От покупки пива и водки ты станешь беднее, а от покупки книги - умнее. © Александр Дьяков или читать все...
Обратная связь Пожаловаться на материал

Аркадий Семенович, директор крупной фирмы

МИССИОНЕРСКИЙ ПРОЕКТ

Монаха Варнавы (Санина)

 

ДУШЕПОЛЕЗНЫЕ

ПЬЕСЫ

 

Сценарии одноактных пьес по 15-30 минут,

для больных и здоровых, богатых и бедных, детей и взрослых, престарелых людей, воинов, заключенных, других категорий населения…

 

Эти пьесы с минимальным количеством актеров и максимально простыми декорациями, можно поставить силами самодеятельных коллективов:

в больницах, детских садах, интернатах, школах, институтах,

в местах заключения, в клубах воинских частей, в домах престарелых,

в детских лагерях отдыха, в санаториях, на площадках для совместного отдыха в микрорайонах городов и сел и просто в кругу благочестивой семьи…

 

… везде, где увлекательно, на доступном и понятном современному человеку языке

Можно нести слово о Боге и вере – всем людям.

 

Монах Варнава (Санин)

 

БЛАГАЯ ЧАСТЬ

Маленькие пьесы

 

1.

 

SMS-ИСТОРИЯ

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Андрей.

Светлана.

Сестра милосердия.

 

Сцена разделена на две половины тонкой перегородкой. Справа – дешевое кресло, в котором сидит, укрытый пледом Андрей, рядом стол с открытым ноутбуком. Над столом – икона. В левом углу – дорогое кресло, изящный журнальный столик, напольная ваза с высоким ярким бумажным цветком. Над столом – аляпистая абстрактная картина.

 

Светлана. (нервно вышагивая по своей половине, с мобильным телефоном в руке). Ну надо же! Опять не ответил! Ничего, не на ту нарвался! Сейчас я ему такое напишу, сам, как миленький позвонит!

 

Плюхается к кресло и принимается быстро-быстро выстукивать пальцами по клавишам мобильного телефона.

 

Светлана (повторяя вслух то, что пишет и сопровождая это своими комментариями). Валерка! Та-ак… Один восклицательный знак! Почему не отвечаешь на все мои звонки? Три вопросительных знака! Что, решил сбежать от меня? Не выйдет! Не откликнешься и на мою смс-ку, так и знай, покончу с собой! Пять восклицательных знаков! И заявление в милицию напишу, что это ты во всем виноват!!! (подумав.) Десять восклицательных знаков!

 

Светлана резко ударяет по клавише, отправляя письмо. И тут же на правой половине раздается громкий колокольный звон. Андрей поднимает голову и не совсем уверенными движениями берет рукой мобильный телефон, который лежит у него на коленях. С недоумением читает текст. Затем настораживается и опять как-то трудно и медленно нажимает на клавиши.

 

Светлана (услышав свой сигнал о приходе sms-сообщения). Ах так? Не хочешь звонить?! Ну ладно, лучше хоть так, чем вообще никак! (читая текст.) Что это?! «Простите, Вы, очевидно, ошиблись номером. Здесь нет и никогда не было никакого Валерки. А кончать с собой не смейте. Это будет непоправимая ошибка!» Ха! Нашел с кем в такие игры играть! Ну я тебе сейчас... (выстукивая ответ.) Брось притворяться, придурок! Скажи лучше честно, что испугался? Скорее звони! Не позвонишь ― немедленно выброшусь из окна!!! Учти, я не шучу!

 

На правой половине сцены вновь раздается колокольный звон. Он будет звучать каждый раз, при поступлении очередного письма от Светланы. Андрей немного поразмыслив, отвечает.

 

Светлана (читая новый ответ).Я тоже серьезно. Повторяю, это не Валерий, а совсем другой человек! И, кстати, на каком этаже Вы живете? Надо же – вы написано с большой буквы! (насторожившись, проверяет правильность набранного ей номера.) Гм-м! И правда ошиблась! Но все же интересно… (выстукивает, проговаривая набираемый текст, дальше.) Ваша правда – разница номеров в одну цифру. А кто же тогда вы?

 

Андрей отвечает.

 

Светлана (читая). Ну, допустим, Андрей! (прищурившись, согласно кивает.) Да, судя по этому дипломатическому Вы и другим учтивым словечкам, это действительно не Валерка. Но… Однако, все же любопытно… (пишет) А с какой это стати, Вас интересует мой этаж? Та-ак, обращение Вас мы поправим и тоже напишем с большой буквы. Знай наших! И ответим: второй! А еще добавим: в высотном элитном доме самого престижного района Москвы. И с вызовом спросим: а что?

 

Андрей снова медленно пишет ответ.

 

 

Светлана (с трудом дождавшись его). А то, что если Вы, действительно, решили броситься вниз, то вот Вам самый добрый совет: поднимитесь для этого повыше, лучше всего на самый верх! Чего-ооо?! (недоуменно поджимая губы выстукивает.) Это еще почему?

 

Андрей с улыбкой отвечает.

 

Светлана (читая). Чтобы не создавать больших проблем травматологам и своим родителям. Вам-то они в любом случае будут гарантированы, причем, все нынешние, по сравнению с ними, покажутся самым невинным пустяком! (возмущенно) Ну знаете, Андрей, не знаю как В-вас там по отчеству… (набирает номер, подносит телефон к уху и, снова, уже с обиженным видом стучит по клавишам, озвучивая текст.) И это Вы так отговариваете человека, который находится на грани отчаяния? Так я тогда и вас в заявление в милицию впишу. За… не оказание помощи! Да! Есть такая статья! Номер-то ваш уже мне известен! Кстати, я только что звонила вам, почему вы мне тоже не ответили?

 

Андрей, грустно вздохнув, отвечает.

 

Светлана (читая). Простите, мне проще общаться перепиской. Последний раз я разговаривал по телефону девять… нет ― девять с половиной лет назад… (с видом явного превосходства, пишет.)А я, наоборот, последнюю смс-ку лет десять назад отправила. Когда еще совсем девочкой была. Родители тогда в целях воспитания много денег мне не давали. А вы что, такой экономный? Так давайте я вам с банковской карты на счет перекину. Сколько нужно: тысячу рублей? Сто тысяч? Миллион? Учтите, для меня большой разницы нет!

 

Андрей быстро, болезненно морщась, пишет.

 

Светлана (читая). Нет-нет, ничего не надо! У меня безлимитный тариф на смс-сообщения! (с усмешкой.) Ну надо же! (пишет) И у меня безлимитный. Но только на разговоры включая международные! Послушайте, может, все-таки Вам подбросить? А то я вот шучу, а у вас это ― так по бедности?

 

Андрей, недовольно качая головой, отвечает.

 

Светлана (читая). Повторяю, ничего не нужно. Немедленно отправлю обратно. И вообще у меня все есть! (с недоумением) Надо же, первый раз встречаю человека, которому ничего не надо! (пишет.) Вы что, хотите сказать, что вы ― олигарх, то есть, богаче моих родителей или родителей моих друзей?

 

Андрей отвечает.

 

Светлана (читая). Да, я не считаю себя бедным. Я несравнимо богаче их! (пишет.) Ну, знаете… Хотите я вам фамилию хотя бы одного из них назову?

 

Андрей пишет.

Светлана (читая).Не надо. Только скажите: и он что, всем доволен? (отвечает.)Ну как бы Вам, если честно, сказать… Жаловался недавно моему отцу. Я случайно услышала. Яхту хочет себе получше. Старая, хотя и без того всем на зависть, уже не устраивает. Новый дворец тоже затеял купить…

 

Андрей, усмехнувшись, пишет.

 

Светлана (читая).А другие? (отвечает)Что другие? Тоже каждому что-то нужно!

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая).Вот видите, а мне ничего! В смысле ― материального… (пишет). Как это ничего? Совсем-совсем?!

 

Андрей отвечает.

 

Светлана (не веря своим глазам). Абсолютно! Ну, знаете… (пишет.) Я была уверена, что меня ничем нельзя уже удивить. А вы ― просто поразили!

 

Андрей, поразмыслив,пишет.

 

Светлана (читая). Есть одна давняя мудрость. Не помню дословно, но смысл ее в том, что самый нищий на свете человек это тот, которому что-то еще нужно. А самый богатый ― который доволен всем! (с усмешкой) А-а… вон вы о чем! Я тоже где-то я читала об этом. Но… не придала внимания.

 

Андрей очень коротко пишет.

 

Светлана (читая одно только слово).Зря.(Тоже отвечая одним словом.) Почему?

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая). По-настоящему мудрые мысли ― это наши лучшие советчики и друзья! (пишет) Послушайте, а вы случайно не учитель?

 

Андрей отвечает.

 

Светлана (читая). Нет, скорее, наоборот! Судя по стилю писем, мы где-то ровесники! (пишет.) Значит, студент какого-нибудь философского факультета? Только не разочаровывайте меня, пожалуйста, а то я зевать от скуки начну!

 

Андрей отвечает.

 

Светлана (не без труда читая).Нет, в этом мы одного мнения ― философию я тоже не признаю. Хоть она и переводится, как «любящая мудрость», но на самом деле всегда была бесконечно далека от истинной мудрости! (с уважением.)Как интересно! Давно я не слушала других с таким интересом! (пишет.) Знаете, в вас есть какая-то глубина. И ― тайна. Обычно я с первых же минут общения понимаю, с кем имею дело. А тут… Никак не возьму в толк… Кто вы, человек-загадка?

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая). Вы же сами только ответили ― человек! По крайней мере, стараюсь быть им! (одобрительно кивая, пишет) А вы мне начинаете все больше нравиться! Скажите, а вам какие больше девушки нравятся: черненькие или беленькие?

 

Андрей коротко отвечает.

 

Светлана (читая).Умненькие!(пишет) Надо же, и тут ответили не так, как все! И чтобы так сказать, нужно быть самому семи пядей во лбу. Тогда… может, вы ответите на мой главный вопрос?

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая).Постараюсь. Если, конечно, смогу. Какой же именно?(старательно пишет) Вы только не смейтесь! Понимаете, у меня есть всё. Масса богатых и влиятельнейших друзей. Валерка ― это так, между прочим, олимпийский чемпион, думала, хоть он настоящий. Есть не только целый гараж подобранных даже под цвет туфель машин, но и собственный самолет. Настоящее, не купленное высшее образование в лучшем университете мира. Возможность роскошно жить в любой стране. И при всем этом… мне ― нечем жить! Я все перепробовала!

 

Андрей, нахмурившись, пишет.

 

 

Светлана (читая). Значит, не всё! (с полнейшим недоумением спрашивает, постукивая по клавишам)Что Вы имеете в виду?

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая).Для начала ответьте, вы ― русская? (подумав, пишет.) По всем моим паспортам, даже не знаю…

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая). Родители русские? На каком языке думаете? (уверенно отвечает.) Русские. На русском!

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая). Значит, русская! Православная?(пишет.) Ну да, крещена с детства. А при чем тут это?

 

Андрей старательно нажимает на клавиши, отвечая.

 

Светлана (читая).Очень даже при чем! Вот, для начала, когда Вы последний раз были в храме? Носите ли нательный крестик? И неужели не знаете, что решивший покончить с собой человек не только не избегает временных трудных проблем, но переходит в еще в гораздо большие и мучительные – вечные! (стукнув себя ладошкой по лбу, пишет.) Постойте-постойте! Я, кажется, начинаю догадываться… Больше похожее на угрозу, напоминание в начале нашего разговора о страшной участи самоубийц… Неприязнь к философии… Уточнение, что вам ничего не нужно именно ― материального. То есть, выходит, необходимо только духовное. Вы что ― священник?!

 

Андрей, глубоко, с сожалением, вздохнув отвечает.

 

Светлана (читая).Увы, нет! И, опережая второй Ваш вопрос, добавлю, что, к сожалению, даже не монах. А что Вас, собственно, в этом так ужаснуло?(торопливо пишет.) Как это что? Ведь тогда сразу начнется такая проповедь… А я живой человек и хочу быть счастливой сейчас. Слышите. Здесь и сейчас. А не в ― неизвестно, будет ли еще она или нет ― загробной жизни! Нет, такой разговор меня начинает напрягать, и, пожалуй, пора ставить точку в нашем общении.

 

Андрей, морщась, пишет с максимально возможной для него быстротой..

 

Светлана (читая).Постойте! Погодите! Еще буквально несколько минут. Я ведь, кажется, знаю единственно верный ответ на так мучающий Вас вопрос.(с надменным видом, пишет.) Вы в этом уверены?

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая). Да. (качая головой, точно передразнивая.) Д-да-а… (подумав, пишет.) Любому другому, как говорится, я бы сразу указала на дверь. Но Вам почему-то не могу. У нас, вроде, даже как смс-роман уже начался…

 

Андрей, улыбнувшись, отвечает.

 

Светлана (читая). Скорее, смс-рассказ! (пишет.) Надо же, Вы опять правы! Не знаю почему, но мне хочется Вам верить. Кем бы Вы ни были! И я… я слушаю Вас!

 

Андрей, становясь очень серьезным, пишет долго и тяжело.

 

Светлана (читая). Тогда, давайте договоримся: задав вопрос, не ищите в себе уже готовый ответ. Иначе, зачем тогда его задавать? Чтобы только утвердиться в своем мнении? Это вообще не только Ваша беда, но и болезнь нашего времени. Почти всех нынешних людей. Спросят и, услышав не то, что хотели бы услыхать, тут же начинают говорить о своем. Доказывать. Горячиться. Спрашивается: зачем тогда вообще задавать вопрос? А вы, насколько мне помнится, задали его сами! (торопливо пишет.) Все, я буду молчать как рыба!

 

Андрей пишет, недовольно качая головой.

 

Светлана (читая). Почему? Спорьте! Доказывайте! Если у Вас действительно есть веские доводы и аргументы! Но только прежде этого ― терпеливо и, главное, беспристрастно выслушайте хотя бы начало! (с улыбкой, три раза нажимает на клавиши.) Хорошо, тогда я ставлю только три точки, мол, тсс-сс!

 

Андрей, благодарно кивнув, пишет.

 

Светлана (читая). СпасиБо! (пишет.) Ой, у Вас первая опечатка! Вы написали Б – с большой буквы!

 

Андрей пишет так долго, что Светлана снова начинает ходить по комнате.

 

Светлана (с нетерпением читая).Это не опечатка. Я сделал это намеренно. Правда, не полностью, как в переписке с близкими мне по духу знакомыми. А так, сокращенно, чтобы не изменить Истине и не оттолкнуть Вас. Дело в том, что слово «спасибо» это изобретение неверующих людей. Раньше всегда, благодаря кого-то за что-то, говорили: «Спаси Бог» или «Спаси Господи!», то есть ― спаси тебя Господь за то добро, что ты мне сделал. И ответом неизменно было: «Во славу Божию». То есть, наши предки веками, даже тысячелетие сознательно творили добро ― во-первых, ради Христа и только после этого ― на благо ближним. Потом, когда после 1917-го года стали убирать из жизни Бога ― и физически, и идеологически, то исказили и это слово. Убрали в конце одну только букву «г» и тем самым изменили его до неузнаваемости. Теперь мы, верующие, это исправляем. Но, простите. Мы несколько отвлеклись. (дочитав до конца, Светлана с испуганным видом, быстро отвечает) Нет-нет! Почему? Мне это очень-очень даже интересно. И так необычно… Я нигде: ни в России, ни за границей этого не проходила!

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая).И тем не менее. Задан вопрос: как быть, когда все перепробовано, но ничто не насытило и не удовлетворило до конца. Собственно, так оно и должно быть. Душа-то наша создана для Вечности, и она не пустая. В ней есть много места, и она, благодаря этому должна за время земной жизни очиститься от всего греховного, наполниться благодатью Святого Духа и принять в себя Самого Бога. И вот, если место в ней не наполняется святостью, то оно начинает забиваться всем, чем угодно.(прочитав, пишет.) Постойте-постойте, я, кажется, начинаю догадываться…

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая). Да, не зря Вы приобрели навык серьезной учебы. Иное дело, насколько важна она была для вечной жизни. Но, кажется, умеете, схватывать на лету.(улыбнувшись, пишет) Спасибо! Ой, простите, я, кажется, не так написала, но, если Вы меня сумеете убедить до конца, со временем буду писать, как надо!

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая).Будем надеяться! Человек тогда сам, не отдавая себе отчет, почему так происходит, пытается чрезмерно, ― то есть забывая о Боге и о том, что в первую очередь следует думать о Главном ― насытить себя самыми различными житейскими делами, работой, семьей, а то часто и совсем не полезными для души развлечениями, такими, как, например, музыка, телевизор с его сериалами, спортом, модой… (недоумевая, пишет.) А мода-то тут при чем? Что в ней плохого?!

 

Андрей опять очень долго и, уже тяжело дыша, отвечает.

 

Светлана (читая).Сама по себе, если она не вызывает в противоположном поле похотливых чувств, а в обладательнице, скажем, нового платья ― тщеславия или гордыни, она не является злом, иными словами ― грехом. Как и любой другой предмет. Все зависит от нашего отношения к ней, ненасытностью в приобретении все новых и новых вещей, излишней страстной привязанностью к этому делу, острой зависти к тем, у кого это есть, а у тебя нет. Но это еще полбеды. Есть и вообще вредные, даже губительные страсти, которыми человек заполняет и, не может заполнить ― потому что она бездонная! ― свою бессмертную душу: пьянка, азартные игры, блуд, гонка за большими деньгами, наркотики... Этот список можно продолжать и продолжать…(не без труда осилив написанное, со вздохом отвечает и вытирает выступившие на глазах слезы.) Да, к сожалению, Вы тут совершенно правы. Все это я испытала на собственном опыте.

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая).Вот видите! Как говорится, своя рубашка ближе к телу!(прочитав, согласно.) Да… И Вы почти-почти ответили мне. У меня еще сотня, даже тысяча вопросов, но… уже за полночь. Я почему-то смертельно устала ― нет-нет, не бойтесь, я уже ничего не сделаю с собой. Вы меня сначала очень ловко отвлекли от этих мыслей, а потом убедили. Я просто очень хочу спать… Можно, я задам Вам их завтра?

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая).Конечно же! Отдыхайте! Кстати, а как Вас зовут?! (отвечает.) Ой, простите, я даже не назвала себя, услышав Ваше имя. Светлана.

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая). Очень приятно! Доброй ночи, Фотиния!(с удивленным видом, пишет.) Что? Вы, кажется, снова ошиблись! Или… я уже ничего не могу понять! Все словно переворачивается с ног на голову.

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая). Скорее наоборот ― встает, как и положено, с головы на ноги. Светлана по-православному ― Фотиния или Фотина, в зависимости от того, в каком месяце Вы родились? (пишет.) Лично я родилась в июне.

 

Андрей пишет.

 

Светлана (читая).Значит, я не ошибся ― Фотиния.(качая головой.) Надо же! А, скажите-ка мне… Хотя, впрочем, мы уже договорились, что я задам Вам свои вопросы завтра. Доброй ночи, Андрей!

 

На сцене гаснет свет. И снова включается. Наступило утро. Светлана, потягиваясь и зевая, бродит по комнате, то и дело бросая взгляд на лежащий на столике телефон.

Андрей продолжает сидеть в кресле. Он спит. К нему подходит Сестра милосердия. Взяв телефон, она изучает его, недовольно качает головой и нажимает на кнопку вызова.

В комнате Светланы раздается мелодия.

 

Светлана (подбегая к столику). Что это? Валерка? Только его мне сейчас не хватало… Или Андрей? Ведь разница всего в одну цифру… Нет, к счастью, это - Андрей!!! (радостно в трубку) Алло? Доброе утро!

Сестра милосердия (сдержанно) Здравствуйте, девушка!

Светлана (в полном недоумении). К-кто это?

Сестра милосердия. Медицинская сестра.

Светлана. Что-о? Что с Андреем?! Он что – попал в больницу? Да?! Его что - сбила машина?!!

Сестра милосердия (громко вздыхая). Да…

Светлана. О, Господи! Только не это!!! Только не с ним!!! Где он, в каком городе?!! Я немедленно выезжаю или вылетаю к вам!!!

Сестра милосердия. Не торопитесь. Он действительно попал в аварию. Но это случилось уже давно, почти десять лет назад. С тех пор Андрей прикован к постели или креслу. Он не может разговаривать. Только немного двигать пальцами. И все же переписывается с людьми, несмотря на то что каждая буква причиняет ему сильнейшую боль. Ежедневно к нему приходят домой десятки людей. Со своими жалобами на болезни и жизненные скорби, прося совета и даже просто чтоб успокоиться. И хотя Андрей гораздо больнее всех их, вместе взятых, он тут же на специально приспособленном для него ноутбуке буквально через не могу утешает всех их. А телефон это для него совсем трудно… Поэтому я очень прошу вас больше не перегружать его. Он вчера так обессилел, что попросил меня даже не переносить его на диван. Так и спит сейчас в кресле. Я не могла понять, почему, а теперь вот, на правах ухаживающей за ним сиделки, изучила его телефон и все стало ясно… И еще прошу: не выдавайте меня, пожалуйста Андрею…

Светлана. Да-да, конечно! Я все сделаю! Поверьте!

Сестра милосердия. (с доброй улыбкой). А я и не сомневаюсь в этом!

 

Светлана кладет на столик телефон и прижимает пальцы к вискам.

Тем временем Андрей просыпается, берет телефон и пишет.

В комнате Светланы вновь раздается сигнал о приходе смс-сообщения.

 

Светлана (читает, всхлипывая). Доброе утро! (начинает бегать пальцами по клавишам, но вдруг останавливается, нажимает только на одну кнопку и начинает торопливо говорить.) Доброе утро, Олег! Вы… молчите, я все знаю… и я буду говорить только одна. Всю эту ночь я не спала. Думала. Размышляла. И, наконец-то окончательно все поняла. А то, в чем еще не совсем разбираюсь, чтобы не отвлекать Вас лишними вопросами ― постараюсь узнать в книгах. Сегодня же объеду всю Москву, куплю их в храмах и, если будет мало, скачаю из интернета. Разумеется, с наших русских, то есть, православных, сайтов. И тогда уже, более подготовленная ― я умею учиться, поверьте ― обращусь к Вам. Совсем чуть-чуть. Ненадолго. Ведь на главный вопрос я совершенно неожиданно получила разом прогнавший все мои сомнения ответ. Это уже случилось после нашей беседы. И даже не ночью – а уже утром. Как ― не спрашивайте. Это не моя тайна. И я обещала ее сохранить. А вот свою, так уж и быть, открою. Вчера я действительно хотела покончить с собой. Но, разумеется, не из-за Валерки. А из-за того, что мне нечем стало жить. Конечно, я не собиралась прыгать из окна второго этажа ― не такая уж я, как это может поначалу казаться, глупая! А - выпив сильнодействующих таблеток. Все время нашего разговора они были у меня в руке. И когда я заметила их, то увидела, что они совсем размокли. От пота ― поначалу я так была взволнована и напугана многим, что даже вспотела ладонь. И… от слез, которые потом я вытирала этой, свободной рукой. Так что вы вчера спасли меня не только для этой жизни, но и, надеюсь, для Вечной. За что вам большое, нет, просто огромнейшее ― спасибо! Ой, нет, простите! Простите!!! Спаси Бог! Спаси Господи!

 

Светлана медленно кладет телефон на столик. И отворачивается к стене. Плечи ее вздрагивают…

 

14 апреля 2016 г.

 

2.

 

ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ

ДИАГНОЗ

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Аркадий Семенович, директор крупной фирмы.

Николай, его давний друг.

Медсестра.

Врач-профессор.[1]

 

Сцена разделена на две половины. Слева, загороженная пока переносной ширмой, больничная кровать с тумбочкой и стулом. Справа –виден письменный рабочий стол. Над столом – икона.

 

Аркадий Семенович (наклонившись, опираясь руками, перед столом, ничего хорошего не предвещающим тоном). С полной ответственностью заявляю вам, господа руководители фирм: еще один такой убыточный месяц и все будут уволены! Все! До единого! Начиная… с меня самого!

 

Раздается известная мелодия «Я тебя никогда не забуду». Аркадий Семенович подносит к уху мобильный телефон.

 

Аркадий Семенович (с трудом смягчая голос). Да, дорогая? Прости, у меня тут селекторное совещание, так сказать, разбор полетов! Нужно хоть как-то мобилизовать директоров на ударный труд.

 

Слышны грустные смешки невидимых руководителей фирм.

 

Аркадий Семенович (командирским голосом). Отставить смех! Это я не вам! (отключает селекторную связь и включает громкую – с женой.) Что там у тебя?

Аркадий Семенович (всхлипывая). Дорогой! Тут такое… такое…

Аркадий Семенович (разом настораживаясь). Что, опять в аварию попала?

Голос жены. Хуже!!!

Аркадий Семенович. Да что может быть хуже? Прошлый раз еле-еле судом отделались… Жертвы есть?

Голос жены (уже плача). Нет… Но будут!

Аркадий Семенович(обессилено опускаясь в кресло). Что-о?..

Голос жены. Да-а… И совсем ско-оро…

Аркадий Семенович (вновь переходя на командирский тон). А ну отставить рыдания! Докладывай толком и по порядку!

Голос жены (сразу беря себе в руки). Так вот я и хочу сказать. Николай Николаевич приехал! Точнее, жена его привезла…

Аркадий Семенович. Какой еще Николай Николаевич?

Голос жены. Ну, Коля. Твой лучший друг!

Аркадий Семенович. Колька?! Сто лет, сто зим не встречались! Глупая, что ж в этом плохого?!

Голос жены. (опять плача). Так если бы ты только его видел…

Аркадий Семенович. Ты что, опять за свое?!

Голос жены. Нет! Но, Аркаша, он не жилец…

Аркадий Семенович. Что, серьезные проблемы с конкурентами? Сбежал, чтобы не застрелили?

Голос жены. (с глубоким вздохом). Если бы было так… Мы бы его, конечно, укрыли. Но от смерти не убежишь…

Аркадий Семенович. Не говори загадками!

Голос жены. У него рак, Аркадий. В самой, что ни на есть, последней стадии. Я как только увидела его, сразу же с ним - в нашу клинику. Знала, что ты занят. Сама в нее уложила. Сделали первичный анализ. Через час возьмут основной. Да что его делать? И так видно, что все, конец… Поэтому я тебе и позвонила. Может, хоть успеешь попрощаться…

Аркадий Семенович (жене). Ну дела… Сейчас буду! (включая селекторную связь – директорам.) Перерыв! Надеюсь… до следующего месяца!

 

Начинает звучать песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Письмо другу» («Помолись обо мне, мой друг…»).

Аркадий Семенович очень быстро собирается в дорогу. Неторопливо крестится, останавливаясь, перед иконой и выходит из кабинета.

Ширма ставится перед его столом.

Взорам зрителей открывается кровать с лежащим на ней мужчиной. Медсестра делает ему укол в вену на руке.

За спиной Медсестры, подчеркнуто внимательно наблюдая за ее действиями, стоит Врач-профессор. Аркадий Семенович подходит к нему. Врач профессор обреченно разводит руками и вместе с Медсестрой выходит из палаты..

