только один день, оно несметное число столетий пребывает в губительном бездействии; если поверить описаниям различных религиозных авторов и представить, что оно все же существует, то тогда создание это следует признать наигнуснейшим, раз оно допускает на земле зло, ибо будучи всесильным, могло бы тому помешать; итак, если все это доказано, а дело обстоит именно так, то неужели вы, Эжени, продолжаете верить, что набожность, связывающая человека с неумным, никчемным, жестоким и презренным Творцом, является настоятельно необходимой добродетелью?

ЭЖЕНИ ( госпоже де Сент-Анж ). Милая моя наставница, скажи, как по-твоему, вера в существование Бога – действительно химера?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Безусловно, и наипрезреннейшая.

ДОЛЬМАНСЕ. Поверить в такое – значит совершенно лишиться рассудка. Отвратительный этот призрак – плод страха одних и слабости других – бесполезен для земного жизнеустройства; более того – неизменно вредоносен, поскольку помыслы его, коим должно быть праведными, никак не соответствуют заложенной в основу природы неправедности; ему надлежит желать добра – природе же добро угодно лишь в качестве компенсации изначально присущего ей зла; едва оно проявит активность – природа, чей основной закон – беспрерывное действие, неизбежно окажется его соперницей, и им грозит вечное противостояние. Мне могут возразить, что Бог и природа – суть единое целое. Очередной абсурд! Сотворенный предмет нельзя приравнивать к существу созидающему: возможно ли, чтобы часы стали часовщиком? Кое-кто будет уверять: природа – ничто, а Бог – все. Новая нелепица! Вселенной необходимы два начала: созидательная сила и сотворенный индивидуум. Что явилось созидательной силой? Вот единственная проблема, которую предстоит разрешить, единственный вопрос, требующий ответа.

Материя движется с помощью неведомых нам комбинаций, движение – неотъемлемая часть материи, она с помощью своей собственной энергии способна создавать, порождать, сохранять, поддерживать, уравновешивать в безграничных просторах пространства все планеты, поражающие своим величием и равномерно-неизменным ритмом, вызывающим почтительный восторг. Откуда же возникает нужда в поиске некоей сторонней движущей силы, ведь способность к активности заключена в самой природе, которая, по сути, и есть не что иное, как движущаяся материя? Прояснит ли хоть как-нибудь развитие природы ваша бредовая идея о божественном вмешательстве? Ручаюсь, что нет. Предположим, я не вполне правильно оцениваю внутренние возможности материи, то есть испытываю некое затруднение. Чего же добиваетесь вы, навязывая своего Бога? Добавляете мне еще одно затруднение. И что же, в качестве причины того, что я не вполне понимаю, мне должно принять нечто еще более непонятное? Может, догмы христианства помогут разобраться и представить в истинном свете этого грозного Бога? Присмотримся к его портрету...

Каким обрисовывают мне Бога бесчестного этого культа? Непоследовательным варваром: сегодня он создает мир, а назавтра раскаивается в его построении. Рохлей, не способным призвать человека к порядку. Собственное его творение властвует над ним, вволю оскорбляет его, в наказание удостаиваясь каких-то вечных мук! Ну и слабак этот Боженька! Возможно ли, чтобы создатель всего сущего был не в силах приспособить человека на свой лад? Вы возразите мне, что человек, устроенный каким-либо иным образом, не был бы наделен возможностью проявлять положительные качества. Что за вздор! Бог вовсе не нуждается в заслугах человека. Произведение оказалось бы достойным своего Творца, если бы человек был задуман абсолютно добрым и не способным к совершению зла. Оставлять же человеку свободу выбора – значит искушать его. И Бог, в бесконечном Своем предвидении, прекрасно знает, что из этого выйдет. Выходит, Ему доставляет удовольствие сбивать с пути созданное им же самим существо – до чего же безжалостен такой Бог! Просто изверг! Отвратительный мерзавец, заслуживающий отмщения! Не вполне удовлетворенный результатом возвышенного сего труда, Он, во имя обращения человека в свою веру, топит его, сжигает, проклинает. Но человек все равно не меняется. И тогда власть свою утверждает дьявол – существо куда более могущественное, нежели никчемный Бог, он бравирует своей силой перед создавшим его автором и беспрестанными обольщениями развращает стадо, которое предназначил для себя Всевышний. Влияние этого демона на род людской непреодолимо. Что же измышляет в ответ неутомимый Создатель, за которого вы так ратуете? Он обзаводится сыном, единственным сыном – трудно сказать, кто Его на такое надоумил. Видимо, человек: ему свойственно совокупляться, и он возжелал, чтобы Бог его тоже совокупился . Итак, облака отделяют от себя почтенную сию частицу. Вы, наверное, вообразили, что столь возвышенная креатура предстанет взору вселенной в небесных лучах, в окружении ангельского кортежа... Ничуть ни бывало: зачатие посланного на землю Спасителя осуществляется в лоне еврейской шлюхи, родившей его в грязном свинарнике! Происхождение более, чем достойное! Быть может, оправданием тому послужит некая почетная миссия? Итак, проследим за нашим героем. Что он вещает? В чем возвышенность его предназначения? Какие тайны он нам раскроет? Какие предпишет догмы? Какими деяниями прославит свое величие?

Поначалу безвестное детство, некие услуги (несомненно, развратного свойства), оказанные юным проказником жрецам Иерусалимского храма; далее – загадочное исчезновение на пятнадцать лет, в течение которых наш мошенник отравляет свои мозги всевозможными бреднями египетской науки, занесенными им впоследствии в Иудею. Едва появившись там, этот безумец заявляет, что он – сын Божий, равный отцу своему; к этому союзу он приплетает еще один призрак, называя его Святым Духом и утверждая, что все три персоны являют собой единое целое! Чем очевиднее нелепость его мистерии, чем сильнее противоречит она здравому смыслу, тем рьяней наглец этот уверяет, что приятие ее весьма достойно... а развенчание – опасно. Недоумок этот старается внушить, что ради всеобщего спасения, он, будучи Богом , облекся плотью, представ перед нашими взорами, как дитя человеческое, после чего совершает впечатляющие чудеса, убеждая в своей правоте весь мир! На ужине с пьянчугами наш обманщик, по уверениям присутствующих, превращает воду в вино; в пустыне он кормит нескольких голодранцев продуктами, которые заранее припрятали его сторонники; один из его дружков притворяется мертвым – самозванец его воскрешает; затем отправляется на гору и там, перед двумя-тремя приятелями проделывает фокус, доступный самому захудалому фигляру наших дней.

Помимо этого шельмец горячо проклинает тех, кто в него не верует, а всем внимающим ему простакам сулит небеса. Он ничего не пишет, ввиду своей безграмотности; мало говорит, ввиду глупости; делает еще меньше, ввиду своего бессилия. Выступает этот шарлатан довольно редко, но бунтовские его речи вконец раздражают должностных лиц, и те вынуждены приговорить его к распятию; сопровождающих его прохвостов он успевает уверить, что всякий раз, как они призовут его, он спустится на землю, дабы утешить их. Его подвергают мучениям – он не противится. Папаша его – возвышенный Бог, от которого он якобы произошел – не оказывает ему ни малейшей поддержки. И тогда с нашим плутом обращаются, как с последним мерзавцем, чего он, впрочем, вполне заслуживает.

Собираются его приспешники и говорят: «Мы пропали, все надежды наши рухнули, спасемся мы, лишь наделав много шуму. Напоим стражу, охраняющую Иисуса; выкрадем его тело и провозгласим, что он воскрес: средство верное; если в наше плутовство поверят, возникнет и распространится новая религия; она завоюет весь мир... Итак, за работу!». Проделка удалась. Сколько мошенников выдвинулось благодаря этой дерзкой выходке! Наконец, тело похищено. Юродивые, женщины, дети голосят о чуде. Тем не менее в городе, где только что произошло множество чудес, в том самом городе, обагренном кровью Господней, никто не поверил в нового Бога – ни одного обращения в его веру. Более того, случай для современников оказался столь малозначительным, что ни один историк не удостаивает его упоминания. Выгоду из этого обмана удается извлечь только ученикам самозванца, и то не сразу.

Немало воды утечет, пока они сумеют распорядиться плодами бесчестного надувательства, выстроив на нем шаткое здание отвратительной своей доктрины. Людям нравятся перемены. Устав от деспотизма императоров, они нуждаются в очередной революции. К речам наших плутов начнут прислушиваться. И они добьются успеха. Такова история всех заблуждений. Вскоре алтари Венеры и Марса сменятся алтарями Иисуса и Марии; опубликуется жизнеописание самозванца; пошлый этот роман затуманит многие умы; Иисусу припишут сотни поступков, о которых он и не помышлял; несуразные его высказывания станут краеугольным камнем новой морали, обращенной преимущественно к сирым и убогим, так, первейшей добродетелью отныне будет признано милосердие. Учреждаются причудливые ритуалы, именуемые таинствами . Что может быть возмутительнее и подлее, чем погрязший в преступлениях священник, который, с помощью нескольких сокровенных слов, приобретает право призывать Бога к воплощению в кусочке хлеба!

Недостойный этот культ, несомненно, был бы задушен еще в зародыше, если бы с ним боролись, вооружившись презрением – вполне им заслуженным. Но к несчастью, его приверженцев стали преследовать, что с неизбежностью привело к укреплению их позиций. Падения христианства можно добиться лишь высмеиванием. И сегодня не поздно воспользоваться этим оружием, так поступает искусник Вольтер – и никому из писателей не похвастать большим числом прозелитов. Такова, Эжени, история Бога и религии. Теперь, надеюсь, вы правильно оцените эти басни и определите свое отношение к ним.

ЭЖЕНИ. Вы облегчили мне выбор; теперь я презираю религиозные бредни, а Бог, за которого я прежде цеплялась – из-за слабости и неведения – отныне внушает мне отвращение.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Поклянись мне никогда о нем не думать, никогда ему не служить, никогда к нему не взывать и позабыть о нем навек.

ЭЖЕНИ ( устремляясь на грудь госпожи де Сент-Анж ). Приношу эту клятву в твоих объятьях! Ни секунды не сомневаюсь, что требования твои мне во благо – ты искренне желаешь, чтобы такого рода воспоминания не смущали мой покой.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Именно этими соображениями я и руководствуюсь.

ЭЖЕНИ. Дольмансе, наш разговор о набожности мы, кажется, начали с анализа добродетелей, не так ли? Вернемся к этому предмету. Нелепость религиозной морали очевидна, но скажите, предписывает ли она хоть какие-нибудь добродетели, способствующие нашему счастью?

ДОЛЬМАНСЕ. Хорошо, обсудим. Относится ли к таковым добродетелям целомудрие, чьим олицетворением вы, на сегодняшний день, являетесь, хотя одного взгляда ваших глаз довольно, чтобы бесследно его истребить? Признайтесь, считаете ли вы своим долгом бороться с позывами вашего естества? Готовы ли жертвовать ими ради смехотворной и ненужной девичьей чести? Гордиться тем, что ни разу не поддались даже минутной слабости? Будьте откровенны, дорогая подружка, вы действительно полагаете, что бессмысленное и вредное для здоровья соблюдение нравственной чистоты доставит вам удовольствие, сопоставимое с утехами, которыми одарит вас противостоящий ей порок?

ЭЖЕНИ. О нет, и слышать не желаю ни о какой чистоте! Во мне нет ни малейшего расположения к нравственности, к пороку же, напротив – безудержная тяга. Все же ответьте, Дольмансе, неужели нет на свете чувствительных душ, чье счастье составляет служение милосердию и благотворительности ?

ДОЛЬМАНСЕ. Держись подальше от этих добродетелей, Эжени, ибо порождают они одну лишь неблагодарность! Не обольщайся на сей счет, милая крошка: благотворительность – не искреннее движение добродетельной души, а порочное дитя гордыни. Ближних мы утешаем не ради совершения благого дела, а лишь из желания выставить себя в выгодном свете. Благотворитель вознегодует, если об оказанных им милостях не станет широко известно. И вовсе не обязательно, Эжени, что возвышенные деяния – как о том принято судить – непременно приведут к положительным результатам. Сам я склонен расценивать благотворительность, как величайший из обманов. Приучая бедняка к посторонней помощи, она сдерживает его жизненную энергию. Он не старается трудиться, поскольку рассчитывает на подачки, а коль ему в них отказано – становится вором или убийцей. Со всех сторон звучат голоса с требованием покончить с попрошайничеством, но тем не менее, по-прежнему делается все возможное для его приумножения. Хотите, чтобы у вас в комнате не было мух? Нечего привлекать их, рассыпая повсюду сахар. Хотите, чтобы во Франции не было нищих? Не раздавайте милостыню и упраздните дома милосердия. Поймите, лишить человека, рожденного в нищете, губительных этих вспоможений – истинное благо – ибо в этом случае, он не только употребит все свое мужество и все доставшиеся ему от природы способности, дабы вырваться из бедственного положения, но и перестанет докучать вам. Так что безжалостно разрушайте и сносите презренные заведения, скрывающие постыдные плоды нищенского распутства. Зловонные эти клоаки ежедневно изрыгают в общество новое отребье, уповающее исключительно на ваш кошелек. Во имя чего, спрашивается, столь рьяно оберегать подобных субъектов? Опасаетесь, что Франция обезлюдеет? Нашли чего бояться!

