Земельная собственность феодалов на территориях, контролируемых шамхалами Казикумуха
В XV в. Кумух распространяет своё политическое влияние на запад, восток и северо‑восток, в широкой полосе от Сирги и Прикаспийской равнины до верхней части Андийского Койсу. Освоение «высокого предгорья» – бассейна рр. Халагерк и Герга – было по сути дела заселением опустошённого Тимуром плато, проходившим из нескольких центров, поэтому мы рассмотрим его отдельно; равнинная зона же не входит в рамки нашего исследования. Итак, краткий обзор экспансии Кумуха в XV в. целесообразно начать с западного направления.
С начала XV в. активность газиев обоих мусульманских княжеств в бассейне Сулака резко возрастает. Бесспорно, Рис‑Op ещё ранее подпал под политическое влияние шамхалов и был исламизирован[69] – видимо, он и явился плацдармом для их продвижения на запад. Источник сообщает,[70] что вассалы некоего шамхала «Амир‑Чупана», братья – «курайшиты» Султан‑Ахмед и Али‑бек осадили с. Тлорош, где сидел его «малик». Захватив его, они овладели «вилайатом Карах» – это дает возможность датировать события 30‑ми гг. XV в. Затем то же войско силой завоевало «вилайат Семь земель», после чего овладело «вилайатами Тиндиб и Кидиб» – в последнем был поставлен эмиром некий Мирза‑бек. В результате братья‑газии «вдвоем овладели всеми горами от Ираба до Туша и Тианети».[71] Жители этого огромного пространства были обложены джизьей в пользу сюзерена братьев – Амир‑Чупана: ему же шли джизья и подати гор. Величина обложения указана только для общества Тумурал, входившего в «вилайат Семь земель» – всего по одному барану и по 1 са медовой браги[72] (единица обложения не указана) – всё это выплачивалось Амир‑Чупану первые 18 лет. Эти сведения вполне можно сопоставить с данными «Перечня податей шамхалу» конца XV в., где «на джамаат Карах (наложено) 500 овец в пользу шамхала и 400 овец в пользу гирим‑шамхала; на джамаат Кусрух (Тлейсерух) в пользу его (шамхала) и 400 овец в пользу гирим (шамхала), в Кусрухе имеется также гора, с которой поступает 100 овец и 30 коров в пользу Ал‑ч.‑р.ма». Особо отметим общество Хебелал, также входившее в «вилайат Семь земель»: там взимают «по овце с каждого дома, что взимают, однако, каждый четвёртый год». «На Чамалал – 500 овец, в Тиндабе – 20 быков».[73]
Одновременно один из братьев – Али‑бек – получил часть «вилайата Семь земель»: назван «Айул» (?), затем выясняется, что «Лудук (Лъодокь – по‑видимому, это Тходаколо Тлебель, рядом с обществом Джурмут‑Тимурал) также был его (Алибека) мулком, которым он распоряжался как хотел», хотя первоначально на жителях Лудука ещё «хараджа не было» (последнее, разумеется, не исключает возможность уплаты ими джизьи и ренты с горных пастбищ, что упомянуто выше).
Иными словами, первые 18 лет Али‑бек стоял во главе условного владения, часть ренты с которого шла его сюзерену Амир‑Чупану. Из текста трудно понять, включало ли оно в себя Лудук с самого начала или же последний присвоен позже, личными усилиями Али‑бека, и потому рассматривается им как собственный «мулк», причём жители его остались на своей земле, превратившись юридически в её наследственных держателей, что предполагает поземельную зависимость их от «мулкадара» Али‑бека. Степень её была, очевидно, сравнительно невелика, взимаемая с них дань – умеренна. Впрочем, 18 лет спустя после завоевания размер её мог и не иметь особого значения: Али‑бек прекратил выплату ренты сюзерену (обратив её, очевидно, в свою пользу), что должно было с лихвой покрывать потребности правителя высокогорного владения с его сугубо‑натуральным хозяйственным укладом. Вместе с этим произошла перемена в его владельческих правах: прекращение уплаты ренты с Айула означает резкий рост иммунитета, владение Али‑бека (или по крайней мере часть его – Лудук) определяется как «мулк». Отметим попутно, что в «Перечне податей шамхалу» ни Айул, ни Лудук не фигурируют, хотя названы соседний Карах и даже Хибилал, тоже входивший в «вилайат Семь земель» (Антльратль).
Его брат, поселившийся в Дамалда, однажды приезжает к Али‑беку – вскоре он был убит, по‑видимому, лудукцами (судя по тому, что Али‑бек за это «убил 60 именитых людей (айан) из (числа) Лудук».[74] Подавив таким образом, выступление лудукцев, Али‑бек резко увеличил подати и повинности (юридически, по шариату, он мог отныне рассматривать своё владение как «покорённую» страну со всеми вытекающими последствиями): были обложены земля и скот, каждый дом был обязан тремя днями барщины в год, на общинников накладывались личные повинности. Кроме того, некоторые традиционные верховные права общины (право собственности на выморочную землю, обязательную санкцию на продажу общинникам недвижимости, судебные штрафы)[75] Али‑бек присвоил себе, т. е. узурпировал их, заменив верховную власть общины своей личной властью. Примечательно, однако, что здесь же оговорен особо «мулк» Али‑бека, которым оказываются три пастбищные горы. Отсюда следует, что право собственности его на остальную землю не являлось безусловным. С кем же приходилось Али‑беку делить его? На наш взгляд, возможны два ответа.
1. Выступление лудукцев показало всю серьёзность угрозы «снизу», к тому же повторение его было весьма возможно (статьи «договора» Али‑бека и общины Лудук прямо предусматривают наказания за это), и если Али‑беку мог понадобиться союзник и покровитель, то ближайшим был шамхал. В таком случае резкое увеличение податей и повинностей с лудукцев можно было бы объяснить необходимостью уделять часть их сюзерену.