Песня обрывается едва ли не полуслове.

 

Аркадий Семенович (нарочито бодро). Колька! Ну, наконец-то приехал!

Николай (слабым шепотом). Скорей, привезли…

Аркадий Семенович (склоняясь над ним, обнимая). Ну, как там у тебя дома? Как дела? Как фирма?

Николай (в полном недоумении). Какая фирма?.. Какие дела?..

Аркадий Семенович. Ну не мои же? Про все свои я и так знаю! А ты давай, рассказывай про свое!

Николай. Ты что… это все – серьезно?

Аркадий Семенович (не смотря на то, что такой тон дается ему с немалым трудом). Конечно! Ты ведь прекрасно знаешь, что меня всегда интересовала твоя работа. И твоя фирма мне не чужая. Как-никак, все-таки это я основал ее для тебя. А в чем собственно дело?

Николай (уклончиво).- Да так… Ты… первый человек за последнее время, который, вроде бы, как…

Аркадий Семенович. Вроде бы, что?

Николай. Ну, одним словом, не жалеет меня!

Аркадий Семенович. А чего тебя жалеть? Ты же ведь - красавец, преуспевающий бизнесмен, альпинист, мастер спорта международного класса.

Николай. (протестующее приподнимая слабую руку). Бывший, Аркаша… Бывший! Все это в прошлом… А теперь… сейчас… я – умираю!

Аркадий Семенович (невозмутимо пожимая плечами). Ну и что? Нет на Земле бессмертных людей. Ни единого! Все умрем. С одной только разницей – кто раньше, а кто позже…

Николай. Постой… погоди… ты что - шутишь?

Аркадий Семенович. С какой стати это я должен шутить?

Николай. Но ведь я же уйду совсем скоро… Гораздо раньше тебя!

Аркадий Семенович. Это еще не факт. Бывает и кирпичи с крыши падают. И не все аварии заканчиваются без жертв. А мне завтра в десять мест: на машине, на катере и на вертолете! Другое дело, что я…

 

К Николаю подходит Медсестра, чтобы сделать еще один укол.

Аркадий Семенович отходит в сторону.

 

Аркадий Семенович (тихо рассуждая сам с собой вслух). Сказать сразу или сначала, как следует, подготовить? (со стоном) Когда… когда готовить – нет у него уже для этого времени!

 

Звучит продолжение песни «Письмо другу».

Медсестра уходит.

 

Аркадий Семенович (возвращаясь к другу, возобновляет прерванный разговор). … я уповаю на то, что пойду к Богу. Во всяком случае, делаю сейчас для этого все, что только могу. Еще при жизни стараюсь быть верным Ему и исполнять все, что Он заповедовал. А если не получается – каяться. Поэтому-то, уповая, конечно, исключительно на Его милость, надеюсь, что и после жизни пойду к Нему. И буду с Ним. Для чего, собственно и рожден! А вот куда пойдешь ты? Где… с кем будешь вечно? Вот в чем вопрос… Вот о чем думать надо! Тем более тебе, сейчас. Когда счет уже, возможно, не на месяцы, а на недели.

Николай. На часы. Если на минуты…

Аркадий Семенович. Может и так. Вот мы и посвятим их самому главному! Насколько у тебя хватит сил, я постараюсь вкратце передать тебе все, что узнал за время, что мы не виделись - сам!

Николай. Да что ты можешь мне рассказать?

Аркадий Семенович. Ну, например, применительно к твоему случаю, две истории!

Николай (недовольно морщась). А одной никак нельзя обойтись?

Аркадий Семенович (загадочно улыбаясь). Хорошо! Вторая будет исключительно по твоему желанию!

Николай. Заранее говорю: «Нет!»

Аркадий Семенович (не слушая его). Значит, так! В нашем доме одна бабулька живет. Впрочем, какая она «бабулька» – всего на пять лет старше нас! Так вот у нее тоже однажды обнаружили рак. И тоже уже в самой безнадежной степени. Сделали операцию. Удалили все, что только было можно удалить. И, как говорится, отпустили домой – умирать!

Николай (с упреком). Ты стал жестоким…

Аркадий Семенович. А ты с этой болезнью научился делать выводы раньше времени. Слушай дальше! Да, она страшная, часто смертельная! Но! (многозначительно поднимает указательный палец). Известно ли тебе, что в особой истории болезни, которая заводится на каждого тяжело и уж, тем более, онкологического больного, есть графа: «выписывается по неизвестным причинам»?

Николай (с горечью усмехаясь). Наверное, это делается для того, чтобы снизить статистику смертных случаев и повысить премии врачам!

Аркадий Семенович. Ты всегда отличался догадливостью. Но на этот раз – нет! Мимо цели! Врачи и сами рады были бы узнать причину этого. Ведь тому, кто откроет секрет, как справиться с раком, обещано поставить памятник из чистого золота! Да и самого с ног до головы им осыпят! Так и тут!

Николай (явно начиная интересоваться рассказом). Что - тут?

Аркадий Семенович. К счастью, в палате с соседкой лежала, тоже больная раком, верующая женщина. Совсем молоденькая, годящаяся нам с тобой в дочки. Она, кстати, теперь у меня секретаршей работает!

Николай. Шутишь?

Аркадий Семенович. Какие могут быть шутки? Мне сейчас не до шуток. Фирма на грани закрытия… Да еще тебя вот такого увидел…

Николай. Убедил.

Аркадий Семенович. Ну так вот. Пока они лежали, она успела рассказать соседке все что знала о Боге и вере. И, представляешь, та так уверовала, что первым делом из клиники пошла… да что там пошла - поползла не домой, а в ближайший храм! Там исповедовалась, причастилась. Со слезами – а куда отступать-то?! – дала Богу слово ни на шаг больше не отходить от Него. И… не отходит! Вот уже десять лет!

Николай (не веря). С-сколько?!! У тебя с цифрами все нормально?..

Аркадий Семенович (обескуражено машет рукой). Ты прав, я действительно сбился со счету.

Николай. Вот видишь…

Аркадий Семенович. Время сейчас летит так, что и не уследишь за ним… Не десять – а пятнадцать, точнее – четырнадцать лет!

Николай. Не может быть…

Аркадий Семенович. Еще как может! Ты когда последний раз ко мне приезжал?

Николай. Н-ну… Лет семь, да семь с половиной лет назад.

Аркадий Семенович. Тогда ты сам наверняка мог ее видеть! Она дворником в нашем дворе работала. Постоянно или с лопатой для снега или с метелкой.

Николай (припоминая). Да… да! Помню такую! Неужели это она?!! Но погоди – почему работала? Все-таки умерла?

Аркадий Семенович. Не пытайся поймать меня на слове! Просто перешла на работу в соседний квартал. Так площадь намного больше и, сам понимаешь, соответственно, заработок тоже.

Николай (недоверчиво). А куда это ей столько денег? Она же ведь, как ты только что говорил – с Богом?

Аркадий Семенович. И сейчас могу подтвердить. У нас в округе храм восстанавливают и украшают, вот туда ее денежки и идут! К тому же она там теперь – староста и бухгалтер! А кроме этого, на левом клиросе поет!

Николай. Где?

Аркадий Семенович. В церковном хоре. Да ты, даст Бог, и сам ее еще сможешь увидеть!

 

Николай откидывается затылком на подушку и замирает.

Звучит песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «В гулком храме».

 

Николай (поворачивая голову к другу и открывая глаза). Да… у этой твоей соседки было время поверить и сходить в храм. А… вторая история?

Аркадий Семенович (не без тревоги). Но ведь ты же устал!

Николай. Успею еще отдохнуть!

Аркадий Семенович. Тогда буквально в двух словах. К одному старцу-монаху, мне посчастливилось не раз бывать у него, однажды приехал тоже один, как… ты.

Николай. Вот видишь. Видишь, тоже успел приехать…

Аркадий Семенович. Да погоди, ты! Суть-то одна! Исповедовался он у этого старца. А старец тот прозорливым был. То есть Господь открывал ему то, что не видно нам, грешным. И напомнил он посетителю один смертный грех, который тот сам давным-давно позабыл. И поэтому не сказал. В общем, исповедовался приехавший. И попросил благословения… умирать. «Зачем? - удивился старец – Теперь живите!» И объяснил, что давний нераскаянный грех, уязвлявший душу, во многом привел и к смертельной болезни тела. А теперь, коли, этого греха нет, по милости Божией, то и болезни больше нет! Так и уехал бывший смертельно большой исцеленным!

Николай (с нескрываемой завистью). Надо же…

Аркадий Семенович. Конечно, такое бывает не всегда и не со всеми. Только Господь знает когда забирать человека из этой жизни. Но, как видишь, бывает.

Николай. Как слышу…

Аркадий Семенович. Ты всегда отличался стремлением к точности. Да, ты это только слышал, а не видел. Но от кого – от очевидца и друга, который, ты ведь тоже должен помнить, и раньше избегал всякой лжи. А сейчас, придя к вере, тем более!

 

Входит Врач-профессор.

 

Врач-профессор (Аркадию Семеновичу). Простите, через сейчас мы должны увезти вашего друга, чтобы сделать главный анализ.

 

Врач-профессор выходит, бормоча, что, собственно в этом уже не видит никакого смысла…

 

Аркадий Семенович.Ну что... До послезавтра?

Николай. Погоди! (помолчав, решительно.) Если бы ты повел себя по-другому, то есть, как все остальные… И если бы это был не ты, мой лучший друг, боевой офицер, генерал, человек, которому я всегда безоговорочно верил…То я бы даже и слушать не стал обо всем этом. А так… В общем, решено! Я тоже пойду к Богу. Слышишь? И, если только Он даст мне еще хоть несколько дней и силы, обязательно, слышишь меня, непременно, пойду и буду ходить в храм!

Аркадий Семенович (со вздохом облегчения). Вот и договорились! Завтра, как ты уже знаешь, я крайне занят. Но к тебе придет священник. Он исповедует и причастит тебя. А там… там – на все Божья воля!

 

Звучит окончание песни «Письмо другу».

Ширма переносится и ставится перед кроватью.

Вновь открывается стол. Но он оформлен уже несколько по-иному. А главное, над ним нет иконы. Вместо нее – большие круглые модные часы. За столом, лихорадочно перебирая бумаги, сидит Врач-профессор.

Входят Аркадий Семенович и слегка опирающийся на его руку Николай.

Врач-профессор медленно привстает и смотрит на Николая, словно впервые видя его.

 

Николай. Профессор, я человек прямой, мой друг может подтвердить, вполне мужественный, и поэтому прошу прямого ответа… (показывая пальцем на часы) Скажите, сколько у меня осталось времени?

Врач-профессор (через силу усмехаясь). Целая жизнь! Я… выписываю вас.

Николай (понимающе). Умирать?

Врач-профессор. Нет – жить! (размахивая перед собой бумагами.) Вот атлас ваших раковых клеток. Дело в том… я сам не могу ничего понять… но они почему-то перестали мутировать и быть похожими на раковые…

Николай (недоверчиво глядя на врача, потом на Аркадия Семеновича, который трудно проглотил комок в горле). То есть вы хотите сказать…

Врач-профессор. Да-да! Что вы совершенно здоровы!

Аркадий Семенович. (На ухо другу) И это несмотря на то, что ты еще не успел даже дойти до храма! Такая Божья милость – Он исцелил тебя только за одно твое твердое намерение быть с Ним!

Врач-профессор. Простите, вы что-то хотели сказать?

Николай (Глядя на друга и видя, что тот вновь замолчал). Нет. А впрочем, да! Когда вы меня выписываете?

Врач-профессор.Да хоть сегодня! Да-да! Прямо сейчас!

 

Друзья, поблагодарив доктора, направляются к выходу.

 

Николай. Ну что это ты, всегда такой красноречивый, опять замолчал?

Аркадий Семенович (слегка виновато). Да понимаешь… Уже давно пора бы привыкнуть к чудесам. Но… разве к этому можно привыкнуть?..

 

Песня «Письмо другу» звучит с начала и до конца.

 

13 апреля 2016 г.

 

3

 

ЧУДЕСНАЯ ДАТА

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Заключенный, бывший вор.

Тюремный авторитет.

Сосед-почтальон.

Мужчины в массовке.

 

Тюремная спальня. Окно с решетками. Две кровати-нары. Остальные угадываются.

 

Ведущий ( входя и оглядывая помещение):

Тюрьма – не место для рыданий…

Устав однажды бывший вор

Без писем с воли и свиданий,

Сам себе вынес приговор.

Был за окошком двор завьюжен.

И думалось с тоской ему…

 

Заключенный (порывисто садясь на кровати.):

Зачем мне жить, когда не нужен

Я в этом мире ни-ко-му?

Жена и дети позабыли…

Родителей давно уж нет…

Друзья? Они, конечно были,

Но миновало столько лет!..

 

Ведущий (со вздохом качая головой, следит за всеми действиями Заключенного):

От неуменья до сноровки -

Всего лишь несколько минут.

Он сплел подобие веревки,

И ждал, когда лишь все уснут…

 

Звучит песня Александра Барыкина на слова Вадима Маликова «Брат».

Диск «Молись, дитя!» с этой песней можно найти в интернете.

 

Ведущий (продолжая наблюдать за действиямиЗаключенного):

Вокруг затихли разговоры.

Как только провалились в сон

Мошенники, убийцы, воры,

За дело сразу взялся он.

Натер петлю казенным мылом,

Все приготовил, рассчитал,

Не видя, что в углу унылом

Один сокамерник не спал.

 

Ведущий обращает лицо и делает шаг к другой кровати, на которой лежит Тюремный авторитет.

Ведущий:

Огромный, молчаливый малый,

Четыре срока – двадцать лет.

То есть, рецидивист бывалый

И, так сказать, авторитет,

Он, в эту полночь, как на счастье,

Под дружный храп на всю тюрьму,

(Болели ноги на ненастье)

Все видел и сказал ему:

 

Тюремный авторитет:

«Ну и чего ты так добьешься?»

 

Заключенный (испуганно):

«Что?!»

 

Ведущий (поясняя):

Оглянулся бывший вор.

 

Тюремный авторитет:

«Уйдя, считаешь, не вернешься?

Так это, понимаешь, вздор!»

 

Ведущий:

Авторитет – было известно,

Гораздо лучше всех послов,

Не говорящих бесполезно,

Знал цену высказанных слов.

Его считали, правда, странным,

Уже лет пять из-за того,

Что словно домом вдруг желанным

Тюремный храм стал для него.

Он сел, набросив одеяло -

Руками крепко ноги сжал,

И так, что вору зябко стало,

Невозмутимо продолжал:

 

Тюремный авторитет(с горькой усмешкой):

«Наложишь на себя ты руки

И кончишь с горькою судьбой?

Нет, брат, лишь временные муки

Навечно заберешь с собой!

Ты думаешь, мне легче что ли,

Иль я б давно уже не мог

Избавиться от этой боли?

Но – жизнь нам вечную дал Бог»!

 

Ведущий:

Авторитет: в тюремном храме

Служил алтарником не зря.

Он краткими, как в телеграмме,

Словами сеял, говоря.

 

Тюремный авторитет:

«Так что напрасно не старайся!»

 

Заключенный:

«А как мне с горем быть своим?!»

 

Тюремный авторитет:

«Сходи на исповедь, покайся!»

 

Заключенный (недоверчиво, но со слабой надеждой):

«А дальше?»

 

Тюремный авторитет:

«Дальше – поглядим!»

 

Ведущий:

Он лег и молча отвернулся:

Мол, все – закончен разговор!

И тут как будто бы очнулся

От наважденья бывший вор…

 

Звучит песня Александра Барыкина на слова монаха Варнавы (Санина) «Облака», с того же диска.

 

Ведущий.

Что было дальше? В воскресенье

Вор, удивляясь себе сам,

Зашел, преодолев смущенье

В тюремный православный храм.

 

Со сцены быстро уносятся обе кровати и ставится декорация, на которой изображен храм. В центре - большая светлая икона Спаса Нерукотворного.

В храме – молящиеся заключенные.

 

Ведущий:

Иконы, свечи и лампады,

На аналое – Спаса лик,

Молящихся такие взгляды,

В которых – боль, мольба и крик…

Авторитет, прошедший мимо,

Прихрамывая, как всегда,

Сказал и здесь невозмутимо.

 

Тюремный авторитет (робко вошедшему в храм заключенному):

«Иди на исповедь – туда!»

 

Ведущий:

Вор как-то робко подчинился,

И сам не зная почему,

Стал говорить, в чем не открылся

И адвокату своему!

 

Заключенный опускается на колени перед Образом Спаса и замирает…

Звучит песня Александра Барыкина на слова монаха Варнавы (Санина) «Каюсь!», с того же диска.

 

Ведущий:

Как между небылью и былью

Был этот час иль миг всего,

И, наконец, епитрахилью

Покрылась голова его…

 

Снова звучит последний куплет песни «Каюсь!»

Во время его  звучания декорация храма неспешно убирается, и на сцене- опять две кровати.

Заключенный, подняв голову, стоит у окна…

 

Ведущий (уже с загадочной улыбкой):

Прошли еще две-три недели,

Забрав последнюю метель.

На воле птицы загалдели,

И с крыш закапала капель.

Как и положено весною.

Светлее стало все вокруг,

Жизнь проходила стороною,

То есть, как прежде, только вдруг…

С многозначительной ухмылкой,

Позвав его, сказал сосед.

 

Сосед-почтальон.

«Тебе там два письма с посылкой,

Наверно… с чем-то на обед!»

 

Заключенный:

«Мне?»

 

Сосед-почтальон.

«Ну не мне же – вот тетеря!»

 

Ведущий (указывая на Заключенного, который, веря и не веря своему счастью, делает все то, о чем говорит Ведущий):

Все это было, словно сон.

И вот уже, глазам не веря,

Все получив, и правда, он

Читал запоем весть из дому:

От сыновей и от жены…

И надо же еще такому:

От друга – из чужой страны!

Перечитав до букв листочки,

Он на конверты посмотрел,

И здесь все изучил до точки,

Взглянул наверх и обомлел…

 

Звучит отрывок из песни Александра Барыкина на слова Вадима Маликова «Брат».

 

Ведущий:

Он сразу не поверил даже,

Но дата отправленья там

Везде была одна и та же –

Тот день, когда пришел он в храм!

 

К Заключенному подходят Тюремный авторитет, Сосед-почтальон. Он с изумлением и радостью показывает им на штемпель на конвертах.

 

Ведущий:

Сокамерники поздравляли,

Передавали свой привет,

Все, что в посылке, разбирали,

А он ни слова им в ответ…

Следует небольшая пауза, во время которой Заключенный вновь подходит к окну и, отвернувшись, неслышно плачет.

 

Ведущий:

Потом зашлись от содроганий

И плечи, да на много дней.

Тюрьма – не место для рыданий…

Но исключенья есть и в ней!

 

Звучит песня Александра Барыкина на слова монаха Варнавы (Санина) «Диво-дивное», с диска «Молись, дитя!»

 

Ведущий. Да, чуть было не забыл сказать. (несколько мгновение помолчав.) Эта пьеса написана на основа реального, то есть, действительно происшедшего на одной из зон, случая…

 

2008 – 13 апреля 2016 г.

 

4.

 

БОЕВОЙ ДЯДЯ

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Папа.

Мама.

Павлик, их сын, 12-ти лет.

Боевой дядя, папин брат, офицер.

 

Большая комната с окном в городской квартире. В центре празднично накрытый стол, стулья. Диван, на котором сидят Папа и Боевой дядя в военной форме.

 

Звучит песня.

 

Мама (крича в окно). Павлик, домой!

Павлик (точнее, его голос, с улицы). Но, мам…

Мама (строго). Одна нога там, другая - тут!

Павлик. Ну еще пять минут!!!

Мама. Я сказала, быстро! А то потом сам будешь жалеть…

Ведущий (с улыбкой). Мама позвала Пашу с балкона домой, как всегда, в самое неподходящее время! Он играл на лавочке во дворе в шахматы с самим дедом Василием, признанным чемпионом их многоэтажного дома, и… кажется, уже начал выигрывать. Обступившие их взрослые только диву давались.

Голоса взрослых с улицы:

- Надо же, до чего шустрой растет эта молодежь!

- Какое там – дети!

- Тем более…

Ведущий (сменяя маму о окна и глядя в него). Конечно, Паша мог резонно напомнить взрослым, что он давно не ребенок – ему скоро двенадцать, и он ходит в шахматную школу. Но сейчас ему было не до этого. Он не знал, как и быть. До победы оставалось, как минимум, пять ходов. Если, конечно, многоопытный дед Василий, как назло очень долго размышлявший перед тем, как переставить свою фигуру, что-нибудь не придумает. (укоризненно погрозив пальцем кому-то за окном.) И… ведь придумал! Только, осмыслив свое, действительно, безвыходное положение, совсем не из области шахмат! А, так сказать, из педагогической… Дед Василий оторвал глаза от игральной доски. И, пряча хитрую улыбку в усах, весомо сказал: «Родителей надо слушаться!» А потом предложил - ничью. (разводя руками.) Что оставалось Паше? Согласно кивнув, он вскочил и помчался к подъезду. В конце концов, сразу успокоил себя он, это была почетная ничья! Мало кто даже из самых лучших игроков дома мог похвастать таким результатом в поединках с дедом Василием. Начало, то есть, говоря шахматным языком, дебют был положен, в следующий раз он постарается повторить эту партию и непременно выиграет! Кроме того, Паше и самому вдруг захотелось поскорее домой – уж очень непонятными были последние слова мамы. Интересно, что они могли означать?.. Она явно звала его домой не для того, чтобы послать в магазин за хлебом на ужин… Или усадить за уроки, которые он, как всегда, сделал сразу, придя из школы… А может, мама собиралась пожарить его любимую жареную картошку и захотела отправить его за ней в подвал? «Нет… только не это!» - даже похолодел Паша. (Ведущий, загадочно.) И у него была на то своя, особенная причина… Но об этом потом! (отходя от окна и подходя к приоткрытой двери в комнату.) А сейчас Паша, теряясь в догадках уже ворвался в в коридор. И тут сразу ему все стало ясно. Мама шепнула сыну, что к ним, правда, совсем ненадолго, заехал дядя Валера – старший папин брат. То ли генерал, а может, сам маршал – в воинских званиях она не разбирается… «Вот это да!» – обрадовался Паша, слышавший множество рассказов об этом легендарном родственнике, но еще никогда не видавший его. Стараясь держаться как можно степенней, он вошел в зал. И… ахнул!

 

Павлик входит в комнату и замирает.

 

Ведущий (довольным тоном). Дядя сидел, строго выпрямившись, рядом с вальяжно откинувшимся на спинку дивана папой – в десантной форме. Он был, как мгновенно определил по погонам с тремя большими звездочками Паша, только полковником. Но наград… не юбилейных, а настоящих, самых, что ни на есть боевых у него было, наверное, больше, чем у любого маршала! Ордена… ордена… медали… Почти до самого пояса. А главное над ними – сверкала звезда Героя. Паша во все глаза уставился на нее, и даже не заметил, как дядя по-взрослому протянул ему руку. Только когда мама легонько подтолкнула его, он спохватился и, чтобы не сплоховать хоть сейчас, изо всех сил пожал ее.

 

Боевой дядя и Павлик здороваются.

 

Боевой дядя (одобрительно Павлику). Неплохо! (оглядываясь на Папу). А я уже думал, он только в шашки – оставить! - то есть, в шахматы у вас умеет играть.

Ведущий (комментируя то, что происходит). После этого они сели за накрытый, словно на праздник или чей-нибудь день рождения, стол. Мама приготовила и вынесла из своих закромов – все самое лучшее! Как выяснилось, дядя приехал в Москву повидаться со своими старыми боевыми друзьями, и поэтому заскочил к ним в гости, как сказала мама, «при всем параде». Паша, прислушиваясь к разговорам взрослых, осторожно приналег на еду. А папа с братом, перебивая друг друга, вспоминали свое детство, юность, которые прошли совсем в маленьком доме… У дяди, как сразу отметил про себя Павлик, была очень своеобразная речь военного. Время от времени, отвечая, он говорил «есть!» или «так точно!», а иногда, если у него вырывалось что-то не то, командовал сам себе: «Отставить!» Паше так хотелось, чтобы он поскорее перешел к более поздним временам и рассказал, где и как воевал. Но…Только и слышалось дядино нетерпеливое…

Боевой дядя (торопливо). А Санька Удальцов… Лешка – отставить! - Ленька Маслов теперь где? А Витька Кудрявцев?

Папа (обстоятельно). Ленька давно уже Леонид Степанович, он в самом большом бизнесе. Начал с того, что, как только это у нас в стране разрешили, торговал джинсами. Точнее, мошенничал! Разрезая каждые пополам, он продавал их не очень внимательным покупателям по одной штанине, упаковывая, как целые. Представляешь?

Боевой дядя (морщась). Так точно! То есть, никак нет! Слышал, но никогда не мог такого понять и, тем более, принять…

Папа (кивая). Я тоже! Потом, открыв свое дело, он под видом низкосортного горбыля, принялся перевозить за рубеж нашу лучшую древесину. Стал генеральным директором крупной российско-иностранной фирмы. Точнее, иностранно-российской… И так разбогател, что теперь – почти уже и не живет на Родине. Здесь, говорит, у него – только загородная дача!

Боевой дядя. (сокрушенно). Да-а…

Папа (продолжая). Витька Кудрявцев стал очень толковым врачом.

Мама (подсказывая). Его даже называют светилом в медицине!

Ведущий. Такое известие слегка оживило, уже огорчившегося было, дядю.

Боевой дядя (с уважением). Надо же!

Папа (с готовностью). Хочешь, покажем ему твои старые раны? Правда… (замявшись.) Без взятки к нему даже своим на прием не попасть!

Мама (уточняя). А берет он просто баснословные суммы!

Боевой дядя(сразу нахмурившись). Нет, с этими двумя - я никогда бы в разведку не пошел!

Папа (тут же, явно чтобы поднять настроение брату). Ну, а что касается нашего Саньки Удальцова... Так он - твоего поля ягодка.

Боевой дядя (с любопытством).Да? И кем же он стал?

Папа (с гордостью). Летчиком! Правда, летает на маленьком самолете по сельским линиям, но однажды спас свой загоревшийся «кукурузник», вместе с пассажирами – больным человеком и несколькими детьми.

Мама (поддакивая). Об этом во многих газетах писали! И орден ему за это прямо в Кремле вручили!

Боевой дядя (радостно). Надо же, не растерялся! С этим я хоть сегодня – в разведку!

Ведущий. И тут Паша понял, что всех людей папин брат измеряет по одному принципу: пошел бы он с человеком в разведку или нет. Понял и, наконец, собрался спросить то, что интересовало его больше всего.

 

Звучит песня.

 

Павлик. Дядя, а вы правда воевали?

Ведущий (вновь комментируя и поясняя). Гость так недовольно кашлянул, что всем сразу стало понятно: не в его правилах было вспоминать о своем боевом прошлом. Почему-то очень не любил этого дядя. Однако, понравившийся ему с самого начала племенник смотрел на него такими умоляющими глазами, что он не выдержал.