Одним из главных недостатков нашего государства является ничем не оправданное перенаселение. Оно ничуть не способствует процветанию державы, поскольку излишние и никчемные людишки подобны паразитирующим веткам, которые живут за счет ствола, в конце концов истощая его. Вспомните историю: стоило какой-нибудь стране допустить перевес числа населения над средствами своего существования – и она тотчас начинала чахнуть. Присмотритесь к Франции – именно это с ней сейчас происходит. Последствия не за горами. Китайцы куда мудрее нас – они научились облегчать бремя перенаселения. Никаких приютов для позорных плодов разврата: от них избавляются, как от отбросов пищеварения. В Китае не знают, что такое дома бедноты. Там все работают и все счастливы. Ничто не сдерживает энергии неимущего, и каждый может повторить вслед за Нероном: «Quid est pauper?».

ЭЖЕНИ ( обращаясь к госпоже де Сент-Анж ). Дорогая, отец мой рассуждает точно, как господин Дольмансе, и за всю жизнь не сотворил ни одного доброго поступка. Он беспрестанно ругается с моей матерью – ей нравится выбрасывать деньги на такого рода мероприятия. Она даже вступила в «Материнское благотворительное общество» и в «Филантропический союз», трудно назвать ассоциацию, в которой она бы не состояла. Отец принудил ее прекратить все эти глупости, пригрозив, в противном случае, ограничить ее расходы и обречь на крайне скудный пенсион.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Подобные общества – при всей своей нелепости – весьма небезобидны, Эжени. Именно бесплатным школам и домам милосердия мы во многом обязаны теми страшными потрясениями, которые переживаем ныне. Заклинаю тебя, дорогая, никогда не подавай милостыню.

ЭЖЕНИ. Не беспокойся. Отец уже давно отучил меня от этого. Благотворительность слабо занимает меня, ради нее я не воспротивлюсь ни запретам отца, ни движениям моего сердца, ни твоим пожеланиям.

ДОЛЬМАНСЕ. Малой толикой мягкосердечия, доставшегося нам от природы, не стоит делиться ни с кем. И лучше уничтожить его ростки, нежели позволить им распространиться. Что мне до горестей других людей! Мало мне моих собственных – зачем же сокрушаться о чужих? Очаг чувствительности призовем к разжиганию наших удовольствий! Близко к сердцу станем принимать лишь то, что их подогревает, оставаясь абсолютно непреклонными ко всему остальному. Подобное состояние души порождает некоторую ожесточенность, не лишенную особой прелести. Беспрерывно творить зло – нам не под силу. Утрата приятных ощущений, которыми одаривает нас зло, частично уравновешивается незначительным, но острым наслаждением – никогда не совершать добра.

ЭЖЕНИ. Ах, Господи! Как воспламеняют меня ваши уроки! Теперь, наверное, меня и под страхом смерти не заставят совершить хоть какое-нибудь благодеяние!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. А вдруг представится случай учинить что-то дурное – ты им воспользуешься?

ЭЖЕНИ. Замолчи, искусительница. Ответ получишь только после окончания моей учебы. Выслушав все, что вы сказали, Дольмансе, я, кажется, разобралась: не важно, что вершить на земле – зло или добро. Главное – не изменять собственным вкусам и потакать своему темпераменту, ведь так?

ДОЛЬМАНСЕ. Несомненно, Эжени! Слова «порок» и «добродетель» выражают понятия узко локальные. Ни один поступок, сколь бы странным он ни казался, нельзя признать истинно преступным. Не бывает также и поступков однозначно добродетельных. Все обусловлено нашими нравами и климатом, в котором мы обитаем. То, что считается преступлением в данной местности, на расстоянии сотни лье зовется добродетелью. С таким же успехом, добродетели другого полушария именуются преступлениями у нас. Нет на свете зверства, которое не было бы кем-нибудь обожествлено, и нет добродетели, которая не была бы кем-нибудь заклеймена. Из этих незначительных, чисто географических, различий вытекает вывод: нас не должно заботить, как относятся к нам окружающие – с уважением или презрением. Следует быть выше этих пустых и необоснованных оценок, бесстрашно предпочитая людское презрение, если действия, его на нас навлекшие, доставляют нам удовольствие.

ЭЖЕНИ. Все же мне представляется, что существуют поступки действительно пагубные и предосудительные, которые повсюду расцениваются, как преступления и караются в любом уголке земного шара.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Ни одного, любовь моя, ни единого, даже если речь заходит о насилии, инцесте, убийстве или отцеубийстве.

ЭЖЕНИ. Как! Где-то такие ужасы не осуждаются?

ДОЛЬМАНСЕ. Находятся страны, где они почитаются, увенчиваются лаврами и рассматриваются, как самые благие из деяний, в то же время в других местах все принятые у нас добродетели – человечность, чистота, благотворительность, целомудрие – расцениваются как крайне противоестественные.

ЭЖЕНИ. Пожалуйста, разъясните мне все это; остановитесь вкратце на каждом из преступлений, прежде всего, меня интересует ваше мнение о распутстве девушек и женском адюльтере.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Постарайся вникнуть в то, что я тебе скажу, Эжени. Уверения о том, что с момента выхода девочки из материнской утробы и до последнего ее вздоха ей следует оставаться жертвой родительской воли – полный бред. В наш век – век борьбы за расширение прав человека – обоснована полная химеричность родительской власти, так что не пристало юным девушкам считать себя рабынями своих семейств. В поисках ответа на интересующий нас вопрос, прислушаемся к голосу природы, и пусть примером нам послужат законы животного мира, весьма к ней приближенного. Разве у животных сохраняются родительские чувства после того, как удовлетворены первые физические потребности их потомства? Разве плод любви самца и самки не свободен и не полноправен? Разве не перестают узнавать своих детенышей творцы их дней, едва те начинают самостоятельно кормиться и передвигаться? И неужто молодым животным знакомо чувство долга перед теми, кто дал им жизнь? Конечно, нет. По какому же праву принуждают к иным обязанностям детей человеческих? И на чем, собственно, зиждутся эти обязанности? На честолюбии и скупости отцов. Итак, ответьте, справедливо ли применять подобные ограничения свободы по отношению к юным особам, едва начавшим самостоятельно мыслить и чувствовать? И в угоду отжившим предрассудкам продолжать держать их в цепях? Нелепо и смешно лицезреть, как пятнадцати – шестнадцатилетняя девушка вынуждена подавлять сжигающие ее желания и ждать, томясь муками, пострашнее адовых, пока родители, отравившие ей юность, соизволят принести в жертву и зрелые ее лета, дабы, руководствуясь лицемерным корыстолюбием, соединить дочь, помимо ее воли, с нелюбимым, а порой, и ненавистным супругом.

О нет, нет, Эжени! Так не будет продолжаться вечно – путы эти непременно исчезнут. По достижении сознательного возраста и получении государственного, а не семейного или монастырского образования, юную девушку следует отпустить из родительского дома. В пятнадцать лет пора становиться хозяйкой своей судьбы. Существует опасность, что девушка предастся пороку? Эка важность! Услуги, которые окажет юная особа, согласная осчастливить всех, кто ее об этом попросит, куда существеннее милостей, которыми она же – в насильственной изоляции от света – одарит своего супруга. Судьба женщины – быть сучкой, волчицей: принадлежит она всякому, кто ее захочет. Закабалять женщину бессмысленными оковами супружеской верности значит грубо оскорблять природное ее предназначение.

Будем надеяться, что глаза, наконец, откроются, и что, обеспечивая свободу всем индивидам, не позабудут об участи несчастных девушек; когда же юным особам надоест жаловаться на забвение – они сами поднимутся над обычаями и предрассудками, смело сбрасывая постыдные оковы, которыми их пытаются поработить – лишь в этом случае, им удастся преодолеть сложившиеся мнения и привычки; люди, вкусившие свободу, станут мудрее, они тотчас ощутят, как несправедливо презирать тех, кто живет в согласии с требованиями природы – и тогда поведение, предосудительное в глазах народа порабощенного, перестанет казаться таковым в глазах народа освобожденного.

Исходи из законности этих принципов, Эжени, разрывай цепи, чего бы это ни стоило; наплюй на пустые угрозы своей глупой мамаши: согласно законам естества, ты не должна испытывать к ней никаких чувств – только ненависть и презрение. Отец твой – распутник; пожелает насладиться тобой – в добрый час, лишь бы он не пытался привязать тебя к себе; заметишь, что норовит закабалить тебя – разбивай это ярмо; множество девушек поступают так со своими отцами. Словом, блуди и еще раз блуди; именно для этого ты рождена на свет; пусть удовольствия твои не знают иных границ, кроме пределов собственных твоих сил и желаний; неважно, где, когда, с кем – любая свободная минута, любое место, любой партнер – всё должно быть поставлено на службу сладострастию; воздержание – недопустимая добродетель: ущемленная в своих правах природа мстит за него множеством бед. Пока сохраняются законы, подобные нынешним, наслаждаться приходится украдкой – к тому нас вынуждает общественное мнение; что ж – под покровом тайны с лихвой доберем то, чего мы лишены, целомудренно держась на людях.

Юной девушке следует подыскать наперсницу – свободную, светскую, и та поможет ей тайно вкушать наслаждения; за неимением таковой, пусть сама пытается соблазнить приставленных к ней бдительных стражей и уговорить их проституировать ее, суля им все деньги, которые они извлекут, приторговывая ею; очень скоро то ли сами стражи, то ли подобранные ими женщины, именуемые своднями , станут исполнять любые желания девушки; ей же надлежит пускать пыль в глаза окружающим: братьям, сестрам, родителям, друзьям; ради сокрытия истинного своего поведения, допустимо – в случае необходимости – отдаваться всем подряд, смело жертвуя своими вкусами и привязанностями; случается, неприятная интрижка, в которую она ввязывается лишь по расчету, выводит на другую, более приятную, глядишь – девушка продвинута . Но для этого нужно раз и навсегда распрощаться с детскими предрассудками; надо обращать в прах все угрозы, увещевания, наставления, презревать и долг, и религию, и добродетель. Надо упорно пресекать любые уловки, направленные на наше закрепощение, словом, надо избавляться от всего, что не нацелено на приобщение к бесстыдству.

Родители любят потчевать нас нелепыми россказнями о несчастьях, якобы подстерегающих на стезе разврата; на колючки можно наткнуться повсюду, но карьера порока позволяет добраться и до роз, расположенных над шипами; на грязных же тропинках добродетели природа вообще не взращивает роз. Единственный подводный камень, которого многие опасаются, вступая на первую из означенных дорог – это общественное мнение; однако любая мало-мальски разумная девица непременно возвысится над жалким этим мнением. От всеобщего почета, Эжени, испытываешь лишь моральное удовлетворение, представляющее ценность только для людей определенного склада; удовольствия же от любодейства нравятся всем, не говоря о том, что привлекательность сего занятия перевешивает неизбежное и незаслуженное презрение, на которое наталкиваются люди, осмелившиеся бросить обществу вызов; многие здравомыслящие женщины даже умудряются бравировать своей репутацией, извлекая из этого дополнительное наслаждение. Так что любодействуй, Эжени, любодействуй, мой дражайший ангел; тело твое в твоей власти; тебе одной принадлежит право полностью им распоряжаться, услаждая кого тебе угодно.

Пользуйся благоприятными ситуациями, лови момент – веселые года наших утех так скоротечны! В удел счастливицам, вволю насладившимся, достанутся прекрасные воспоминания, которые утешат их и скрасят им старость. А что выпадет на долю тех, кто упустил время?.. Душу им надорвут горестные мучительные сожаления, которые, вкупе со старческой немощью, слезами и терниями, отравят последние предсмертные их лета...

Быть может, ты одержима идеей заслужить бессмертие? Что ж, и в этом случае, моя милая, в памяти людей ты останешься лишь в звании блудницы. Лукрецию очень скоро позабыли, в то время, как Феодора и Мессалина – у всех на устах. Как же не предпочесть, Эжени, участь, которая, венчает нас цветами на этом свете и оставляет надежду и на будущее поклонение после смерти! Как же, повторяю, не предпочесть ее иной участи, обрекающей нас на жалкое прозябание в жизни земной и, по сошествии в могилу, не сулящей ничего, кроме презрительного забвения?

ЭЖЕНИ ( госпоже де Сент-Анж ). Ах! Бесценная моя, обольстительные твои речи воспламеняют мне и сердце, и голову! Я так взволнована, не передать словами... скажи, могла бы ты меня познакомить с какими-нибудь женщинами... ( смущаясь ), которые проституировали бы меня, если я их об этом попрошу?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. До тех пор, пока ты не наберешься опыта, Эжени, я одна обо всем позабочусь; доверься мне, а уж я приму меры предосторожности и прикрою твои прегрешения; желательно, чтобы первыми твоими мужчинами стали мой брат и наш надежный друг, поучающий тебя; после мы подыщем и других. Не беспокойся, крошка: я научу тебя порхать от услады к усладе, я окуну тебя в океан восторгов, ты будешь переполнена, пресыщена впечатлениями!