2. Отмеченные выше факты узурпации верховных прав общины Али‑беком дают основание считать, что точно так же он присвоил себе и её земельную собственность – недаром его «мулк» составили пастбища (возможно, эти три горы и составляли весь пастбищный фонд общины Лудук). В таком случае бывшие общинные земли должны были превратиться в базу собственного феодального овцеводческого хозяйства или в сервитуты, используемые общинниками за определенную плату (могли иметь место оба варианта). Пахотные же участки остались собственностью общинников, причём их частное право должно было быть ограничено верховным правом феодала приблизительно в той же степени, как прежде верховными правами общины – здесь собственностью феодала были не сами парцеллы, а лишь «харадж» с них. Аналогии этому встречаются и в других феодальных владениях Дагестана (например, в Аварском ханстве XVII в.).[76]
По нашему мнению, пути становления феодальных прав на землю посредством узурпации верховных прав общины достаточно ясно прослеживаются на дагестанском материале XV–XVII вв. Это может в определённой мере пролить свет на проблему происхождения и сущности всех тех разновидностей феодальной собственности, которые в разных соотношениях соединяют в себе верховные права феодала и право владения крестьян («подчинённая», «разделённая», «расщеплённая» собственность и т. п.).[77] По сути, фиксированные в данном источнике права и обязанности общинников и феодала есть своего рода «порядная грамота», дающая феодалу широкие права и преимущества, но ограничивающая его произвол. Это позволяет поставить под сомнение взгляды историков, считающих, что договорная фиксация крестьянских прав и обязанностей появляется непременно в позднефеодальный период, в обстановке растущей товарности хозяйства, денежной ренты, предварительного выхода крестьянина из‑под власти общины и т. п. Здесь мы видим обратное: община даёт крестьянину основу для отстаивания своих прав даже в момент поражения.
Как же в таком случае понимать слова источника о том, что Лудук был «мулком» Али‑бека[78] ещё до этих драматических событий? Очевидно, уместно вспомнить здесь наблюдение В.И. Сергеевича, который еще в начале нашего века предлагал различать «вотчину – княжение» и «вотчину‑собственность».[79] Вероятнее всего, в контексте памятника слово «мулк» в отношении всего Лудука следует понимать как исключительные верховные (в т. ч. политические) права Али‑бека на Лудук, но отнюдь не в том смысле, что каждый клочок земли Лудука был частной собственностью Али‑бека.
Попутно уместен и вопрос: имел ли Али‑бек в Лудуке собственное вотчинное хозяйство? На наш взгляд, три дня барщины в год с каждого хозяйства плюс право на присвоение выморочных пахотных участков позволяет ответить на этот вопрос положительно. К этому надо добавить ещё два наблюдения: 1) внушительный массив пастбищ явственно показывает, что в хозяйстве Али‑бека скотоводство (скорее всего, овцеводство) преобладало над земледелием; 2) незначительность барщины показывает, что продуктивная рента в Лудуке была ведущей, а отработочная – второстепенной (подобно тому, как это имело место на Руси в XIII–XV вв.). Сходные формы эксплуатации сложились, очевидно, и в других завоеванных газиями землях верховьев Аварского и Андийского Койсу. Так, поздняя компиляция XIX в.[80] сохранила для нас отрывки из раннего источника, запечатлевшего социальную действительность конца XV – начала XVI вв. в Гидатле. Вблизи, в с. Хучада, утвердился некий Хаджи‑Али‑шамхал. И титул, и локализация на пути из Семиземелья в Тинди явственно указывают, что это был такой же аристократ – газий (видимо, из кумухского владельческого дома), как и братья Султан‑Ахмад и Али‑бек. Поскольку время исламизации Гидатля известно (1475 г.), то правление Хаджи‑Али следует отнести к последней четверти XV в. Тогда он взимал с «шести селений» следующие подати: 15 лучших ослов из общественного ослиного стада, «когда оно выйдет на пастьбу»; 6 быков из их бычьего стада, «когда эти быки выйдут на гору»; «с каждой коровы шести селений по одной укиййе масла, с каждого дома шести селений по одному са’ золы – всё это сбрасывают на холме в (местности) Мучухурда. Таким образом, всё, что они вырабатывали, было обложено джизьей».[81]
Дагестанская книжная традиция считает, что гидатлинцы добровольно и поголовно перешли в ислам в 1475 г.[82] Если это так, то все вышеозначенные подати следовало бы считать разновидностью государственного налога, т. е. податями чисто‑«административного» характера (если пользоваться термином царских администраторов XIX в.).
Ряд деталей, однако, заставляет усомниться в этом. Прежде всего, с мусульман не должна взиматься «джизья» – либо гидатлинцы не сразу перешли в ислам, либо компилятор (или его предшественники) неудачно выбрал термин. Далее: в «Перечне податей шамхалу» Гидатль не назван, хотя названы соседние Хебелал и Тинди[83] – следовательно, в конце XV в. рента из Гидатля не поступала в Кумух, а целиком доставалась Хаджи‑Али‑шамхалу. Конечно, возможен бенефиций с передачей всего государственного дохода с него и с помещённому там служилому феодалу. Но если владение при этом пожизненное или наследственное, то оно очень скоро превращается в безусловную собственность «держателя».
Следует обратить внимание на то, что подать со стад прямо связывается с началом выпаса – она выглядит как условие допущения скота на пастбище. Это позволяет допустить, что Хаджи‑Али‑шамхал успел приобрести какие‑то личные права на гидатлинские пастбища (по крайней мере, для крупного скота). Примечательно также подать золой. Дагестанские этнографические материалы (и даже письменные позднесредневековые источники)[84] свидетельствуют, что зола часто применялась как «стиральный порошок» средневековья – моющее средство. Однако подать по мерке с каждого дома шести сёл представляла собой явно чрезмерное количество, если даже речь шла бы о целой газийской дружине. К тому же документ не оговаривает качество золы (для стирки берётся преимущественно зола древесная, предпочтительно ореховая, в крайнем случае от соломы, просеянная). Наконец, она «сваливается» под открытым небом.[85] Все эти обстоятельства заставляют предположить, что хучадинский шамхал взимал с гидатлинцев золу в качестве удобрения – косвенно это указывает на появление в Хучаде его пахотных земель.
Таким образом, указания источников на быстрое появление у газийского предводителя, осевшего в Хучаде, каких‑то исключительных личных прав на обрабатываемую землю и пастбища (причём последнее стало основанием для взимания натуральной ренты) дает сделать вывод, что права его на владение Гидатлем либо были безусловными, либо быстро эволюционировали к таковым. Что же касается характера его собственности на землю, то в косвенных указаниях источника просматривается та же схема, которую можно было видеть в Лудуке: присвоение общинных пастбищ (и, вероятно, верховных прерогатив общинного союза) как главный источник дохода‑ренты и одновременно создание собственного феодального хозяйства как вторичного источника дохода. Предания, кстати, упоминают рабов и дружину «хучадинского хана»[86]: рабы могли эксплуатироваться на земле подобно русским холопам, руками которых главным образом и обрабатывалась земля в личном хозяйстве вотчинника до рубежа XV–XVI вв. Хучада же предстаёт как «газийский центр», превращающийся быстро в центр самостоятельного феодального владения.