Боевой дядя. Ладно, так уж и быть, расскажу… Но - только историю! Вот только о чем бы тебе рассказать?..

Павлик (подсказывая). А где вы, к примеру, были?..

Папа (усмехаясь). Лучше спроси у него, где он не был!

Мама. Да, где?

Боевой дядя (озадаченно почесав висок). Ну, разве что только на Северном Полюсе!

Павлик. Это значит, вы и в Антарктиде были?!

Боевой дядя. Так точно!

Папа (с недоумением). Что - и там тоже тоже воевал?!

Боевой дядя. Никак нет. Туда я уже прилетал по мирным делам! (поглядев на часы, уже явно торопясь - племяннику.) Что же касается военных историй, то слушай. Однажды, находясь в разведке мы попали в самый серьезный, какой только у меня был, переплет. Получилось так, что стреляли по нам и свои, и чужие. И с земли, и с неба. Вокруг начался кромешный ад. Сплошные взрывы, огонь, пули, осколки… Словом, никаких шансов остаться в живых ни у кого из нас не оставалось.

Павлик (привставая). А как же тогда вы спаслись?

Мама (усаживая его обратно на стул). Да, как?

Боевой дядя (взглянув на брата). Помнишь, бабушка учила нас в детстве молитве «Отче наш?»

Папа (кивая). Еще бы! Перед такими большими, почти совсем потемневшими от времени иконами…

Боевой дядя. (задумчиво) Так вот… Я, конечно, по тем временам, ее быстро забыл. Напрочь. В школе ведь нам говорили, что Бога нет. В военном училище преподавали научный атеизм. Но когда в том бою мы, обычно не знавшие страха разведчики, от животного ужаса, уже зарылись лицами в землю, неожиданно вспомнил. Всю, до единого слова. И начал молиться. Пожалуй, еще горячее, чем был вокруг нас тот огонь. Потом, как оказалось, так молились все! И никто не погиб! А после я узнал, что такое было не только с нами… Но со многими - там, а еще на других горячих точках. Да и я не сидел бы сейчас здесь, если б не эта молитва! (завершив рассказ и решительно поднимаясь из-за стола). Прочитать ее вам?

Папа (брату, а затем - кивая Павлику). Зачем?

Мама. (тоже взглянув на сына) Да!

Ведущий. В этой семье умели понимать друг друга без слов, и Паша без промедления с готовностью начал…

Павлик (вставая и, перекрестившись). Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам дОлги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Боевой дядя (обрадовано хлопая пол плечу племенника). Вот это по-русски! Вот это по-нашему! С таким я, не задумываясь, хоть сейчас пошел бы в разведку!

Павлик (чуть слышно). В разведку?..

Ведущий. Паша даже растерялся от такой похвалы.Да, конечно он не считал себя трусом.Мог и правду в глаза сказать и, не задумываясь, дать куда более сильному парню сдачу.Но… была у него одна слабость! И только теперь я приоткрою одну его тайну. А может, не стоит? (помолчав, машет рукой.) А-а, ладно! Скажу... Все равно это уже в прошлом… А тогда… тогда Павлик всегда панически боялся один ходить в огромный, похожий на лабиринт, подвал, где они хранили картошку. И, когда мама посылала туда его в отсутствие папы - находил сотню причин для отказа или, если не было никаких возможностей уклониться, спустившись в полное жуткого мрака, гулкое днище многоэтажного дома, орал во весь голос, чтобы заглушить собственный страх. Вот он стоял перед своим боевым дядей и думал: Ну, какой после этого он разведчик?..

 

Боевой дядя направляется к двери. Все прощаются с ним. Особенно долго Боевой дядя пожимает руку Павлику. А потом крепко обнимает его.

 

Ведущий (после того как за Боевым дядей закрылась дверь). И все-таки Павлик был счастлив, даже не смотря на то, что дядя сразу ушел.Так радостно было у него на душе от высокой оценки, которую дал ему этот прямой и мужественный человек. (после небольшой паузы, значительно.) А еще потому, что он узнал, как теперь ему быть в подвале и вообще жить, чтобы никогда и ничего не бояться!

 

Звучит песня.

 

20 апреля 2016 г.

 

5.

 

«ЗА ВСЕХ, ЗА НАС…»

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Федор Андреевич,пенсионер.

 

На сцене – двое. Ведущий и Федор Андреевич. Они стоят в сторонке, мирно беседуя. Минимум декораций.

Звучит песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «О, Иерусалим…».

 

Ведущий (выходя на центр сцены). Был Федор Андреевич человеком неверующим. Даже не просто неверующим, но враждебно относившимся к вере. И всех, кто ходит в храм, считал в лучшем случае обманутыми, в худшем ― лицемерными людьми. А стал… Впрочем, не лучше ли ему самому рассказать об этом? (делая небольшую многозначительную паузу.) Если только нам повезет, и он сможет довести свою историю до конца. Почему? Да потому что невольный плач, неизменно начинающийся у него где-то в середине рассказа, иной раз переходит в такие рыдания, что он не может произнести ни слова. А только машет рукой: мол, простите, что я мужчина и плачу. В другой раз, если получится, доскажу… Свой рассказ он всегда начинает одинаково: «Был я однажды в Иерусалиме…»

 

Ведущий отходит в сторону. Его сменяет Федор Андреевич.

 

Федор Андреевич (с нетерпением подхватывая) Был я однажды в Иерусалиме… Нет, никаким не паломником. (пожимая плечами.) А, впрочем, какая разница, как я попал туда? Коротко скажу лишь, что ― по вопросу, связанному с бизнесом. И самое главное, что ― попал! Сделал все свои дела. Даже удивился, как неожиданно быстро и легко они вдруг решились. Так что даже осталось немало времени, чтобы осмотреть основные достопримечательности нашего города. А гид, слава Богу, которого я нанял, оказался нашим, русским. (с уважением показывает большой палец.) И - православным человеком. Поначалу я этого не знал, а когда обнаружил, что для него главное в Иерусалиме ― это места, связанные с Иисусом Христом, и водит он меня исключительно по ним, было уже поздно… М-да… И ничего, к счастью, уже нельзя было изменить. Во-первых, у меня давнее – железное! - деловое правило ― коней на переправе не меняют. То есть, не искать же мне было нового экскурсовода. А, во-вторых, этот рассказывал обо всем с такой любовью… Так искренне… И поведал столько всего такого, о чем я даже не подозревал, что вскоре мне и не нужно стало другого!

 

Ведущий (подсказывая со своего места). Тут Федор Андреевич обычно пересказывает то, что без труда можно и так прочесть во множестве книг, в которых паломники делятся впечатлениями о своем пребывании на Святой Земле. И приступает к главному…

 

Федор Андреевич (благодарно кивая). Есть в Иерусалиме камень, у которого, по преданию, бичевали Господа нашего Иисуса Христа. Гид сказал мне, что некоторые паломники ― сам он, по его признанию, сподобился этого лишь однажды ― целуя эту святыню и прикладывая к ней ухо, даже слышат звуки ударов. Тех самых, когда римские легионеры, по приказу Понтия Пилата, бичевали Христа…

 

Ведущий (снова не удерживаясь от подсказки). Тут Федор Андреевич, сам ненадолго становясь гидом по древней истории, обычно уточняет, что, согласно строжайше заведенному правилу, о чем, кстати, подробно пишет Иосиф Флавий в своей «Иудейской войне», сами иудеи, приговаривая своего соплеменника к бичеванию, назначали не более тридцати девяти ударов. Ни одним ударом больше! И после определенного их количества, состояние наказуемого тщательно проверял врач. Слушая его пульс и заглядывая в глаза. А в случае со Спасителем мира, легионеры, развлекаясь всей центурией кесарийского гарнизона, прибывшей в Иерусалим, чтобы следить за порядком на праздник, били Его, сколько хотели и как хотели, причем, самой страшной из существовавших тогда плетей ― со вплетенными в нее свинцовыми грузилами и колючками… (разводя руками.) При этих словах на глазах Федора Андреевича частенько появляются слезы.

Федор Андреевич (утирая глаза пальцем, как бы через силу, с горечью, усмехается). Разумеется, будучи с детства воспитан родителями, школой и институтом в безверии, тому, что сказал мне гид, я не поверил. И целовать камень не стал. Но ухо из любопытства все же к нему приложил. В полной уверенности, что все эти россказни ― плод воспаленного воображения обманывающих самих себя людей. Ну как камень может сохранить то, что было две тысячи лет назад? К тому же, я был тогда совершенно уверен, что событий, связанных с жизнью Христа, никогда и не было. Что было дальше? А вот что! Народа перед камнем столпилось невероятно много, у меня на все про все было всего одно или полтора мгновения. И, как я и ожидал, ничего я не услышал. Ну – совсем ничего, кроме тихих разговоров и шагов дышащих мне в спину паломников со всех стран… Расплатился я после экскурсии с гидом, поблагодарил его вполне искренне. И, честно скажу, почему-то слегка завидуя его вере. Самому-то мне без нее как-то пусто жилось на земле. И никакие жизненные блага и удовольствия не могли, как я ни старался, заполнить эту пропасть. А наутро… наутро… наутро…

 

Неожиданно Федор Андреевич начинает мучительно глотать появившийся в горле комок. Он явно мешает ему говорить. Ведущий с тревогой смотрит на него. Но тот успокаивающе машет рукой, мол, ничего, справлюсь! И продолжает…

 

 

Федор Андреевич. В пять часов, когда до отлета было еще предостаточно времени, я вдруг словно подпрыгнул на кровати. Что-то, сопротивляться чему я был не властен, какая-то неведомая сила словно подняла меня. И повела к тому камню. Странно... Но без всякого труда я в огромном, совершенно незнакомом мне городе я нашел… Да-да, словно это был родной микрорайон, я тут же нашел к нему дорогу. В столь ранний час никого возле него не было. Ни одного паломника… По-прежнему, не отдавая себе отчета в том, что делаю, я вновь приложил ухо к камню… И тут… Кто-то может верить. Кто-то, как я перед тем, нет. Но ― я так явственно, что ахнул и даже кулак до боли закусил ― сначала слухом различил, а затем всей душой ощутил, как здесь бичевали Христа! (пытаясь как можно лучше объяснить, с трудными паузами.) Не как-то там едва заметно… А совершенно отчетливо… Ясно… Был слышен каждый удар! Наотмашь… С оттяжкой… Изо всех сил, я даже словно видел их ― крепких бывалых римских воинов… В общем, то, что раздавалось под моим, точно приросшим к камню ухом просто невозможно описать никакими словами. (снова с паузами.) Я был подавлен. Оглушен. Исчезло время. Растворилось пространство. Во всем мире остались только я и Христос. (переходя на крик.) «Господи, да за что ж Тебя так?!» ― не в силах больше слышать и чувствовать все это, сам неожиданно для себя, вскричал я. (после долгого молчания.) И самым сердцем услышал: «За вас… за тебя…»

 

Звучит песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Самый грустный день»

 

Федор Андреевич закрывает лицо обеими руками.Ведущий быстро подходит и встает перед ним.

 

Ведущий. Ну вот, как всегда… Слава Богу, на этот раз Федор Андреевич смог досказать эту историю до конца. Хотя теперь, по опыту знаю, он еще долго будет не в силах сказать ни единого слова. Но я теперь и без него могу досказать, как он после этого стал ходить в храм и сам сделался глубоко верующим человеком. (с улыбкой.) А впрочем, нужно ли об этом? (после многозначительной паузы.) И так все понятно…

 

Начинает звучать песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Давным-давно»

(Все три песни можно найти в интернете)

 

15 апреля 2016 г.

 

6.

 

УРОК ДЛЯ ДВОИХ

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Мать.

Дочь.

 

Комната в сельском доме. Стол, табурет, стулья. Буфет. На стене – старинные часы с гирьками. В святом углу – большие старинные иконы. Перед ними ярко горит свеча. И стоит Мать.

Звучит первый куплет песни Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Плач к Пресвятой Богородице».

 

Дочь (врываясь домой и швыряя на пол школьную сумку). Мам, прошу тебя – не молись обо мне больше!

Мать (оборачиваясь). А… в чем, собственно, дело?

Дочь. Опять я по химии двойку схватила! Сначала подумала – случайно… А потом вдруг дошло! Когда ты не молишься, то у меня все хорошо. Сплошные пятерки и со всеми на свете дружба! А как только ты в храм сходишь, или дома помолишься, то сразу такое начинается – хоть в школу не ходи! Со всем классом разругаюсь! Учителя, когда совсем не должны, к доске вызывают!

Мать. Но, дочка…

Дочь(перебивая). Что дочка? Шестнадцать с половиной лет уже дочка! (испытующе глядя на Мать.) Ты вчера в храме была?

Мать. Конечно! На Богородичный праздник – как не пойти?

Дочь. Так я и думала! Молилась?

Мать. А как же? Зачем иначе на службу ходить? Свечку за всех наших сродников поставила. За усопших – отца твоего, бабушек, дедушек… За живых… Записочки, как положено, написала. И еще на усиленную молитву за тебя подала! Весь храм, вместе с батюшкою молился!

Дочь (чуть не плача). Вот видишь? Ты подала, а я после этого двойку получила. И когда? В самом конце полугодия! С Денисом тоже такое началось, что не знаю теперь, как с ним и разговаривать… Мало того, что моя, с сегодняшнего дня, бывшая лучшая подруга Юлька к нему подбивается… Так еще и Надька пригрозила нам обеим, что сделает так, что он даже смотреть больше не будет в нашу сторону. Словом, такой клубок, благодаря твоим молитвам, теперь завязался, что я…я… (только тут замечая горящую свечу, переходит на крик.) Немедленно выключи, то есть, - тьфу! - погаси ее! Слышишь?!

Мать (с испугом). Но как я могу, дочка… Ведь сегодня - суббота!

Дочь. Ну и что?

Мать. А то, что по церковному времени уже начался воскресный день, а каждое воскресение – это Малая Пасха! И потом…

Дочь (накаляясь). Что потом? Что потом?!

Мать. И потом сегодня же у тебя дискотека!

Дочь (нехорошим смехом). Ха-ха-ха! А это-то тут при чем?

Мать. Ну как при чем?… Ты у меня вон какая молодая и красивая. Одеваешься на свои дискотеки, сколько тебя ни проси, я даже не знаю, как это помягче назвать… одним словом - вызывающе. И парень у тебя, как меня уже не одна соседка предупредила, из самой, что ни на есть, криминальной среды. Далеко ль до беды? Ну, как ты там одна, без материнской молитвы? (умоляюще, с болью). Ты ведь у меня умная! Ну, подумай сама!

Дочь (топая ногой). Все! Я – подумала!

Мать (осторожно). И… что же надумала?

Дочь (непреклонным тоном). В общем, так! Всё! Хватит! С меня довольно! Еще одна твоя молитва – и я больше не выдержу. Поэтому я уже не прошу, я требую. Больше обо мне ни одной молитвы! Ты слышала – ни единой! Иначе я все эти иконы из дома, пока ты в храме будешь, повыбрасываю. На помойку, откуда их мигом на продажу в город сметут! Ты мой характер хорошо знаешь, как сказала, так и сделаю!

Мать (со стоном, опускаясь на табурет). Дочка, да как же так можно? (показывая рукой.) Ведь, к примеру, вот этой иконой твоя прабабушка благословляла дедушку на войну. И он провоевал четыре года в пехоте, не получив ни одной царапины. И это, когда, как теперь говорят, больше двух атак люди, как правило, не выживали. А вон той иконой с Пресвятой Богородицей, родители благословляли нас перед свадьбой с твоим покойным отцом. Хотя тогда это было строго-настрого запрещено…

Дочь (подхватывая). Вот и я запрещаю тебе обо мне молиться! Ты это ты, а я это я! И я не хочу, чтобы обо мне кто-то молился! Всё! За-пре-ща-ю!!!

 

Дочь подбегает к свече и сама задувает ее, после чего победным шагом направляется из комнаты.

 

Мать (жалобно, глядя ей вслед). Куда ты?..

Дочь (удивленно). Как куда? Полчасика полежу, отдохну после школы, оденусь и после – на дискотеку. Куда же еще? А то ведь эти Юлька с Надькой, и правда, Дениса у меня отобьют!

Мать (робко). Может, оно и к лучшему? Ведь этот Денис почти что уже бандит!

Дочь (презрительно морщась). Да какой там бандит! Строит только из себя пацана в законе. Вот у Надьки сейчас друг – тот, действительно, настоящий бандит. И если он узнает, что она собирается закрутить с Денисом… А Надька-то наша, если на нее найдет, это уже даже врачи признали – на все способна…

 

Дочь делает такое устрашающее  лицо, что Мать с мольбою прикладывает к груди ладони.

 

Мать. Не ходила бы ты, дочка, туда! Ну, хотя бы, сегодня! Коли там такое у вас началось…

Дочь. Еще чего! Как говорил комендант Измаила Суворову: скорее небо упадет в Дунай, чем я пропущу хоть одну дискотеку!

Мать. Ну и чем закончил этот твой Измаил?

Дочь (нехотя).Чем-чем? Пал! (и тут же, с вызовом, приосаниваясь.) Но я ведь не турецкая крепость!

 

Дочь, не говоря больше ни слова, выходит.

 

Мать (сокрушенно качая головой и размышляя вслух). А, может, и правда, не нужно о ней молиться, коли у нее из-за этого вся жизнь идет кувырком. Хотя… разве это можно назвать жизнью? И это здесь, на земле. А что будет, если ее не остановить сейчас – потом?.. Вечно!

 

Мать долго смотрит на иконы. Наконец, решившись, снова зажигает свечу. Опускается на колени. То и дело оглядываясь на дверь, начинает совсем тихо, но горячо молиться.

Мать. Пресвятая Богородица! Царица Небесная! Владычица наша! Ты – Сама Мать, и не можешь не понять меня… меня, не знающей, как мне теперь быть, матери… Не можешь не слышать… Умоляю Тебя! Помоги моей дочери! Ты видишь, какая она у меня… Без отца ведь росла… Куда мне, одной, по нынешним временам, было справиться с ее воспитанием? Прости! Прости за это меня, окаянную! Только умоли Сына Своего, Господа нашего Иисуса Христа, чтобы Он Сам защитил ее…

 

Закончив молиться, она встает с колен, смотрит на часы, подходит к двери и прислушивается.

 

Мать. Тишина… Наверное, прямо через окно убежала, чтобы я слезами да уговорами не остановила! Видать, такой никакая молитва уже не поможет!

 

Услышав приближающиеся шаги Мать быстро отходит от двери.

Появляется Дочь,с кое-как обвязанным вокруг головы полотенцем.

 

Мать (встревожено). Что с тобой? Ты что – заболела?!

Дочь (с трудом выговаривая каждое слово). Да нет, просто ни с того ни с сего вдруг нехорошо стало. Голова прямо на части раскалывается...

Мать. И голос у тебя совсем беспомощный, слабый… Еще бы – три контрольных за неделю! Совсем вас, бедных, замучили! Ну, ничего, сейчас я тебе помогу! Где тут у нас таблетки от головной боли?

 

Мать достает из буфета таблетки. Наливает в чашку воды. Дочь покорно, как в раннем детстве, принимает лекарство.

 

Дочь (опускаясь на стул). Сейчас… сейчас… посижу немного, пройдет и пойду…

Мать. Куда?

Дочь. На дискотеку.

 

Дочь, посидев, встает, но тут же пошатывается. И равнодушно машет рукой.

 

Дочь. Нет… Не пойду! (со стоном) А-а! Пусть там будет, что будет! А я не могу… Пошла-ка я спать…

Мать. Вот и правильно! Вот и хорошо! А завтра, если не станет лучше, фельдшера вызовем или даже скорую! Они справку дадут, что ты больна, и твою двойку сразу признают неправильной!

 

Дочь выходит. На сцене гаснет свет, символизируя ночь.

Видна только горящая перед иконами свеча.

 

Звучит второй куплет песни Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Плач к Пресвятой Богородице».

 

На сцене снова становится светло. Мать встает с табуретки и вяло потягивается.

Входит Дочь. От болезни, судя по ее виду, не осталось и следа.

 

Дочь (бодро). Доброе утро, мамуль! А ты почему это не в храме? Ведь сама же говорила – сегодня Малая Пасха!

Мать. Так ведь ты у меня больная!

Дочь. Я уже совсем здоровая. А вот ты… (пристально вглядываясь в Мать.) Не иначе, как всю ночь не спала!

Мать (устало). Ну, положим, не всю…

Дочь (грозя пальцем, но уже без вчерашней злобы). Но – почти всю! И наверняка молилась!

Мать (вздыхая). Да не без этого… Завтрак уже готов. Сейчас я только в магазин за хлебом схожу…

Дочь. Да ладно тебе! Отдохни! Я сама!

 

Дочь выбегает из комнаты.

 

Мать (крестясь перед иконами). Слава Тебе, Господи! Благодарю… благодарю Тебя, Пресвятая Владычица! Все обошлось… И в магазин вон даже сама пошла, чего с ней давно уже не было!

 

Мать радостно напевает, ставя на стол завтрак.

И вдруг осекается на полуслове, глядя на вбежавшую Дочь.

 

Мать. Доченька! Родненькая! Что это с тобой? На тебе просто лица нет! Что - опять голова?!

Дочь (с ужасом). Со мной-то все ничего! У меня все в порядке! А вот у Юльки… У Юльки теперь, говорят, действительно, нет лица!

Мать. Как это?!

Дочь. Ты представляешь? Надька-то, оказывается, не шутила! Не зря про нее говорили, что у нее справка от психиатра есть! Она принесла на дискотеку полную бутыль соляной кислоты, для нас с Юлькой, ну, а так как меня там не было, то всю выплеснула на нее одну. Теперь моя лучшая подруга в городе, в реанимации… Ну а потом, мой Денис начал за Юльку Надьку бить. Это увидел ее друг и порезал его ножом.

Мать (обхватывая щеки ладонями). О, Господи!

Дочь. После этого такое там началось!.. Никогда у нас такого еще не было! Всё в ход пошло: битые бутылки… железные цепи… ножи… В общем, почти вся дискотека теперь в больнице. Одни в травматологии, другие в хирургии. Некоторым, говорят, до сих пор операции делают. А Надька с ее другом – в милиции. Представляешь, что было бы со мной, если бы я тоже была там? Точно – не под кислоту, так под нож бы попала. Я ведь и Юльку, и Дениса закрывать бы собой стала…

Мать. Конечно, это горе… Горе-то какое сейчас и для них и для матерей. И - какое счастье, что ты у меня не пошла вчера на дискотеку!

Дочь (внимательно глядя на Мать). Признавайся, это твоя работа?

Мать. Что ты, милая! Конечно же нет!

Дочь (с горечью усмехаясь). Да не бойся! Не выкину я эти иконы… Я и так бы, конечно, не выбросила их. А уж теперь тем более!

Мать (для большего убеждения прикладывая ладонь к груди). Да нет, я правду… чистую правду тебе говорю! Это - Сам Господь, Пресвятая Богородица уберегли тебя от беды. А я… я только лишь помолилась…

 

Дочь подходит к Матери и обнимает ее.

 

Дочь. Прости меня! (слегка отстраняясь.) Ты вот что… ты, пожалуйста, молись обо мне! (и перед тем, как еще крепче, надолго прижаться к Матери.) И - почаще!

 

Звучит вся песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Плач к Пресвятой Богородице».

 

19 апреля 2016 г.

 

7.

 

ЛЮБОВЬ И ВЕРОЧКА

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Любовь Ивановна, скромно одетая женщина, лет 55.

Вера Анатольевна, богато одетая женщина, тех же лет.

Ведущий.

 

Лавка в зале ожидания вокзала.

Слышны объявление о приходящих и уходящих поездах.

 

Звучит песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Глаза России».

 

Ведущий:

Встретились однажды на вокзале посреди необъятной России две школьные подруги Лет тридцать... Даже, как выяснилось ― тридцать шесть лет после выпускного вечера не виделись. А тут надо же!

Любовь Ивановна (вглядываясь в идущую мимо пассажирку, осторожно). Вера?..

Вера Анатольевна (приостанавливаясь, с недоумением и недовольством). Да… Вера Анатольевна!

Любовь Ивановна(радостно). Верочка!!!

Вера Анатольевна (тоже узнавая). Люб…ка?!!

Ведущий (с улыбкой). И, начались, у них, как это обычно бывает в таких случаях: «Ах!», «Ох!»…

Любовь Ивановна. Ах! Ты куда?

Вера Анатольевна (качая головой, мол, что делают с нами годы). Ох! А ты откуда?

Ведущий. Оказалось, что, к сожалению, поезда их шли в разных, точнее, прямо противоположных направлениях. И на все про все, то есть на беседу, у них было не более четверти часа….

 

Любовь Ивановна и Вера Анатольевна садятся на пустую лавку.

 

Ведущий (становясь за ними и пока подруги разговаривали, поясняя). Сели они рядышком. Вспомнили, что вот так же раньше сидели на одной парте. Вздохнули, глядя друг на друга. Словно в зеркало посмотрелись… И первую минуту даже не знали, с чего начать? (помолчав) Одна из подруг была верующая. А другая ― не то чтоб не верующая, но… Как это, увы, нередко бывает, находящаяся в ложном убеждении, что крестилась и уже одного этого достаточно для спасения. Иными словами, если и верила, то больше в приметы и разные суеверия, такие, как, например, астрология. Словом, встретились они. Помолчали. Разговорились. Точнее, говорила поначалу о себе поначалу одна Вера Анатольевна.

Вера Анатольевна (с гордостью) Вот! Можешь поздравить! Еду со свадьбы младшей дочери!Все, подруга! Жизнь, можно сказать, прожила не зря! Одна, без мужа, трех детей подняла! Он ведь меня еще совсем молодую бросил. Трудностей семейных испугался, одного лишь себя, так уж его мать воспитала, любил. Но ничего. Поначалу духом, было, упала. А потом сказала себе ― нет! (мстительно.) Он еще пожалеет! И что бы ты думала? Локти сейчас кусает, да ― поздно! Ведь я сама, ну, признаюсь, не без помощи двух-трех состоятельных друзей свой бизнес наладила. Начинала с малого. Дальше ― больше, больше… Купила завод, другой… И теперь у меня есть все: дом, за который перед гостями не стыдно, с бассейном, сауной, садом. Машина. Не «Лексус», но все же такая, которой многие стараются уступить дорогу. Но самое главное, что я сделала: так это дала своим детям (подчеркивая.) ВСЁ! (перечисляя пальцы.) Образование ― заграничное. Каждому жилье. Приличное состояние. Машину. Старший у меня женат на англичанке, так представляешь, у них замок, графский, старинный. Мебель и канделябры ― еще тех времен! Дети у них русский язык почти и не знают. Средний, правда, выбрал себе в жены русскую, но всё у него не хуже, чем у старшего. Тоже есть жилье за границей. Только во Франции. Теперь вот дочку за сына губернатора выдала. У нее теперь и без меня будет все. Так что свой жизненный долг, можно сказать, выполнила! Ну, а ты-то как?