ЭЖЕНИ ( бросаясь на шею госпоже де Сент-Анж ). О, милая, как я тебя обожаю! Возьмись за меня – и не будет у тебя ученицы послушней. Но, если не ошибаюсь, ты только недавно говорила, что девушке, предающейся разврату, впоследствии трудно будет скрыть это от своего супруга?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Это правда, милочка, но не печалься – известны тайные средства, помогающие заштопать любые бреши. Я обязательно ознакомлю тебя с ними. И тогда, будь ты даже пробита вдоль и поперек, как Антуанетта, я берусь вернуть тебе девство, с которым ты пришла в этот мир.

ЭЖЕНИ. Ах, какая ты замечательная! Продолжай свои наставления. Теперь объясни мне, коль об этом зашла речь, как следует себя вести женщине замужней.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Запомни, дорогая, каким бы ни было семейное положение женщины, будь она девица, дама или вдова – не существует для нее иной цели, иной работы и иного желания, кроме занятий любовью с утра и до вечера. Именно для этого она создана природой. Для исполнения главного предназначения женщины от нее требуется: попирать ногами детские предрассудки, проявлять категорическое неповиновение родительским наказам, непоколебимо презирать наставления близких, еще важнее всего перечисленного, решение женщины покончить с первейшими из пут – путами брака.

Ты только представь, Эжени, как юную особу, едва покинувшую отчий дом или пансион, не имеющую ни малейшего жизненного опыта, внезапно вынуждают перейти в объятия мужчины, которого она ни разу не видела прежде, и обязывают у подножия алтаря поклясться этому человеку в послушании и верности, что само по себе бесчестно, поскольку, в глубине души она горячо желает нарушить данное слово. Что в мире страшнее такой участи, Эжени? И вот, она связана обязательствами независимо от того, нравится ей муж или нет, нежен он с ней или груб; долг чести требует соблюдения верности, нарушь она клятву – репутация её запятнана; выходит, женщина либо обесчещена, либо до конца дней тащит на себе ярмо брачной жизни, сколь бы мучительным оно ей ни казалось. Ну уж нет, Эжени! Не для такого финала мы рождены; не пристало нам подчиняться дурацким законам, выдуманным мужчинами. Ты спросишь, а спасет ли нас развод? Никоим образом. Кто поручится за то, что во втором брачном союзе мы обретем счастье, ускользнувшее от нас в первом супружестве? Раз уж мы вынуждены терпеть бессмысленные эти узы – возместим свои утраты втайне, и не тревожься: шалости наши, сколь бы далеко они ни простерлись, не нанесут вреда природе, став лишь искренней данью уважения к ней; следовать законам природы – значит уступать желаниям, которые она в нас вложила; и оскорблением для природы явилось бы именно противление ее замыслам. Мужчины расценивают супружескую измену, как преступление, доходя до того, что карают неверных жен лишением жизни, хотя адюльтер, Эжени, есть не что иное, как погашение долга перед природой, и мы не позволим этим тиранам самовольно лишать нас естественного нашего права. «Разве не отвратительно поступают жены, – вопрошают наши мужья, – подставляя под отеческие заботы и ласки плоды своего распутства?» Таков довод Руссо. Это, пожалуй, единственное сколько-нибудь правдоподобное возражение против адюльтера. Но ведь это проще простого – предаваться разврату, не подвергая себя риску беременности! Ничуть не труднее избавляться от ее последствий, если все же допущена оплошность. Впрочем, к данному предмету мы еще вернемся, так что сейчас коснемся лишь сути. И тогда станет очевидным, насколько несостоятелен аргумент, вначале показавшийся правдоподобным.

Итак, пока я сплю с мужем, пока его семя проливается в глубь моей матки – пусть в этот же период я встречаюсь еще с десятью мужчинами на стороне – никто и ничто ему не докажет, что появившееся на свет дитя ему не принадлежит; ребенок либо от него, либо от кого-нибудь другого, и даже в случае неуверенности, муж (раз он принимал участие в зачатии означенного существа) не вправе колебаться и должен признать его своим. Дитя, способное произойти от мужа, принадлежит мужу, и всякий, кто терзается сомнениями на сей счет, обречен на вечные муки, будь он женат хоть на весталке, ибо нельзя поручиться ни за какую женщину: десять лет являя собой образец добропорядочности, она в одночасье перестает быть таковой. Словом, подозрительный супруг всегда найдет повод для подозрений и никогда не обретет уверенности, что обнимает собственного своего ребенка. А коли так – вполне допустимо, время от времени, подтверждать на деле мужнины догадки: сие ничто не изменит в его поведении и не сделает его ни счастливей, ни несчастней. Предположим, мужа действительно ввели в заблуждение: он холит и лелеет плод распутства своей жены. В чем, собственно, состав преступления? Разве у супругов не общее имущество? А в таком случае, совершаю ли я зло, вводя ребенка в семью, где ему по праву принадлежит часть нашего общего добра? Ребенок будет пользоваться моей долей, ничего при этом не украв у дражайшего супруга; то, что достанется малышу, я рассматриваю, как вступление во владение моим приданым; то есть, оба мы ни в чем не ущемляем интересов мужа. Будь ребенок законным, на каком основании он претендовал бы на часть моего состояния? Не в силу ли того, что произошел он от меня? А значит, на том же основании, с полным правом пользуется материнской долей имущества и ребенок, родившийся от интимной связи. Так или иначе, я предоставляю часть своих богатств тому ребенку, который принадлежит мне.

В чем меня упрекают? Ребенок ничем не обделен. «Но ведь вы изменяете мужу, лицемерие ваше чудовищно». – Ничего подобного, я просто возвращаю долги; он первый меня одурачил, насильно заковав в брачные цепи: вот я и мщу, чего же проще?

«Вы наносите ощутимый ущерб своему супругу, не дорожите его честью». – Отживший предрассудок! Беспутство мое никак не затрагивает мужа; мои прегрешения – мое личное дело. А так называемое бесчестье – понятие столетней давности, в наши дни пора отделываться от этой иллюзии, так что супруг мой обесчещен моим развратом ничуть не больше, чем я – его собственным. Да отдайся я хоть всем мужчинам земли – на муже моем не будет ни царапинки! Следовательно, пресловутый ваш «ущерб» – пустой вымысел, не имеющий ничего общего с реальностью. Одно из двух: либо супруг мой грубиян и ревнивец, либо – человек деликатный; в первом случае, лучшее, что я в силах придумать – отомстить за дурное обхождение; во втором – я нисколько не огорчу своего супруга, ибо буду вкушать наслаждения, отчего он, как человек благородный, будет только счастлив: натура деликатная, несомненно, порадуется блаженству, испытываемому любимым существом.

«А если вы любите мужа, неужели вы согласитесь, чтобы и он поступал так же»? – Ах, горе той женщине, которая заберет себе в голову ревновать своего мужа! Если она его любит – пусть довольствуется тем, что он ей дает, не оказывая на него никакого давления; ничего не добившись, она вызовет с его стороны только ненависть. Будь жена благоразумна – ее не удручит распутство мужа. Если он последует ее примеру – в семье воцарится мир и согласие.

Подведем итоги: положим, адюльтер завершается введением в дом детей, не принадлежащих мужу – в любом случае, это дети жены, а значит, они обладают неоспоримыми правами на часть ее приданого; если муж осведомлен, он должен рассматривать их, как детей от первого ее брака; если он ни о чем не догадывается, то не почувствует себя несчастным, ибо нераскрытое зло не способно причинить страдание; если адюльтер не имеет последствий и неизвестен мужу, никакой юрисконсульт не докажет здесь состава преступления; и тогда супружеская неверность оказывается совершенно безразличной для мужа, ничего о ней не ведающего, и чрезвычайно приятной для жены, которая ею наслаждается; если муж обнаруживает супружескую измену, то злом представляется вовсе не адюльтер – только что мы выявили, что он, по сути, таковым не является – а его обнаружение, то есть природа адюльтера в обоих случаях неизменна, и зло заключено лишь в факте его раскрытия обманутым супругом; выходит, вина падает исключительно на самого мужа: жена тут ни при чем.

Сторонников осуществляемых в прежние времена суровых наказаний за супружескую измену можно смело назвать палачами, тиранами и ревнивцами, пекущимися исключительно о себе и несправедливо полагающими, что женщина, осмелившаяся их задеть, тотчас становится преступницей – будто личная обида непременно должна расцениваться как преступление – хотя, по правде говоря, безосновательно провозглашать преступными действия, не наносящие вреда ни природе, ни обществу, а, скорее, наоборот, идущие им на пользу. Ничуть не более предосудителен и легко обнаруживаемый адюльтер, когда, например, супруг – импотент, либо приверженец вкусов, препятствующих размножению. У женщины возникают дополнительные неудобства, поскольку гулящей жене – при муже, не способном на нормальное семяизвержение – нелегко скрыть свое распутство. Но должно ли это ее смущать? Нет, разумеется. Просто следует позаботиться о том, чтобы не забеременеть и вовремя вытравить плод, если меры предосторожности не сработают. Порой пренебрежение мужа обусловлено его противоестественными вкусами – тогда мудрая жена возместит нанесенный ей урон. Сначала удовлетворит мужа, какими бы отвратительными ни казались его капризы; затем даст понять, что подобная любезность заслуживает особого вознаграждения, и, в уплату за свои услуги, потребует полной свободы. Муж либо согласится, либо нет; если согласится, как поступил мой супруг – даешь себе полную волю, удваивая заботы о нем и снисходительность к его причудам; откажется – преспокойно блудишь, сгущая покров тайны. Муж импотент? Проживаешь с ним раздельно, не отказывая себе ни в чем. В общем, блудишь независимо ни от чего, моя милая, ибо мы созданы для блуда – исполним же предначертания нашего естества и удостоим презрения всякий закон человеческий, противоречащий законам природы.

До чего глупа женщина, которую бессмысленные путы брака удерживают от следования своим склонностям, которая страшится всего на свете: беременности, оскорбления мужниной чести или, что еще хуже, пятна на своей репутации! Ведь ты уже убедилась и почувствовала, Эжени, какая она, право, идиотка, раз столь бездарно, в угоду нелепым предрассудкам, разрушает и счастье свое, и наслаждение. Ах, лучше бы эта дура отдавалась направо и налево! Крупица ложной славы, пустые надежды на рай – ничтожная плата за ее жертвы.

Нет-нет, ей не воздастся – в гробу смешаются все понятия о добре и зле! По прошествии нескольких лет общество превознесет былые пороки и проклянет былые добродетели. О нет, и еще раз нет! За безрадостную свою жизнь страдалица, увы, не обретет награды после смерти!

ЭЖЕНИ. Ты меня уговорила, мой ангел! Раздавила мои предрассудки! Сокрушила все ложные принципы, втолкованные моей мамашей! Ах, прямо завтра вышла бы замуж, так мне не терпится применить на практике твои максимы. Они подкупают своей подлинностью, я уже люблю их всей душой! Одно только настораживает в твоих словах, моя милая, объясни, умоляю. Ты говоришь, что твой муж в постели ведет себя так, что от него никогда не появятся дети. Пожалуйста, расскажи, что же он с тобой делает?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Когда я вышла замуж, супруг мой был уже немолод. В первую же брачную ночь он посвятил меня в свои фантазии, уверив, что и он, со своей стороны, готов уважительно отнестись к любым моим причудам. Я поклялась покорно исполнять его прихоти, и с той поры мы с ним зажили в согласии – каждый наслаждается свободой. Пристрастие моего мужа состоит в том, что он заставляет себя сосать. И не просто так, а со своеобразным дополнением: все то время, пока я, склоняясь над ним и располагая ягодицы над его лицом, рьяно откачиваю из его яиц сперму, мне надлежит испражняться ему в рот!.. И он проглатывает!..

ЭЖЕНИ. Ну и странная фантазия!

ДОЛЬМАНСЕ. Ни одно пристрастие нельзя расценивать, как странное, моя дорогая; все они исходят от природы; ей угодно было, при сотворении людей, разнообразить как лица их, так и вкусы, а значит, несходство наших причуд должно удивлять нас ничуть не более, чем различие наших черт. Фантазия, о которой поведала ваша подруга, нынче входит в моду; множество мужчин, преимущественно пожилого возраста, являются преданнейшими ее поклонниками. Неужели вы, Эжени, отказали бы, попроси вас кто-нибудь о таком?