Гидатлинские предания рисуют «хучадинского хана (или шамхала)» жестоким угнетателем. Косвенно это подтверждают предания других местностей Дагестана. Так, историческое сочинение с. Чиркей, записанное местными «алимами» еще в XIX в., приписывает его основание братьям Хидри и Мусе, прибывшим в Салатавию из Гидатля в 911/ 1506 г.[87] – не исключено, что это был акт бегства от феодального гнёта.
В преданиях Гидатля фигурируют также и «гидатлинские шамхалы», угнетавшие жителей «шести селений».[88] В свете приведённых данных письменного источника можно смело утверждать, что для рубежа XV в. речь может идти только о Хаджи‑Али‑шамхале Хучадинском, который и был владетелем Гидатля – других феодалов в это время там быть не могло.
В начале XVI в., однако, Хаджи‑Али и большая часть его дружины были уничтожены объединенными действиями гидатлинцев и Хунзаха. Гидатлинские и хучадинские предания весьма детально описывают это,[89] причём их сведения обнаруживают достаточно соответствий в письменных источниках. Так, «Завещание Андуника» ещё в 1485 г. (10 лет спустя после утверждения шамхалов в районе Гидатля) рекомендует Булач‑нуцалу и его потомкам овладеть семью ключевыми районами за пределами Аварского княжества, в числе которых назван и Батлух – ворота в Гидатлинскую долину, а в числе ориентиров южной границы Хунзахского княжества прямо названа Худждадиссел (т. е. Хучада).[90]
Временное совпадение интересов угнетённого союза общин (Гидатль) и феодального княжества (Хунзах) позволило около начала XVI в. создать перевес сил и одолеть общего врага (Хаджи‑Али). Как и следовало ожидать, достижение цели ликвидировало основу этого прагматического союза, который тут же распался. Любопытна, однако, судьба бывших шамхальских земель в Гидатлинской долине: по преданию, недвижимую собственность владетеля Хучады, все его земли получил Хунзах, а движимое имущество (сюда вошли, по‑видимому, и уцелевшие пленные хучадинцы[91]) согласились взять гидатлинцы, втайне рассчитывая, что рано или поздно земли также станут их собственностью, т. к. они несравненно более доступны со стороны Гидатля, нежели из Хунзаха.[92] Так в конце концов и случилось: в преамбуле «Гидатлинских адатов» после предания о Шамхале и Кабтаре следует запись: «Горы под названием «Ахвах му’рул», земли при Большой речке и земли селения Хучада являются общими поровну между всеми «шестью селениями» – самоочевидно, что такая запись могла появиться лишь после устранения хучадинского шамхала и овладения его бывшими землями.[93]
Предание о Шамхале и Кабтаре также заслуживает внимания ввиду того, что вышеуказанные источники дают базу для его исторической интерпретации. Сюжет его выглядит как обычный этимологический миф об основании какого‑то места двумя эпонимами (впрочем, гидатлинское предание не именует их братьями) – настораживает, правда, феодальный кумухский титул, превращённый в личное имя (Шамхал) и чистоперсидское происхождение имени второго эпонима (Кабтар). Когда же речь заходит о разделе, то выясняется, что эпонимы делили уже населённую землю. Это подтверждается и тем, что внук Кабтара просит у деда подарить ему собственно не «тляхскую землю», а «людей Тляха», а они были райатами Кабтара».[94] Любопытно и то, что резиденцией Шамхала указана Цина (позднейшая резиденция гидатлинских феодалов), а резиденцией Кабтара – Молода (откуда вёл пропаганду ислама Хаджи‑Удурат около 1475 г.).[95] Таким образом, это предание подтверждает предложенное выше предположение о том, что феодализация Гидатля после обращения в ислам произошла по той же схеме, что и в Айуле – и Лудуке (феодалы – выходцы из Кумуха расхватали населённые земли, причём одно селение – Тлях – уже оказывается райатским).
Весьма примечательно и другое: освободившись от хучадинского шамхала, союз «шести селений» присваивает не только его собственность, но и его феодальные права – хучадинские пленники рассматриваются как часть движимого имущества. Параллелью этому мы считаем глухой намёк записанного в «Гидатлинских адатах» предания: при неясных обстоятельствах владельческие права на Тлях и его жителей – райатов переходят к джамаату с. Урада на том основании, что в Ураде была резиденция внука Кабтара (последнего хозяина Тляха).[96] В свою очередь, это позволяет понять последнюю запись в преамбуле к «Гидатлинским адатам»: там говорится о дани с общества Хебелал (Тлебелал), которая взимается союзом «шести селений» и делится поровну между этими джамаатами, причём условием для получения каждым из них своей доли является участие в охране Гидатлинского моста и с. Ахвах.[97] В «Перечне податей шамхалу» (конец XV в.) общество Хебелал названо как платящее «по овце с каждого дома, что взимают каждый четвёртый год»[98], Находится оно, кстати, на пути из Антльратля (куда входят Айул, Лудук, Тумурал) в Гидатль и Тинди, т. е. на газийском маршруте, и потому с очень большой вероятностью можно допустить, что подчинение его газиями и обложение его податью создало статус феодальной зависимости этого общества, а верховные права каким‑то образом унаследовал Гидатлинский союз. Дань с Хебелал сначала могла быть передана Хучадинскому шамхалу как плата за охрану моста и путей от него из Кумуха в Грузию, Хунзах и в бассейн Андийского Койсу, а после его гибели перейти к победителю – Гидатлю.
Менее ясно происхождение прав Гидатля на Ратлу‑Ахвах (и земли Ахвах‑Му’рул). В с. Мачада (одном из «шести сёл») доныне бытует неясное предание о какой‑то войне «с ахвахцами», где гидатлинской стороне помогли хунзахцы – далее к разделу добычи прилагается тот же сюжет, что и в Хучаде: гидатлинцы взяли движимое имущество в расчете на то, что ратлу‑ахвахская земля так или иначе достанется им и т. д.[99] Если вспомнить, что эти земли (включая Мачаду) по преданию принадлежали Кабтару (имевшему к тому же резиденцию в Чолоде – менее полукилометра от с. Мачада), а сюжет и «помощь хунзахцев» явно сближает их с историей ликвидации хучадинского шамхала, то можно сделать вывод об историчности Кабтара и видеть в нем вассала либо младшего партнера Хаджи‑Али‑шамхала.