Любовь Ивановна (сдержанно) У меня тоже всё слава Богу! Как и у тебя, дети, правда, двое, внуки, но зато их уже семеро! На жилье не жалуюсь. Машины, правда, нет. Но зачем мне она, Верочка? Главное, что храм - прямо через дорогу. Далеко было бы трудновато – с ногами проблемы. Да и работа у меня там: в церковной лавке работаю…

Вера Анатольевна (с удивлением и легкой неприязнью) Ты что ― верующей у нас, что ли, стала?

Ведущий. Сказав это, Вера Анатольевна даже невольно отстранилась от своей школьной подруги. А та взглянула на нее повнимательней… Вместо православного крестика на груди ― какой-то огромный знак зодиака - золотой, с крупными, вызывающе сверкающими бриллиантами. Вместо юбки или платья - брюки, в то время как всякой женщине подобает ходить в юбке, ибо сказано в Святом Писании, что проклят всяк, носящий одежду противоположного пола… Вспомнила все только что услышанные слова… И с горечью окончательно убедилась, насколько далека ее подруга от веры и Бога. Конечно, то, что она окончательно не сникла духом и не впала в уныние после того, как ее бросил муж, а стала бороться за жизнь и растить детей, похвально и даже очень. Но… кормя, одевая, уча их ― она заботилась лишь о телах своих детей. А как же… души? Сделала ли она хоть что-нибудь для того, чтобы они были счастливы, нет, точнее блаженны, то есть счастливы в высшей степени, а не крайне несчастны ― потом? После этой, временной, тленной жизни ― в Вечности?! И она робко, с надеждой спросила:

Любовь Ивановна. Ты хоть крестилась?

Вера Анатольевна. Зачем?

Любовь Ивановна (болезненно ахнув). Как это зачем?!

Вера Анатольевна (беспечно). А меня оказывается бабушка еще в детстве крестила. Только, когда мы были девчонками, об этом нельзя было говорить.

Любовь Ивановна. (с облегчением выдохнув и с новой тревогой). А дети? Ты тоже - крестила их?

Вера Анатольевна (важно). А как же? Как только это стало дозволительно в нашей, с позволения сказать, стране ― всех до единого! Все теперь крестят, это сейчас даже модно. Чем мои хуже?

Любовь Ивановна. И в храм с детства водила?

Вера Анатольевна (с полным недоумением). А это еще зачем? Вполне достаточно и того, что они у меня крещены! Крестики золотые у каждого есть, правда, не носят их, но все равно лежат в заветных шкатулочках, рядом с кольцами, сережками и колье с бриллиантами… Да я и сама не помню, когда последний раз была в церкви! Некогда… некогда было нам, подружка! Ты только сама подумай: две школы: первая обычная, разумеется, элитная, вторая музыкальная, с профессорами; потом - фигурное катание у настоящих мастеров, плавание для укрепления здоровья, затем университеты, наконец, мой бизнес и их семейные заботы… (разводя руками.) Как? Когда?!

Любовь Ивановна. Ну они у тебя - хоть венчаны?!

Ведущий. Тут Вера Анатольевна недовольно передернула плечом, из чего Любови Ивановне сразу стало понятно, что нет. Глядя на вокзальные часы, которые отсчитывали последние минуты их встречи, она лихорадочно думала…

Любовь Ивановна (тихо, в сторону). Как… как успеть объяснить Верочке, что на Страшном Суде с нее будет спрошено совсем не то: накормила, одела и дала ли она образование своим детям? Это, конечно же, очень нужно и необходимо для этой жизни. Но ведь не самое главное, так как есть гораздо более важное и насущное… А спросится с нее, как с любой матери и отца ― научила ли она своих детей молиться? Дала ли спасительные ростки веры, которые приведут их в конце концов к Богу? И, если нет, а судя по всему, это именно так, то, может, положить исправление этой своей ужасной ошибки прямо сейчас, начиная с самой себя! Ведь в Православии, пока человек жив и кается, никогда и ничего не поздно!

Ведущий (с сожалением). Но… Времени на душеспасительные разговоры у них больше не было. (немного помолчав и глядя на очень дорогую сумочку, которую уже нетерпеливо теребила в руках Вера Анатольевна.) Да и разве Вера Анатольевна стала бы слушать свою школьную подругу – Любку? Разве она для нее – авторитет? Одета, как все, мало чего достигшие в этой жизни, женщины. Сумочка ― самая что ни на есть дешевая. Машины и то своей нет. А если бы она еще узнала, какая крошечная и скромно обставленная у нее однокомнатная квартирка…

 

Ведущий выходит из-за лавочки и встает рядом с Любовь Ивановной.

Вера Анатольевна в это время начинает разговаривать с кем-то по мобильному телефону на ломаном английском языке.

Слышатся новые объявления диктора.

 

Звучит песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Реквием».

 

Ведущий. И тогда Любовь Ивановна сделала то единственное, что могла сделать для своей подруги. Она возложила все свое упование на Бога, Который может сделать все гораздо лучше нас, грешных людей. То есть, горячо помолилась о ней!

Любовь Ивановна (опять в сторону, так, чтобы не слышала подруга). Господи!

Ведущий (подхватывая). Что было сил взмолилась она здесь, на вокзале и потом продолжала молиться уже в плацкартном вагоне всю ночь, под перестук вагонных колес.

Любовь Ивановна.Сам, имиже веси, какими Ты Сам знаешь, судьбами, вразуми, наставь на истинный путь и… спаси Верочку… Рабу Твою - Веру! Вместе с детьми и внуками!

Ведущий (глядя на начавших прощаться женщин).Что было дальше, после того, как подруги расстались? Послал ли Господь в дальнейшей дороге, в купе-люкс, действительно авторитетного для Верочки попутчика? То есть, более богатого, чем она? Или очень известного, например, певца или актера. Главное, очень многого достигшего в жизни. Но ― глубоко верующего. И живущего не тем, что сейчас, а тем, что будет потом, Вечно? Или ― повел ее путями тяжелых скорбей, ибо в достатке, здоровье и счастье мы редко вспоминаем о Боге? (провожая взглядом идущих в разные стороны женщин, задумчиво, но с надеждой.) То теперь знает лишь один Бог! (после небольшой паузы.) Да сама Верочка…

 

Звучит песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Письмо другу».

 

17 апреля 2016 г.

 

8.

 

ТАЙНЫЙ СВИТОК

 

Историческая пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Знатный римлянин, христианин.

Хозяин книжной лавки, его друг.[2]

Плебей.[3]

 

На сцене – древнеримская книжная лавка. Прилавок, на котором лежат тубусы - футляры для свитков - и развернутый, свисающий чуть ли не до пола, свиток. На стене декорации с изображением полок с книжными товарами.

В лавке пока еще никого нет.

Входит Ведущий.

 

Ведущий (тоном, каким сообщают последние новости):[4]

У императора Траяна

День начинался как всегда:

Префект докладывал пространно –

Где, что и как, куда, когда…

 

«Всё?» - императору казалось,

Что зря он пил вчера вино.

«Да, то есть, нет… еще осталась, -

Префект замялся, - малость, но…»

 

«Но?» - неприятно удивился,

Привычный к точности Траян.

«Да, книжный свиток появился

С пророчествами христиан!»

 

Префект сказал с лицом суровым:

«Они пугают мир огнем,

Зовут нас грешниками, словом –

Блудницей Рим обозван в нём!»

 

«Что Рим действительно блудница, -

Зевнул Траян, - то не секрет.

Но, чтобы нам не умалиться,

Казните автора в ответ!»

 

«Его уж нет! Ушёл от пытки, -

Вздохнул префект, - и от всего…»

«Так значит, разыщите свитки,

И все в огонь до одного!»

 

Префект подумал: «Разве можно

Исполнить, что сказал Траян?»,

Взглянул на цезаря тревожно:

Но тот, как будто, был не пьян…

 

А то беда с хмельным Траяном!

Ведь он, бывало, на пиру

Такое мог велеть всем странам,

Что сам не верил поутру!

 

Хвала богам, что очень мудро

Он поступил, издав указ,

Что недействительны наутро

Его приказы с пьяных глаз.

 

И, хоть тот свиток был, понятно,

Не беглый раб иль вор с ножом,

Префект ответил чётко, внятно:

«Найдем! Накажем! И сожжём!»

 

Ведущий заканчивает свой рассказ, так как за прилавком появляется Владелец книжной лавки. А в дверь, едва не налетая на Ведущего, быстрым шагом входит Знатный римлянин.

 

Ведущий (уже тоном рассказчика):

К владельцу римской книжной лавки

Спустя два дня ворвался друг.

Здесь не было толпы и давки.

Лишь свитки в тубусах вокруг…

Друг явно чем-то был встревожен –

Как будто шёл за ним палач.

Он свиток, словно меч из ножен,

Достал, протягивая…

Знатный римлянин (оглядываясь на дверь и протягивая свиток, громким шепотом):

Спрячь!

Хозяин книжной лавки:

Что это - тайное изданье?!

Ведущий:

Спросил с улыбкой продавец.

Хозяин книжной лавки:

Зачем? При цезаре Траяне

Свобода слова, наконец!

Знатный римлянин (перебивая):

Да-да!

Ведущий:

Сказал друг в нетерпенье…

Знатный римлянин:

Ты прав: во всём хорош Траян.

При нём настало облегченье

Для всех, но… не для христиан!

Ведущий:

Хозяин лавки засмеялся.

Хозяин книжной лавки (смеясь):

Так шутишь только ты один!

Ведущий:

Но друг молчал, и он замялся…

Хозяин книжной лавки:

Ты что - и впрямь христианин?!

Ведущий:

Пришедший, зная, что за это

Над ним нависнет тень суда,

Не отклоняясь от ответа,

Сказал владельцу лавки…

Знатный римлянин (твердо):

Да!

Ведущий:

Тот отшатнулся от испуга,

Улыбка с губ его сползла,

И он в упор взглянул на друга

Так – как на воплощенье зла!

Хозяин книжной лавки:

Хвала богам, что нас тут двое!

Тебя я уважаю, но

Про вас все говорят такое,

Что даже повторять грешно!

Ты – умный человек, патриций,

Имеешь всё в своей судьбе:

Дом в Риме, виллу под столицей…

Скажи, зачем это – тебе?!

Ведущий:

Хозяин книг уж, похоже,

Не рад и встрече с другом стал.

Он сделался надменней, строже

И с отвращеньем прошептал:

Хозяин книжной лавки:

Всё это глупо и нелепо…

Я знаю, по людской молве,

Что поклоняетесь вы слепо,

Прости, ослиной голове!

И службы ваши, знаю точно,

Идут тайком от чуждых глаз,

Чтобы не знали, как порочно

Они проходят каждый раз!

Ведущий:

Он помолчал и, хмуря бровью,

Сказал…

Хозяин книжной лавки (уже почти с ненавистью глядя на друга):

Но то вина не вся -

Вы наслаждаетесь там кровью,

Младенцев в жертву принося!

Ведущий:

Владельца лавки терпеливо

Дослушал его старый друг,

И – медлить было неучтиво -

Он улыбнулся ему вдруг.

Знатный римлянин:

Да, собираемся мы тайно…

Ведущий:

Ответил он спокойно.

Знатный римлянин:

Но – (с жаром.)

Так поступаем не случайно:

Ведь это нам запрещено!

На службах же, на самом деле

Смиренно, с верою большой –

Я уж не говорю о теле –

Мы очищаемся душой!

Для нас ведь главное спасенье

И потому на службах мы

Христово славя Воскресенье

Поем молитвы и псалмы!

От вечера и до рассвета

Мы дружно молимся за всех,

Чтим Бога нашего и это –

По-твоему, великий грех?

Хозяин книжной лавки:

Ну, раз такая ваша вера…

Ведущий:

Сказал хозяин…

Хозяин книжной лавки:

Свиток твой

Я в тубусе из-под Гомера

Запрячу в дальний угол свой.

(с сожалением, бережно доставая откуда-то снизу свиток и сдувая с него пыль.)

Старик Гомер - увы! - не в моде!

Он, словно пыль былых веков…

Теперь читают что-то вроде

Развратных басен и стихов!

Так что за свиток будь спокоен:

С ним не случится ничего.

Но, хоть я, может, не достоин,

Мне… можно прочитать его?

Знатный римлянин:

Конечно!

Ведущий:

Друг кошель привычно

Достал, тесемку развязал.

Но тут хозяин необычно

Серьезным стал и так сказал…

Хозяин книжной лавки (решительно отводя в сторону руку друга):

А ну-ка спрячь кошель подальше!

Ступай и время зря не трать!

Я говорю тебе без фальши:

Не буду с друга денег брать!

 

Знатный римлянин уходит.

Хозяин книжной лавки разворачивает свиток, который тот ему принес и углубляется в чтение…

 

Ведущий:

Прошло полгода… Для Траяна

Настал черед больших забот:

Из войн, что были беспрестанно,

Триумфов и других хлопот.

 

Тогда к владельцу книжной лавки

Опять зашёл старинный друг.

Здесь не было толпы и давки:

Лишь свитки в тубусах вокруг…

 

Входит Знатный римлянин.

Хозяин книжной лавки отрывается от чтения и бросается к нему навстречу.

 

Ведущий:

Хозяин сразу оживился.

И, всех писцов отправил вон.

Хозяин книжной лавки (отдавая знак невидимым в соседней комнате переписчикам книг удалиться и обнимая друга):

Ну, наконец-то появился!

Ведущий:

Воскликнул с облегченьем он.

Хозяин книжной лавки:

Жив! Цел! Поверь, это немало

Для вас по нашим временам!

Знатный римлянин:

Да всякое, мой друг, бывало,

Но – с Богом всё не страшно нам!

 

Вбегает римский Плебей. Он нетерпеливо дергает за полу тоги Хозяина книжной лавки.

 

Ведущий:

Тут в лавку вдруг плебей примчался,

За книгой, чтоб герой был – вор!

Схватил ее, и продолжался

Незавершенный разговор.

 

Плебей убегает, радостно прижав тубус со свитком к груди.

 

Знатный римлянин:

Как свиток?

Ведущий:

Друг спросил тревожно,

И не скрывал даже загар

Волненья бледности.

Знатный римлянин:

Возможно –

Это последний экземпляр!..

Хозяин книжной лавки:

Да что могло с ним приключиться?

Ведущий:

Пожал плечами книжный друг. –

Он так веками мог пылиться,

Конечно, если не пожар бы вдруг…

Лежит среди нагроможденья

Добра и зла, средь правды, лжи…

Его я без предубежденья

Прочёл, и вот что мне скажи:

(в полном недоумении, смешанном с восторгом.)

Что это?! Я такого слова

Не видел за полсотни лет!..

Знатный римлянин (с благоговением):

То – Иоанна Богослова

«Апокалипсис»

Ведущий:

Был ответ.

Хозяин книжной лавки (уважительно качая головой):

Великий труд! Хоть книга эта

Была мне непонятна пусть,

Я здесь постиг всю мудрость света,

(не без гордости.)

Гомера знаю наизусть…

Читал пророчества Сивиллы,

И Пифагора изучал…

(широко разводя руками.)

Но столь величественной силы

Ещё ни разу не встречал.

Пред этим свитком – жалкий лепет

Все, что читать мне довелось.

Впервые в жизни страх и трепет

От книги испытать пришлось!

(впиваясь глазами в лицо друга.)

Скажи, неужто, в самом деле

Придут такие времена,

Что мир сгорит, и неужели

Душа для счастья создана?!

Знатный римлянин:

Да, воля такова Господня,

Что Он – единственный наш Свет.

И вот теперь тебе сегодня

На давний твой вопрос ответ:

(кладя ладонь на плечи друга.)

Да, я действительно патриций,

Вся моя жизнь – сплошной досуг:

Дом в Риме, вилла под столицей…

Но это всё не вечно, друг!

(обводя вокруг себя руками.)

Сам рассуди: лет через двести,

Или две тысячи, у нас

Не будет ни богатств, ни чести,

Всего, что важно нам сейчас!

Царь, раб, поэт или философ -

Исчезнет каждый без следа.

И вот тебе вопрос вопросов:

Всё кончится – и что тогда?

(немного помолчав.)

Тебе, конечно, же, известно,

Что жизнь – всего лишь краткий миг.

У нас об этом, если честно,

Есть, кроме этой, много книг.

(торжественно повышая голос)

И среди них – всех книг Итогом,

Открою тебе тайну, есть

Дарованная людям Богом,

На все века – Благая Весть!

Хозяин книжной лавки:

Какая? Где?!

Ведущий:

Хозяин лавки

Дышать в волненье перестал,

Но друг вдруг изучать прилавки

Казалось бы, случайно стал.

Затем он поглядел на вазу

И молвил, гладя нежный лак.

Знатный римлянин (задумчиво, как бы рассуждая сам с собой):

Конечно, можно бы и сразу,

Но лучше сделаем не так…

(решившись.)

Я за тебя, по старой дружбе,

Перед своими поручусь,

Чтоб смог ты сам, побыв на службе,

Понять, к чему я так стремлюсь!

Ведущий:

Владелец благодарным взором

Взглянул на друга своего,

Взял тубус с дорогим узором,

Чтоб свиток положить в него…

 

Хозяин книжной лавки бережно перекладывает свиток из одного тубуса в другой – более яркий, красочный - и нехотя, явно не желая расставаться с ним, протягивает его другу.

 

Ведущий (наблюдая за ним с улыбкой):

И потекла его земная

Жизнь - до принятия венца…

(многозначительно поднимает указательный палец.)

Но то – история иная…

(громко, с нескрываемой радостью.)

Которой вечно нет конца!

 

17 апреля 2016 г.

 

9.

 

ВЫНУЖДЕННАЯ

ОСТАНОВКА

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Сергей Сергеевич, бывший ученый, теперь пенсионер.

Молодая женщина в белой косынке.

Женщина в годах.

Продавец книг.

Старик-нищий.

 

Действие происходит в переполненном вагоне электричке, о чем говорят декорации - большая картина за единственной стоящей на сцене лавкой. На ней сидят трое – пожилой мужчина с закрытыми глазами и раскрытым журналом кроссвордов на коленях, и две беседующие между собой женщины.

В проходе стоит Ведущий.

 

Звучит песня.

 

Ведущий (глядя на часы и начиная рассказ). Электричка долго стояла на середине перегона, очевидно ожидая, когда пройдет выбившийся из графика скорый поезд. (качнувшись.) Затем она резко дернулась раз, другой - то ли машинист был неопытный, то ли его вдруг притормозил диспетчер и… (разводит руками) Снова остановилась! От первого толчка один из пассажиров, назовем его, скажем… Сергей Сергеевич, которому ехать-то оставалось всего ничего – электричка остановилась почти прямо перед его остановкой, проснулся.

 

Сергей Сергеевич открывает глаза, поднимает упавший во время второго толчка карандаш, с явным сожалением смотрит в окно, затем оглядывается вокруг.

 

Ведущий. Сергей Сергеевич поднял сползший после второго толчка на коленях журнал с полностью разгаданным кроссвордом, позевывая в кулак, огляделся по сторонам. Все было, как всегда. Ничего нового. Люди на соседних лавках читали яркие, броские журналы, некоторые с вызывающе пошлыми, а если прямо сказать, развратными фотографиями. Бульварные романы. Слушали через наушники такую бешено-громкую музыку, что она доносилась до него даже через два сидения. О чем-то сплетничали. Некоторые, судя по всему, опаздывающие домой или на встречу, уже открыто нервничали и выражали свое недовольство всем, начиная от власть предержащих до неимущих денег. Это после того, как по вагону прошел, прося милостыню, старик…

 

В проходе появляется Старик-нищий. Не говоря ни слова, он только молча протягивает пассажирам спортивную кепку, и тут же, явно ничего не ожидая от них, отдергивает ее назад. Задерживается он только около Молодой женщины, которая подает ему милостыню. Ведущий теснится, пропуская Старика-нищего, и тоже опускает в его кепку деньги.

Следом за Стариком-нищим появляется Продавец книг. Он бойко рекламирует последние новинки: убийственные боевики и бульварные романы. И идет, то и дело протягивая книгу и, якобы, получая за нее деньги.

Ведущий решительно отказывается от книг, которые настойчиво пытается продать ему Продавец книг.

И, как только тот уходит, продолжает.

 

Ведущий. Словом, вагон, как и весь мир, жил своей жизнью. Рядом с Сергеем Сергеевичем сидели две женщины. Первая, уже в годах, с густо крашеными волосами, коротко задавала вопросы. А другая, совсем молоденькая, но несмотря на это и на духоту в вагоне, в белом платочке, подробно и обстоятельно отвечала на них. (с явным уважением.) Кстати, она была единственной, кто подал милостыню нищему, хотя для этого ей пришлось дотягиваться до него через двух соседей. В том числе, и Сергея Сергеевича… С полчаса назад от этих ее ответов, собственно, он и задремал. Дело было в том, что все вопросы и ответы были… на духовную тему. Всё о вере. Да о Боге. А он почему-то всегда сторонился религии. Как это частенько бывает в подобных случаях, дипломатически говоря: «Сам не верю. Но и другим не мешаю!» (помолчав.) Но тут один из вопросов неожиданно привлек его внимание.

 

Ведущий, слегка наклоняя голову, прислушивается к разговору женщин. То же самое делает и Сергей Сергеевич.

 

Женщина в годах. Послушать вас, так вам хорошо… Только позавидовать можно! Вы живете при монастыре! А как вот спастись мне, живя в миру? Да разве одной только мне? Всем нам!

Ведущий. «Спастись?.. ― насторожился Сергей Сергеевич. ― А собственно, от чего? Зачем?!» И тут молодая женщина стала объяснять своей соседке всё так, словно, услышав его мысли, отвечала именно ему. Говоря то, о чем Сергей Сергеевич и понятия не имел! (кивая на Сергея Сергеевича) А ведь его до выхода на пенсию, а работал он в крупном институте, ученые коллеги с нескрываемым уважением называли «ходячей энциклопедией»! Кроссворды он заполнял просто играючи, с презрением насмехаясь над теми, кто разгадывал их при помощи переводчика, то есть пользуясь специальной книгой с ответами на все случаи жизни. Без труда и запинки мог ответить на любой вопрос из неважно какой области. Правда, в последние годы в кроссвордах появились вопросы, касающиеся религии… Но благодаря какой-то глубинной памяти ― то ли перешедшей к Сергею Сергеевичу от предков, то ли эти термины встречались ему в книгах ― и подсказке полностью разгаданных соседних слов, он, совершенно не вдумываясь в смысл, вписывал их так, что всегда получалось буква в букву!

 

Сергей Сергеевич, не переставая прислушиваться, чисто механически дописывает в журнал последние отгаданные слова и закрывает его.

 

Ведущий. А молодая женщина, словно не услышав вопроса, неожиданно стала говорить совсем другое, почему-то то и дело поглядывая на Сергея Сергеевича. Она говорила… говорила… и тому даже, разумеется, мысленно возразить было нечего. Потому что все то, что он сейчас слышал, выглядело весьма аргументировано и убедительно. Молодая соседка ссылалась на такие авторитеты, спорить с которыми, как ученый, он не осмелился бы никогда. Вот новости, так новости…

 

Сергей Сергеевич от удивления даже начинает качать головой.

 

Ведущий (глядя на него с улыбкой). Оказывается ― Дарвин был глубоко верующим человеком! И это уже только его ученики, в угоду поднимавшему тогда голову воинствующему атеизму… сделали его безбожным главарям бесценный подарок в виде теории, гласившей, что человека создал не Бог, а он произошел… сам ― от обезьяны. А ведь Сергей Сергеевич со школьной парты и до профессорской кафедры ни разу не задумывался над тем, что это всего-навсего теория, кстати, всегда вызывавшая в нем глухой внутренний протест и даже отвращение, а не настоящий закон. Причем, теория, не получившая никакого подтверждения своей правоты! Более чем за полтора века! Иными словами ― так и не состоявшаяся! Не превратившаяся в закон! И еще… С полным изумлением он узнал, что в Бога верили такие непререкаемые для него авторитеты, как французский математик Блез Паскаль; всем известный своим законом всемирного тяготения Исаак Ньютон; шведский естествоиспытатель Карл Линней; английский химик и физик Роберт Бойль; английский физик и математик Джордж Габриел Стокс; один из основателей электрохимии Гемфри Дэви; американский физик-изобретатель Томас Эдисон; французский энтомолог Жан-Анри Фабр; его соотечественник философ, писатель и энциклопедист Денни Дидро, сказавший: «Одного глАза и лишь крыла бабочки достаточно, чтобы раздавить безбожника».

 

Сергей Сергеевич порывается что-то возразить Молодой женщине. Но… не решается это сделать.

 

Ведущий (продолжая). А также ― выдающийся философ, физик, математик и физиолог Рене Декарт, Уильям Шекспир, Джордж Байрон, Макс Планк, Майкл Фарадей, Николай Коперник, Леонард Эйлер, Готфрид Вильгельм Лейбниц, Пьер де Ферма… (переводя дух.) Наконец, наши русские лучшие умы: Михаил Васильевич Ломоносов, Федор Михайлович Достоевский, Александр Сергеевич Пушкин, Николай Васильевич Гоголь, Александр Васильевич Суворов, Михаил Илларионович Кутузов, академик Иван Петрович Павлов, великий педагог Константин Дмитриевич Ушинский.

 

На лице Сергея Сергеевича появляется выражение полнейшего недоумения.

 

Ведущий. Словно гром посреди ясного неба ― прозвучали для Сергея Сергеевича слова Ушинского, что неверующего учителя на пушечный выстрел нельзя подпускать к детям! Разумеется, в современной педагогической литературе об этом он не встречал ни единого слова… А его молодая соседка, тем временем, продолжала. И Сергей Сергеевич услышал, что даже один из основоположников так называемого марксизма-ленинизма и самых главных главарей того самого воинствующего атеизма ― Фридрих Энгельс под конец жизни признал факт Воскресения Христа ― неоспоримым фактом! Более того… Сергей Сергеевич, весь обратился в слух, благо электричка стояла, и стук колес не мешал слышать каждое слово…

Молодая женщина. Как сказал великий английский философ Френсис Бэкон… простите, передам его главную мысль своими словами, но, поверьте, совершенно точно по смыслу: ― лишь незнание мешает человеку поверить в Бога! Услыхав это, Сергей Сергеевич вдруг невольно подумал: «Неужели именно поэтому я ― маленькая кочка перед этими горами-исполинами, лучшими мыслителями всех времен и народов, не верил?!».

Ведущий. Сказав все это словно одному Сергею Сергеевичу, молодая женщина, наконец, вспомнила о своей собеседнице…

Молодая женщина. (слегка виновато соседке). Простите, я почему-то… сама даже не знаю почему… немного отвлеклась… И на ваш вопрос вот что отвечу. Тоже, конечно, не своими словами. (подбадривающее улыбаясь.) Как говорят святые старцы, не все в монастыре спасутся и не все погибнут в миру!

Женщина в годах (с удовольствием выслушав). Все оно, конечно же, хорошо… И красиво сказано. Но как… как осуществить это на деле?!

Сергей Сергеевич (неожиданно для самого включаясь в беседу). Да-да! Так сказать, на практике?