ЭЖЕНИ ( краснея ). Согласно внушенным мне здесь правилам, нельзя отказывать в чем бы то ни было, не так ли? Прошу простить мое излишнее изумление; ведь я впервые узнаю о подобных проделках, и мне еще предстоит постичь их суть; смею, однако, уверить моих наставников: от осмысления преподанного урока до претворения его в жизнь пройдет ровно столько времени, сколько они сочтут необходимым. И что же, бесценная моя, благодаря подобной снисходительности, ты добилась свободы?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Полнейшей свободы, Эжени. Я вытворяла все, что вздумается, он ни в чем не чинил мне препятствий, однако превыше всего ценя удовольствие, я не заводила постоянного любовника. Незавидна участь женщины, отважившейся на сердечную привязанность! Один любовник – и она погублена, в то время, как десять развратных сценок, возобновляемых ежедневно – если ей это по вкусу – едва отыгравшись, растворяются во мраке безмолвия. Я была богата: платила юношам, и они обслуживали меня, не спрашивая, как меня зовут; я окружила себя миловидными лакеями, строго их предупредив: будут держать язык за зубами – вкусят со мной нежнейшие утехи, проболтаются – будут безжалостно изгнаны. Не представляешь, ангелок мой дорогой, в какой омут сладострастия я окунулась! Всем женщинам, желающим воспользоваться моим опытом, советую вести себя именно так. За двенадцать лет брака я пропустила через себя примерно десять-двенадцать тысяч человек... Точно не припомню... В обществе же я слыву добронравной! А та, кто предпочитает постоянных любовников, попадается уже на второй интрижке.

ЭЖЕНИ. Правило это, похоже, самое надежное; постараюсь получше усвоить его; я тоже выйду замуж за богача, одержимого какой-нибудь фантазией... Но, признайся, дорогая, неужели твой муж строго придерживается своих вкусов и никогда не требует от тебя чего-то иного?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Никогда. Все двенадцать лет он ни разу не изменил своей привычке, за исключением тех дней, когда у меня менструация. Тогда он просит, чтобы я привела с собой какую-нибудь красотку, та подменяет меня – и все устраивается наилучшим образом.

ЭЖЕНИ. Вряд ли он этим довольствуется; наверное, он старается разнообразить свои утехи на стороне?

ДОЛЬМАНСЕ. Даже не сомневайтесь, Эжени, супруг мадам известен, как один из величайших распутников нашего века; на удовлетворение непристойных вкусов, только что описанных вашей подругой, он тратит ежегодно свыше ста тысяч экю.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. По правде сказать, думаю, это не совсем так; а, впрочем, что мне до его похождений, чем их больше, тем вернее оправдываются и покрываются собственные мои грешки.

ЭЖЕНИ. Остановись поподробнее, прошу тебя, на том, как молодой особе, замужней или незамужней, предохранить себя от беременности, меня это, признаться, очень страшит, как в браке с будущим супругом, так и на стезе разврата; в рассказе о пристрастиях твоего мужа ты указала один из таких способов; однако подобное наслаждение, видимо, весьма приятное для мужчины, на мой взгляд, вряд ли доставляет особую радость женщине, а мне хочется научиться вкушать наши, чисто женские удовольствия, не подвергая себя риску забеременеть.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Опасность зачать ребенка возникает только тогда, когда девушка допускает проникновение спермы во влагалище. Ей следует старательно этого избегать, подставляя взамен все, что угодно: свою руку, свой рот, свои сиськи, свой задний проход. Избрав последнюю дорожку, она вкусит бездну наслаждений, куда более острых, чем все остальные; другими способами она в большей мере доставит удовольствие не себе, а партнеру.

Рассмотрим все по порядку, начиная с руки; недавно ты убедилась воочию, Эжени – ею нужно встряхивать орган своего дружка так, словно ты накачиваешь насос, такие движения приводят к выбросу спермы; все это время мужчина целует тебя, ласкает, изливая свой сок на ту часть твоего тела, которая ему больше всего нравится. Предпочитаешь между грудей? Ложишься на кровать, помещаешь мужской член между сиськами и зажимаешь его – партнер, совершив несколько толчков, извергается, затопляя тебе соски, а порой и лицо. Этот способ – наименее сладострастный из всех и годится для женщин, чья грудь уже достаточно разработана, чтобы умело сжимать и сдавливать член. Использование рта куда приятнее – как для женщины, так и для мужчины.

Наивысшее наслаждение ртом достигается так: женщина ложится валетом на тело любовника: он вставляет свой кляп ей в рот, голова его оказывается между ее ляжек, и он языком вонзается ей во влагалище или водит им по клитору, возвращая ей то, чем ублажает его она. В этой позе каждому желательно ухватиться за ягодицы партнера и пощекотать друг дружке задний проход – незаменимое дополнение, усиливающее взаимную страсть. Пылкие любовники с богатым воображением проглатывают изливающийся им в рот сок и испытывают изысканное наслаждение, поглощая драгоценный сей бальзам, злорадно утаенный от общепринятого назначения.

ДОЛЬМАНСЕ. Эта поза восхитительна, Эжени. Рекомендую испробовать. Надругательство над диктатом размножения и над тем, что невежды понимают под законами природы, и впрямь необычайно заманчиво. Кстати, и ляжки, и подмышки порой не прочь приютить мужской член и предоставить убежища, где он прольет свое семя, исключая всякий риск оплодотворения.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Одни женщины вводят в глубину влагалища губки, впитывающие сперму и препятствующие ее проникновению в детородный сосуд; другие заставляют своих партнеров применять мешочки из венецианской кожи, обычно называемые «кондомами», куда собирается семя, не достигшее конечной цели; однако среди всех ухищрений наилучшим, бесспорно, следует признать использование заднего прохода. Возможность порассуждать на эту тему предоставляю вам, Дольмансе. Кто лучше вас опишет страсть, ради которой вы – если потребуется – и жизни не пожалеете?

ДОЛЬМАНСЕ. Это моя слабость – сознаюсь. И уверяю: нет в мире удовольствия возвышенней; обожаю забавляться с представителями любого пола; хотя юношеский зад все же дарит ощущения более сладостные, нежели девический. Тех, кто предается такой страсти, называют содомитами; удостоился звания содомита, так уж будь им до конца. Всаживать в женские задницы – значит быть им только наполовину: природа повелевает, чтобы фантазию эту мужчина удовлетворял с мужчиной; именно в расчете на мужчин прививает она такой вкус. Утверждение о том, что эта мания для природы оскорбительна, не выдерживает критики. Зачем природа побуждает потакать импульсам, которыми сама же нас и наделила? Продиктует ли природа нечто, способное ее принизить? Нет, Эжени, тысячу раз нет; будучи содомитом, ты служишь природе ничуть не менее преданно, чем не будучи таковым, а возможно, еще более свято. Размножение – всего лишь уступка с ее стороны. Как может она предписать, в качестве непреложного закона, действие, отнимающее у нее право на всесилие? С помощью размножения осуществляется проведение в жизнь первоначальных ее замыслов. В случае полного разрушения рода человеческого главной задачей природы станет создание новых существ, намного совершеннее прежних. И кто знает, вдруг новое сие творение окажется куда более лестным для ее гордости и могущества?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Знаете, Дольмансе, с такой системой вы, пожалуй, докажете, что полное пресечение рода человеческого явилось бы ценной услугой, оказанной природе, я права?

ДОЛЬМАНСЕ. Какие могут быть сомнения, мадам?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. О, небо праведное! По-вашему, войны, чума, голод, убийства – все это напасти, легко укладывающиеся в необходимые закономерности природы, и человек, выступивший в роли их орудия – не преступник, а оказавшийся страдающей стороной – не жертва?

ДОЛЬМАНСЕ. Человек, сгибающийся под ударами несчастливой судьбы, безусловно, жертва; преступником же нельзя назвать никого. Мы еще вернемся к этим вопросам, а пока разучим с нашей прекрасной Эжени все тонкости содомского наслаждения – вот предмет нашей беседы. Самое распространенное положение женщины в этом виде удовольствия – лечь ничком на край кровати, хорошенько раздвинуть ягодицы и как можно ниже опустить голову. Истинный распутник, налюбовавшись открывшейся его взорам прекрасной жопой, пошлепает ее, помнет, а порой и отстегает, исцарапает, искусает, после чего смочит своим ртом крошечное отверстие, которое ему предстоит пронзить, кончиком языка, подготавливая ввод; не забудет он и увлажнить слюной или мазью главный свой снаряд, после чего бережно приставит его к желанной дырочке; одной рукой введет его, а другой раздвинет прелестные ягодицы партнерши; едва ощутив проникновение члена, с жаром втолкнет его вглубь, остерегаясь утратить завоеванные позиции; порой это доставляет женщине боль, особенно, если она молода и неопытна; но, нисколько не считаясь с ее страданием, которое вскоре сменится наслаждением, нападающий столь же мощно вбивает свой таран, пока тот не достигнет цели, то есть пока волосы, окаймляющие снаряд, не станут тереться о края ануса захваченного им объекта. Тогда он стремительно продолжит свой путь; шипы уже пройдены; остались только розы. Дабы окончательно превратить боль, испытываемую другой стороной, в удовольствие, необходимо – если это юноша – ухватиться за его член и покачать его; если вы с девушкой – пощекочите ей клитор; такие ласки вызовут сладостное сжатие анального кольца партнера, что, в свою очередь, удвоит наслаждение нашего героя – и преисполненный похотливого восторга, усиленного столькими ухищрениями, он, наконец, сбросит в глубь вожделенной жопы обильный поток густой спермы. Впрочем, находятся распутники, коих ничуть не заботит удовольствие партнера; мы еще порассуждаем о природе этого явления.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Разрешите и мне на минутку побыть школьницей и ответьте, Дольмансе, дабы дополнить и усилить наслаждение атакующего, в какое состояние следует привести зад его партнера?

ДОЛЬМАНСЕ. Разумеется, в состояние переполненности; очень важно, чтобы используемый для утех объект испытывал неодолимое желание испражниться, тогда кончик копья нападающего достанет до кала и, погружаясь в него, мягче и плавнее извергнет семя в жаркую вожделенную почву.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. А я всегда беспокоилась, что это ослабит удовольствие партнера.

ДОЛЬМАНСЕ. Ошибочное представление! Наслаждению такой силы ничто не в силах повредить, и даже тот, кому отведена пассивная роль, равно возносится на седьмое небо. Это услада, не знающая равных по полноте ощущений для обеих сторон, ей предающихся, и испробовавший ее хоть раз, с трудом возвращается к прежним утехам. Таков, Эжени, наилучший способ вкусить удовольствие с мужчиной, не рискуя забеременеть; не забывайте и о других приемах: приятно не только подставлять мужчине задницу, как я вам только что объяснял, но и сосать его, качать, и так далее – я знавал немало развратниц, предпочитавших милые сии шалости утехам основательным и реальным. Фантазия – вот истинный побудитель наших удовольствий; в делах такого свойства бал правит воображение; именно оно одаривает нас восторгами, привнося в них особую остроту.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Пожалуй. Все же предостережем Эжени; воображение служит во благо лишь тому, чей ум совершенно свободен от предрассудков: одного-единственного предрассудка довольно для охлаждения любого азарта. Сия своеобразная частица нашего интеллекта отличается неудержимой блудливостью; разрывание всяческих пут, препятствующих полету фантазии – величайшее завоевание и возвышеннейшая радость человеческая; ибо фантазия – ярая противница любых правил, поклонница беспорядка, а также всего, что несет отпечаток недозволенности; пример тому – своеобразная отповедь одной дамы, не лишенной находчивости: как-то в постели с мужем она поразила его чрезвычайной своей прохладностью; «Отчего в вас столько льда?» – недоумевал супруг. – «О, это неудивительно! – ответила сия занятная персона. – Все, что вы проделываете со мной, крайне незамысловато» .

ЭЖЕНИ. Ее ответ сводит меня с ума... Ах, милая, как я жажду познать этот божественный беспорядок необузданного воображения! С той поры, как мы вместе... только с той минуты, ах нет, нет, драгоценная моя, ты даже не представляешь, что за сластолюбивые замыслы взлелеял мой ум... О, как глубоко я постигаю суть зла!.. Как его алчет мое сердце!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Отныне, Эжени, не сторонись жестокостей, ужасов и самых невероятных злодейств; чем они бесчестнее, запретнее, грязнее – тем сильнее от них разгорячаются наши головы... и тем упоительнее мы испускаем любовный сок.

ЭЖЕНИ. Скольким же немыслимым извращениям вы оба предавались! Как мне не терпится услышать подробности!

ДОЛЬМАНСЕ ( целуя и щупая юную особу ). Прекрасная Эжени, к чему рассказывать о том, что я уже натворил, для меня во сто крат приятнее испробовать на вас то, что мне еще хотелось бы сотворить.

ЭЖЕНИ. Не знаю, пойдет ли мне на пользу, если я соглашусь решительно на всё.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Я бы тебе не советовала, Эжени.

ЭЖЕНИ. Что ж, в таком случае, избавлю Дольмансе от описания подробностей; но тебя, любезная подружка, умоляю: поделись воспоминаниями о самых необыкновенных твоих приключениях!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Я вела игру одна против пятнадцати мужчин попеременно; за двадцать четыре часа я была атакована девяносто раз, и спереди, и сзади.