С другой стороны, однако, компиляция Гебека сообщает: после разрушения Хучады и гибели Хаджи‑Али «… его старший сын Ганбулат вместе со своими сподвижниками (вассалами‑дружинниками?) убежал, однако, в Тинди – все другие были убиты. Там (в Тинди) он прожил четыре года. Затем Ганбулат прибыл в Раллу‑Ахках (т. е. Ратлу‑Ахвах, Ритляб) – самый большой из городов каратинцев. Там он поселился вместе со своими потомками, (там же) вследствие коварства негодяев от него отделились райаты его отца. В 920 г.х. (=1514 г.н. э.) Ганбулат попросил записать всё это. Затем он запечатал (текст) перстнем своего отца Хаджи‑Али‑шамхала и передал его в руки своего старшего сына Мусалава, когда сам смертельно заболел. (Сделал он это) для того, чтобы его потомки, в руках у которых будет эта история (тарих) знали и помнили о положении их предков – эмиров…».[100]
Итак, через 4 года после гибели Хаджи‑Али каратинское село Ратлу‑Ахвах стало базой возможного феодального реванша со стороны шамхальского сына. Не исключено, что «отделение райатов» отнюдь не было мирным, а гидатлинцы при этом не стояли в стороне (если только они подразумеваются под «коварными негодяями») – такое предположение, основанное на письменном источнике, позволило бы интерпретировать мачалинское предание, отнеся его события ко времени незадолго до 1514 г., когда хучадинского шамхала уже не было в живых, а его сын с потомством лишился райатов (очевидно, вместе с землёй, на которой те жили). Всё это объяснило бы заодно, почему Ратлу‑Ахвах не постигла судьба Тляха: добившись освобождения от Ганбулата, ратлубцы в дальнейшем выступают перед Гидатлем как свободная община. И даже когда они вынуждены идти на политические уступки Гидатлю в обмен на позволение пользоваться пастбищами «шести селений» – всё же они лишь «младшие партнёры», но никак не райаты Гидатля. Что же касается потомков Хаджи‑Али‑шамхала (Мусалава и его «наел»), то если их и не выгнали из Ратлуба, всё же видно, что они лишились всех экономических основ своих былых сословных преимуществ, сохранив единственно лишь воспоминание о «знатном происхождении». Дальнейшая судьба их неизвестна.
Началом XVI в. оканчивается, по‑видимому, целый период в феодализации широкой полосы Нагорья в верховьях Андийского и Аварского Койсу. Назовём его условно «газийским» и попытаемся определить преимущественно те его стороны, которым посвящена данная глава.
Мысль о том, что исламизация была своеобразной формой феодализации, давно получила права гражданства в нашей историографии. Высказывания Р.М. Магомедовым ещё в 1971 г.[101], она получила дополнительное подкрепление и конкретизацию в материале источников, недавно введённых в научный оборот.
Итак, воспользовавшись ослаблением Грузии, изгоняя или истребляя местных, «кяфирских» маликов и айанов (выделившуюся социальную верхушку), феодально‑клерикальные верхи Кумуха во главе с шамхалами сумели организовать и обеспечить упорную и успешную экспансию в очерченные выше районы, продолжавшуюся около ста лет. На завоёванных землях устанавливалась верховная власть шамхалов Кумуха. Это вполне подтверждается перечнем податей, поступающих шамхалу и включающих земли от Арчиба до Тинди. Добавив к этому известие о вассале‑газии эмира Мирза‑беке, посаженном в Киди, можно искать именно в этом периоде начало взимания шамхалом дани и с Анди, и Шубута, Ауха и Мичигича: ведь завоёванные ранее Карах, Антльратль, Гидатль, Тинди и Киди составили фактически «мост» для газиев из Кумуха в Анди и Чечню, тем более, что андийские предания также говорят о появлении здесь «шамхалов» сразу же после ухода Тимура в 1395 г.[102], а для 1467 г. мы имеем в Анди внушительные доказательства успехов здесь исламизации.[103] Первое указание на преобладание здесь нуцалов относится только к 1485 г. (проведение в Анди съезда их вассалов и деятельность там их везира Али‑Мирзы).[104] Известная осторожность в определении политического статуса Анди и юго‑восточной Чечни в XV в. объясняется тем, что единственными источниками пока остаются исторический фольклор и «Перечень податей шамхалам», исторический анализ которого далеко ещё не завершен.
Примечательно, что кроме ренты‑налога, поступавшего шамхалу как главе исламского государства («падишаху»)[105], названа и рента, поступавшая ему как феодалу‑собственнику с отдельных частей завоёванной территории, уделённых в «мулк» ему и его наследнику (это хорошо увязывается с шариатскими нормами, согласно которым определённая, фиксированная доля завоёванного выделяется предводителю исламского войска).
На основной части завоёванных земель, оставшихся в верховной собственности шамхала, ряд земель перешёл в условную собственность (бенефиций) предводителей газийских отрядов, близкую к держаниям служилых феодалов. Это определённо можно сказать о некоторых общинах Антльратля (Айул, Лудук, Тумурал), о Гидатле и соседних с ним общинах (Хучада, Ратлу‑Ахвах), о Кидибе. Условный характер этих владений вполне подтверждается известиями для некоторых из них, что доля податей уделялась шамхалу.
Очень скоро, однако, начался обычный в феодальном обществе процесс постепенного превращения их в безусловную собственность феодалов. В сведениях источников, как мы видели выше, можно усмотреть процесс «размывания» верховной собственности шамхалов и укрепления владельческих и собственнических прав их бывших вассалов: Лудук изначально фигурирует как «мулк» Али‑бека, что может свидетельствовать о самостоятельных действиях последнего по его подчинению; подать с Хебелал постепенно уходит из рук кумухских шамхалов и т. п. Выплата податей шамхалу с владения Али‑бека прекращается, например, через 18 лет. Итак, примерно двух десятилетий хватило для завершения типично феодального раздробления этой территории.
В своём алчном желании не делиться ни с кем получаемой рентой правители таких владений не учли, однако, что при постепенном освобождении от сюзеренитета шамхала они в той же мере теряют и право на поддержку со стороны его военных резервов (которые, собственно, и были тем самым источником насилия, с помощью которого побеждает всякий новый общественный строй, и источником первичного внеэкономического принуждения, которое было необходимым условием для утверждения господства этих мусульманских феодалов над местными общинами).