Молодая женщина (улыбаясь обоим). Представьте себе, я только сегодня, да что там сегодня – прямо до нашего разговора, как раз читала об этом! (гладя рукой лежавшую у нее на коленях книгу.) Один сербский святой, Иустин Попович, как повествует о том наш современник, великий старец, теперь уже тоже святой - преподобный Паисий Святогорец, говорил своим духовным чадам: если ты учитель, то будь святым учителем, если мастеровой, будь святым мастеровым, если ты журналист ― будь святым журналистом, если монах ― будь святым монахом! (открывая книгу и находя нужное место.) А сам преподобный Паисий Святогорец привел в этой книге такой случай… Вот… (читает.) Жил в Греции один грузчик, который старался во всем поступать по заповедям Божиим и вообще жил глубокой духовной жизнью. Однажды у него умер тесть, которого он очень любил и который, к сожалению, жил далеко не свято. Уже в больнице, в морге, этот грузчик с большой болью помолился Богу, прося, чтобы Тот воскресил его ― для покаяния… то есть, для исправления жизни!» И что же? Господь вернул к жизни его тестя, и святой грузчик отвел его домой в полном здравии, где тот прожил еще пять лет, действительно, в покаянии…»

Ведущий. Сергей Сергеевич за годы ученой деятельности привык больше доверять глазам, чем ушам. Словом, верить первоисточникам. Поэтому он невольно потянулся рукой к книге.

Сергей Сергеевич. Простите, что я опять вмешиваюсь в вашу беседу. Но… можно мне самому посмотреть?

Молодая женщина (с готовностью протягивая книгу). Пожалуйста!

Ведущий. В названии книги были слова не очень хорошо знакомые Сергею Сергеевичу, а значит, такие, которые могли и не запомниться. Да и память с годами стала уже не та… Поэтому он, не доверяя умеющему предательски быстро ломаться в самый неподходящий момент карандашу, достал авторучку и записал: «Старец Паисий Святогорец. 1924-1994. Свидетельства паломников». Затем он начал быстро листать книгу, но... Как ни умел он быстро, по диагонали, чем всегда изумлял знакомых, читать самые сложные ученые книги, здесь почему-то подолгу останавливался чуть ли не на каждой строке. Да и сама книга содержала не меньше четырехсот страниц! Увлекшись, Максим Тимофеевич читал, читал… Пока, к его величайшей досаде, не начал грохотать встречный поезд. Это был бесконечно длинный, тяжело груженный громадными стволами вековых деревьев товарный состав. И весь этот состав вдруг чем-то напомнил ему всю его прежнюю жизнь. До этих самых минут… Состав отгрохотал где-то сдали. Электричка дернулась еще раз. И теперь, быстро набирая скорость, пошла, пошла, пошла… Сергею Сергеевичу пора было вставать и направляться к выходу.

 

Сергей Сергеевич с сожалением закрывает книгу и со вздохом возвращает ее Молодой женщине.

 

Молодая женщина (останавливая его). А знаете что? Оставьте ее себе! (замечая, что Сергей Сергеевич опускает руку в карман за деньгами, торопливо.) В подарок!

Сергей Сергеевич (растерянно). Но у ведь меня сегодня не юбилей и даже не день рождения…

Молодая женщина. Все равно – праздник! Да-да! Еще больший, чем любой юбилей! Праздник души! (объясняя.) Я почему-то уверена, что эта первая духовная книга в вашей жизни будет далеко не последней!..

Ведущий (пропуская, направившегося к выходу, Сергея Сергеевича). Так оно и случилось. (после небольшой паузы, значительно). Хотя случайностей, конечно же, не бывает!

 

Звучит песня.

 

20 апреля 2016 г.

 

10.

 

«КЛЮКВЕННИКИ»

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

о.Стефан, священник.[5]

Церковный сторож.

 

Кабинет настоятеля храма.

В кабинете двое – о.Стефан и Сторож.

 

Звучит первый куплет песни игумена Иосифа Дьяченко на слова монаха Варнавы (Санина) «Мольба».

 

Сторож что-то виновато объясняет о.Стефану, то и дело сокрушенно разводя руками.

Настоятель говорит с кем-то по телефону.

 

Ведущий (входя, взволнованным голосом). Ограбили церковь. Унесли древние иконы, старинный бронзовый подсвечник, позолоченную церковную утварь из алтаря… (с горькой усмешкой.) Даже всю мелочь из кружки для пожертвований прихватить не забыли. (помолчав.) Но вот что странно. Дело глубокой ночью было. А свидетелей оказалось столько, что уже через час настоятель отец Стефан узнал имена всех троих преступников.

 

о.Стефан в сердцах бросает телефон на стол.

 

Ведущий. Узнал – и в ужас пришел. Все они были… друзьями его далекого детства!

о.Стефан (перечисляя Сторожу). Нет, ну ты только подумай! Все трое… Первый - Мишка «сухой». Бесшабашный, никогда ничего не боявшийся. Тогда щуплый, вихрастый мальчишка, а теперь – громадный такой мужчина. Мы прозвали так потому, что он, как говорится, всегда сухим из воды выходил! Раз десять уже участвовал в кражах и ограблениях и, словно чудом, избегал тюремного срока.

 

Сторож только молча качает головой.

 

о.Стефан (продолжая). Второй - Алик-колесо. Не только потому, что с самого раннего детства весь такой маленький, круглый. А потому – что автомобилист, каких мало. С закрытыми глазами любую машину на предельной скорости везде проведет! Третий – Серега-поганка. С малых лет вялый, бледный, сразу видно - болезненный. Поэтому так его не из-за сходства с поганкой прозвали, а скорое, из жалости… (подумав.) Кстати, в последнее время из этих троих именно он радовал меня больше всех.

 

Сторож вопросительно вскидывает голову, и о.Стефан объясняет.

 

о.Стефан. Михаила приходилось то и дело предупреждать, что добром его темные дела не кончатся. Сколько веревочке не виться. А конец – виден! Олега, который пристрастился к спиртному, я просить бросить пить и уж во всяком случае не садиться за руль пьяным - пожалеть, если не себя, то хотя бы прохожих! А Сергей… (помолчав.) Этот два-три месяца как стал приходить в храм. Конечно, как многие поначалу, не на все еще службы. И не полностью их отстаивал. Но с полчаса постоит-постоит и уйдет… Я думал, что болезнь его к вере привела – в крепком здоровье да полном довольстве о Боге редко кто помнит. (с разочарованием, смешанным с глубоким сожалением). А он, оказывается, вон зачем появлялся – высмотреть, где что лежит… Ну что ж, как бы там ни было, а начнем мы с него… И чтобы тебе тоже было все слышно, я включу громкую связь.

 

о.Стефан берет телефон, и набирает номер.

 

о.Стефан. Нина? Здравствуй! Доброй… ночи! Не спишь? Оно и понятно! А ну-ка, дай мне своего Сергея!

Женский голос (всхлипывая). Здравствуйте, отец Стефан! Простите, но он… он… он не может сейчас подойти!

о.Стефан. Да я понимаю! И все же скажи, чтобы он немедленно взял у тебя телефон! Это в его же интересах…

Женский голос (перебивая, уже с плачем). В его интересах, чтобы скорая помощь живым довезла его до больницы!

о.Стефан (быстро привставая). А что случилось?

Женский голос. Врачи сказали сердце. Инфаркт.

о.Стефан (успокаивая). Я-то, конечно, помолюсь! (крестится, поднимая взгляд на иконы.) Но ты сама там выпей чего-нибудь успокоительного и держись! (медленно опускается на стул и – сторожу.) Вот оно - уже началось! С этим, я, кажется, не успел…

Сторож. Что, батюшка? Что началось, а?

о.Стефан (отмахиваясь). Погоди! Срочно набираем Михаила! Мишку-«сухого»…

Мужской голос (отвечая почти сразу, нагло). Да? У аппарата!

о.Стефан. Ты что это натворил?!

Мужской голос (мгновение помолчав, с усмешкой). Надо же, как у тебя все схвачено! А говорят – Церковь отделена от государства!

о.Стефан. Мишка!

Мужской голос. Что Мишка? Давно, между прочим, уже Михаил Степаныч! Ха! Понял? (с нескрываемой наглостью) Не напрягайся, отец, поздно! Все сделано так шито-крыто, что никому ничего не удастся доказать! Я даже разговора этого, если запеленгуют, не боюсь. Понял? Ха! И вообще все это уже далеко-далеко от города. Потому что на машине со скоростью самолета увозится в Москву. А она, как огромный кит может проглотить сколько угодно рыбы! Пока, ха!

о.Стефан (торопливо). Погоди, Миша! Я ведь совсем не потому тебе звоню. Иконы с Потиром мы и новые купить можем. Да и эти к нам все равно вернутся. От тех же антикваров или с милицией. Мне за вас, дурней, страшно!

Мужской голос (с недоумением). Это еще почему?

о.Стефан. Да потому что вы – клюквенники!

Мужской голос. Кто?!

о.Стефан. Клюквенники! Так еще в царские времена называли людей, которые совершали кражи в храмах.

Мужской голос. (слегка озадаченно). Это еще почему?

о.Стефан. А потому, что грех этот столь велик, что страшно даже представить, какое наказание ждет святотатцев за это и в этой жизни, и в Вечности. Наши предки хорошо знали об этом. Вот, страшась за их участь хотя бы здесь, на земле, ну и в порыве гневе тоже, конечно, они убивали, при поимке, таких воров прямо на крыльце храма. Не дожидаясь приговора суда! А так как свежая кровь очень похожа на сок клюквы, то и прозвали их в нашем, метком на словцо, народе – «клюквенниками». Я, разумеется, нисколько не одобряю этого, ибо убийство даже, если оно из чувства праведного гнева – все равно убийство. Не смягчает этого даже то, что в этом случае, оно даже больше сделано из милосердия! Чтобы такой насильственной смертью хоть немного смягчить Возмездие Господне!

Мужской голос (с возмущением, но уже не без тревоги). Врешь ты все!

о.Стефан. Я? Это еще почему?

Мужской голос. А потому что ты по телевизору говорил, что Бог любит людей! Ха! Понял? Говорил! Я сам слышал!

о.Стефан. Я и теперь это скажу. Больше того, повторю и добавлю, что Господь Бог наш – это сама Любовь!

Мужской голос (торжествуя). Ха! Ха! Вот видишь! Тогда откуда же у Него такая жестокость?

о.Стефан (изумляясь). У Него?! У нас! Ты на себя в зеркало посмотри! Взгляни на все то зло, что творится вокруг! Да, Бог любил, любит и будет любить людей. Это мы сами себя не любим. Больше того - ненавидим! Осуждая друг друга, завидуя, воруя, как… некоторый, мстя, развязывая войны… И сами же потом обрекая себя на болезни и тяжкие скорби! Ведь не Господь наказывает нас – а мы сами себя, за содеянное нами зло! Тем более, за такое, что вы удумали сделать вы… Честно тебе скажу – очень много было случаев, что таких святотатцев ждала за это немедленная, причем, самая, что ни на есть жуткая смерть!

Мужской голос (не совсем уверенно). Да ладно, хватит меня пугать! Ха… Оставь это для своих проповедей! Понял?.. Ты же ведь знаешь, что я никогда ничего не боялся! И… не боюсь!

о.Стефан. (отчаянно в телефон). Миша! Мишка! Михаил… Степанович… (Сторожу.) Все… Телефон абонента отключен или находится в недоступности! У нас остался один только Олег…

 

Звучит второй куплет песни игумена Иосифа Дьяченко на слова монаха Варнавы (Санина) «Мольба».

 

о.Стефан набирает новый номер. Слышно: «Телефон абонента отключен или находится в недоступном месте!».

 

о.Стефан. Ладно. Попробуем тогда позвонить его супруге!

 

Вздохнув, о.Стефан уже собирается дать отбой, как вдруг раздается еще один женский рыдающий голос.

 

Женский голос (с надрывом). Ну что вам еще от меня нужно?

о.Стефан (настораживаясь от предчувствия еще одной беды). Простите! Это - отец Стефан!

Женский голос. А-а… Это вы простите меня. Батюшка! Я ведь подумала, опять из милиции!

о.Стефан (ахнув). Как это из милиции? (Сторожу). Мы же ведь еще не дали ход делу!..

 

Сторож, тоже ничего не понимая, порывисто делает шаг к столу.

 

о.Стефан. Что с Олежкой?!

Женский голос (заходясь в рыданиях). Он… он… Погиб!

о.Стефан (в один голос со Сторожем). Что?!

Женский голос. Да…

о.Стефан (со стоном). Как?! Когда?!!

Женский голос. В автокатастрофе! Полчаса назад. Сгорел заживо в машине… Все дотла вместе с ним! Почему-то остались целыми и невредимыми только лежавшие в багажнике какие-то иконы и церковные предметы… Батюшка! Помолитесь о новопреставленном! Пожалуйста! Ведь он же был вашим другом детства!!!

 

Отец Стефан медленно встает и крестится.

 

Отец Стефан (слегка растерянно, с горечью). Господи, я и поминать теперь не знаю его как!.. Ведь ушел-то не покаявшись после совершения такого греха… Таких даже и отпевать ведь нельзя…

 

Раздается сигнал вызова.

о.Стефан смотрит на появившийся на дисплее номер.

 

о.Стефан (недоуменно). Михаил?! (нажимая на кнопку.) Слушаю тебя, Миша!

Мужской голос (изменившийся почти до неузнаваемости). Степа! Степка! Алло? Алло?! Чего молчишь?.. Серега-поганка умер. Я только узнал это от его жены. Звоню теперь Алику, ну, Олегу-колесу, а тот почему-то молчит…

о.Стефан (морщась, как от жестокой боли). А он и не скажет тебе больше никогда ни единого слова!

Мужской голос. Это еще почему?

о.Стефан (устало). Я же ведь тебе говорил!

Ведущий (пока о.Стефан тихо все объясняет по телефону). И тут отец Стефан рассказал Михаилу все, что произошло с их другом детства по дороге в Москву. Не умолчал он и о том, что все ими наворованное, непостижимым, чудесным образом, к счастью, осталось цело. И поэтому теперь Михаилу, благодаря такому обстоятельству, грозит не столь большой срок. По крайней мере, здесь – на земле. А там, навечно – это уже не от судебных властей зависит… В трубке надолго воцарилось молчание. И, наконец, Михаил уже вконец неузнаваемым голосом сказал…

Мужской голос. Степа, или как там теперь тебя – отец Степан?

о.Стефан. Отец Стефан!

Мужской голос (умоляюще). Все равно – будь другом… Сдай меня! Позвони в полицию. Пусть они приедут за мной! Потому что сам я, чувствую, живым к ним не дойду! И – неужели все и правда - правда?

о.Стефан. Что правда?

Мужской голос. Ну то, что ты только сказал – про Вечность?

о.Стефан. Еще как, Мишка! Еще как…

Мужской голос. И что же мне теперь делать? Что - теперь мне всё, тоже такой, как у них, конец?

о.Стефан (успокаивая). Ну почему? К счастью, Бог сделал все так, что любой конец для уверовавшего и искреннего раскаявшегося человека может стать началом. Если, конечно, он сам пожелает этого!

Мужской голос (крича). Да! Да!! Да!!! Желаю…

о.Стефан. Тогда так. Слушай меня внимательно. Полицию мы вызовем. Но только - из твоей квартиры. А до этого я сейчас не медля приеду, и в таинстве исповеди ты покаешься Богу в том, что ты натворил! (облегченно выдохнув.) Это – единственное, что я могу для тебя сделать!

 

Слышен испуганный крик Михаила: «Скорее, слышишь? Скорей!!!»

Отец Стефан нажимает на кнопку телефона, давай отбой и повторяет, обращаясь к Сторожу, Ведущему и залу:

 

о.Стефан. Это – единственное, что я могу хоть для него сделать!..

 

Звучит вся песня игумена Иосифа Дьяченко на слова монаха Варнавы (Санина) «Мольба».

 

18 апреля 2016 г.

 

11.

 

ДОМ НА ПЕСКЕ

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Священник.[6]

Хозяин дома.

Хозяйка, его жена.

Их Дети, мальчик лет 15-ти и две девочки примерно трех и пять лет.

 

Большая, роскошная, насколько можно больше украшенная декорациями, комната. Стол с чайным сервизом и высоким тортом. Напольная ваза. На стене - картины непонятного содержания и жуткие маски привезенные хозяевами из разных стран, в том числе, африканских.

Звучит песня игумена Иосифа (Дьяченко) на слова монаха Варнавы (Санина) «На берегу».[7]

 

Все это время Хозяйка, накрывает на стол, ставя на него чайный сервиз и торт.

Как только песня смолкает, неожиданно раздается сильный шум и, крики со стрельбой, идущие из соседней, детской, комнаты.

В комнату входит Хозяин и Священник.

Ведущий (с гордостью обводя руками комнату):

В роскошный дом, не знавший недостатка,

Священника хозяин пригласил.

(с легкой иронией):

Чтоб, так сказать, для большего порядка,

Его тот хорошенько освятил!

 

Хозяин, жестами представляя священнику свою супругу, так как ничего не слышно из-за шума телевизора, радушно приглашает его пройти к накрытому столу.

Священник отказывается, показывая на свой, предназначенный для совершения треб, портфель, словно объясняя, мол, я пришел сюда не для этого и всему свое время.

 

Ведущий (с уважением):

Священник, мудрый старец со смиреньем,

Был лести чужд и не сребролюбив.

Священник (открывая дверь в соседнюю комнату, как бы надеясь хоть там найти чего-то иного):

А что это?

Ведущий:

Как будто с удивленьем,

Спросил он, двери в детскую открыв.

(неодобрительно качая головой):

Там, во всю ширь огромного экрана

Убийца наводил свой пистолет…

И на него восторженно с дивана

Смотрели дети самых нежных лет!

 

Священник оглядывается на Хозяина и Хозяйку и показывает на то что видит.

 

Ведущий:

Сказал священник:

Священник:

Телевизор надо

Нам выключить бы, судя по всему!

Хозяин (несмотря на протестующий жест хозяйки, почесывая затылок):

Ну, если это нужно для обряда…

Ведущий:

Сказал хозяин…

Хозяин (с недоумением).

Только почему?!

Священник:

Мы будем призывать Святаго Духа,

Чтобы Он здесь, сейчас сошел на всех!

Ведущий (поясняя):

Ответствовал священник!

Священник (продолжая, уже с назиданием)

А для слуха

И зрения убийство – смертный грех!

Ведущий:

Хозяин, поразмыслив, согласился.

И, несмотря на яростный протест,

Экран погас. А батюшка пустился

На тщательный осмотр и прочих мест…

Священник (показывая на стену):

А это что? Распутницы нагие

Висят у вас, как будто, на стене?

Хозяйка (с явным вызовом):

Это – картины очень дорогие,

Подаренные в дни рожденья мне!

 

Священник с Хозяином заходят в детскую комнату и почти тут же возвращаются.

 

Священник:

И в детской, погляжу я, не зверушки,

И куклы, а – чудовища у вас!

Хозяин:

Это детей любимые игрушки…

Ведущий:

Сказал хозяин…

Хозяйка:

Модные сейчас!

 

Огорченно вздохнув, Священник ищет взглядом место, куда бы можно было поставить портфель. И не находя такового, продолжает держать его в руке.

 

Хозяйка (через силу, примирительно):

Вы знаете…

Ведущий:

Добавила хозяйка.

Хозяйка:

Они живут теперь совсем другим!

И плюшевые мишка или зайка –

Уже давно не интересны им!

Ведущий:

Она мельком на батюшку взглянула,

Не зная, что сказать и что спросить,

И незаметно мужа подтолкнула…

Хозяйка (толкая мужа локтем в бок):

Ты что не мог другого пригласить?!

 

Священник с Хозяином выходят, чтобы осмотреть и вторую половину дома.

Хозяйка нервно вышагивает по комнате.

Ведущий.

А старец, как ни в чем и не бывало,

Не поднимаясь только на чердак,

Все осмотрел от крыши до подвала.

И подытожил строго:

Священник (возвратившись, решительно):

Значит так!

Ведущий:

Он перечислил всё, что было нужно,

Чтобы святым стал дом, здесь изменить.

 

В комнату врываются Дети, которые, видимо, все подслушивали.

 

Ведущий:

И тут все дети заявили дружно.

Дети:

Как жили раньше, так и будем жить!

Ведущий:

Хозяин тоже был смущен немного…

Хозяин:

Я это и предположить не мог!..

Ведущий:

Ну, а хозяйка, та на редкость строго,

С усмешкой подвела такой итог:

Хозяйка (негодуя):

Вместо картин – иконы в нашем зале?!

Нас ведь и гости могут навещать!

Нет, если делать всё, как вы сказали,

То лучше дом… (переглянувшись с согласно закивавшими ей детьми и мужем) совсем не освящать!

Священник:

Тогда

Ведущий:

Промолвил старец…

Священник:

Уж простите!

На нет, как говорят, и спроса нет…

Живите…

Ведущий:

Он добавил…

Священник (после долгой паузы, с сожалением):

Как хотите!

 

Священник собирается уходить.

 

Ведущий:

Чтоб выйти, как из тьмы - на Божий свет!

 

Звучит песня игумена Иосифа (Дьяченко) на слова монаха Варнавы (Санина) «Две дороги».

 

Дети, словно не слыша песни, кидаются радостно обнимать друг дружку.

Возникает неловкая для хозяев пауза.

 

Ведущий:

Хозяин подмигнул жене сердитой.

Хозяин (громким шепотом):

Не этот – так другого позовём!

Ведущий:

А вслух сказал священнику с обидой.

Хозяин:

Мы вас сейчас обратно отвезём!

 

Священник с Хозяином выходят.

Дети, со смехом, не обращая внимания на тщетно пытавшуюся удержать их мать, дружно набрасываются на торт..

 

Ведущий:

Но что была для батюшки дорога?

Он с сожаленьем думал лишь о том,

Что, отказавшись от защиты Бога,

Совсем без Бога оставался дом…

Машина громко оглашалась пеньем,

Таким, что и сказать я не берусь…

И он промолвил тихо, со смиреньем:

«Я уж и сам, простите, доберусь!»

Был путь – за пересадкой – пересадка…

И вскоре затерялся вдалеке…

 

Ведущий, обреченно махнув рукой на комнату, перед тем как уйти.

 

Роскошный дом, не знавший недостатка,

И то, что он построен… (после паузы, резко) на песке!

 

Звучит песня игумена Иосифа (Дьяченко) на слова монаха Варнавы (Санина) «Пророк».

 

16 апреля 2016 г.

 

12.

 

ТИПИЧНЫЙ СЛУЧАЙ

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Мать.

Сын, молодой мужчина лет 30-ти.

Соседка.

Рабочий по сцене.

 

Комната в квартире. Стол, настольная лампа, стулья. В святом углу иконы. Перед ними горит свеча.

На стене – окно (сделанное из картины), за которым отчетливо видно зимнее дерево.

 

Мать (стоя перед иконами). Господи! Помоги! Господи, отведи от моего сына любую беду! Любую напасть! Господи, все, что угодно, только верни мне его домой живым и здоровым!

 

Входит Сын, слегка покачиваясь и напевая.

 

Мать (с облегчением). Слава Тебе, Господи! Слава Тебе! (Отходит к столу и обессилено садясь на стул, с упреком смотрит на сына.). Ну где ты опять был? Где пропадал всю ночь и все утро? Что ты со мной делаешь?

Сын. (беспечным тоном). Я? Ничего! Это ты сама себя так доводишь! Другие матери спят вон себе спокойно. И отцы в ус не дуют! Молодость у меня еще не до конца выветрилась, понимаешь?

Мать. Я-то понимаю. Сама молодой была. И покойный отец твой. Но… не до такой же степени.

Сын (грубо). Тогда время другое было!

Мать (уже более сильным голосом, с воспитательными нотками). Время? Да, другое! Но, даже хотя и безбожное, все равно мы себе такого не позволяли. Даже подумать не могли о том безобразии, которое сегодня никто и за безобразие уже не считает. Воспитание не давало. Наконец, совесть! А тут, когда храмы открылись и вера разрешена, такое вокруг творится!.. И мой единственный сын туда же! Неужели ты не понимаешь, что пить и гулять – грех! (торопливо.) Вот послушай, что сегодня нам батюшка в своей проповеди, как раз на эту тему говорил…

Сын (перебивая). Что! Опять ты о своем Боге и вере? Сколько тебе раз говорить – не хочу! Не буду об этом даже слушать! Завтрак на кухне?

Мать. Да! Только сейчас уже не завтрак, а обед…

 

Сын уходит. Мать опускает голову на руки и замирает.

Заходит соседка.

 

Соседка (встревожено). Что случилось? Сын заболел? Или неприятности у него на работе?

Мать (сквозь плач). Какая работа? Он уже две недели нигде не работает и вообще нигде больше месяца не задерживается. А здоровье – уже и не помню, когда он последний раз чихнул… Хуже, намного хуже!

Соседка (подсаживаясь). Так расскажи! В одном классе учились, в одном подъезде живем, в один храм ходим, а друг о дружке ничего толком не знаем. Хорошо я хоть, как почувствовала, что у тебя не все в порядке и весь сахар словно специально – дома закончился, а я готовку затеяла. Вот, узнать, как вы живете и взаймы попросить пришла…

Мать (делая попытку встать). Сейчас принесу.

Соседка (придерживая ее). Ничего, не горит, успеешь. Лучше говори, что тут у вас стряслось?

Мать (со вздохом). Ой! И не спрашивай! Сын совсем отбился от рук…

Соседка (понимающе). Да это я и так знаю! Вижу его время от времени…

Мать. Ну что я еще для него не сделала? Одна, по сути дела, на ноги подняла. Выкормила, вырастила. Образование дала. А он? Ну ладно еще, по молодости, чудачит. Но ведь пора… пора бы уже остепениться и подумать о главном. Ведь никто не вечен-то на земле! Я его и так, и так пытаюсь отучить от такой жизни, вразумить и конечно же, привести к вере... (сокрушенно разводя руками.) Но он даже слышать о ней не хочет!

Соседка. Да… К сожалению, увы, теперь это типичный случай. (с хитрой улыбкой взглянув на Мать.) А ведь выход из него есть!

Мать (порывисто). Правда?! Какой? Да я… да все, что угодно!!!

Соседка (словно удивляясь сама себе). Надо же, как у Бога все для нас предусмотрено. Вчера только купила в церковной лавке книгу, начала читать. Думала, одной мне душеполезно. А там один рассказ – ну прямо как про тебя и для тебя!

Мать (умоляюще). Расскажи!

Соседка (охотно, но дальше с запинками). Конечно! Значит, так. Подошла одна женщина к священнику… Не помню, до или после службы, но это не важно! Подошла и говорит. Или, спрашивает?.. (подумав). Нет! Память у меня не то, что раньше! Помнишь, когда-то одни пятерки были! А теперь… Вон, сахар, и тот, вовремя забыла купить! Знаешь, чтобы не быть испорченным телефоном, давай-ка, я лучше сейчас принесу эту книгу и сама тебе прочитаю! Все-таки я на филфаке училась, не то что ты – в политехническом!

Мать. Ой, да! Да! Конечно! А я тебе пока сахар насыплю.

 

Мать и Соседка выходят. И вскоре возвращаются. Одна с наполненной доверху сахарным песком банкой, другая с книгой.