ЭЖЕНИ. Но ведь это просто оргии, любовные подвиги: бьюсь об заклад, на твоем счету отыщется кое-что и попричудливей.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Я была в борделе.

ЭЖЕНИ. Что означает это слово?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Бордель – это публичный дом, где за определенную плату каждому мужчине предоставляют юных прелестниц, готовых удовлетворить его прихоти.

ЭЖЕНИ. И ты, моя хорошая, отдавалась в борделе?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Да, там я выступала в роли шлюхи; целую неделю ублажала распутников всех мастей, насмотревшись на самые неожиданные фантазии; развратничала по примеру знаменитой императрицы Феодоры, супруги Юстиниана, [1]приставая к прохожим на улицах, в парках... а вырученные от проституции деньги разыгрывала в лотерею.

ЭЖЕНИ. Милая, зная, как устроена твоя голова, я не сомневаюсь – ты заходила и гораздо дальше.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Возможно ли зайти дальше?

ЭЖЕНИ. Да, да, еще как! Я так себе мыслю: не внушала ли ты мне, что самыми восхитительными умственными впечатлениями мы обязаны своей фантазии?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Действительно, я это утверждала.

ЭЖЕНИ. Отлично! Значит, давая волю воображению и позволяя ему преступать любые границы, предписанные религией, стыдом, человеколюбием, добродетелью, так называемым долгом, мы, тем самым, добиваемся неистового буйства фантазии, не так ли?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Именно так.

ЭЖЕНИ. Получается, накал нашего возбуждения зависит от степени свободы нашего воображения?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Нет ничего справедливей этих слов.

ЭЖЕНИ. Раз так, то чем больше встрясок и неистовых волнений мы желаем испытать, тем больший простор следует предоставить нашему воображению, направив его по самому непредвиденному пути... Соразмерно с обогащением ума усилится наше наслаждение, и вот тут-то...

ДОЛЬМАНСЕ ( целуя Эжени ). Восхитительная крошка!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Наша озорница делает успехи, и в такое короткое время! А известно ли тебе, милочка, куда заводит намеченная тобой дорожка?

ЭЖЕНИ. Прекрасно понимаю, о чем говорю, ты предписала мне разрыв всяческих пут, и я догадываюсь, до чего можно дойти.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. До преступлений, маленькая разбойница, самых страшных и самых темных преступлений.

ЭЖЕНИ ( тихим прерывающимся голосом ). Но ведь ты уверяешь, что преступлений не существует... и потом, это просто для разгорячения головы, а не для совершения.

ДОЛЬМАНСЕ. Все же приятно порой исполнять то, что намечаешь.

ЭЖЕНИ ( краснея ). Значит, для совершения... Не хотите ли вы, дорогие наставники, уверить меня, что вам никогда не случалось осуществлять то, что вы нафантазировали?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Мне подчас доводилось.

ЭЖЕНИ. Ну наконец-то!

ДОЛЬМАНСЕ. Какая сообразительная!

ЭЖЕНИ ( продолжая ). Признайся же, что именно ты замыслила и что после этого предприняла.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ ( запинаясь ). Как-нибудь, Эжени, я поведаю тебе историю своей жизни. А сейчас лучше нам перейти к просветительству... Иначе ты вытянешь из меня такие откровения...

ЭЖЕНИ. Ладно, вижу, ты любишь меня еще не настолько, чтобы раскрыть свою душу; но ничего, я дождусь назначенного тобой срока; вернемся к прерванному разговору. Скажи, дорогая, кто тот счастливец, которого ты удостоила чести стать хозяином твоих первинок?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Мой брат; он обожал меня с детства; еще в юные годы мы частенько забавлялись, не достигая конечной цели; я пообещала отдаться ему, как только выйду замуж, и сдержала слово; к счастью, супруг мой так ничего и не повредил, так что брат сорвал всё. Мы до сих пор продолжаем нашу интрижку, ни в чем друг друга не стесняя; каждый окунается в восхитительную пучину разврата на стороне; мы оказываем взаимные услуги: я добываю для него женщин, а он знакомит меня с мужчинами.

ЭЖЕНИ. Прекрасно устроились! Но разве инцест – не преступление?

ДОЛЬМАНСЕ. Как можно называть преступными задушевнейшие союзы, предписанные и освященные самой природой! Поразмыслите хоть немного, Эжени: после неисчислимых невзгод, перенесенных земным шаром, могло ли человечество заново воспроизвестись, не прибегая к кровосмесительству? Не находим ли мы множество тому подтверждений даже в книгах, почитаемых христианами? Какое иное средство, кроме инцеста, способствовало бы продолжению рода Адама и Ноя? [2]Поройтесь в документах, изучите людские нравы: в самых различных странах вы обнаружите дозволенный инцест, кое-где даже принимались мудрые законы о кровосмешении как способе укрепления семейных связей. Любовь, как известно, возникает вследствие сходства душ, разве не очевидно, что наивысшее слияние душ достигается именно в отношениях брата и сестры, отца и дочери? Вытеснением инцеста из свода наших нравственных устоев мы обязаны неразумным политикам, опасающимся чрезмерного усиления отдельных семейств; но не до такой же степени мы ослеплены, чтобы принять чьи-то мелкие интересы и амбиции за всеобщие законы природы; спросим у собственного сердца: именно к нему я отсылаю наших педантов-моралистов; обратимся к священнейшему из органов – и признаем: нет на свете ничего нерушимее внутрисемейных плотских уз; довольно ложных иллюзий относительно истинных чувств брата к сестре и отца к дочери. Напрасно и в том, и в другом случае прикрываться маской узаконенной нежности: речь идет о неистовой страсти, вложенной в их сердца природой. Прочь страхи – удвоим, утроим число упоительных кровосмесительных связей, удостоверяясь вновь и вновь: чем ближе родство с вожделенным предметом, тем ярче наслаждение.

Один мой приятель сожительствует с дочерью, которую завел от собственной матери; на прошлой неделе он растлил тринадцатилетнего мальчика, прижитого им от этой дочери; пройдет несколько лет – и этот юноша женится на своей матери; таковы планы моего друга; детям своим он уготовил судьбу, подобную своей; сам он еще достаточно молод и не теряет надежды воспользоваться плодами устроенного им брачного союза. Призадумайтесь, милая Эжени, будь хоть зерно истины в предрассудке, усматривающем зло в этих связях, сколько преступлений вменили бы в вину этому почтенному человеку. Словом, в делах такого рода я всегда придерживаюсь принципа: если бы природа пожелала запретить содомию, инцест, мастурбацию и прочее, то она не позволила бы нам испытывать от этого столько наслаждения. Природа ни за что не потерпела бы того, что действительно наносит ей оскорбление.

ЭЖЕНИ. О, наставники мои, вы просто божественны! Впитывая ваши принципы, я убеждаюсь: настоящих преступлений на земле совсем немного, так что нужно без страха потворствовать любым своим капризам, какими бы необоснованными ни казались они невеждам, которые возмущаются и бьют тревогу по всякому поводу – с присущей им ограниченностью, они путают общественные условности с непреложными законами природы. Все же ответьте, друзья мои, существуют ли поступки совершенно недопустимые – однозначно преступные, пусть даже продиктованы они самой природой? Готова согласиться: она невероятно изобретательна в своем творчестве, награждая склонностями самыми непредсказуемыми, и нередко подталкивает нас на жестокости; если же, поддавшись прихоти, мы уступаем внушениям своенравной матери-природы столь безмерно, что – как я подозреваю – не останавливаемся даже перед покушением на жизнь себе подобных, то в таком случае, надеюсь, вы определяете данное действие как преступление?

ДОЛЬМАНСЕ. Никак не соглашусь с таким предположением, Эжени. Разрушение – один из первейших законов природы, а значит, ничто из ведущего к распаду, не вправе считаться преступным. Оскорбительно ли для природы то, что исправно ей служит? Впрочем, столь лестная для смертного роль разрушителя – не более, чем химера; убийство – далеко не гибель, тот, кто его совершает, лишь варьирует формами; он просто возвращает природе исходные элементы, дабы та, искусной своей рукой, воссоздавала новые существа. Творчество – великая радость для того, кто ему предается; убийство же готовит природе условия для творчества, поставляя ей материалы, которые та мгновенно перерабатывает, так деяние, безрассудно порицаемое глупцами, приобретает ценность в глазах универсальной сей созидательницы. Возведение убийства в ранг преступления – несуразность, порожденная нашей гордыней. Возомнив человека венцом всякого творения, мы забрали себе в голову, что любой ущерб, нанесенный созданию столь возвышенному, непременно явится страшным преступлением, мы сами себе внушили: природа непременно зачахнет, если неповторимый род людской исчезнет с лица земли, хотя в действительности полное уничтожение людей вернет природе частично отобранную ими созидательность, высвобождая энергию, которую она тратит на их размножение. Еще один верх непоследовательности – вы только вдумайтесь, Эжени! – любой честолюбивый правитель без зазрения совести забавляется истреблением врагов, препятствующих его величественным замыслам... жестокие и произвольные законы, столетие за столетием, приговаривают к смерти миллионы индивидуумов... а мы, жалкие незначащие людишки, не имеем права пожертвовать одним-единственным существом ради нашей мести или наших капризов? Не пора ли покончить со смехотворными варварскими запретами, с лихвой наверстывая упущенное под покровом глубочайшей тайны? [3]

ЭЖЕНИ. Конечно... О, как пленит меня ваша мораль... как искушает!.. Но скажите по совести, Дольмансе, баловались вы порой такого рода проделками?

ДОЛЬМАНСЕ. Не допытывайтесь, шалости мои многочисленны и разноообразны – рассказ о них вогнал бы меня в краску. Когда-нибудь, я вам, может, и откроюсь.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Меч правосудия, направляемый нашим коварным проказником, не раз служил произволу его страстей.

ДОЛЬМАНСЕ. Да уж, вряд ли найдется проступок, в котором меня нельзя было бы упрекнуть!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ ( бросаясь ему на шею ). Божественный!.. Преклоняюсь перед вами!.. Каким умом и смелостью нужно обладать, чтобы решиться изведать все радости и услады! Лишь человеку гениальному уготована честь разрывать любые путы, порожденные невежеством и тупостью. Целуйте меня, вы великолепны!

ДОЛЬМАНСЕ. Будьте откровенны, Эжени, неужели вы никогда не желали чьей-нибудь смерти?

ЭЖЕНИ. О, еще как, всей душой! Каждый день перед моими глазами мелькает одно отвратительное создание, и мне давным-давно хочется свести его в могилу.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Держу пари, я догадываюсь, о ком идет речь.

ЭЖЕНИ. Ты додумалась, кто это?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Твоя мать.

ЭЖЕНИ. Ах! Дай спрятать румянец стыда у тебя на груди!

ДОЛЬМАНСЕ. Ну и сладострастница! Теперь моя очередь вознаградить тебя ласками за силу твоего сердца и ума. ( Дольмансе целует все ее тело и легонько похлопывает по ягодицам; от этого он приходит в возбуждение; госпожа де Сент-Анж рукой встряхивает ему член; время от времени пальцы его пробегаются по заду госпожи де Сент-Анж, который та похотливо ему подставляет; чуть придя в себя, Дольмансе продолжает прерванный разговор. ) Кстати, отчего бы нам не привести в исполнение сей возвышенный замысел?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Эжени, я тоже в свое время горячо ненавидела и презирала свою мать, но, в отличие от тебя, ни минуты не колебалась.

ЭЖЕНИ. Мне недостает средств.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Скорее, решительности.

ЭЖЕНИ. Какая жалость, что я так малоопытна!

ДОЛЬМАНСЕ. Вы все-таки намерены что-то предпринять, Эжени?

ЭЖЕНИ. Ни перед чем не остановлюсь... Предоставьте мне средства, и тогда увидим!

ДОЛЬМАНСЕ. Вы их получите, Эжени, обещаю; однако предписываю одно условие.

ЭЖЕНИ. Какое же? Неужели существует условие, которое я не в состоянии заключить?

ДОЛЬМАНСЕ. Иди сюда, негодница, поближе: не могу больше сдерживаться; в награду за будущие мои дары подставь очаровательный твой задик, одно преступление непременно должно оплачиваться другим! Иди ко мне!.. А лучше вы обе, ну же, срочно гасите сжигающий нас божественный огонь струями любовной влаги!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Предлагаю хоть немного упорядочить наши оргии – порядок необходим во всем, даже в неистовстве похоти и злобы.