Таким образом, став самостоятельными, такие владетели оказались один‑на‑один со своими подданными. Судьба их далее сложилась по‑разному. Иногда им удавалось взять верх и удержать власть в своих руках (в Лудуке, где Али‑бек истребил 60 наиболее влиятельных представителей общины)[106], в других же случаях, заручившись внешней поддержкой, общинники уничтожили феодала и возвратили себе самостоятельность (Гибатль). На рубеже XV в. начинается исчезновение газиев‑владетелей (Мирза‑бек в Киди, потомство Хаджи‑Али‑шамхала в Ратлу‑Ахвахе), а несколько позже мы видим самостоятельную федерацию Антльратль: нет никаких следов потомков Али‑бека, и даже феодально‑зависимая община Хебелал имеет своим сюзереном не владетеля, а общинный союз (Гибатль).
Закончить характеристику «газийского периода» феодальных отношений южнее Аварского Койсу и в Высокогорье хотелось бы осторожным предположением: весьма возможно, что именно ко второй половине XV в. относится то верховенство кумухских шамхалов в Дагестане, которое отразилось в известном перечне податей и стало основанием их долговременных претензий на место «вали Дагестана».
Некоторые исследователи, опираясь на данные упомянутого документа и абсолютно верно рассматривая перечисленную там ренту с земель, не являющихся «мулком» шамхала, как реализацию верховной собственности на землю, при этом определяют эту форму собственности как «государственную».[107] Приводится дополнительный аргумент: перечисляемые доходы «прямо никому не адресованы» и высказывается предположение, что они шли на «потребности государственного аппарата и войска».
Вполне разделяя подход к упомянутой разновидности ренты как к экономической реализации «верховной собственности», мы тем не менее считаем предлагаемый термин не вполне точным.
Прежде всего, в наиболее ранних редакциях «Перечня» получатель ренты назван вполне определённо: 1) «Это – разъяснение о том, что обязаны ежегодно выполнять райаты (!) в пользу шамхала и о том, что поступает с гор за пастьбу на них».[108] 2) Что касается хараджа шамхала, который ежегодно должен вносить райаты, и что полагалось с пастбищных гор, то…»[109] (учтём, что все «пастбищные горы» в документе – «мулк» шамхала).
Если сравнить положение шамхала до начала газийских завоеваний, как оно отражено в памятнике 1318 г.,[110] с его положением после них, как оно отражено в «Перечне» и «Завещании Андуника», то налицо разительные перемены: в XIV в. важнейшими государственными делами в Кумухе распоряжается олигархия – представители четырех влиятельных домов, а шамхал присутствует при этом как свидетель. Подчёркиваем, что речь идет не о земле Кумухского джамаата, а о с. Худиц на восточной границе шамхальства, далеко за пределами лакской этнотерритории, в позднейшем Вуркун‑Дарго. В XV в. владетель соседнего княжества Андуник признает первенство шамхала в Дагестане. Перемена налицо, но что же могло стать её социально‑экономической основой? Руководящая роль шамхалов в победоносных газийских завоеваниях (произведённых не силами кумухского ополчения, а газийскими дружинами под командованием аристократов, чаще всего из шамхальского дома) и вытекающие отсюда верховные права шамхала на эти земли могли бы, по нашему мнению, объяснить причины такого возвышения.
Далее источники дают некоторое основание предполагать, что шамхалы (по крайней мере, во время завоевания и первые двадцать лет спустя) имеют право распоряжаться приобретённой землей – во всяком случае получатели её – «курайшит» Али‑бек (ясно, что он из родственного круга шамхалов)[111], «шамхал» Али Хаджи (то же)[112] – к сожалению, неизвестно происхождение Мирза‑бека Кидинского, но владетели газийского периода в Анди, согласно преданиям, также «шамхалы». Итак, все получившие пожалования из завоеванных земель лица, происхождение которых нам известно – представители шамхальского дома. По нашему мнению, это может указывать на явное право распоряжения шамхалов на эти земли – важнейшее проявление права собственности.
Наконец, вполне понятно, что корпоративные права (и власть) при феодализме не тождественны государственным. Право верховной собственности на эти земли, действительно, могло быть в руках не правящего лица, а всего шамхальского дома в целом (если искать аналогий, то подобное положение мы видим в Древней Руси, по крайней мере до Любечского княжеского съезда 1097 г.). Это хорошо увязывалось бы и с дагестанской традицией: «лестничная» схема престолонаследия, взгляд на верховную власть в феодальных владениях как на коллективное право владетельного рода в целом и т. п. – по нашему мнению, подобные надстроечные явления должны иметь в основе именно верховную собственность владетельной родственной группы в целом, из которой конечно же могут быть выделены «мулки» в собственность отдельных его членов.
Кроме того, не станем пренебрегать «доказательствами от противного». Феодальная государственная собственность на землю, как правило, вызывает к жизни специальный развитый бюрократический аппарат для управления ею. Массу примеров такого рода дают нам Россия, феодальные государства Востока; наконец, имамат в Дагестане, где существовал специальный порядок и органы управления имуществом «байтул‑мада». Но, несмотря на многочисленный слой образованного духовенства и факихов в Кумухе, у нас пока нет никаких свидетельств о чём‑либо подобном там. Более того: развитый централизованный бюрократический аппарат и двор так и не стали присущи дагестанским феодальным владениям до самого конца феодального периода.
Между тем возвышение шамхалов над общинной верхушкой и выход из‑под её влияния идёт параллельно с ростом их крупного землевладения. Так, ко времени между 1471 и 1500 гг. относится примечательный документ: ширваншах Фаррух‑Йассар «жалует» «сыну своему Мухаммад‑шамхалу» вилайаты Хуштасфи и Сальяны, а также город Махмудабад.[113] Не вполне ясно, на каких правах они были переданы шамхалу (вероятнее всего бенефиций) – во всяком случае, с 1501 г. любые права, полученные от ширваншаха, были бы аннулированы вторжением Исмаила I Сефеви. Однако крупное (пусть даже условное) землевладение шамхала в Закавказье и связанный с этим приток значительных материальных средств, бесспорно, должны были упрочить и усилить положение шамхалов в Кумухе.
Другой документ показывает, что в руки шамхалов, вероятно, перешли и подати с сёл Вуркун‑Дарга, которыми ещё в XIV в. распоряжался, как мы видели, джамаат Кумуха. Это копия акта, которым «эмир Сурхай сын Гирая» (т. е. Чолак‑Сурхай) отказывается от подати «лай» (букв.: «займ»), который до того брали с «махаллат Ашты‑Кунки».[114] Вполне понятно, что если подать отменяет не джамаат, а хан‑выходец из шамхальского дома, то и уплачивалась она до этого (т. е. до начала XVIII в.) также шамхалам.