 

Соседка (раскрывая книгу, начинает с выражением и многозначительными паузами читать):

 

       «Подошла Мария Степановна, пожилая уже женщина, после вечерней службы к священнику.

       Благословилась, как положено.

       И со слезами на глазах, говорит:

       - Батюшка! Отец Михаил! Помогите! Внук у меня погибает. А я ничем не могу ему помочь!

       - А в чем, собственно, дело? – с участием посмотрел на нее священник. - Он что – болен серьезно?

       - Да нет, здоров, как бык! – даже отмахнулась от этих слов женщина.

       - Тогда значит: пьет?

       - Да… Но не так, чтобы! А только иногда, особенно по светским праздникам, да когда дружки позовут. Но меру свою он знает! Во всяком случае, пьяным я его, слава Богу, еще никогда не видела!

       - Гм-м.. – задумался вслух священник. - Тогда что же он у тебя - блудит? То есть, гуляет?

       - И это тоже бывает. Но - хуже, батюшка, хуже…

       - Да что может быть хуже, чем этот смертный грех, который уже и за грех принимать перестали? - с упреком покачал головой священник и напрямую спросил: - Он что у тебя - наркоман?

       - Боже упаси! – в страхе перекрестилась женщина.

       - Так что же тогда с ним?!

       - Я ж говорю: гибнет!

       - Ничего не пойму! А, впрочем…

       Священник внимательно посмотрел на женщину, прищурился, что-то припоминая, и сказал: - Внука твоего я немного знаю, встречаю порой вас вдвоем на улице. А вот в храме его ни разу не видел.

       - Вот в том-то и все дело…

       Мария Степановна прижала ладони к груди и зачастила:

       - Я - старая, глупая, как у нас веру в стране разрешила, то и в церковь пошла. И молитвам на церковнославянском научилась. Правило утром и вечером читаю. Исповедуюсь, причащаюсь… Сынок мой единственный с женой, как вам известно, давно уже в автокатастрофе погибли, вы их тогда отпели... Слава Богу, сынок их, внук мой живым остался. Так я о нем постоянно молюсь, чтобы все у него и дома, и на работе хорошо было, чтоб не болел, ни в чем не бедствовал, чтобы его не обидел никто…

       - Понятно, теперь – про дело, суть говори! – слегка поторапливая женщину, кивнул священник.

       - Вот я и говорю. Я, грешная, по милости Божьей, может, еще и спасаюсь. А он, полную школу, а после нее, институт окончивший, такой ум имеющий, что на работе эти, как их… компьютерные программы составляет, ни в какую не хочет! Уж я и так с ним, и эдак! Каждую вашу проповедь, когда после службы домой возвращаюсь, пересказываю. Так нет – сразу же начинает зевать и обрывает на полуслове. Книги духовные, с закладками в нужных местах, словно невзначай - то на прикроватную тумбочку, то на стол перед едой – он у меня когда ест уж очень читать любит - подкладываю. Только он их – всегда в сторону и за свои бульварные романы опять принимается. Я к нему ему и лаской, объясняя как хорошо спасенным в раю. И с угрозами про ад. А он знай себе только смеется. В раю мне, говорит, пожалуй, скучно будет. Уж если тут того нельзя, да это не делай, то представляю что будет там, да еще на целую вечность. Нет, я лучше, если этот ад, и правда, есть - в нем буду, со своими привычками и друзьями!

       Женщина горько вздохнула и, безнадежно махнув рукой, продолжила:

       - Уж я ему объясняла, что это он так про ад говорит, потому что даже представления не имеет, каково там на самом деле. Ну, помните, как вы в проповеди говорили однажды: что самые жгучие, страшные, жуткие муки на земле не сравнить с самой малой мукой в аду! Что она гораздо нестерпимей, сильнее…

       - Это не я, это святые так говорят. Я только повторил их слова… - строго приподнимая указательный палец, уточнил священник.

       - Ну, а я, как уж могла – ваши… - прошептала Мария Степановна и, заканчивая, беспомощно развела руками: - Ну что мне еще сделать? Каждый день говорю ему о вере и Боге, и никакой пользы! Скорее, даже наоборот…

       - Вот оно в чем дело!

       Священник внимательно посмотрел на женщину и чуть приметно усмехнулся в густую бороду:

       - Так ведь ты, Мария Степановна, совсем не то делала!

       - Как это? – не поняла его та.

       Священник немного помолчал, словно вспоминая нужные, скорее всего, тоже почерпнутые у святых, слова и весомо сказал:

       - А то! Ты говорила с внуком о Боге. А надо было – с Богом о внуке! Уразумела?

       - Да… кажется… Уразумела!!! - просияла женщина.

       - И еще! – добавил священник. – Ты вот обмолвилась, что молишься, чтобы у него никаких неприятностей в жизни не случалось, а было только здоровье и все самое хорошее. А ты о спасении… о спасении души его проси! Моли, слышишь? А если о чем земном, временном вдруг попросишь, то в конце молитвы неукоснительно, то есть, всенепременно добавляй: но не как я хочу, а как Ты, Господи! Да будет на все только Твоя воля! Всегда, везде и во всем! И со мною. И с внуком! Ибо Господу лучше знать, что нам давать, а что отбирать - для нашего же спасения!

       - Да! Да! – понимая, кивнула женщина.

       И вместо того, чтобы, как обычно, заспешить домой, к внуку, купила самую большую свечу, медленно направилась к светлой чудотворной иконе Спаса Нерукотворенного и стала молиться…»

 

Соседка взглянула на боявшуюся пропустить хоть одно слово Мать и уже победным тоном закончила.

 

       «…Что было дальше – это уже отдельная история.

       Главное, что через два-три месяца Мария Степановна снова, только на этот раз перед утренней службой, когда вот-вот готова была начаться исповедь, подошла к отцу Михаилу.

       И они снова побеседовали.

       Но на этот раз не так долго.

       И не только потому, что священнику пора было читать подготовительные к таинству молитвы.

       Все дело было в том, что за ее спиной стоял, переминаясь с ноги на ногу и с непривычки осматриваясь по сторонам в храме… ее внук.»

 

Соседка и Мать еще о чем-то говорят. Соседка вскоре выходит. Мать опускается на колени перед иконами и начитает молиться.

Входит Рабочий по сцене. Он, не спеша, подходит к окну и снимает с него зимнюю картину, под которой оказывается – покрытое белыми весенними цветами зеленое дерево. Немного постояв, убирает вторую картину, открывая зеленое дерево уже с красными плодами. Затем снимает и ее. За окном – желтая осень. А затем – снова зима.

Мать все это время продолжает стоять на коленях.

Рабочий по сцене уходит.

Появляется Сын.

 

Сын. Я не слишком поздно, мама? На работе, понимаешь, аврал. Я ведь теперь, вроде, как начальник!

Мать (поднимаясь с колен). Ничего-ничего, как раз к ужину! Сейчас разогрею!

Сын (приостанавливая ее). Что у меня, рук, что ли нет? Сам управлюсь. Ты вон как устала! Небось опять в церкви на службе была?

Мать. Была, сынок, была! Как же не быть?..

Сын (задумчиво помолчав, немного смущенно, словно невзначай). Ну… и что там сегодня у вас на… проповеди говорили?

Мать (вздрогнув от неожиданности). У нас… на службе?..

Сын (уже более уверенно, с улыбкой). Ну не у нас же!

Мать (заторопившись). Сейчас-сейчас, сынок! Все-все расскажу!

 

Но вместо того, чтобы начать говорить, закрывает ладонью губы и плачет, не сводя с Сына счастливых глаз.

 

Сын. Ты чего это, ма? Я что - что-то опять не то сделал?

Мать (испуганно). Нет-нет, что ты, сынок! Это я просто так… (чуть слышно.) От счастья! (и в зал, громко) Что и меня, грешную, услышал Господь!

 

15 апреля 2016 г.

 

13.

 

УРОК МОЛИТВЫ

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Монах Арсений,в подряснике.[8]

 

На сцене – двое. Ведущий и Монах Арсений.

Никаких декораций. Только на стене большая картина с изображением монастыря.

 

Звучит песня игумена Иосифа Дьяченко на слова монаха Варнавы (Санина) «Отче наш».

 

Ведущий (выходя вперед, как только заканчивается песня). Когда у монаха Арсения спрашивают, где и как он так научился молиться…А молится он, действительно ― весь уходя в молитву.Не отвлекаясь ни на что…Горячо.С верой.Живя только молитвой.А точнее ― разговором с Богом. (поясняя.) Ведь молитва – это разговор человека с Богом. (подумав, добавляет.) Так молились, наверное, наши предки благодаря которым во всем мире нашу Родину называли не иначе, как Святая Русь...И ― больше того ― как подвижники первых веков христианской эры…

 

Ведущий оглядывается на монаха Арсения, который недовольно качая головой, уже делает шаг в сторону, чтобы уйти, и виновато прикладывает ладонь к груди, мол, все, больше не буду.

 

Ведущий (торопливо).

Ох, совсем забыл! Ведь монахи терпеть не могут когда их хвалят! Великие старцы просто убегали из тех мест, где начинали превозносить их. (успокаивающим тоном.) Конечно, монах Арсений не великий старец… Что? Ну да, я и говорю - и даже не старец вообще. Он и рассказать-то обо всем еле-еле согласился. Только уже, когда я сказал, что нужно людям и будет им в духовную помощь. Словом, когда от него и другие знакомые или паломники долго не отстают с этим, очень важным для каждого верующего человека, вопросом, то он смиренно отвечает…

 

Монах Арсений (выходя на середину сцены, явно нехотя). Да какой из меня молитвенник… (с усмешкой.) Тем более – смиренный! (с упреком глядя на Ведущего.) Тоже мне, нашел подвижника! (немного подумав.) Хотя, кое-какой опыт молитвы однажды, и правда, наверное, приобрел. Да… После одного трагического случая. Сразу предупреждаю, со счастливым концом!

 

Монах Арсений успокаивающе смотрит на Ведущего, затем в зал. И уточняет.

 

Монах Арсений. Племянница научила!

 

Заметив, что Ведущий якобы не совсем его понимает, монах Арсений понимающе кивает ему и начинает рассказывать уже более подробно.

 

Монах Арсений. Заехал я как-то в гости к родному брату. Радости было… Ведь лет десять не виделись! Я на севере тогда послушником в монастыре был. В отпуск как-то и не тянуло. За это время его жена и сына, и дочку успела родить. Племяннику на тот момент было уже семь лет. А племяннице всего четыре. Приехал я. А они даже не знали, куда меня усадить. Чем угостить… (Покачав головой.) Ну, суета редко доводит до хорошего. В общем, ради такого случая, и чтобы нам с братом лучше освежить память нашего детства, которое мы провели в деревне, решили они меня напоить чаем из родительского самовара, который тем, в свою очередь, достался от их родителей, судя по всему, тоже получивших его по наследству... Большой, пузатый такой самовар! Долго мы с братом спорили, пока сообразили, наконец, как нам, привыкшим к электрическим чайникам, с ним нужно управиться. Вышли во двор, накололи дров, нашли сапог, чтобы им огонь в трубе раздувать. А когда он уже окончательно закипел, отвлеклись на минуту, решая теперь, как бы аккуратнее, чтобы случайно не обвариться паром и не выплеснув ни капли крутого кипятка, занести его, обжигающий руки, в дом. И тут…

 

При этих словах Ведущий, судя по всему, хорошо знающий всю историю, зябко передергивает плечами.

 

Монах Арсений (с трудом выговаривая каждое слово). Племянница, первый раз видя не в книжке, а в жизни ― настоящий бронзовый самовар с выгравированными на боку царскими медалями, вдруг решила посмотреть, что там у него внутри. Подошла. Приподнялась на цыпочках. Потянулась ручонками. И… опрокинула его на себя! Вместе с пятью литрами страшно бурлившей на ней воды… Она даже закричать, как казалось должно быть, и то не успела. Только чуть слышно ойкнула и потеряла сознание.

 

Ведущий, сокрушенно качая головой, мол, надо же было случиться такому!

 

Монах Арсений. Празднику, конечно, сразу конец! Я, весь холодея, подхватил девочку на руки. Брат, белый, как мел, мгновенно завел машину ― и мы, что было у нее мочи, помчались в больницу. До сих пор не понимаю, как на такой бешеной скорости не врезались ни в одно дерево и никого не сбили… Врачи в приемном покое, уж на что повидавшие виды мужчины, о медсестрах я уже и не говорю, были просто в ужасе. В клинику ее, кричат, немедленно в клинику! Хотя по глазам вижу ― без толку да и поздно. Но мы поехали и туда. Правда, в клинике врач, наверное, чтобы только успокоить нас, сказал, что, конечно, надежда еще есть. Что они будут бороться и, как говорится, сделают все возможное. Обещал, отводя при этом глаза, прямо сейчас начать делать пересадку кожи. Большую пересадку. Очень большую…

 

Монах Арсений с трудом переводит дыхание.

 

Монах Арсений (продолжая). А вы, ― говорит нам с братом, ― завтра приезжайте. Нечего вам тут сегодня делать. Мы и без вас управимся. Не впервой! (вздыхая.) Но по его поведению и тону было ясно, что приезжать нам придется уже не за живым маленьким человеком. А племянница моя лежит и чуть-чуть постанывает. Наверное, приходит в себя. Окунаясь в большую боль во всем ее маленьком тельце… (глядя прямо в зал). Честно скажу, смотрел на нее и искренно думал: уж лучше б я сам, чем она, обварился! А уж о брате - что говорить…

 

Монах Арсений начинает ходить по сцене.

 

Монах Арсений. (на ходу, продолжая). Вернулись мы с ним домой… Его жена бьется на кровати в истерике. Плачет уже беззвучно. Мы с братом друг на друга даже не смотрим. Брат этот самовар просто в клочья был готов разорвать. А у меня перед глазами ― только племянница. Не сразу даже и иконы на стене увидел. А как увидел, то так и рухнул перед ними на колени. Гляжу - брат рядом. И ― давай мы молиться!

 

Монах Арсений перестает ходить, останавливается, словно прислушиваясь к чему-то, в самом себе.

 

Монах Арсений (горячо). Никогда в жизни ― ни до, ни после ― я так не молился. Как только ни упрашивал Господа. Как только ни умолял Его облегчить страдания племяннице и оставить ее живой. Дошел до того, что просил взять мою ― вместо ее ― жизнь взамен! (немного подумав.) Что, собственно потом и сделал, став вскоре, после возвращения в монастырь, монахом, то есть добровольно умерев для этой земной временной жизни. Так прошла целая ночь. Брат ушел успокаивать жену… А я так до утра и не мог встать с колен. Только с рассветом сумел подняться да разогнуть спину с помощью брата. И мы молча медленно поехали в клинику…

 

Звучит песня игумена Иосифа Дьяченко на слова монаха Варнавы (Санина) «У окна».

 

Монах Арсений (когда заканчивается песня). Как ни старались мы медленно ехать, все равно рано приехали.Врача на работе еще не было.А дежурная медсестра, узнав, кто мы и к кому, как-то странно, я бы даже сказал испугано, и в то же время радостно, даже счастливо, посмотрела на нас… Побежала по коридору…И вывела из палаты к нам, уже ожидавшим самого, что ни на есть, худшего… (делая паузу, чтобы проглотить ком в горле) мою племянницу! Целую и невредимую! Живую!!!

 

Ведущий, невольно делая несколько шагов вперед, радостными кивками подтверждает, мол, да-да, слушайте дальше!

 

Монах Арсений. Увидев в коридоре отца, племянница радостно бросилась к нему. Тот, не зная, верить или не верить происходящему, боялся даже дотронуться до нее. А она, слегка стесняясь меня ― не успела привыкнуть еще! ― взяла его руку и сама провела ею по своему плечику… потом ― по груди, говоря: «Вот, видишь! Совсем-совсем не больно! Ни капельки! Ну, чего же ты плачешь?..» (опять с трудом переводя дыхание.) Смотрю, а брат, действительно, плачет. И сам ведь вижу его, как через радужный туман, что значит ― и у меня на глазах слезы. Да… А тут и врач появился. Говорит: «А-а, приехали?.. А это что с вами за девочка ― подружка потерпевшей, что ли?» (объясняя Ведущему и залу.) Конечно, он говорил это лишь бы что-то сказать. Оттягивал время. И, не узнал свою безнадежную пациентку! А как только ему обо всем рассказали, прямо в коридоре бросился осматривать ее, проверять. Даже очки платочком протер. Затем повторил все сначала.

 

Монах Арсений и Ведущий одновременно разводят руками.

 

Монах Арсений. И только руками развел. Говорит каким-то деревянным голосом: «Этого не может быть... У вас… то есть, у нее все совершенно затянулось! Слышите? Всё!!! И не нужно даже самой маленькой пересадки кожи! Она… Она ― совершенно… здорова! Может, вы мне что-нибудь объясните? Я сам ничего… ровным счетом ничего не могу понять… Я, профессор, без пяти минут – академик! Слышите, ни-че-го!»

 

Монах Арсений смотрит в зал, словно пытаясь понять, верят ли ему зрителя. И если верят, то до конца ли? Все это потихоньку объясняет им Ведущий, добавляя, что сам, лично знаком с племянницей рассказчика.

 

Монах Арсений (продолжая). Мы, конечно, сказали профессору, как оно было на самом деле. Объяснили, что только молились. Даже не скрыли, что горячо и всю ночь. Но, кажется, он, даром, что без пяти минут академик, нам не поверил.

 

Монах Арсений как-то грустно вздохнул, словно жалея врача. И вновь улыбнулся.

 

Монах Арсений (явно завершая свой рассказ). А вот я именно с тех пор и понял, как надо молиться! Не всегда, конечно, удается, хотя бы немного, ну хоть чуть-чуть приблизиться к тому состоянию, в котором я тогда пребывал. Но память осталась. И, если кто ― письменно или приезжая в монастырь ― обращается за молитвенной помощью в очень тяжелых случаях, она словно оживает в сердце всей своей силой и очень помогает тогда и мне, и смею надеяться, тем, за кого они просят!

Ведущий (напоминая). Ты про брата… про брата забыл сказать!

Монах Арсений (благодарно кивая). Ах, да! А еще, та история очень сильно повлияла на моего брата. В духовном плане. Он стал регулярно ходить в церковь, исповедоваться, причащаться. Жена его, разумеется, тоже. И они воспитали своих детей ― моих племянника и племянницу, в той крепкой и живой вере, какой жили наши предки во время Святой Руси!

 

Звучит песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Путеводная звезда».

 

16 апреля 2016 г.

 

14.

 

МАТЕРИНСКИЙ НАКАЗ

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Мать.

ЕеСын, военный матрос.

ЕгоДруг,второй военный матрос.

Рабочий по сцене.

 

 

На сцене – Мать и Сын в комнате деревенского дома. В углу иконы, перед которыми лампада. На стене – большая картина, за которой осеннее дерево и поющий на плетне петух.

Сын одет в старую спортивную куртку. За плечами рюкзак.

 

Звучит песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Глаза России…».

 

Появляется Ведущий.

 

Ведущий (на ходу подбадривающее кивая Матери):

Провожала сына мать

В дальнюю дорогу…

Мать (Сыну, вытирая слезы и кивая на иконы):

Будут беды донимать –

Обращайся к Богу!

Ведущий (виновато разводя руками, мол, что тут поделаешь!):

Сын в ответ махнул рукой,

Как всегда беспечно.

Сын (нетерпеливо поглядывая в окно, с раздражением):

Это ты с мольбой такой

Донимаешь вечно!

 

Звучит песня игумена Иосифа (Дьяченко) на слова монаха Варнавы (Санина) «Отлистопадило».

 

Появляется Рабочий по сцене.

Мать то сидит за столом, то выходит, то входит, всякий раз подходя к иконам и затепливая лампадку, молясь.

Рабочий по сцене, тем временем, меняет картины на стене.

Появляется изображение синего моря с военным кораблем… зимней деревни, опять моря… весенней деревни… снова моря… летней деревни… опять моря… и самой первой картины - осенней деревни.

 

Ведущий (бодрым голосом).

Год промчался без забот,

Так сказать, без грома:

Сын попал служить на флот,

Мать молилась дома.

 

Рабочий по сцене приносит и вешает на стену большую фотографию Сына в матросской форме и бескозырке.

 

Ведущий (подходя к ней, одобрительно кивая):

За землею – острова,

А за морем – море.

(внезапно вздыхает).

Материнские слова

Позабылись вскоре!

 

Потихоньку, набирая силу, начинает звучать все более и более тревожная мелодия.

 

Ведущий (уже взволнованным голосом):

Но однажды подустав,

Разморенный югом,

Сын забрался в батискаф,

С нерадивым другом.

 

Мать идущая к иконам, замирает на месте и пока больше не двигается.

На сцене, крадучись, появляется Сын вместе с Другом. Они встают перед фотокарточкой, которую тут же убирает Рабочий по сцене.

Ведущий:

Здесь они, тайком от всех

Крышку завертели

И, не пряча громкий смех,

Выспаться хотели.

 

Рабочий по сцене заменяет картину на изображение моря с военным кораблем. Затем приносит два табурета, на которые тут же садятся и засыпают Сын с Другом.

 

Ведущий:

Крепким был матросский сон

Только сын проснулся:

Вдруг почувствовал он

Батискаф качнулся.

Сын (открывая глаза и испугано вскрикивая):

Что это за шутки там?

Ведущий:

Напряжен и чуток,

Сын спросил, и тут друзьям

Стало не до шуток.

 

Рабочий по сцене заменяет картину на изображение темно-синей толщи воды, в которой плавают огромные зубастые рыбины.

Ведущий (с надрывом):

Их подняли в вышину,

Опустили в воду,

И пошли они ко дну,

Набирая ходу!

 

Сын с Другом,вскакивая с мест, падая и вставая, начинают отчаянно метаться вокруг картины, нигде не находя спасения…

 

Ведущий:

Затрещала голова,

Стал несытным воздух…

Сын уже живой едва,

Вспомнил небо в звездах…

 

Покатилась – не поймать -

Самая большая.

И звезду стояла мать,

Плачем провожая…

 

Ведущий, обреченно махнув рукой, уходит.

Мать неожиданно вздрагивает и бросается к иконам.

Падает перед ними на колени.

 

Звучит песня игумена Иосифа (Дьяченко) на слова монаха Варнавы (Санина) «Отмоли»[9].

 

Ведущий:

Вспомнив вдруг наказ- совет,

В дальнюю дорогу,

Сын – впервые в двадцать лет

Помолился Богу!

 

Сын падает на колени и начинает молиться. Его Друг сначала ничего не понимает, а затем присоединяется к нему…

 

Ведущий, (неожиданно появляясь в форме морского офицера с толстой амбарной книгой в руке):

В это время, дав приказ

Батискаф проверить,

Командир ушел на час

Время сном измерить.

(листая книгу)

Только вдруг… журнал листав,

Слышит он в каюте:

 

Ведущий умолкает.

И слышится чей-то громкий голос.

 

Голос:

Поднимайте батискаф!

В батискафе – люди!!

Ведущий (в полном недоумении глядя по сторонам):

Огляделся командир,

Это что-то ново!

Стулья, стол, кровать, мундир -

Никого живого!

 

А в ушах опять приказ.

Так что кровь взыграла –

Голос громче в этот раз,

Чем у адмирала.

 

Рабочий по сцене торопливо меняет картину на изображение синего моря с военным кораблем.

 

Ведущий:

Командир – наверх скорей

Из своей каюты!

И в безвестности своей

Потекли минуты…

 

Ждали люди, ждать устав…

Напрягались тросы…

Наконец, всплыл батискаф,

А внутри – матросы…

 

Еле живые, но радостные Сынс Другом подходят к Ведущему и виновато опускают головы…

 

Ведущий (качая головой):

Что им командир сказал,

Повторять негоже…

 

Мать, понимается с колен, встает на лавку и начинает целовать иконы…

 

Ведущий (по-отечески потрепав голову Сына):

Главное, что повторял

Сын одно и то же.

 

Сын подходит к иконам и начинает молиться перед ними.

К нему присоединяется и его Друг.

 

Ведущий:

Он – наказ совсем не зря

Мать дала в дорогу, –

Без конца благодаря,

Обращался к Богу!

 

Звучит песня игумена Иосифа (Дьяченко) на слова монаха Варнавы (Санина) «У окна»[10].

 

16 апреля 2016 г.

 

15.

 

ИСПРАВЛЕНИЕ

ОШИБОК

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Бабушка.

Таня, школьница, ее внучка.

Аня, подружка Тани.

 

Комната бабушки.

На стене картина, изображающее окно, в котором виден храм.

Бабушка сидит в кресле и о чем-то печально думает.

 

Звучит первый куплет песни игумена Иосифа Дьяченко на слова монаха Варнавы (Санина) «У окна».

 

Вбегают Таня с Аней.

 

Таня. Бабушка! Бабушка!

Бабушка (радостно, но учительским тоном). Вот те раз! Пришла из воскресной школы, а главное-то и забыла!

Таня (глядя по сторонам) Какое еще главное?

Аня (догадываясь). Здравствуйте, Нина Сергеевна!

Таня (по-свойски помахав рукой). Привет, бабуль!

Бабушка. Здравствуйте! Вот теперь говорите!

Таня и Аня (переглянувшись, в один голос). А ты знаешь… вы знаете, как Суворов взял Измаил?

Бабушка. Как не знать? Я ведь, когда работала учительницей, не только литературу преподавала, но и, подменяя коллег, все остальные предметы. Даже труды! Ну а уж историю… (она даже разводит руками).

Таня и Аня (перемигнувшись, снова в один голос). Так как?

Бабушка (переходя на учительский тон). Эта крепость во всем мире считалась абсолютно неприступной. Помимо надежных крепостных стен с бастионами, она была обнесена высоким валом и окружена глубоким рвом, наполненным водой. А еще она располагалась на левом берегу Дуная между двумя озерами. И возвышалась на склоне крутой горы, которая заканчивалась крутым скатом. Наконец, защитники Измаила должны были оборонять его до последнего, потому что султан Селим III пообещал, в случае поражения, казнить каждого воина гарнизона, где бы тот потом ни находился!

 

Таня подталкивает локтем Аню, мол, видала, какая у меня бабушка? Все знает! Аня многозначительно приподнимает указательный палец. Таня спохватывается. И обе с пониманием кивают друг дружке.

 

Бабушка (с недоумением взглянув на девочек). Но эту крепость во что бы то ни стало нам, русским, нужно было взять. Потому что она имела огромное стратегическое значение. И тогда сюда, как вы правильно, но уж очень просто сказали, был прислан Суворов. Точнее – великий русский полководец, генералиссимус, граф Рымникский, князь Италийский, автор знаменитой книги «Наука побеждать», Александр Васильевич Суворов. И, между прочим, человек такой скромности, что несмотря на всемирную славу он приказал, после своей смерти, сделать на его могильной плите самую простую, без упоминаний всех его титулов и подвигов, надпись: «Здесь лежит Суворов».

 

Теперь уже, забыв обо всем, заслушивается и Аня.