ДОЛЬМАНСЕ. Нет ничего проще... Главная задача, как мне представляется, сбросить сперму самому и доставить нашей милой девочке максимум удовольствия. Для начала я введу ей в попку член, и пока она будет в согнутом положении, вы вволю пощекочете ее с другой стороны; поза, в которую поставлю вас я, позволит ей ответить вам тем же, после чего вы поцелуете друг дружку. После нескольких вторжений в попку малютки мы несколько разнообразим картину. Я, мадам, зайду вам в тыл; Эжени расположится сверху, зажав вашу голову между своих ног, так мне будет удобно пососать ей клитор – и я заставлю малышку излиться во второй раз. Затем я займу прежнюю позицию в ее анусе; вы предоставите мне свои ягодицы взамен ее передка, который она мне предлагала ранее, то есть вы, как это делала она, зажмете ее голову между ваших ног; я пососу дырку вашего зада, подобно тому, как я сосал ее спереди, сначала разрядитесь вы, затем я, тем временем руки мои, обнимая прелестное тельце нашей послушницы и щекоча ей клитор, помогут ей извергнуться одновременно с нами.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Прекрасно, дорогой мой Дольмансе, хотя лично вам, похоже, кое-чего будет недоставать.

ДОЛЬМАНСЕ. Члена в моей собственной жопе? Вы, как всегда, правы, мадам.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Ничего, утром как-нибудь обойдемся без оного, а ближе к вечеру на подмогу подоспеет мой брат – он привнесет в наши утехи недостающую полноту. А пока займемся творчеством в данном составе.

ДОЛЬМАНСЕ. Мне хотелось бы, чтобы Эжени меня немножко помастурбировала. ( Она исполняет ). Да, вот так... чуть проворнее, мое сердечко... всегда держите эту багровую головку обнаженной, никогда не покрывайте ее... чем сильнее вы натянете уздечку, тем мощнее эрекция... Обращайтесь с членом побережнее... Отлично!.. Вот так, готовьте к рабочему состоянию снаряд, который вскоре пробьет вас... Взгляните, какой он воинственный!.. Не прячьте от меня ваш язычок, маленькая плутовка!.. Кладите свои ягодицы на мою правую руку, а левой рукой я пощекочу вам клитор.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Эжени, хочешь доставить ему максимальное удовольствие?

ЭЖЕНИ. Разумеется... Я сделаю все, лишь бы ему было хорошо.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Замечательно! Тогда возьми член в рот и несколько секунд пососи его.

ЭЖЕНИ ( делая это ). Так правильно?

ДОЛЬМАНСЕ. Восхитительный ротик! Обволакивает теплом!.. По мне, не хуже самой прелестной задницы!.. Мастерицы сладострастия, никогда не отказывайте своим любовникам в этой милости, и вы привяжете их к себе навеки... О гнусный Вседержитель, смотри – посылаю тебя ко всем чертям!..

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Как ты богохульствуешь, друг мой!

ДОЛЬМАНСЕ. Лучше бы вы придвинули вашу жопу, мадам... Да, сюда, поближе, пока меня сосут, я расцелую ее – напрасно вы дивитесь моим кощунствам: когда у меня твердеет, одно из любимейших моих удовольствий – хулить имя Бога. В такие минуты разум мой, тысячекратно распаленный, еще свирепей ополчается против презренного призрака; так и подмывает изобрести самые действенные способы поношения; голова моя переполняется окаянными мыслями о полном ничтожестве ненавистного и омерзительного этого существа – во мне рождается раздражение, смешанное с желанием тотчас восстановить сей образ, дабы было на что обрушить бешеную свою ярость. Следуя моему примеру, и вы, моя прелесть, удостоверитесь, сколь усиливается чувственность от подобного злоречия. О проклятие!.. Как ни безмерно наслаждение, вижу, пора убираться из ее божественного ротика... иначе там я и оставлю свою сперму!.. Ну-ка, Эжени, располагайтесь, как я вам велел; составим живую картину и все трое окунемся в пьянящий омут ощущений. ( Поза выстраивается. )

ЭЖЕНИ. Дорогой мой, боюсь, усилия ваши тщетны! Слишком сильная диспропорция.

ДОЛЬМАНСЕ. Не проходит и дня, чтобы я не содомировал какого-нибудь юнца; не далее, как вчера, ровно за три минуты этим самым орудием я дефлорировал семилетнего мальчишку. Так что смелее, Эжени, смелее!..

ЭЖЕНИ. Ай! Вы меня раздираете!

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Поосторожнее с ней, Дольмансе; не забывайте, ведь я за нее отвечаю.

ДОЛЬМАНСЕ. Хорошенько поработайте рукой, мадам, и вы облегчите ее страдания; впрочем, цель уже достигнута, я вошел по самую шерстку.

ЭЖЕНИ. О, небо! Это далось так трудно... Видишь, друг мой, капельки пота у меня на лбу... Господи! Никогда не испытывала такой боли!..

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Вот, милочка, ты и лишилась девственности, правда наполовину, теперь ты возведена в ранг женщины; ради того, чтобы удостоиться такой чести, стоит немножко помучиться; ну что, мои пальчики хоть немного умиротворяют тебя?

ЭЖЕНИ. Без них я не вытерпела бы такой пытки!.. Ласкай меня, ангел мой... Чувствую, как едва заметно боль моя превращается в наслаждение... Вгоняйте же!.. Дольмансе... Глубже!.. Умираю!..

ДОЛЬМАНСЕ. Ах треклятый Бог, прах тебя возьми! Сменим позу, а то я не выдержу... Где же ваш зад, мадам, заклинаю, поскорее примите позу, о которой я только что говорил. ( Все устраиваются, и Дольмансе продолжает. ) Здесь попросторней... Как легко проникает мой кол!.. Роскошная у вас жопа, мадам – упоительна ничуть не менее предыдущей!..

ЭЖЕНИ. Я расположилась, как надо, Дольмансе?

ДОЛЬМАНСЕ. Чудесно! Девственная дырочка изумительно открывается передо мной. Готов нарушить свои правила, каюсь; знаю, что это непростительно, ведь такого рода прелести не для моих глаз; но желание преподать этой девчушке первые уроки сладострастия перебивает все доводы рассудка. Хочу, чтобы она истекла соком... хочу истомить ее, насколько это в моих силах... ( Начинает ее лизать. )

ЭЖЕНИ. Ах! Он заласкает меня до смерти, не вынесу такого наслаждения!..

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Я уже на подходе!.. Задвинь мне, Дольмансе!.. Теперь еще разок!.. Всё – извергаюсь!..

ЭЖЕНИ. И я тоже, милая... Ах, мой Боже, как он меня лижет!..

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Ругайся, маленькая курва!.. Ругайся, ну же!..

ЭЖЕНИ. Эх, пускай сожжет нас Божий гром! Из меня льется!.. Я хмелею от восторга!..

ДОЛЬМАНСЕ. Ну-ка по местам! По местам, я сказал, Эжени!.. Вам меня не одурачить, мои лошадки! ( Эжени занимает прежнюю позицию. ) Отлично! Вот я снова в главном своем пристанище... и вы, мадам, представьте моим взорам свою заднюю норку, а я всласть пососу ее... Как мне нравится целовать жопу, из которой я едва вынул!.. Позвольте мне вылизать ее как следует, прежде чем сбрасывать сперму в зад вашей подружки... Поверите ли, мадам? На этот раз он вошел без труда!.. Дьявольщина! Вы не представляете, как она обхватывает его, как сжимает!.. Ах, святой Творец, даже употребляя тебя самого, вряд ли я достиг бы такого экстаза!.. Все, готово, больше не сдерживаюсь!.. Сперма течет... я мертв!..

ЭЖЕНИ. Милая моя, клянусь, он и меня умертвил...

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Тонкая штучка! Мгновенно освоилась!

ДОЛЬМАНСЕ. Я знаю уйму девушек ее лет, которые не променяют эту усладу ни на какую другую; труден лишь первый шаг; и женщина, хоть единожды вкусившая такой способ, уже не захочет ничего иного... О небо! Я истощен. Дайте перевести дух хоть на несколько минут.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Таковы мужчины, моя дорогая, едва утолив свое влечение, они уже не удостаивают нас взглядом; упадок сил приводит их к отвращению, а от отвращения недалеко и до презрения.

ДОЛЬМАНСЕ ( холодно ). Оскорбляете, и совершенно незаслуженно! ( Обнимает их обеих. ) Такие божественные красавицы, как вы, созданы для восхищения мужчин, в каком бы состоянии те ни находились.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Впрочем, не печалься, милая Эжени, за то, что мужчины снискали себе право пренебрегать нами после того, как они удовлетворены – мы, женщины, в ответ награждаем их не меньшим презрением, особенно, если они нас к этому вынуждают! Не только Тиберий прославился тем, что на острове Капри приносил в жертву былые предметы своих страстей [4]– с неменьшим успехом умерщвляла своих любовников и африканская королева Зингуа. [5]

ДОЛЬМАНСЕ. Такого рода крайности просты, естественны и хорошо мне знакомы, однако нам с вами до них опускаться негоже, вспомните известную поговорку: «Волки никогда не пожирают друг друга» – при всей своей тривиальности, она вполне справедлива. Для вас, мои подружки, я совершенно не опасен: даже если под моим руководством вы натворите немало зол, сам я не причиню вам ничего дурного.

ЭЖЕНИ. О, милая, я готова поручиться: Дольмансе в ответе за свои слова и никогда не злоупотребит правами, которые мы ему предоставим; я верю ему безоговорочно, ему присуща высшая порядочность – порядочность негодяя; а теперь, умоляю, оставим нашего учителя при его мнении и вернемся к величественному замыслу, вдохновившему нас незадолго до того, как все мы так приятно развлеклись.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Ну и хитрюга! Все время держит это в голове! А я полагала, что речь идет о пустой затее, распаленной фантазии – и не более того.

ЭЖЕНИ. Это самое твердое побуждение моего сердца, и успокоюсь я, лишь совершив это преступление.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. О! Хорошо, хорошо, но, может, все же пощадишь ее, ведь она – твоя мать.

ЭЖЕНИ. Подумаешь – высокое звание!

ДОЛЬМАНСЕ. Она права. Разве думала эта мамаша об Эжени, производя ее на свет? Да, шельма позволила с собой переспать – но просто потому, что находила в этом удовольствие, отнюдь не имея в виду эту девочку. Так что предоставим доброй воле Эжени поступать, как ей угодно; ограничимся лишь заверением: даже доходя до крайностей, она не окажется повинна ни в каком злодеянии.

ЭЖЕНИ. Душа моя преисполнена отвращения, и я нахожу тысячу доводов для оправдания своей ненависти; мне нужно лишить ее жизни – любой ценой!

ДОЛЬМАНСЕ. Что ж, Эжени, раз ты настроена столь решительно, клянусь, ты будешь удовлетворена; но прежде выслушай несколько советов, на мой взгляд, тебе без них не обойтись. Никогда не разглашай своей тайны, дорогая, и старайся действовать в одиночку; нет никого опаснее сообщников: остерегаться следует даже тех, кто, кажется, сердечно к нам привержен, Макиавелли говорил: «Нужно либо вовсе не иметь сообщников, либо отделываться от них, едва они сослужат нам службу». Но это еще не всё. Для осуществления твоих замыслов, Эжени, необходимо притворство. Прежде, чем отдать жертву на заклание, как можно теснее сближайся с ней; делай вид, что жалеешь или утешаешь ее; льсти ей, сочувствуй ее горестям, уверяй, что боготворишь ее; более того – доказывай всё на деле: в таких случаях, излишнего лукавства не бывает. Нерон ласкал Агриппину на той самой барке, которая предназначалась для ее гибели; следуй его примеру – не гнушайся ни плутовством, ни коварством – применяй всё, что измыслит твое воображение. Женщина и ложь – неразлучные спутницы, а при обстоятельствах, вынуждающих женщину обманывать, ложь ей необходима вдвойне.

ЭЖЕНИ. Мне еще предстоит усвоить и применить на практике ваши уроки. Но сейчас давайте разовьем эту тему, прошу вас. Вы настоятельно рекомендуете женщинам лицемерие. Неужели оно на самом деле столь необходимо в нашем мире?

ДОЛЬМАНСЕ. Не знаю качества полезнее криводушия; истина эта неоспорима, ибо лгут абсолютно все; исходя из этого, напрашивается вопрос: выживет ли и добьется ли успеха человек искренний в среде людей насквозь фальшивых? Если согласиться с утверждением, что добродетели хоть чем-то полезны для общества, то как, по-вашему, тому, у кого нет ни воли, ни власти, ни особых дарований, а таких большинство, – как же такому человеку обойтись без притворства, ведь и он, в свою очередь, жаждет заполучить хотя бы малую толику счастья, похищенного у него конкурентами? В чем же, на самом деле, нуждается человек общественный, в самой добродетели или в ее видимости? Сомнений нет: вполне достаточно внешнего подобия, добившись которого, индивид завладевает всем, что ему необходимо. С тех пор, как между людьми воцаряется общение исключительно поверхностное – довольно демонстрации одной только оболочки. К тому же несложно убедиться: в повседневной жизни добродетели оказываются ценными прежде всего для их носителей, остальные люди извлекают из них выгоду столь ничтожную, что им, по сути, совершенно безразлично, истинна или притворна добродетель того, кто живет с ними бок о бок. Лицемерие же – практически верный путь к преуспеянию; тот, кто овладеет искусством криводушия, бесспорно, одержит верх и в личном общении, и в переписке; ослепив собеседника ложным блеском, лицемер убедит его в своей правоте, с этого момента он – победитель. Допустим, я замечу, что меня обманули, – мне останется лишь пенять на самого себя, а обидчик мой волен будет продолжать свою игру, понимая, что я не пожалуюсь из гордости; его превосходство надо мной станет все более очевидным; он окажется правым, а я виноватым; он продвинется вперед, а я остановлюсь на месте; он обогатится – я разорюсь; он окажется на высоте и вскоре завоюет общественное мнение; с тех пор напрасны все мои обвинения – меня даже не станут слушать. Так предадимся же самой грязной и беззастенчивой лжи; отнесемся к фальши, как к источнику достижения всяческих благ, почестей и богатств; усмирим на досуге легкое чувство раскаяния за то, что обвели кого-то вокруг пальца – ощущение собственного хитроумия гораздо приятнее и острее.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Предмет сей, на мой взгляд, освещен более чем достаточно. Эжени убеждена, успокоена, вдохновлена и теперь поступит, как ей захочется. Не пора ли нам продолжить рассуждения о разновидностях разврата; здесь нас ожидает неограниченный простор для фантазии; посвятим нашу ученицу хотя бы в некоторые таинства, соединяя теорию с практикой.