Наконец, есть свидетельство, что шамхалы имели довольно значительное количество земель и в пределах лакской этнотерритории, что позволило им даже завести там около XVI в. барщинное хозяйство. Сохранилось следующее письмо, направленное «не ранее XVI в.» в Хосрех: «Почему вы не подчиняетесь приказу вашего даруга? Вы что отказываетесь от (исполнения) бигаров и шигаров? Если вы будете делать то, чего не было с вашей стороны до сих пор, то я буду этим недоволен (Прекратите это) или же я сделаю вам сильнейшее внушение».[115] Итак, хосрехцы были обязаны кумухскому владетелю барщиной, причём терминология («бигар‑шигар») указывает как будто на средневосточные её формы (те же, что и в Азербайджане). Примечательно и должностное лицо вотчинной администрации – «даруга». Термин хотя и монгольского происхождения, но имевший широкое распространение в Ширване. С этим можно сопоставить и претензии Улхай‑шамхала в 1553 г. на харадж с с. Тпиг (к югу от Хосреха за кокмадагским перевалом) – эта неудачная для шамхала тяжба показывает направление его экспансии. Впрочем, к 1622 г. шамхалы добились здесь своего: «вилайат Рича» в эпиграфической надписи определяется «в подчинении Кумуха». Итак, постоянное расширение прав собственности шамхалов – верховных, домениальных и личных – в XV–XVII вв. налицо.
Уже с конца XV в. начинает возрастать активность второго газийского центра в бассейне Сулака – Хунзаха. Об активизации их на западном направлении уже сказано выше: к 1485 г. граница территории княжества достигла Андийского Койсу южнее Ботлиха, Андия полностью попала под влияние нуцалов как, по‑видимому, и чеченское общество Хири по химойскому притоку Шаро‑Аргуна.[116] Примечательно, что Гумбет (Бакълулал), Дженгутай и, вероятно, земли южнее его являлись владениями соответственно трёх групп эмиров (возможно, родственных групп) – названа только последняя: Алигиличилал[117] (очевидно, влиятельная: стела некоего Алигилиджа б. Сафилава, умершего в 1388 г. за столетие до составления «Завещания Андуника», обнаружена в Хунзахе рядом с могилами нуцалов).[118] Всё это были вассалы нуцалов, однако владельческие права этих эмиров были по меньшей мере наследственными: в завещании не имеет смысла упоминать временные бенефициальные владения. Насколько можно судить по тексту «Завещания», все они лежали вне границ княжества нуцалов. Более конкретных выводов о собственности этих трёх эмирских домов пока сделать невозможно.
Выше мы уже отмечали, что юго‑западная граница нуцальства доходила к 1485 г. до Хучадинского владения, а в завещании Андуник‑нуцала констатируется передача наследнику (Булач‑нуцалу) с. Батлух и ставится задача его удержания наряду с другими «ключами». В заключение документа формулируется главный рекомендуемый принцип внешней политики: «О сын моего брата! Если ты (хочешь) стать эмиром, подобным храбрым предкам, то старайся переступить эти границы, (от своей же земли) не оставляй другому даже пяди»[119] – отсюда вполне понятно, каким путем были приобретены земли нуцальства и каких действий следовало ожидать от его верхов в дальнейшем.
Хучадинский конкурент нуцалов (Хаджи‑Али‑шамхал) был уничтожен при активном содействии гидатлинцев ещё в начале XVI в., причём земли его вначале перешли к Хунзаху. Одновременное занятие нуцальским войском каратинских земель привело к соприкосновению Хунзахского нуцальства с Гидатлем на протяжённом фронте от Голотля и до верховьев Ратлубской речки.
Конфликт между Хунзахом и Гидатлем из‑за хучадинских земель, как мы видим, не был неожиданностью. Дело дошло до стычки[120], но гидатлинское предание гласит, что сторонам удалось достигнуть соглашения: гидатлинцы получают хучадинскую землю, но выплачивают за это регулярную подать Хунзаху.[121] Те же предания гласят, однако, что одновременно между ними разгорается конфликт из‑за земель в долине Аварского Койсу. Согласно гидатлинской традиции, земли Гидатля первоначально доходили до с. Голотль,[122] а после свержения Хаджи‑Али обнаружилась тенденция отодвинуть их ещё далее («Куда доходит тень от горы Иги‑шулалъуда»).[123]
Начались продолжительные войны, которые велись, видимо, с переменным успехом – в иных случаях гидатлинцам удавалось отодвинуть границу до Игитли[124], подчас хунзахскому хану удавалось оккупировать Гидатль и наложить на него натуральный оброк – «магалу». В последующих разделах работы мы надеемся подробнее рассмотреть военно‑политические события, а пока отметим лишь, что целью этой борьбы всегда были земли, годные для обработки. Предания, зафиксированные в с. Хучада, свидетельствуют, что Гидатль поспешил заселить опустевшее село (прежнее, по‑видимому, ахвахское его население исчезло в ходе борьбы с Хаджи‑Али)[125] шестью гидатлинскими тухумами – по одному из «шести селений». Этим, очевидно, начинается процесс организации небольших пограничных поселений на северо‑западной границе Гидатля. После стабилизации границы в долине Койсу у Заиба (при посредничестве джамаатов Андиха и Караха)[126] сооружаются пограничные посёлки Уриб и Зиуриб, упоминавшиеся выше. К этому же времени, очевидно, следует отнести и установление охраны с. Ратлу‑Ахвах силами всех «шести селений» – участие в ней приравнивалось к охране Гидатлинского моста и было условием получения доли податей с джамаата Хебелал.[127] Одним словом, то «активное развертывание своих воинственных средств»,[128] следы которого доныне сохранились в Гидатле, следует, очевидно, отнести именно к событиям XVI в.
По нашему мнению, упорная борьба Гидатля против экспансии Хунзаха оказала заметное влияние на весь ход истории Нагорного Дагестана XVI–XVIII вв. В период наивысшего подъёма завоевательной активности нуцалов их войскам был, таким образом, закрыт ход вверх по долине Аварского Койсу. Это почти на два столетия оттянуло набеги хунзахских ханов на Грузию и распространение их влияния на верховья Аварского Койсу, а главное – определило чисто‑крестьянский характер освоения аварцами (преимущественно из Антльратля) в XVI–XVII вв. джаро‑белоканских земель, столь разительно отличающийся от феодального освоения соседнего Ках‑Илису.