 

Бабушка. Будучи тогда еще не генералиссимусом, а генерал-аншефом, то есть, имевший чин полного генерала, он лично ознакомился с крепостью, подъезжая к ней на расстояние ружейного выстрела. После этого отдал распоряжение изготовить длинные лестницы и фашины…

Таня (не расслышав). Что? Машины?! Их же тогда еще не было!

Аня (с укором) Фашины! Ты где была на уроке?

Бабушка. Правильно, Анечка! Пять с плюсом! (объясняя Тане). Фашины - это такие связки хвороста или вязанки прутьев, которыми можно было завалить рвы, окружавшие крепости. Несколько дней Александр Васильевич тренировал воинов специально для штурма такой крепости. Затем морально подготовил армию и, наконец, таким образом, к изумлению всех иноземных полководцев, взял Измаил!

Таня (словно дождавшись своего, торжествуя). А вот и нет!

Аня (слегка виновато) Да, нет!

Бабушка (в полном недоумении). То есть, как это нет?

Таня (примирительно). Конечно, то, что ты рассказала про разведку, лестницы, маш… то есть, фашины, про тренировку, все это было.

Аня. И помогло нашим победить!

Таня. Но самое главное…

Аня (перебивая). Было в другом!

Таня. Да! В другом!!!

Бабушка (с нескрываемым интересом глядя на девочек). И в чем же?

Таня. А в том…

Аня. В том…

Бабушка. Ну-ну! Не торопитесь! Говорите по очереди!

Аня (делая шаг вперед). А в том, что перед тем как взять Измаил, генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов отдал приказ по армии…

Таня (тоже шагая вперед). «Три дня молиться, три дня поститься, а на четвертый – Измаил взять!»

Аня и Таня (громко, в один голос). И взяли!

 

Таня с Аней, обступая кресло, победоносно заглядывают в лицо Бабушке. Они ждут ответа. Но Бабушка неожиданно закрывает глаза и долго молчит.

 

Звучит второй куплет песни игумена Иосифа Дьяченко на слова монаха Варнавы (Санина) «У окна».

 

Аня (растерянно) Смотри, она, кажется, уснула…

Таня. Вот те раз!

Аня (жалостливо) Старенькая уже.

Таня (вздыхая) Ага!

Аня. Даже в церковь уже не может ходить!..

Таня. Да она никогда и не ходила! Говорит, у меня старая закваска… Поздно мне переучиваться…

Аня (со страхом). Что, и в Бога не верит?!

Таня. Не знаю… Она не любит со мной говорить об этом. Сразу отмахивается. (помолчав, с надеждой.) Мне только одно и остается…

Аня. Что?

Таня. Что-что! Приносить из церковной библиотеки книги и на тумбочку ей подкладывать!

Аня (с надеждой). И что, читает?

Таня (печально). Я и сама больше всего на свете хотела бы это знать! (разочарованно разводя руками.) Все! Спит…

Аня. А мы с тобой собирались после Суворова заговорить с ней о Боге и вере!

Таня. Я же говорила сразу, что из этого ничего не выйдет!

Аня. Пойдем, что ли тогда?

Таня (вздыхая). А что нам еще остается делать? Пойдем…

 

Таня и Аня осторожно, на цыпочках, направляются к двери.

 

Бабушка (приоткрывая глаза). А до свидания? Да и не договорили мы, вроде, еще. Я просто задумалась…

Таня (обрадовано). А мы думали, ты уснула!

Аня. И решили вам не мешать!

Бабушка. Да нет, миленькие, вы наоборот, кажется, только мне помогли!

 

Таня и Аня недоуменно переглядываются.

 

Таня. Как? Когда?!

Аня. Где?!!

Бабушка. Только что! Здесь! (жестом подзывая девочек приблизиться и обнимая их.) Да-да! (с улыбкой.) Ну, что вы так на меня смотрите? (уже серьезно.) Честно говоря, я и сама никогда, еще со студенческих лет, не могла понять, как нашим героическим предкам удалось взять эту, действительно, совершенно неприступную крепость… А, оказывается, вот оно что! (слегка удивленно качая головой.) «Три дня молиться!..» Вот оно как было на самом деле!

Таня (подхватывая). И не только это!

Аня. Но и вообще все-все, что только было в нашей истории!

Бабушка (задумчиво кивая). Да-да, конечно! Иначе и быть не могло! Теперь я… ясно вижу свою главную ошибку!

 

Таня и Аня вновь, на этот раз - победно переглядываются и еще тесней прижимаются к Бабушке.

 

Аня (шепотом Тане). Ну что, начнем?.

Таня (тоже шепотом, с опаской поглядывая на Бабушку). Как… Прямо сейчас? А ну, как опять отмахнется? Или даже прогонит!

Аня (уверенно). Теперь не прогонит!

Таня. Ну давай, только ты первая!

Аня. Ладно…

Бабушка. Чего это вы там шепчетесь?

Таня. Понимаешь, бабушка, мы тут тебе небольшой концерт подготовили…

Бабушка. Какой еще концерт?

Аня. Из стихов… можно?

Бабушка. И это вы спрашиваете у меня, учительницы литературы, хоть и бывшей? Конечно!

Таня (кивая Ане, мол, начинай!) Тогда слушай!

Аня (вставая перед Бабушкой). Стихотворение называется «Русь».

Здравствуй, Русь: седые дали,

Плуг и меч, копье и серп,

Край надежды и печали,

Стон дубов и слезы верб...

 

Все твои озера святы,

Все ручьи твои чисты.

Вкус полыни, запах мяты,

И – кресты, кресты, кресты...

 

Все тут мило, от березы

До высоких облаков.

То ли росы, то ли слезы

На стогах твоих веков.

 

Край родной: твои дубравы,

Нивы, села, города,–

Память подвигов и славы,

Войн, молитв, любви, труда.

 

Сколько бед прошло над Русью

Подсчитать я не берусь.

Только низко поклонюсь я

И промолвлю: «Здравствуй, Русь!»

 

Таня (тут же подхватывая): «Песнь о России».

Русь моя, Россия!

Испокон веков -

Слёз дожди косые,

Кровь да звон оков,

 

Зарева в полнеба,

Горе через край,

Часто вместо хлеба -

Солнца каравай.

 

Войны, христарадство,

Моры, недород...

Слава и богатство,

И наоборот.

 

Строилась, горела -

Иногда дотла...

Как ты всё стерпела,

Как превозмогла?

 

Не за то ли силы

Подавал Бог нам,

Что вели в России

Все дороги в храм,

 

Что богаче кладов

Издревле для нас

Пурпуры закатов

И рассветный час,

 

Росы-самоцветы,

Месяца свеча,

Малахиты лета,

Зимняя парча,

 

Клёнов багряницы,

Янтари стогов,

Золото пшеницы,

Серебро снегов,

 

Дали расписные,

Бирюза ручья...

Русь моя, Россия, -

Родина моя!

 

Бабушка хочет что-то сказать. Но передумывает и кивает Ане, мол, продолжай… Продолжайте!

 

Аня. «Русская тайна».

Голосила набатом звонница,

Надрывались колокола:

На границе – чужая конница,

Вражья сила на Русь пошла!

 

Бились в поле полки бывалые,

И хоть не было телеграмм,

Знали все, даже дети малые,

Как непросто им было там...

 

Возвещала победу звонница,

Заливались колокола:

Посрамилась чужая конница,

Вражья сила под лед ушла!

 

Возвращаясь, полки усталые

Шли за князем не по дворам.

Знали все, даже дети малые,

Что сначала им нужно в храм!

 

Первым делом, гласят предания,

Богу слава за дар побед,

А потом уже миг свидания:

Радость жен, слезы вдовьих бед...

 

Русь святая! Дни горевалые!..

Разве ж кто погубить нас мог,

Если все, даже дети малые,

Жили так: первым делом – Бог!

 

Таня (сменяя Аню, уже строгим голосом). У этого стихотворения нет названия. Но оно о том, что было после того, как у нас запретили веру в Бога...

Вырубали рощу под жилье.

Дуб, березы,— красота былинная!

— Люди, как название ее?

И сказали люди: «Соловьиная!»

 

Выжигали Божий храм дотла.

Веселилась вся орда бесовская...

— Люди, что за церковь здесь была?

И сказали люди мне: «Покровская»!..

 

Аня (еще более строго). «Правда о сказке».

Приказ начальника был строг:

Из царского изданья

Известной сказки – слово «Бог»

Убрать до основанья!

 

Редактор будто воевал

Со «Снежной королевой»

И постоянно напевал

Марш: «Левой! Левой! Левой!»

 

Корректор, хмурясь от тоски

(Потом он сел за трактор)

Убрал, как в поле колоски,

Что пропустил редактор.

 

И только старый (с трудом выговаривая слово) метранпаж

Ворчал, текст набирая:

«Да разве же без «Отче наш»

Спасла бы Герда Кая?»

 

Таня (слегка виновато). А это стихотворение не про тебя, бабуля! Но и о тебе тоже… Оно называется «Обман».

Как уводили нас от Бога -

За годом год, десятки лет,

Уча со школьного порога,

Что Бога не было и нет!

 

Как уводили нас от веры,

Икон, молитвы и Креста,

Считая дни от новой эры,

А не от Рождества Христа!..

 

И мы без истинного Света,

Взрослея, становились злей.

О, Господи, прости за это

Обманутых учителей!

 

Бабушка (опуская голову и прикладывая платок к глазам). Всё! Окончательно убедили!.. (вытерев слезы и подняв лицо, просительным тоном). Не зря… ах, не зря вы учились всему этому! Вы вот что! Вы и дальше учите меня всему тому, что будете узнавать сами. А еще лучше… (решительно) Давайте-ка и я буду ходить вместе с вами в воскресную школу! Учиться никогда не поздно… тем более – такому!

Таня (захлопав в ладоши). Правильно! Бабуль, ты у меня просто – умница!

Аня (осторожно). А что мы скажем отцу Виталию?

Таня. Как это что? (придумывая на ходу.) Скажем… скажем… скажем – будто бы бабушка нас приводит на занятия и дожидается до конца…

Бабушка (с упреком). Зачем? Мы скажем ему всю правду! Разве можно идти к Богу с ложью и хитростью?

 

Бабушка поднимается с кресла и почти бодрым шагом подходит к окну, словно впервые, смотрит на храм.

 

Таня (шепотом Ане). Вот это да!

Аня. А мы с тобой, собираясь учить бабушку самому главному, даже и не подумали об этом!

Таня (убежденно, думая о своем). Видно, она все-таки читала все эти книги!

 

Звучит вся песня игумена Иосифа Дьяченко на слова монаха Варнавы (Санина) «У окна».

 

18 апреля 2016 г.

 

16.

 

РАСПУТАННЫЙ КЛУБОК

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

о.Григорий, священник.[11]

Проводница.

Ведущий.

 

Купе скорого поезда.

 

Звучит первый куплет песни.

 

Ведущий (тоном рассказчика). Священник, отец Григорий, спешивший в Москву на важную встречу, вспомнив, что ночью поезд долго стоял посреди голого поля, прошел в купе к проводнице и спросил - не опоздают ли они теперь в Москву? Проводница пересчитывавшая сданное сошедшими за трое суток пути пассажирами постельное белье, не разгибаясь, грубо буркнула в ответ, что она не бригадир и, тем более, не машинист поезда. Но, вглядевшись, увидела священника и смутилась: «Ой, простите, батюшка! – и уже охотно принялась объяснять. - Даже не знаю. На прошлую станцию пришли с опозданием на сорок минут. Но, может, уже немного нагнали? Я сейчас постараюсь поточнее узнать!». Отец Григорий, поблагодарив ее, немного постоял у бесполезного теперь расписания, потому что та станция была последней перед столицей. Не без тревоги взглянул на часы. Но - на все Божья воля! – опустил руку. И спокойно вернулся в свое, опустевшее за ночь, купе. Здесь он достал канонник, раскрыл его, с удовлетворением отмечая, что теперь до самой Москвы имеет редкую в поездах возможность молиться вслух. Он устроился поудобнее. И хотя прекрасно знал наизусть утреннее правило и акафисты - но уж очень он любил церковнославянские буквы! – вполголоса принялся читать по книге. Однако долго пробыть одному ему не пришлось. Дверь купе вскоре приотворилась, и показалось лицо проводницы. На этот раз – какое-то смущенное и… робкое!

Проводница. Можно?

о.Григорий (прикрывая книгу). Конечно, конечно!

Ведущий. Проводница обрадовалась, однако войти нее посмела и продолжала стоять в дверном проеме…

Проводница (виновато). Я еще не ходила к бригадиру. Но думаю – должны нагнать. Видите, как нас болтает?

Ведущий. Вагон действительно раскачивало так, что даже ей, привычной к такому, трудно было устоять на ногах. Поэтому она все же опустилась на самый краешек нижней полки. И заторопилась… И зачастила…

Проводница. Ой, простите меня! Я ведь первым делом, сразу – к вам! Прибежала, уж простите меня за назойливость, чтобы воспользовавшись таким случаем - еще бы, священник в твоем вагоне! – и задать вам вопрос. Скажите, ну почему у меня все в жизни не так, как бы я хотела жить? Все кувырком! Можно?

о.Григорий (улыбнувшись). Так вы ведь уже спросили!

Проводница. И что… вы… ответите?!

о.Григорий (уже серьезно). Попробую, если, конечно, смогу! (внимательно глядя на Проводницу) А что, собственно, вас не устраивает в вашей жизни?

Проводница. Да всё!

о.Григорий (недоверчиво). Ну так уж и всё!

Проводница (уверенно). Да, всё! (нервно обведя руками большой круг, начинает перечислять.) Дети не слушаются. Совсем отбились от рук! Муж пьет. Скажу вам даже больше, когда пьет – бьет. Я вон, несмотря на то, что имею высшее образование, чтобы хоть как-то продержать на плаву нашу семью, вынуждена работать проводницей!

о.Григорий(сочувственно кивая каждому слову женщины, вдруг останавливает. Можете дальше и не продолжать! Вы только одно мне скажите: вы в церковь давно ходили?

Проводница (разочарованно). О! И это весь ваш ответ? (с легким вызовом.) Да, хожу! Вот и сейчас, как прибудем в Москву, забегу в храм – свечку поставить. А как же? Все же – дорога! Да и мои, не знаю, как там сейчас… Все поспокойнее!

о.Григорий (вежливо соглашаясь). Свечку это хорошо, конечно, за неимением времени… А дома?

Проводница (с недоумением). Что дома?

о.Григорий. Дома, в своем городе, надеюсь, полностью службы выстаиваете?

Проводница. Ну не так чтобы очень… Но тоже иногда захожу – опять же свечку поставить, выплакаться вволю.

о.Григорий. И как часто?

Проводница (подумав). Часто не часто, но раз в полгода-год - точно!

о.Григорий (кивая). Понятно. Значит, вы – у нас захожанка!

Проводница. Кто-кто?!

о.Григорий (терпеливо). Тех, кто ходит в храм постоянно – мы называем прихожанами. А кто так – от случая к случаю, как например вы… (перебивая сам себя.) Нет, это не дело! (убежденно.) Чтобы жизнь вошла в правильное русло, и Господу не приходилось призывать вас к себе такими вот, как, скажем, у вас, скорбями, нужно ходить в храм каждую субботу вечером и воскресенье утром! Причем, на всю службу. Иначе, какие ж мы православные христиане?! (еще более внимательно глядя Проводницу.) Кстати, а на исповеди вы когда последний раз были?

Проводница (с удивлением). А это еще зачем?

о.Григорий (еще более удивляясь). Как зачем? Грехи исповедовать!

Проводница (уже с открытым вызовом). А если их у меня нет?

о.Григорий (растерявшись от неожиданности). Гм-м… То есть, как это нет?

Проводница (уверенно). А вот так! Правду вам говорю. Нет и все! Ни одного!

о.Григорий (качая головой). Всякое приходилось слышать. Но, чтобы такое… И что – ни одного греха за всю вашу жизнь?!

Проводница (победным тоном) Ни единого! А как же! Я и в детстве самой послушной была. И в школе отличницей. Да и в институте меня в пример всегда ставили! И на работе тоже…

о.Григорий (протягивая с легкой шутливостью). Слу-ушайте! Так вы тогда оказывается - святая! С вас иконы можно писать. Вы вот что… Вы переезжайте к нам. Как раз храм у нас бедный, икон не хватает… Мы вас вместо них у стены и поставим! Пусть грешные люди молятся!

Проводница (приподнимаясь, чтобы уйти, обиженным тоном). Вы вот смеетесь, а обещали ответить!

о.Григорий (жестом останавливая ее, успокаивающе). Подождите! Раз обещал, значит, отвечу. Но давайте-ка лучше для начала разберемся! И… договоримся! (чуть приметно улыбаясь в бороду.) Если мы с вами найдем у вас хотя бы десять грехов, то вы обязательно сходите в храм и покаетесь в них на исповеди!

Проводница (не веря и смеясь над услышанным). Де-есять?! Да вы и трех у меня не найдете!

о.Григорий (утояняя). Значит, обещаете?

Проводница. Конечно! Мое слово – закон! Любого, кто только меня хорошо знает, спросите! И в школе… и дома… и на работе…

о.Григорий (кивая). Хорошо-хорошо! Тогда сейчас начнем. Простите, если некоторые из вопросов могут показаться вам слишком уж личными… Но, поверьте, мне, как священнику это можно.

Проводница (махнув рукой). Да чего уж там - сама напросилась… Спрашивайте!

Ведущий (тактично отходя в сторону). Наверняка такой опытный батюшка, как отец Григорий, как говорится, сразу возьмет быка за рога, и без особого труда одержит быструю победу!

о.Григорий. Ну что ж… Тогда начали! Аборты делали?

Проводница (с гордостью). Нет!

о.Григорий (одобрительно). Так, очень хорошо! А мужу, простите, не изменяли?

Проводница (опять без малейшей запинки). Никогда!

о.Григорий И это весьма, весьма похвально! Ну, а, простите, до мужа… вы все-таки красивая, видная – не погуливали? Иными словами, не блудили?

Проводница (возмущенно). Да вы что! (беря себя в руки уже более спокойно.) Ни разу. Простите, не так воспитана!

о.Григорий (искренне радуясь, но вместе с тем уже озадаченно). Очень, очень хорошо! (несколько мгновений подумав.) Однако во время столь строгого воспитания - родителей-то, признайтесь, наверное, огорчали? Ссорились с ними? Грубили? То есть, не почитали? Если да, то это нарушение пятой заповеди и, значит, очень тяжелый грех, о котором многие сегодня даже не подозревают!

Проводница (печально вздохнув). И с родителями я никогда не ссорилась! Но в том никакой моей заслуги нет. Здесь только моя беда…

 

о.Григорий вопросительно смотрит на Проводницу, и она, печально вздохнув, опускает голову Вспоминает о чем-то…

Звучит второй куплет песни.

 

Проводница. Я же ведь сирота. Родители – Царствие им Небесное! - почти сразу после моего рождения погибли… Бабушка одна меня воспитала. А она самых, что ни на есть, благородных кровей. У нее в альбоме даже старинные фотографии моих дворянских предков есть!

о.Григорий. Ясно… (после небольшой паузы.) И, разумеется, вы никогда ничего не крали. Ну, скажем, лишнего казенного одеяла, простыни или еще чего, что плохо лежит?

Проводница. Разумеется, нет!

о.Григорий. Значит, жили, не грешили… (быстро, неожиданно.) А как насчет того, чтобы кого-нибудь осуждать?

Проводница (с изумлением глядя на о.Григория). А это что – разве это грех?!

о.Григорий (твердо). Да. И еще какой! Сам Спаситель сказал: не судите, да не судимы будете!

Проводница (загибая один палец). Ну тогда ладно, один! Теперь, благодаря вам, буду знать, что и у меня хоть один грех, да имеется!

о.Григорий (жестом останавливая ее). Почему это один? Ну, с бабушкой – это мне , положим, понятно. И дома, на работе ведете себя тихо и мирно. А вот как с другими людьми? Тех, что вам неприятны, которые вас обижают? Толкнут, например, в метро? Никогда не ссоритесь? Ни за что не поверю! Да и то, что касается вашей работы… Мне вон, например, когда я к вам с вопросом подошел, грубо ответили. Это я вам не в упрек, а так - для наглядности!

Проводница (отмахнувшись). Да это у меня просто характер такой, вспыльчивый я очень – нервы! (с гордостью.) Но зато - быстро отходчивая…

о.Григорий. Это после того, как осудите, обидите, накричите?..

Проводница (вздохнув). Ой, не без этого!

о.Григорий (явно клоня к чему-то своему) Во гневе?

Проводница (настораживаясь). Н-ну д-д-да!

о.Григорий. А гнев - вы загибайте, загибайте второй палец! – это уже не просто тяжелый, а смертный грех. И таких грехов насчитывается – семь.

 

Проводница вопросительно смотрит на о.Григория, и тот, мельком взглянув на часы, решает, что тут нельзя торопиться.

 

о.Григорий (неторопливо). Это – блуд, о котором мы уже говорили, и которого, к счастью, у вас нет. Дальше - гордыня…

Проводница (с полной убежденностью). Вот чего у меня нет, того нет! И – никогда не было!

 

о.Григорий отрицательно качает головой.

 

Проводница (с возмущением) Вы что, хотите сказать, что она у меня - есть?!

о.Григорий (вместо прямого ответа, терпеливо). А вы послушайте меня, и сами решите есть она у вас или нет. Гордыня - это когда человек думает, что он хоть что-нибудь может сделать без Бога. Это когда он живет без Бога. То есть, на службы в храм не ходит. Не молится. Не постится. Не смиряется перед теми трудными обстоятельствами, в которые, для его же спасения, ставит его Господь. Это когда человек всегда ставит себя выше других людей, осуждает тех, кто блудит, делает аборты, ворует: мол, я, лучше, порядочней, чище! Ну, что молчите?

Проводница (шепотом) А что я могу сказать? Это как раз про меня…

 

Проводница, сокрушенно качая головой, не дожидаясь совета священника, сама загибает третий палец.

 

Ведущий (с отдаления ничего не слыша, но наблюдая за разговором). И с этой минуты, отец Григорий, полностью взяв инициативу в свои руки, уже почти не умолкая, продолжал:

о.Григорий. Далее следуют, простите, я уж всё сразу и не по порядку: тщеславие, превозношение, уныние, отчаяние, печаль, убийство, причем, заметьте, убить можно даже словом, чревоугодие, сребролюбие, самолюбие, самооправдание, зависть, памятозлобие, различные суеверия, гадания, вера в приметы, занятия магией, увлечение астрологией, хождение к экстрасенсам и, так называемым, «бабкам»...

 

Проводница, загнув все пальцы на обеих руках разогнула их и начала загибать опять.

А о.Григорий все продолжал…

 

о.Григорий (перечисляя). …самонадеянность, маловерие, раздражение, празднословие, небрежение – это когда небрежно творят Божии дела, грубость, коварство, оклеветание, не любовь к ближнему, ложь…

Проводница (недоверчиво посмотрев на свои, сжатые в третий раз кулаки, с ужасом). Надо же… Столько жила и даже не знала, что у меня столько грехов!!!

 

Проводница посмотрела на о.Григория и, для большей убедительности, прижала ладони к груди.

 

Проводница (горячо). Да если бы я даже не дала вам слово, то после того, что сейчас услышала, сама бы пошла на исповедь. И даже не пошла бы, а - побежала! И - побегу! А знаете где? Прямо в Москве? Только не перед отъездом, как это я делаю это обычно, а сразу же после прихода поезда! Там служба, я рано начинается. Только бы мы, и правда, сегодня не опоздали! Простите!

Ведущий (снова подходя). Тут проводница выскочила из купе. И побежала к бригадиру узнавать – не опаздывает ли их поезд. Ведь теперь это было важно не только для отца Григория. Но и для нее самой. (после небольшой паузы, многозначительно). И еще неизвестно, кому из них больше.

 

Звучит вся песня.

 

20 апреля 2016 г.

 

17.

 

 

АРГУМЕНТ

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Вячеслав Петрович, лейтенант запаса.

Георгий Иванович, академик нескольких академий.

Нина Степановна, заслуженная учительница.

Два-три сильных мужчины.

 

 

Школьный кабинет. На стене - портреты великих ученых.

 

Звучит песня.

 

 

Ведущий (рассказывая и комментируя то, что происходит на сцене). Встретились на юбилейной встрече выпускников два старых школьных приятеля. Солидный и полный Георгий Иванович Сысоев – бывший круглый отличник. Когда-то – просто Жорка, или, как его чаще звали за то, что он постоянно что-то жевал, доставая из своего невероятно толстого портфеля - Обжорка. И, наоборот, высокий и худощавый, с небольшой острой бородкой, вечный троечник Стас – теперь Вячеслав Петрович Говорков. (немного помолчав.) Они оба впервые за все время после окончания школы попали на подобное мероприятие. И вообще встретились друг с другом. Страшно даже подумать – через три десятилетия! Когда их, словно заново познакомили те, кто не пропускал этих встреч, они просто оторопело посмотрели друг на друга. И каждый про себя с грустью подумал, что его одноклассник изменился почти до неузнаваемости, и только ему удалось сохранить хотя бы следы незабываемой и - увы! - безвозвратно минувшей, юности. К счастью, давно забытые, но навсегда впитавшиеся в память запахи школы, ее звуки, ступени, звонок, который беспрестанно трясли восторженные, как дети, взрослые люди, быстро отогнали от них эти мысли и вернули в давнее милое детство. Сначала они крепко поздоровались за руки. А потом – уже совсем по иному глядя друг на друга и улавливая в чертах лица, движениях тех, до боли знакомых им Жорку и Стаса, принялись обниматься.

Георгий Иванович (с чувством). Надо же, совсем, как у Александра Дюма Старшего - тридцать лет спустя!

Вячеслав Петрович. Не понял?

Георгий Иванович (укоризненно). Надо, надо классиков знать! (напоминая.) Ну, помнишь, я у тебя все свои иностранные марки со старинными монетами выменял на два романа этого великого французского писателя: «Десять лет спустя» и «Двадцать лет спустя»?

Ведущий. Георгий Иванович говорил громко и обстоятельно, словно с профессорской кафедры, стараясь не пропускать в разговоре ни одной важной детали.Вячеслав Петрович, наоборот, изъяснялся просто и тихо.

Вячеслав Петрович (с улыбкой). Теперь понятно! Все это так, но только – сначала было двадцать, а потом уже десять лет спустя!

Георгий Иванович (отмахиваясь). А! Я их всегда путаю. И тому есть серьезное извинение. Ведь, по логике вещей и математическим законам, сначала идет десять, а потом двадцать!

Вячеслав Петрович (качая головой). Ну и зануда ты стал! Не зря мы тебя профессором кислых щей дразнили! Не подвел нашу родную школу? До доктора наук или хотя бы кандидата - дотянул?

Георгий Иванович (добродушно кивая). А как же? Не без этого! Дотянул… (с гордостью повышая голос.) И даже перетянул немного. Академиком нескольких академий стал. В Советском Союзе, потом в России, за рубежом. В одних действительным, в других - почетным…

Вячеслав Петрович. Вот это да! Слушай! (показывая на стену.) Так твой портрет надо тогда повесить рядом с этими гениями науки!