ДОЛЬМАНСЕ. Юная наша воспитанница не предназначена для ремесла публичной женщины, поэтому многие развратные детали страстей человеческих для нее непригодны; Эжени выйдет замуж и – готов поставить десять против одного – супруг ее вряд ли проявит сколь-нибудь особенные пристрастия; достанется ей муж-распутник – задача упростится – с ним следует вести себя подчеркнуто мягко, любезно, с избытком возмещая упущенное тайными изменами: это короткая формула, в ней заключена суть. Если Эжени настроена на углубленный анализ развратных вкусов, то, вкратце, все многообразие человеческих наклонностей сводится к трем основным: содомия, святотатство и жестокость . Первая из этих страстей приобрела широкое распространение; к тому, что уже сказано, добавим несколько новых разъяснений. Содомия бывает двух видов, активная и пассивная; мужчина, употребляющий в зад юношу или женщину, совершает активную содомию; когда то же самое проделывают с ним самим – он пассивный содомит. Часто спрашивают, какой из двух видов содомии приятнее: конечно же, пассивная, ведь при этом сразу наслаждаешься и спереди, и сзади. О несравненное ощущение перемены пола! Как сладко подделываться под шлюху, играя женскую роль, отдаваться мужчине, называть его своим возлюбленным, осознавать себя его любовницей! Ах, знали бы вы, милые подружки, что это за волшебство! Для Эжени остановлюсь на некоторых рекомендациях, или точнее, нюансах, незаменимых для женщин, которые, следуя нашему примеру, вкушают изысканные сии утехи. Немного ознакомив вас с атаками такого рода, я уже вижу по своему опыту, что придет время – и вы, Эжени, достигнете значительных высот на данном поприще. Снова и снова призываю вас прогуляться по одной из самых чарующих тропинок острова Цитера – уверен, что советом сим вы не пренебрежете. Пока ограничусь изложением двух-трех приемов, представляющихся мне важными для женщины, решившейся посвятить себя данному виду удовольствия, или близкому ему по духу. Прежде всего, позаботьтесь, чтобы во время акта содомии вам непременно ласкали клитор: ничто в мире не сочетается лучше двух этих ощущений; избегайте всяких биде, омовений и обтираний: когда вас употребляют сзади, брешь всегда держите открытой; это подогревает желания, равно как заботы о чистоплотности тотчас гасят их; помните: никому не дано знать, сколь длительны порывы вожделения. Забавляясь сим утонченным способом, Эжени, избегайте применять мыло, содержащее кислоту: оно вызывает воспаление и геморрой, что затрудняет проникновение. Противьтесь тому, чтобы несколько мужчин поочередно разряжались вам в задний проход: смешение спермы пьянит воображение, однако чаще всего оказывается небезопасно для здоровья; так что, по мере поступления таких извержений, старайтесь сливать их на сторону.

ЭЖЕНИ. Но раз они предназначены для вливания спереди, не является ли преступлением их впрыскивание сзади?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. И ты, бедная моя глупышка, усмотрела некое зло в направлении мужского семени не по магистральной линии? Размножение – отнюдь не основная цель природы, она к нему просто снисходительна; и мы куда вернее выполняем ее заветы, уклоняясь от участия в нем. Становись заклятым врагом этого скучного процесса и даже на брачном ложе не впускай в себя коварное семя, чье произрастание портит наши фигуры, притупляет сладостные ощущения, разрушает здоровье, приводя к увяданию и старости; уговаривай своего супруга, чтобы он смирился с такой потерей; предоставляй ему все тропинки, уводящие от основного алтаря; повторяй, что ненавидишь детей, что умоляешь не делать их тебе. Строго соблюдай это правило, моя милая, не скрою – деторождение настолько мне отвратительно, что стоит тебе забеременеть – я тотчас перестану считать себя твоей подругой. Если все же – не по твоей вине – с тобой случится эта беда, предупреди меня не позднее первых семи-восьми недель, и я без лишнего шума избавлю тебя от плода. Не страшись детоубийства – это мнимое преступление; мы вольны распоряжаться тем, что носим в своем чреве, а значит, разрушение данного вида материи – зло ничуть не большее, нежели вызванное необходимостью очищение желудка с помощью лекарственных средств.

ЭЖЕНИ. А если ребенок доношен до конца?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Мы властны в уничтожении даже появившихся на свет детей. Нет в мире права более нерушимого, чем право матери на своего ребенка. И нет ни одного народа, который не признал бы сию истину, ибо она в принципе разумна.

ДОЛЬМАНСЕ. Право это существует в природе... и оно неоспоримо. Источник грубых заблуждений на сей счет – недочеты деистического мировоззрения. Невежды, верующие в Бога в качестве первопричины мира, убеждены, что ему одному обязаны мы своим возникновением и что едва созревший зародыш тотчас оживляется душой, отделяющейся от Всевышнего; по нелепой их теории, это крошечное существо больше не принадлежит человеку, и поэтому разрушение его рассматривается ими как страшное злодейство. Творенье Божье принадлежит Богу, – уверяют эти глупцы, – а значит, распоряжаться его жизнью – преступление. Однако в наши дни светильник философии рассеял этот мрак; поправ религиозную химеру ногами, мы обратились к законам физики, разобрались в сути механизма деторождения, и теперь нам ясно: развитие человеческого зародыша ничуть не удивительнее произрастания пшеничного зерна, пора воззвать к природе, исправляя ошибки человеческие. Раздвигая рамки собственных полномочий, мы, наконец, признали за собой право возвращать назад то, что некогда отдали по принуждению или случайно, и что недопустимо требовать от того или иного индивида, чтобы он становился матерью или отцом против своей воли. Не столь важно, одним существом на земле больше, одним меньше – словом, сколь бы одухотворенным ни был сей кусочек плоти, мы – неоспоримые его хозяева и властны поступать с ним так же, как с ногтями, срезаемыми с наших пальцев, с нарывами, удаляемыми с нашего тела или с продуктами пищеварения, выводимыми из наших внутренностей, ибо и то, и другое, и третье порождено нами, и мы, на правах собственников, распоряжаемся всем, что исходит от нас. Развивая далее тезис о чрезвычайной незначительности такого деяния, как убийство, вы, Эжени, неизбежно придете к выводу о ничтожности последствий детоубийства для нашего мира, даже если речь пойдет о существе, достигшем сознательного возраста; нет смысла возвращаться к этому сюжету: у вас блестящие мозги, и вы не нуждаетесь в излишних мудрствованиях. Перечитайте историю нравов всех племен и народов, повествующую о повсеместном распространении детоубийства, дабы окончательно удостовериться: лишь скудоумец усмотрит зло в поступке столь обыденном и заурядном.

ЭЖЕНИ ( обращаясь сначала к Дольмансе ). Не представляете, до какой степени вы меня убедили. ( Затем к госпоже де Сент-Анж. ) Но скажи, дорогая, сама ты применяла когда-нибудь средство, которое предлагаешь мне для уничтожения зародыша еще в утробе?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Два раза, и успешно; правда, должна сознаться, на себе я испытала это лекарство только в первые месяцы; две мои знакомые проделали то же самое в середине срока и уверили меня, что все завершилось благополучно. Так что, при случае, можешь на меня рассчитывать, дорогая, хотя все же призываю тебя пользоваться средством самым надежным: никогда не доводить себя до состояния, когда тебе потребуется лекарство. А теперь вернемся к основным сладострастным приемам, с которыми мы пообещали ознакомить нашу юную ученицу. Продолжайте, Дольмансе, остановились мы на святотатстве.

ДОЛЬМАНСЕ. Полагаю, Эжени уже достаточно свободна от религиозных предрассудков и осознает: высмеивание предметов культа, коим с таким усердием поклоняются глупцы, не влечет за собой никаких последствий и остается безнаказанным. Не стоит преувеличивать действенности святотатственных фантазий – они воспламеняют лишь самые юные головы, упивающиеся нарушением любого запрета; это нечто вроде детской мести, будоражащей воображение и доставляющей сиюминутную радость; едва человек постигает суть вещей и убеждается в ничтожности идолов, чье жалкое изображение служит предметом для забавы, как сладострастные ощущения охладевают, теряя остроту. В глазах истинного философа осквернение реликвий, портретов святых, облаток, распятия сродни надругательству над языческой статуей. Следует раз и навсегда отречься от никчемных этих безделушек, не удостаивая их вниманием. Сохранения достойно лишь богохульство, и вовсе не по причине особой его действенности – ведь если Бога нет, разве не бессмысленно поносить его имя? Просто очень важно произносить крепкие и грязные словечки в опьянении восторга, а хула на Святого Духа как нельзя лучше распаляет воображение. Не жалейте красок; расцвечивайте ругательства самыми изощренными оборотами, дабы еще сильнее шокировать слух. Что за отрада тешить собственную гордыню, скандализируя окружающих! Признаться, милые дамы, это одна из сокровеннейших моих услад и высшее духовное наслаждение – пожалуй, именно так сильнее всего подхлестывается моя фантазия. Испытайте это, Эжени, и вы увидите результат. В кругу сверстниц, прозябающих в сумраке невежества и суеверий, ведите себя вызывающе неблагочестиво: щеголяйте распущенностью, изображайте уличную девку , обнажайте свою грудь; оказавшись с ними в укромном месте, бесстыдно задирайте свою юбку, выставляя напоказ интимнейшие части вашего тела; от них требуйте того же; обольщайте и поучайте, растолковывайте им нелепость их предрассудков; что называется, вводите их в искушение ; сквернословьте в их присутствии, как мужик; если они младше вас, берите их силой, забавляйтесь с ними, растлевайте примерами, советами, словом, всем, что придет вам на ум, – лишь бы испортить их. С мужчинами держитесь еще более раскрепощенно; афишируйте безбожие и бесстыдство: не страшитесь их вольностей по отношению к вам, позволяйте им шалить, как им вздумается – но строго под покровом тайны, не компрометируя вас; разрешайте им щупать ваше тело, мастурбируйте их, пусть они отвечают вам тем же; предоставьте им в пользование свой зад; однако памятуя о так называемой женской чести, оберегайте нетронутость спереди – на этот счет следует быть менее сговорчивой; выйдете замуж – не заводите любовников, лучше возьмите лакеев или заплатите нескольким надежным людям: тогда вы в безопасности, репутация ваша не задета, и вы вне подозрений – теперь спокойно постигайте искусство делать все, что вам заблагорассудится.