Сопротивление Гидатля по сути определило и направление экспансионистской активности хунзахских газиев: она отклонилась к северу – в Тушетию, «Мосок» и Горную Чечню (это определило и район создания Ункратля) – именно в «Мосоке» (этнотерритория бацбийцев) погибли 31.111.1570 г. Турурав Глупец и Барти – брат и сын хунзахского правителя Андуник‑нуцала (умер в 1569 г.), а возглавляемое ими газийское войско было разгромлено объединенными силами бацбийцев и войск царя Кахетии Левана (1520–1575).[129]
Продвижение хунзахских газиев в указанном направлении в течение всего XVI в. с самого начала отрезало от Кумуха всю полосу его более раннего влияния в Высокогорье и Чечне к северу от Аварского Койсу. Лишь сопротивление Гидатля предотвратило потери южнее этой линии, да и саму возможность серьёзной борьбы между двумя самыми сильными феодальными княжествами нагорья.
Поэтому следует ожидать некоторого политического сближения между изнемогающим в неравной оборонительной борьбе Гидатлем и обеспокоенным Кумухом перед лицом их общего противника – Хунзаха. Подтверждением этому может служить довольно распространённое лаконичное упоминание во многих дагестанских хрониках о гибели отца Амир‑Хамзы‑нуцала (убит в 1646 г.) – «Барти‑Кихилава (Барти‑КIилъилав), убитого тогда, когда войско Гумука (Кумуха) и Хида (Гидатля) подошло к селению Тукита».[130] Эта смерть датируется началом XVII в.
Итак, в начале XVII в. налицо военный союз Гидатля с Кумухом, который дал возможность гидатлинцам перейти от обороны к наступлению. Так как Карата к этому времени уже более столетия контролировалась Хунзахом, то очевиден и противник обоих войск: Барти‑Кихилав погиб, очевидно, сопротивляясь их вторжению.
Между с. Тукита и Гидатлем к этому времени были старые счёты. Тукитинские предания глухо упоминают о поездках «за добычей в Гидатль» тукитинских героев – Шиварди и Умалата. Знают они и о «войне с гидатлинцами», случившейся «300 лет назад» – это довольно близко подходит ко времени гибели Барти‑Кихалява (дате соответствует и упоминание огнестрельного оружия).[131] Предание сообщает о захвате гидатлинцами тукитинского бычьего стада в 500 голов, попытке реванша упомянутых героев (примечательно, что они двигались на Гидатль через Ассаб – видимо, поселившиеся в Хучаде гидатлинцы продолжали надёжно запирать путь по Цекобскому притоку). Ответом было нашествие гидатлинцев, причинивших Туките серьёзный урон, но (если верить преданию) не сумевших её захватить. Как бы то ни было, но объективные факты свидетельствуют, что вся Карата осталась в руках нуцалов, а около 1660 г. Гидатль заключил официальный мирный договор с «людьми войска Хунзахского и амиром их Мухаммад‑нуцалом».[132] Правда, гидатлинское предание говорит о нарушении Гидатлем этого мира, но его войско потерпело поражение близ Арани[133] и таким образом status quo упрочился.
Более обстоятельное изложение хода этой борьбы мы надеемся дать в следующих разделах – пока же остановимся на социально‑экономических её последствиях для земель в полосе южнее Аварского Койсу.
Возобновление отношений Гидатля (а возможно и соседних союзов) с феодальным Кумухом привело к появлению во 2‑ой половине XVII в. в этой полосе феодальных владетелей – беков (а затем и чанков) из кумухского шамхальского дома. Единичные данные эпиграфики и исторические предания в сопоставлении с письменными показаниями потомков этих беков в конце XIX в. позволяют воссоздать следующую картину. Среди беков, сидевших в конце XVII в. в сс. Гоцатль, Голотль, Гонода, Телетль, Ругуджа, Уриб и Зиуриб[134] прослеживаются три ветви: 1) беки Гоцатля, Голотля, Гонода – «одного тухума»,[135] 2) ругуджинские беки (потомки некоего Султана из кумухских феодалов) составляют отдельную группу; 3) происхождение беков Уриба и Зиуриба неясно.
Согласно преданию, после того как Чолак‑Сурхай одержал верх над сыновьями Мухаммадхана (запись Шамхала даёт 1092/1681 г.)[136], трое из них, оставшиеся в живых, бежали в «вилайаты Гидатль и Андалал». Гидатлинцы сначала поместили их в Голотле, но через два года те ввиду малярии попросили другое место. Тогда гидатлинцы выделили им Телетль, а андалальцы – Гонода и Гоцатль. Те бросили жребий: Гонода досталась старшему – Гунаш‑хану, Телетль – Али‑беку, Гоцатль – Али‑хану. От них пошли местные беки и чанки. Покидая Голотль, каждый брат обложил оброком и барщиной (3 дня в год) по 12 дворов – эти повинности отбывались их потомкам до 30‑х гг. XIX в.
