В первой молодости я был мечтателем; я любил ласкать попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало мне беспокойное и жадное воображение
ДЛЯ ЛЮБОЗНАТЕЛЬНЫХ
I. О каком герое идет речь?
Но людям я не делал зла, И потому мои дела Немного пользы вам узнать, — А душу можно ль рассказать?
Рука судьбы
Меня вела иным путем... Но нынче я уверен в том, Что быть бы мог в краю отцов Не из последних удальцов.
Он встретил смерть лицом к лицу, Как в битве следует бойцу.
Ходит плавно — будто лебедушка; Смотрит сладко — как голубушка; Молвит слово — соловей поет...
Сама бледная, простоволосая, Косы русые расплетенные Снегом-инеем пересыпаны; Смотрят очи мутные как безумные; Уста шепчут речи непонятные.
Закачался, упал замертво; Повалился он на холодный снег. На холодный снег, будто сосенка, Будто сосенка, во сыром бору Под смолистый под корень подрубленная.
То черной бровью поведет, То вдруг наклонится немножко, И по ковру скользит, плывет Ее божественная ножка; И улыбается она, Веселья детского полна.
На нем был офицерский сюртук без эполет и черкесская мохнатая шапка. Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его показывал, что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно поседевшие усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду.
Он был такой тоненький, беленький, на нем мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на Кавказе у нас недавно.
Славный был малый, смею вас заверить; только немножко странен. Ведь, например, в дождик, в холод целый день, на охоте; все иззябнут, устанут— а ему ничего. А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнет, уверяет, что простудился.
А уж какой был головорез, проворный на что хочешь: шапку ли поднять на всем скаку, из ружья ли стрелять. Одно было в нем нехорошо: ужасно падок был на деньги.
12. Рожа у него была самая разбойничья: маленький, сухой, широкоплечий... А уж ло-вок то, ловок-то был, как бес! Бешмет всегда изорванный, в заплатках, а оружие в серебре.
Его наружность была из тех, которые с первого взгляда поражают неприятно, но которые нравятся впоследствии, когда глаз выучится читать в неправильных чертах отпечаток души испытанной и высокой.
Она питает уважение к уму и знаниям дочки, которая читала Байрона по-английски и знает алгебру. (Как звали дочку?)
Она среднего роста, блондинка, с правильными чертами, цвет лица чахоточный, а на правой щеке черная родинка.
Высокий рост и смуглый цвет лица, черные волосы, черные проницательные глаза, большой, но правильный нос, принадлежность его нации, печальная и холодная улыбка.
Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов...
Несмотря на светлый цвет его волос, усы его и брови были черные — признак породы в человеке, так, как черная грива и черный хвост у белой лошади.
Необыкновенная гибкость ее стана, особенное, ей только свойственное наклонение головы, длинные русые волосы, какой-то золотистый отлив ее слегка загорелой кожи на шее и плечах и особенно правильный нос — все это было для меня обворожительно.
II. Кто это сказал?
Эта гордая знать смотрит на нас, армейцев, как на диких. И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью.
Милый мой, я ненавижу людей, чтобы их не презирать, потому что иначе жизнь была бы слишком отвратительным фарсом.
Я стал читать, учиться — науки также надоели; я видел, что ни слава, ни счастье от них не зависят нисколько, потому что самые счастливые люди— невежды, а слава— удача, и, чтоб добиться ее, надо только быть ловким.
Такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен.
5. Я помню — в этот раз, больше чем когда-нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно всматривался я в каждую росинку, трепещущую на широком листке виноградном и отражавшую миллионы радужных лучей!
6. ...Пробегая мыслию прошедшее, спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное? Нет, я бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига...
В первой молодости я был мечтателем; я любил ласкать попеременно то мрачные, то радужные образы, которые рисовало мне беспокойное и жадное воображение.
8. Да, я всегда знал, что он ветреный человек, на которого нельзя надеяться... А право, жаль, что он дурно кончит... да и нельзя иначе! Уж я всегда говорил, что нет проку в том, кто старых друзей забывает!
III. Разное
Дата добавления: 2018-04-04; просмотров: 362; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!