Продолжим обещанное исследование основных источников сладострастия. Третий способ достижения удовольствия – жестокость. Данный вид наслаждения особо популярен в наши дни. Приверженцы его приводят следующий аргумент: стремясь взволновать себя, – заявляют они, – а именно такова цель любого, кто предается сладострастию, – мы изыскиваем средства самые сильнодействующие. Исходя из этой посылки, нам совершенно неинтересно, по душе ли наши поступки лицам, используемым нами для утех, – речь идет лишь о том, чтобы помощнее всколыхнуть нашу нервную систему; боль ощущается несравненно острее наслаждения, причиняя ее другим, мы не на шутку взбудоражены, ибо чужие переживания, отзываясь в нас, усиливают нашу собственную вибрацию, производя круговорот наших низменных животных инстинктов, постоянно скатывающихся к ослаблению, – давая им обратный ход, мы воспламеняем наши органы сладострастия, настраивая их на удовольствие. Любовные восторги женщин почти всегда притворны; старику или уроду добиться их еще труднее. Даже при успешном исходе, эффект от испытанной нервной встряски незначителен. Иное дело боль – ее воздействие неподдельно и очевидно. Пытаясь загнать в тупик приверженцев такого рода мании, обычно приводят довод: боль – тяжкое испытание для смертного, милосердно ли, ради собственной услады, причинять страдание ближнему? Прожженные сластолюбцы отвечают, что привыкли считаться исключительно с собственными ощущениями, а на партнеров им глубоко наплевать – распутники эти, по простоте душевной, убеждены: то, что чувствуют они сами, гораздо важнее всего, что чувствуют другие, ибо именно так распорядилась природа. Что нам за дело, – дерзко вопрошают они, – до мучений ближнего? Ранит ли нас чужая боль? Ничуть. Более того, она, как выясняется, производит на нас довольно приятное впечатление. Во имя чего щадить неких индивидов, имеющих к нам весьма отдаленное отношение? На каком основании ограждать ближнего от страдания, раз сами мы не проливаем из-за этого ни слезинки, а даже напротив, взираем на чужие муки с величайшей радостью? Слышали ли вы хоть раз, чтобы голос природы подсказывал предпочитать других себе? Есть ли у тебя на свете кто-нибудь дороже тебя самого? Часто ссылаются на мифическое врожденное стремление не делать другим того, чего не желал бы испытать сам; однако бессмысленное это уверение исходит явно не от природы, а от людей, причем людей слабых. Человеку сильному такое высказывание явно не к лицу. Как тут не вспомнить выкрики первых христиан, которых преследовали за их дурацкое учение: «Не сжигайте нас, не сдирайте с нас кожу! Природа говорит: не делай другим, что не хотел бы, чтобы они делали тебе». Недоумки! Природа, беспрестанно внушающая нам позыв к наслаждению, вдруг в какой-то миг проявит непоследовательность и прикажет прекратить наслаждаться просто оттого, что это причинит некоторые неудобства другим? Ах, что за бред, Эжени! Лучше доверимся нашей матери-природе, побуждающей нас не считаться решительно ни с кем; прислушаемся к ее эгоистичному голосу – и ясно зазвучит разумный благой совет: услаждай себя самого, не важно, за чей счет. Кто-то возразит, что те, другие, могут отомстить... В добрый час! Кто сильнее, тот и прав. Таково первозданное состояние вечной войны и вечного разрушения, в которое мы ввергнуты рукой природы, и ей угодно, чтобы мы пребывали в нем поныне.

Так рассуждают блудодеи; что касается меня, милая Эжени, то, исходя из моего жизненного опыта и личных моих наблюдений, добавлю: жестокость – первейшее чувство, запечатленное в нас природой, не имеющее ничего общего с пороком. Задолго до наступления сознательного возраста ребенок уже ломает игрушки, кусает сосок кормилицы и душит птичек. Жестокость прослеживается в поведении животных, а на их примере, как я уже отмечал, законы природы проступают гораздо отчетливее, нежели на примере людей; для дикаря проявления кровожадности естественнее, чем для человека цивилизованного, следовательно, утверждение о том, что жестокость порождена испорченностью нравов, ниже всякой критики. Снова и снова повторяю: уверения эти ложны. Жестокость растворена в природе; каждый из нас рождается с определенной дозой бессердечности, смягчить ее под силу только воспитанию, однако воспитание ломает естество, нанося вред священным замыслам природы – так садовод уродует дикие деревья подрезкой. Зайдите в сад и сравните дерево, предоставленное заботам природы, с деревом, которое насильно окультуриваете вы, сопоставьте, какое из них прекраснее и какое дает лучшие плоды. Свирепство – не что иное, как нерастраченная людская энергия, не изъеденная ржавчиной цивилизации, это не слабость наша, а мощь. Откиньте законы, наказания, обычаи – исчезнут опасные последствия жестокости, ибо она будет незамедлительно отражена ответной жестокостью; угроза нависает лишь над государством цивилизованным, где потерпевшему, чаще всего, недостает сил или возможностей отомстить за нанесенное оскорбление; в государстве же нецивилизованном, жестокость по отношению к сильному всегда встречает с его стороны достойный отпор, а жестокость по отношению к слабому не создает никаких дополнительных неудобств, поскольку ущемляет права существа, и без того извечно уступающего сильному, согласно законам самой природы.

Обойдемся без подробного анализа лютости распутников-мужчин; вы уже имеете представление, Эжени, до каких бесчинств можно дойти – с пылкостью вашего воображения, несложно понять, сколь чужды любые пределы душе твердой и стоической. Нерон, Тиберий, Элагабал подогревали свое половое возбуждение, умерщвляя детей; не менее успешно сочетали убийство с развратом маршал де Рец и граф Шароле – дядя принца де Конде. На допросе маршал де Рец признался, что самые сильные сладострастные ощущения испытывал тогда, когда, в компании со своим духовником, подвергал пыткам детишек обоего пола. В одном из его замков, в Бретани, обнаружено не то семьсот, не то восемьсот замученных им жертв. После недавнего нашего обоснования такие факты представляются неудивительными и вполне объяснимыми. Строение нашего тела, наши органы, движение жидкостей, энергия инстинктов – вот физические причины, порождающие такие противоположные натуры, как Тит и Нерон, Мессалина и Шанталь. Довольно кичиться добродетелями и каяться в пороках, обвиняя природу в том, что она сотворила нас излишне добрыми или излишне злыми; природа действует в соответствии с собственными целями, планами и потребностями: а наш удел – подчиняться. Особого рассмотрения заслуживает, на мой взгляд, жестокость женская, часто превосходящая мужскую по накалу, и залогом тому служит исключительная чувствительность женских органов.

Следует различать два вида жестокости. Начнем со свирепости, порожденной тупоумием, примитивной и неосознанной: одержимый ею субъект – ввиду полного отсутствия понятий об изысканности – уподобляется дикому зверю и не способен извлечь из нее удовольствие; грубость такого рода не представляет опасности, от нее несложно укрыться. Существует, однако, жестокость иного свойства – плод исключительно развитой впечатлительности, и ведома она лишь натурам сверхутонченным; крайности, до которых доходит такая безжалостность – следствие изощренной деликатности их душевного склада; именно в силу прихотливости, впечатлительность эта быстро притупляется и ради пробуждения своего пускает в ход все мыслимые ресурсы. Как мало на свете тех, кто наделен способностью постичь эти тонкости!.. Еще меньшему числу людей дано их прочувствовать! Различие тем не менее налицо, и оно неоспоримо. Так, женщины чаще привержены жестокости второго вида. Приглядитесь к представительницам слабого пола: вы тотчас обнаружите среди них неумолимых хищниц, одаренных повышенной чувственностью, живостью воображения и остротой ума; это творения особенные – они совершенно неотразимы и вскружат голову любому, кого пожелают; к несчастью, нетерпимость, вернее, нелепость наших нравов не дает пищи для их необузданных инстинктов; вынужденные таиться, маскироваться, прикрывать истинные свои наклонности показной благотворительностью, глубоко противной их душе, они дают волю своим страстям украдкой, со строжайшими предосторожностями, при посредстве надежных подруг; женщин такого склада немало, почти все они несчастны. Желаете их распознать? Объявите о некоем кровавом зрелище, будь то дуэль, пожар, сражение, бой гладиаторов – они тотчас сбегутся; такие случаи, к сожалению, предоставляются нечасто – ярость их не утолена: им остается тайно изнывать и сдерживать свои порывы.

Проведем краткий исторический обзор. Королева Анголы Зингуа, безжалостнейшая из женщин, приносила в жертву своих возлюбленных тотчас после того, как наслаждалась ими; ей нравилось заставлять воинов сражаться на своих глазах и назначать себя в качестве награды для победителя; она услаждала свою кровожадную душу, приказывая истолочь в известковом растворе всех женщин, имевших несчастье забеременеть в возрасте до тридцати лет. [6]Зоэ, жена китайского императора, достигала высот наслаждения, наблюдая казнь преступников; за неимением оных, она приказывала умерщвлять рабов, сама в это время совокуплялась с мужем, соразмеряя пыл своих оргазмов со степенью жестокости пыток, которым подвергались эти несчастные. Изощрясь в придумывании новых мучений, она изобрела знаменитую бронзовую колонну, полую внутри, которую раскаляли докрасна, помещая туда жертву. Феодора, жена Юстиниана, забавлялась зрелищем превращения мужчин в евнухов; а Мессалина онанировала себя, пока перед ней изнуряли мужчин насильственной мастурбацией. Жительницы Флориды, стремясь увеличить размеры детородных органов своих мужей, сажали им на головку полового члена крошечных насекомых, отчего мужчины испытывали нестерпимую боль; проводя эту операцию, женщины привязывали мужчин, а сами собирались группами вокруг каждого из них, дабы убедиться в достижении желанной цели. При приближении испанцев жены собственноручно придерживали своих супругов, чтобы варварам-европейцам удобнее было убивать их. Отравительницы Ла Вуазен и Ла Бренвилье расправлялись с людьми исключительно ради удовольствия совершать преступления. Словом, история изобилует примерами женской беспощадности, пристрастие к жестокости свойственно прекрасному полу, и нам представляется крайне желательным приобщение женщин к активной флагелляции – испытанному средству, благодаря которому усмиряют свою ярость многие сластолюбивые мужчины. Некоторые дамы, как мне известно, успешно освоили этот прием, хотя в привычку он еще не вошел, во всяком случае, в той мере, в какой хотелось бы – а жаль. Общество премного выиграет, потворствуя подобному выплеску женского неистовства; ибо не имея возможности направлять свою злобу в мирное русло, женщины проявляют ее иначе, изливая накопленную желчь на весь свет, повергая в отчаяние и супругов своих, и семейства. Существуют различные способы, дающие выход исконному их жестокосердию, – это и отказ совершить благое деяние, когда предоставляется повод, и нежелание оказать поддержку обездоленным, но по сути, всё это мелочи в сравнении с теми злодействами, которые они жаждут сотворить. Женщина чувственная и свирепая всегда изыщет меры для обуздания своих бурных страстей, правда, средства эти порой небезопасны, и я бы, Эжени, не советовал тебе к ним прибегать... О небо! Что с вами, ангелочек?.. Мадам, вы только взгляните, в каком состоянии ваша ученица!..

ЭЖЕНИ ( мастурбируя себя ). Ах, черт подери! Вы вскружили мне голову... Вот до чего довели ваши проклятые речи!..

ДОЛЬМАНСЕ. На помощь, мадам, на помощь!.. Неужели мы допустим, чтобы такая очаровашка изверглась без нашего участия?..

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. О, это было бы несправедливо! ( Заключая ее в объятия. ) Восхитительное создание, никогда не встречала столь уникального сочетания чувственности с богатством воображения!..

ДОЛЬМАНСЕ. Займитесь ею спереди, мадам, я же легонько пройдусь языком по обворожительной дырочке ее зада, похлопывая по ягодицам; пусть она разрядится на наших руках, по меньшей мере, раз семь-восемь.

ЭЖЕНИ ( в беспамятстве ). Ах, видит Бог, это будет незатруднительно!

ДОЛЬМАНСЕ. Ваши позы, милые дамы, надеюсь, позволят вам по очереди пососать мне член; потрудитесь возбудить меня – дабы я еще активнее услаждал нашу прелестную питомицу.

ЭЖЕНИ. Дорогая, я оспариваю у тебя честь высосать этот замечательный член. ( Берет его. )

ДОЛЬМАНСЕ. Ах, какое блаженство!.. Что за упоительная теплота!.. Но, Эжени, сумеете ли вы повести себя должным образом в критический миг семяизвержения?

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Она проглотит... проглотит, ручаюсь за нее; а впрочем, если вдруг из-за ребячества... или уж не знаю, по какой причине... она пренебрежет священным долгом похоти...

ДОЛЬМАНСЕ ( очень возбужденный ). Не прощу ее, ни за что не прощу, мадам!.. И уроком ей послужит наказание... клянусь, она будет высечена... да, да, до крови!.. О дьявол! Я дохожу... истекаю спермой!.. Глотай же!.. Глотай, Эжени, чтобы ни одной капельки не пропало!.. А вы, мадам, позаботьтесь о моей жопе, она готова вам отдаться... видите, как вожделенно зияет распроклятая ее дыра?.. Взгляните, она зазывает ваши пальчики!.. Сатанинский, неземной восторг! Наконец вы погрузились туда, аж до самого запястья!.. Довольно, присядем, больше не могу, малышка отсосала, как ангел...

ЭЖЕНИ. Бесценный, обожаемый учитель, я не потеряла ни капельки. Целуй же меня, любовь моя, пока твоя сперма проникает в мое нутро.

ДОЛЬМАНСЕ. Она восхитительна... эта маленькая паршивка... Так здорово разрядилась!..

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. Ее всю затопило!.. О небо! Что я слышу!.. Стучат. Кто осмелился нас побеспокоить? Это мой брат... Повеса!..

ЭЖЕНИ. Но, дорогая, это же предательство!

ДОЛЬМАНСЕ. Беспримерное, не правда ль? Ничего не бойтесь, Эжени, мы трудимся исключительно ради вашего блага.

Г-ЖА ДЕ СЕНТ-АНЖ. И вскоре она в этом убедится! Подойди поближе, братец, взгляни на эту девочку, она прячется от тебя – это так забавно.

 

 

ЧЕТВЕРТЫЙ ДИАЛОГ

 

 


Дата добавления: 2018-10-26; просмотров: 190; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:






Мы поможем в написании ваших работ!