На кладбище Гонода сохранилась стела Гунаш‑хана с датой 1108/1696‑7 г. (по записи Шамхала)[137] или 1093/1682 г. (по сообщению нашего информатора, видевшего стелу).[138] В обоих случаях, однако, утверждение здесь беков кумухского шамхальского происхождения относится к последней четверти XVII в. Весьма примечателен и рост влияния двух сильных общинных союзов – Гидатля и Андалала, союзников Кумуха: видно, что под их влияние попали отдельные джамааты к югу от Аварского Койсу, прежде бывшие самостоятельными. Разбор причин, по которым беглые феодалы, искавшие лишь политического убежища, получили вдруг во владение по довольно крупному селу, будет дан ниже. Примечательна степень зависимости этих сёл от Гидатля и Андалала: она столь велика, что они, подобно владетельным сюзеренам, могут испомещать там своих вассалов‑беков, причём феодальные права последних становятся наследственными, а затем появляется и частная земельная собственность. Потомки беков стали уже чанками и, видимо, возросли численно: впоследствии «беком» считался лишь старший из телетлинских чанков и повинности личного характера зависимые телетлинцы и голотлинцы отбывали одному ему.[139] Поскольку, кроме оброка, упомянуты и три дня барщины в год – «для распашки, косьбы и жатвы»[140] – то вполне понятно, что телетлинский бек и чанки имели пахотные и сенокосные земли в частной собственности и, кроме того, получал пастбищную ренту с Бацадинской горы от бацадинцев.[141] Потомок беков в Гонода ещё в 1884 г. судился с джамаатом за пастбищную гору[142] (наш информатор уточнил: признанной собственностью «бека» была четвёртая часть горы, но претендовал он на половину). Постепенно в собственности беков всех шести перечисленных сёл появились и лесные угодья.[143]
Что касается чанков Уриба, то в показаниях их потомков в 1884 г. упомянуты «родовые земли»,[144] – какие‑то барщинные обязанности урибских узденей и оброк баранами с джамаата Ингердах.[145]
Ругуджинские беки, по показаниям их потомков, «ханского» происхождения, связанного с Чолак‑Сурхаем.[146] Однако стилистические особенности их стел на ругуджинском кладбище позволяют предположить более раннее их появление из Кумуха[147] (во всяком случае, не позднее Гунаш‑хана с братьями). Не лишне отметить, что рост влияния Кумуха в полосе южноаварских земель в начале XVII в., проявившийся в Гидатле в виде военного союза, мог иметь в Андалале более значительные проявления: так, к 1629 г. относится любопытный документ‑диплом об успешном окончании учёбы, выданный египетским учёным Али ан‑Набтити некоему Али б. Хаджи б. Абу ал‑Кариму, жителю с. Чох – одного из крупных сёл Андалала. Чох назван там одним «из городов шамхала»[148] – следовательно, Андалальский союз в то время рассматривался как часть политической системы шамхальства. В показаниях потомков ругуджинских беков говорится об их «родовых» землях в Ругудже, однако подати им ограничивались получением в год одного быка, черкески и пары сапог старшему беку из штрафных имуществ Андалальского союза. Кроме того, все ругуджинские беки и чанки (равно как и старший телетлинский «бек») до самого последнего времени не облагались податями.[149]
Итак, первоначально собственность беков в Телетле, Гонода, Гоцатле (и видимо в Ругудже) была не чем иным, как наследственным условным владением. Основой личных повинностей, которые получали Гунаш, Али‑бек, Алихан и их потомки была, конечно, собственность на земли зависимых сёл – но не собственность беков, а верховная собственность Гидатля и Андалала. Эти союзы наделили беков ленами и личными повинностями крестьян точно так же, как это делали и феодальные владетели. Частная собственность на землю у этих беков и чанков появилась позже, и роль «базы» для этого сыграла первоначальная условная собственность.
Менее ясны обстоятельства утверждения беков Уриба и Зиуриба, в особенности получение ими оброка с населённого аварцами Ингердаха (на границе с Каратой). Это должно было бы указывать на связь с нуцалами и Хунзахом, но, с другой стороны, поспешным был бы вывод отсюда о насаждении их из Аварского княжества: ведь и гоцатлинские беки (явнокумухского происхождения) в XVIII в. служили нуцалам (например, Искандар‑бек, отец знаменитого имама Гамзата).[150]
И здесь следует обратить внимание на упорно повторяющийся в вариантах гидатлинских преданий мотив «гидатлинских шамхалов». Упоминание о них в связи с событиями XVI – середины XVII в. ещё можно рассматривать как чистофольклорную интерполяцию.[151] Однако существует документ, датируемый примерно I‑ой пол. XVIII в., – это своего рода извещение о сроке уплаты «хараджа» (в этот период уже не со всех гидатлинцев, а лишь с зависимого меньшинства – «нахателал») – его следует доставить шамхалу в Цинаб в пятницу осеннего равноденствия, за опоздание штраф «по обычаю предков» – одна корова.[152] Чувствуется глубокий, резко совершившийся упадок Гидатля: вместо обычного его названия во внутренних документах – «шесть селений», он именуется теперь «четыре селения»: Кахиб и Гоор, по‑видимому, отпали (признаки обособления они обнаруживали ещё в XVII в.).[153] Сохранились глухие предания о гибели «гидатлинского шамхала» в междоусобице с аварским ханом до начала движения Шамиля,[154] о шамхалах Кахиба и Гоора, имевших даже подземную тюрьму, но истребленных в XVIII в. восставшими крестьянами.[155]
Всё это лежит за пределами интересующего нас периода, однако вполне понятно, что процесс утверждения и усиления феодалов внутри столь сильного союза как Гидатль, давший в первой половине XVIII в. столь внушительные результаты, должен был начаться гораздо раньше, уходя корнями в конец XVII в., в союз с Кумухом феодальное перерождение общинного союза (это часто связано с усилением центробежных тенденций). При имеющихся ныне скудных сведениях нам представляются возможными два предположения.
1. «Гидатлинские шамхалы» XVIII в. могли быть прямыми потомками Хаджи‑Али и Мусалава. Потеряв к началу XVI в. земли и сословные преимущества, они могли продолжать оставаться в Гидатле на правах частных граждан (к тому же их последнее прибежище Ратлу‑Ахвах, являясь беспокойным пограничным пунктом, предоставлял возможности и для служилой карьеры). В XVII в., особенно к его концу, они могли использовать конъюнктуру нарастающих феодальных тенденций и усиления влияния Кумуха, постепенно восстановив часть своих феодальных прав («харадж» с «нахателал»). Указанием на «традиционность» их прерогатив служат и местонахождение их резиденции в Цинабе – исконном гнезде гидатлинских владетелей, по сведениям преамбулы (ок. 1660 г.) к гидатлинским адатам.[156]
2. Не исключено, впрочем, что усиление влияния Кумуха в XVII в. было большим, нежели можно представить по ныне известным свидетельствам. Одним из следствий этого мог быть приход в Гидатль из Кумуха представителей тамошнего феодального дома (связано ли это с политическими переменами 40‑х гг. XVII в., вызвавшими исход шамхалов в Тарки, либо с бегством конкурентов Сурхая, либо даже со взлётом влияния ханского Кумуха в 20‑х гг. XVIII в. – пока сказать невозможно).
В любом случае с этой «второй династией гидатлинских шамхалов» могут оказаться связанными беки и чанки Уриба и Зиуриба. К сожалению, нет никаких сведений о характере собственности всех вышеназванных феодалов. То же самое следует сказать и о глухо упоминаемых в преданиях других мелких владетелях южнее Аварского Койсу (например, о Догун‑хане, правление которого в Келебе предание относит к «дням молодости Хочбара»,[157] или о «батлухском хане», избранном общинниками Батлуха якобы из своей среды,[158] хан и беки – «россадинцы» в с. Кудали).[159]
Глава III
Дата добавления: 2018-10-26; просмотров: 471; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!