Георгий Иванович (с деланной скромностью). Ну, куда мне до них… Хотя, кое-чего и мне удалось добиться! Однако, что это мы все обо мне, да обо мне! Ты-то сам что? Как? Где? Почему куда-то пропал после школы?

Вячеслав Петрович. Да все как-то некогда было подать о себе весточку. Или, когда я находился в одной командировке, нельзя… Окончил училище. Был офицером. Две звезды на погонах…

Георгий Иванович. Подполковника? Или… (с недоверием оглядывая скромно одетого школьного приятеля.) генерал-лейтенанта?!

Вячеслав Петрович (виновато улыбаясь). Да нет, просто лейтенанта…

Георгий Иванович (разочаровываясь и огорчаясь). Что ж так мало?

Вячеслав Петрович (со вздохом) Было бы, конечно и больше. Да ранение помешало.

Георгий Иванович (нахмуриваясь). Так ты, что… был - там?

Вячеслав Петрович. Да, на войне…

Ведущий. После этого они немного помолчали. Каждый думая о чем-то своем…

 

Звучит песня.

 

Георгий Иванович. Ну а потом? То есть, теперь?

Вячеслав Петрович. Теперь живу в Подмосковье. Получаю пенсию по инвалидности. Подрабатываю таксистом. На жизнь хватает. В свободное время помогаю детям и жене нянчить внуков. Хожу в храм….

Георгий Иванович. В храм? Ты что – в Бога веришь?! (смеясь.) – Вот новость, так новость! Стасик, который на самом верху нашей полуразрушенной колокольни – выше всех, помнишь – свое имя написал, верит в Бога?!

Вячеслав Петрович (коротко и серьезно). Да. Верю.

Георгий Иванович. Давно?

Вячеслав Петрович. К сожалению, не очень. Всего лет пятнадцать. (поясняя.) С тех пор, как крестился. А колокольню, правда, в другом городе, но тоже полуразрушенную, вот этими самыми руками восстанавливал! Искупал, так сказать, свой давний мальчишеский грех!

Георгий Иванович (пожимая плечами). Надо же… Никогда бы не подумал! И откуда у тебя это?

Вячеслав Петрович. Если честно, то все началось еще, как ты говоришь, «там». То есть, на малой чужой войне. Многие… очень многие именно там поверили в Бога. Ну, а потом, когда в нашей стране начали открываться храмы и стали доступными запрещенные до этого книги о Боге и вере, принялся читать их. Задумался всерьез… Покаялся за всю прошлую жизнь и начал новую. Как говорил святой праведный Иоанн Кронштадтский, - во Христе! И…

Георгий Иванович (перебивая, непререкаемо авторитетным тоном). Если бы ты действительно задумался всерьез о смысле нашей, откровенно говоря, во многом бессмысленной жизни, то никогда бы не пришел к выводу, который сделал! И тем более, к последовавшим за ним действиям! (картинно разводя руками.) Ну разве можно цивилизованному человеку двадцать первого века верить в то, что несколько тысяч лет назад написано в Библии?

Вячеслав Петрович (с упреком). Ты, как многие, и Библию-то, наверное, ни разу в глаза не видел! А уже критикуешь ее, коль заявляешь такое!

Георгий Иванович (усмехаясь). Почему? Читал! Правда, только «Забавную Библию», когда вел атеистический кружок. А потом, это уже когда стали открываться храмы и вопросы студентов стали посерьезней, пришлось просмотреть и более серьезную вашу литературу.

Вячеслав Петрович. Ну… и?

Георгий Иванович (передразнивая и – важно). Что и? Для меня главное – аргументы. То есть, неоспоримые факты! Я же ведь тебе говорил, что я - ученый! Меня на мякине не проведешь! Как, например, тебя!

Вячеслав Петрович (кивая на портреты великих ученых). А их?

Георгий Иванович (с полным недоумением). Что значит их? Что ты этим хочешь сказать?

Вячеслав Петрович (беря с преподавательского стола указку).Не просто сказать. А показать. И - доказать! (показывая указкой.) Вот, например, Исаак Ньютон. Он, к твоему сведению, безоговорочно верил в Бога! Так же, как и другие великие ученые: Кеплер, Паскаль…

Георгий Иванович (снисходительно морщась). Средневековье!

Вячеслав Петрович (продолжая водить указкой). Да? А что ты тогда скажешь о них? Живших в совсем недалеком от нас, девятнадцатом, а то и двадцатом веке: Вольте, Ампере, Эдисоне, Максе Планк. А Дарвин?

Георгий Иванович (возмущенно). Что-о? А как же тогда его теория эволюции или происхождения видов на земле, которая, если допустить, что человек произошел от обезьяны, в корне подрывает все то, чему учит Библия?

Вячеслав Петрович (решительным жестом останавливая школьного приятеля). Во-первых, заметь, теория, а не закон! Который, кстати, раздули в угоду политикам-атеистам только уже его ученики. А, во-вторых, когда у самого Дарвина спросили, а кто же находится во главе всей этой его предполагаемой системы, знаешь, что он ответил?

Георгий Иванович. Что?

Вячеслав Петрович. Бог!

Георгий Иванович (недоверчиво косясь на Вячеслава Петровича). Где ты только этому всему научился всему? В школе ты был круглым троечником! Насколько я помню, ни в этих классах, ни в университетах мне об этом не говорили! А уж тебе в военном училище – тем более!

Вячеслав Петрович. Еще бы! Здесь и там действительно все говорилось наоборот. И в этом была вся наша беда. Потому, что философ Бэкон, прости, его портрета здесь нет, говорил, что главной причиной неверия в Бога является наше отсутствие знаний о нем! Что же касается того, чему нас учили, то, немного переделывая слова Грибоедова, спрошу: а учителя кто?

Георгий Иванович. Как это кто? Многому научившие нас и желавшие нам только добра люди. За что я бесконечно им благодарен.

Вячеслав Петрович. Да это так. Я тоже. Но вся беда в том, что это были сами обманутые и потому невольно обманывавшие нас люди. Ведь тот же великий педагог Ушинский, которого они – и совершенно справедливо! – считали и считают классиком, знаешь что утверждал?

Георгий Иванович (уже слегка озадаченно). Что?..

Вячеслав Петрович. Что учИтеля, не верящего в Бога, и близко нельзя подпускать к детям! Но увы!.. (разводя руками.) Эти его главные слова упорно замалчиваются, прости, учеными и учителями до сих пор!

Георгий Иванович. И все равно, тоже прости, не хочу задевать твоих религиозных чувств, в вере, которую ты исповедуешь, столько противоречий, несуразностей, доходящих до полного абсурда… Что я считаю эту дискуссию несостоятельной и беспредметной!

Вячеслав Петрович. И в чем же ты видишь ее беспредметность?

Ведущий. Тут их начали криками торопить проходившие мимо кабинета люди. Они звали скорее идти в актовый зал, где должно было быть самое интересное и, как, с многозначительными улыбками, намекали Георгию Ивановичу, вкусное. Но, судя по всему, любившему и теперь вкусно поесть, академику было сейчас не до этого. Он пожевал полными губами, подыскивая как бы неожиданно и аргументировано сразить своего оппонента и язвительно спросил…

Георгий Иванович. Ну, вот к примеру, только одно… Что же твой Бог, если Он такой добрый и справедливый, в притче о приглашенных на пир, пригласил одного человека в гости… А когда увидел, что тот сидит за столом не в праздничной одежде, велел выгнать его и мало того – после еще самым суровым образом наказать?

Вячеслав Петрович (терпеливо выслушав). Ты в какой области академик?

Георгий Иванович. Во многих!

Вячеслав Петрович. И по исторической части тоже?

Георгий Иванович. Нет, гуманитарные науки - не по моей части. Тут я, прости, несколько слабоват…

Вячеслав Петрович. Ну, вот это тебя сейчас и подвело! Ты просто не знаешь до необходимо нужных тонкостей обычаев Древнего Востока. А, согласно им, приглашая на званный пир, где, кстати, не сидели за столами, а возлежали на ложах перед столиками, царь приказывал каждому из входящих выдавать одежду. Не какую-то там простую, обычную, а – праздничную, подобающую для пребывания пред его очами! А этот человек пренебрег тем, что вручали ему, по царскому повелению, слуги. Да еще и прощения не попросил! Вот и получил, что заслуживал! Что ты на это скажешь?

Георгий Иванович. Гм-м… Хм-м… Да, это действительно… аргумент! (не скрывая своего изумления, с живым интересом.) А вот, что ты мне тогда можешь сказать на то, что однажды Христос, отвечая фарисеям и книжникам…

Ведущий. Он хотел что-то добавить. И продолжать, продолжать… Но тут… (кивая на дверь.) Сопровождаемые бывшей ябедой Нинкой, а теперь заслуженной учительницей Ниной Степановной, к ним подошли другие бывшие ученики, теперь крепкие сильные мужчины.

Нина Степановна (строго, учительским тоном). Потом договорите! (мужчинам). А ну-ка, помогите мне!

Ведущий. И бывшие ученики, а теперь солидные мужчины, смеясь, растащили школьных приятелей в разные стороны и порознь повели их из кабинета.

Георгий Иванович (оборачиваясь). В зале рядом сидеть будем! А потом я тебе свои телефоны дам! Мобильный, домашний…

Вячеслав Петрович (тоже оглядываясь, охотно). Да-да! Мы с тобой еще обязательно встретимся и договорим!

Ведущий. И они действительно встретились, и не раз… Поговорили. Обсудили все, до единого, аргументы. И дело кончилось тем, что Вячеслав Петрович стал крестным отцом Георгия Ивановича, хотя крестные полагаются только для младенцев. (пожимая плечами.) Но, если разобраться, то Георгий Иванович, несмотря на свое академическое звание и весомые ученые должности, действительно тогда еще был младенцем… (помолчав, с улыбкой.) Духовным!

 

Звучит песня.

 

21 апреля 2016 г.

 

18.

 

ПЛЕЧО ДРУГА

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Миша.

Андрей, его друг.

Мишина мама.

 

 

Комната мальчика 14-15 лет. Миша сидит за компьютером.

 

Звучит первый куплет песни Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Письмо другу».

 

Ведущий (выходя на центр сцены). У Миши Андреева заболел друг – Андрей Мишин. Бывают же такие совпадения в именах и фамилиях - не случайно их часто путали по именам, запутываясь, кто, есть кто! Но подружились они не из-за этого. И не потому, что жили в одном высотном доме, в котором, между прочим, проживало целых полкласса. (разводя руками.) А… даже сами не знали почему! (доверительно.) Все у них было общим. И интересы – оба любили футбол, хоккей, причем, не только смотреть, но и играть в эти игры. И пока что еще первые обязанности, то есть, учеба в школе. Тот и другой терпеть не могли физику с математикой, одинаково предпочитая им историю и литературу. Они даже мечтали об одном и том же: стать, когда вырастут, археологами или журналистами. (помолчав, с сожалением посматривая в сторону Миши, который весь погружен в игру.) Готовясь заранее к этому, друзья находили и читали исторические материалы современных ученых, запоминали русские пословицы и поговорки, в которых пульсировал живой ум давно умерших предков, сами пробовали писать маленькие рассказы, стихи… Всю рабочую неделю они вместе учили уроки. А по выходным, как правило, ездили со своими отцами, кстати, тоже большими друзьями, на рыбалки, иногда даже – ночные! И так было до тех пор, пока Миша неожиданно всерьез и надолго не увлекся компьютерными играми. (уже огорчительно качая головой.) Они стали занимать у него столько времени, что ни на спорт, ни, как следует, на уроки его уже просто не оставалось. Даже на речку, и то, он брал с собой очередную новую игру. И, удобно устроившись, с наслаждением включал полученный от родителей в подарок на четырнадцатилетие (в память о получении паспорта, то есть, начале взрослой жизни!), ноутбук. Попробуй, кто отвлечь или позвать его в эти минуты! Не то, что вниманием – всем своим существом Миша полностью уходил в игру. Он словно каменел для окружавшего его мира, а порой просто дрожал, лихорадочно стуча по клавишам. И азартно разговаривая сам с собою… Андрей однажды даже не выдержал. «Слушай, тебе не кажется, что ты уже заболел своими играми?»– однажды спросил он. Это случилось после того, как его друг, увлеченный игрой, не заметил, что крупная рыба не то, чтобы сорвалась с крючка, на который попалась, но вообще утащила за собой кое-как воткнутую в берег удочку. На любого другого Миша бы крепко обиделся. Еще бы: назвать его, лучшего (если, конечно, не считать, самого Миши) футболиста и хоккеиста всего двора – больным! Но это был – лучший и единственный друг! К тому же, он только что выиграл… Он даже маме раз нагрубил, когда та, не сумев оторвать его от игры, чтобы послать в магазин, тоже сказала, что это наверное, какая-то болезнь. Правда, к счастью, быстро спохватившись, Миша извинился и, вздыхая, помчался за хлебом.

 

Звучит второй куплет песни Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Письмо другу».

 

Ведущий. Все надеялись, что Миша скоро наиграется и станет прежним.Только увы!Чем дальше – тем больше… (показывая руками.) Некогда широкий круг интересов Миши сузился до крошечного кружка, который назывался электронными играми. То есть, как со вздохом жаловалась Мишиному отцу мама, на первом месте у их сына теперь – игры! На втором – игры! На третьем – игры. И только уже на десятом… (помолчав) опять игры!.. Однако поделать с этим родители ничего не могли. Мишин отец, правда, хотел отобрать ноутбук. Но сын посмотрел на него таким умоляющим, отчаянным, действительно, просто болезненным взглядом, что тот только махнул рукой… И – все продолжалось. Миша теперь уже не мечтал об археологии и журналистике. По литературе и истории у него впервые появились тройки и даже двойки. Он больше не смотрел по телевизору спортивные передачи. Не болел вместе с другом за любимые команды. Да и сам давно не снимал с гвоздя на двери своей комнаты коньки, хотя было самое время для хоккея. Тем более, что и Андрей вдруг почему-то тоже перестал ходить на стадион и вообще не приходил в гости. Хотя бы для того, чтобы учить уроки. Миша же никак не мог оторваться от компьютера, чтобы самому отправиться к другу. И виделись они теперь, в основном, только в школе. Их, как всегда, путали по именам-фамилиям. Они привычно, но уже как-то нехотя отшучивались. А потом… (после паузы.) Потом и вовсе сделалось не до шуток. Андрей, упрекнувший Мишу, что тот болен своими играми, заболел – сам. И не какой-то простудой или ангиной. А очень и очень опасно! Хуже того – смертельно… И это – в неполных пятнадцать лет!

 

Звучит третий куплет песни Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Письмо другу».

 

Ведущий. Миша узнал о болезни друга случайно. Он давно видел, чувствовал что что-то не так. Андрей ни с того, ни с сего сильно похудел, стал бледным, непривычно для него, всегда веселого и жизнерадостного, вялым. Но с этими постоянными играми всё как-то было не до расспросов. А тут… (после паузы.) Миша вдруг оказался невольным свидетелем разговора своей мамы с мамой Андрея, которые тоже были подругами. Двери в его комнату, с включенным, как обычно, компьютером, и на кухню, где разговаривали мамы, оказались приоткрыты. (поясняя.) Миша был так увлечен, только вчера приобретенной новой игрой, что даже забыл плотно закрыть свою. Одержав свою, невесть уже какую по счету, победу, он, ликующе вскинул правую руку со сжатым кулаком. Собрался немедленно играть дальше и вдруг, обретя на время краткого перерыва способность замечать что-то вокруг, услышал громкий плач. Это не плакала, а – рыдала мама Андрея. «Да мало ли что у этих взрослых случается в жизни!» - успокаивая себя, подумал Миша. Но тут прозвучало имя друга. Он насторожился. Прислушался… И - похолодел. Мама Андрея говорила, что полученные сегодня анализы ее сына, по словам лучших врачей, больше не оставляют никаких надежд. И жить ее Андрюше осталось самое большей два-три месяца. Мишина мама, как могла, пыталась утешить подругу… А пальцы Миши вдруг задрожали так, что он не смог начать новую игру. «Что?! Никак не мог поверить он. - Андрей должен умереть?!!» Да и… как теперь, после такого, что он услышал, можно было сразу играть? Нужно было что-то делать, помочь другу. Но – что? Чем?! Как?!! Ведь Андрей, оказывается, даже не дома – в клинике! А он даже и не заметил, что его вот уже почти полмесяца, да-да, сразу после каникул, удивляясь, припомнил он, не было в школе… (разводя руками.) Мама Андрея, уже в прихожей, говорила, что теперь вся надежда только на Бога, и врачи говорят -остается уповать лишь на чудо. Поэтому нужно молиться, правда она даже не знает – как… И сейчас пойдет в церковь, покупать молитвослов. «Конечно! Конечно!» - поддакивала ей Мишина мама. Хотя, как прекрасно знал Миша, ни она, ни папа, разумеется, и он сам, никогда не верили в Бога. У них не было даже икон! Также как и в квартире Андрея…

 

Ведущий начинает быстро, взволнованно  ходить по сцене.

 

Ведущий.После того, как закрылась входная дверь, Миша выскочил из-за компьютерного стола и заметался по комнате. Не зная, что предпринять, он невольно вышел в прихожую, машинально обулся, оделся… «Что, отправляешься за новой игрой? – укоризненно спросила мама, увидев сына в куртке и вязанной шапочке. - Друг у тебя очень болен. А ты…» «Да нет, - почему-то виновато пробормотал Миша. Я - просто так… Пойду прогуляюсь… «Давно бы так!» – зная, что сын не разучился говорить правду, даже заразившись своим увлечением, на этот раз одобрительно кивнула мама. Печально вздохнула. И Миша вышел на улицу.

 

Тихо-тихо, так что почти не различить слов, начинает вновь звучать песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Письмо другу».

 

Ведущий (на фоне песни, грустно). Был ранний светло-синий вечер. Под желтыми фонарями, словно кружась в хороводе, летали крупные мохнатые снежинки. Они падали на старый, по-городскому, серый снег, превращая тот тоже в светло-синий. И обильно ложились на лицо, делая его мокрым. Мише очень хотелось плакать. А, может, он и на самом деле плакал, только, как будущий мужчина, не хотел признаваться себе в этом?.. То ли из-за последних слов мамы Андрея, а может, еще почему-то, ноги сами привели Мишу к храму. Стесняясь, потому что не знал даже, как правильно перекреститься перед входом, а что это нужно, ему было известно, он подождал, пока никого не будет и проскользнул в церковь. Деньги с собой у него были. Разумеется, на игры. Но он решил купить на них свечи. Слышал где-то, что это – помогает. Иначе бы и не ставили! Как гласит древняя русская мудрость: к пустому колодцу за водой не ходят! (помолчав.) Служба еще шла. Оглядевшись, Миша увидел большие иконы, священника, молящихся людей, заметил открытую дверь, из которой появился пожилой мужчина со свечами в руках, и робко вошел туда. Здесь ему довелось услышать еще один разговор. Женщина в белом платке за прилавком, рассказывала покупательнице, как он сразу догадался, - о маме Андрея. О ее горе. И сильно огорчалась тому, что та, несмотря на все объяснения, так и не поняла, что Бог призывает к Вечному спасению людей болезнями и скорбями. Потому что в радости и здоровье – они никак не хотят вспоминать о Нем! «Действительно, - невольно вспомнил еще одну пословицу Миша. – Пока гром не грянет, мужик не перекрестится!» И осекся на полумысли. Женщина вдруг стала говорить, что у нее самой был очень похожий случай, только с супругом, который десять лет назад тоже заболел без всяких надежд. И она тогда, испросив благословения у священника, взяла на себя подвиг: всю оставшуюся жизнь поститься не только в среду и пятницу, но и по понедельникам. А еще – в течение сорока дней читать акафист. И что же? Ее супруг, до сих пор жив. И не собирается умирать! Вот, только что пошел ставить свечи.

 

Песня умолкает.

 

Ведущий.Миша слушал во все уши.Постеснявшись спросить, что такое акафист, он тоже купил свечи и поставил их перед иконами.Придя домой, он узнал при помощи интернета, что акафист – это песнопения в честь Иисуса Христа, Пресвятой Богородицы, церковного праздника или святых, который исполняется стоя. Нашел и сами акафисты. «Да-а…» - только и протянул он. Стоять, ради спасения друга, Миша был готов хоть несколько дней. Но - петь по-церковному и читать на церковно-славянском языке… а также благословляться у священника… Этого он пока еще не умел и не знал, как нужно правильно делать. А Андрея нужно было спасать прямо сегодня… сейчас! Как же тогда быть? Что делать?.. Миша тоже хотел взять на себя подвиг. Но только какой? Ведь тут, как он прекрасно понимал, нужно делиться не предпоследней, а - последней рубашкой, которая, как известно, ближе всего к телу. То есть отдавать то, что ему дороже всего! А что у него самое дорогое? Он посмотрел по сторонам. Перед собой… И тут взгляд его остановился на компьютере. На лежавших повсюду дисках… Если Миша был всегда честен с родителями и другими людьми, то уж тем более, наедине с самим собой. Как ни крути, а самым дорогим в жизни для него были – вот эти самые электронные игры… Но разве можно от них отказаться! А как же тогда Андрей? Его жизнь или… смерть?! Это была уже не игра. Это было – всерьез. И, другого выбора у Миши, научившегося, благодаря своему увлечению, мыслить мгновенно, не было. (повышая голос.) «Всё, – перейдя на внутренний крик, твердо решил он, даже не зная, как обратиться к Богу, но все же прося Его и только Его. - Больше я – в них никогда!! Никогда не буду играть!!!» И уже прошептал про себя (чуть слышно.) «Только бы друг мой, Андрей, жил…»

 

Миша решительно встает и отходит от компьютерного столика.

 

Ведущий. Самым мучительным для Миши был первый час, когда он, совершенно не зная, чем заняться, лежал на постели, отвернувшись от компьютера к стенке. Да так и уснул… Потом потянулись очень трудные дни. Недели…

Мишина мама (проходя мимо стоящего у окна сына). Ты не заболел?

Ведущий. Заметив, что сын, не отрывавшийся прежде от игр, совсем их забросил, однажды встревожено спросила мама.

Миша. Нет!..

 

Мишина мама выходит и возвращается с градусником.

 

Ведущий. Миша согласился померить температуру, чтобы успокоить маму. И, сражаясь с самим собой, молча, один на один, продолжил свою борьбу за жизнь Андрея. Как-то, правда, забывшись, он, по давней привычке, подключил было диск с какой-то игрой. Но тут же испуганно выдернул его, стойко держа данное слово. Только вот беда: он-то все делал. А его другу, судя по новым разговорам на кухне, становилось все хуже и хуже… Миша несколько раз заходил в храм. Ставил свечи. Тоже, как и мама Андрея, купил молитвослов. Прочитал, наконец, напечатанный в нем, акафист. Он побоялся даже спросить у мамы друга, которую увидел однажды в храме - как там Андрей, чтобы не услышать в ответ непоправимое… Сам-то Андрей уже давным-давно отключил свой телефон. И вдруг… когда ожидание стало невыносимым, а развязка, как все понимали, совсем близка, в дверь квартиры раздался не обычный звонок, а прекрасно знакомый – условный! - стук. (радостно.) Так стучать мог только Андрей! Ничего не понимая, Миша прошел в прихожую, открыл дверь и ошеломленно замер. На пороге, приветливо улыбаясь, стоял… его друг! Бледный, худой, как говорится, одни глаза и остались. Но – живой!!!

 

В комнату входит Андрей.

 

Миша (изумленно). Как… ты?!

Андрей (слабым голосом) Как видишь! Что в дом не впускаешь?

Ведущий. Рука, при пожатии, у Андрея тоже была совсем слабая. (убеждая.) Но сила придет! Это Мише хорошо было известно по знакомым спортсменам, когда те восстанавливались после тяжелых травм. Главное, чтобы улучшение было не временным!

Андрей (оглядываясь и видя включенный компьютер). Все играешь?

Миша. Да нет!

Андрей. Не может такого быть! Что, уже и лгать научился?

Миша. Не веришь - сам посмотри!

 

Андрей подходит к компьютеру, смотрит на экран и недоверчиво оглядывается на Мишу.

 

Андрей: Амфоры… черепки… монеты… Что это?

Миша (с готовностью). Вот, изучаю новые археологические находки в Крыму.

Андрей. И как?

Миша. Ты даже не представляешь! Потом… потом тебе все расскажу!

Ведущий. Они помолчали, умея понимать друг друга без слов.Но вопросы все-таки были.И Миша напрямую спросил…

Миша. Тебя немного отдохнуть из клиники отпустили… или как?

Андрей (с улыбкой). Или как!

Миша (протягивая). Не по-онял…

Ведущий. Миша уже не знал, что и думать. Ведь он слышал, что в безнадежных случаях больных бывает выписывают домой – умирать… Но к счастью тут было не так!

Андрей. Да ты не один такой! Никто ничего не может понять! Врачи когда увидели результаты новых анализов, только руками развели. Раковые клетки перестали размножаться, и ни с того, ни с сего, у меня вдруг все стало, как у совершенно здоровых людей. Представляешь? Врач-профессор сказал, что произошло чудо. И наверняка меня кто-то вымолил! (внимательно глядя на друга.) Мама говорила, что видела тебя в церкви, причем, даже не раз!

Миша (немного смущенно). Да было дело...

Ведущий. И тут Андрей с благодарностью опустил свою пока еще вялую руку на плечо друга.

Андрей (радостно). Так вот, оказывается, кто мне помог!

Ведущий. Миша ничего не сказал на это. Тем более, что ведь и мама Андрея молилась за сына, и другие люди… Он только смотрел на друга, жадно, словно наверстывая упущенное, читавшего про находки археологов. Радовался. И еще, внезапно вспомнив про то, как ему удалось раз и навсегда уйти от электронных игр, вдруг подумал… И даже сказал вслух…

Миша (Андрею и - в зал). Это еще неизвестно, кто кому больше помог!

 

Громко звучит вся песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «Письмо другу».

 

21 апреля 2016 г.

 

19.

 

 

БЛАГАЯ ЧАСТЬ

 

Пьеса

 

Действующие лица

 

Ведущий.

Марина.

 

На сцене – двое. Ведущий и Марина. Они стоят в сторонке, тихо беседуя. Ведущий что-то спрашивает, уточняет. Марина объясняет. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Ведущий (выходя на центр сцены).Откуда Марина могла знать, что обычная история, которая вот уже несколько лет повторялась из субботы в субботу, закончится так, что она не шла, а бежала к сестре после воскресной службы?.. А впрочем, пусть лучше она сама начнет, чтобы все было - по порядку!

 

Ведущий отходит в сторону. Марина занимает его место.

 

Марина. Все началось вчера вечером, когда я, как обычно в субботу, позвонила Ирине – так звать мою сестру, и как всегда, сказала: «Ирочка! Пойдем завтра в храм?» «Ой… - тоже, как всегда, сразу замялась она. – Я бы и рада! Но ты же ведь знаешь - у меня завтра столько дел… столько дел! Стирка, готовка, глажка…» «Так сделала бы все это сегодня!» – опять, как всегда упрекнула ее я. И… ну что я могу поделать, если это действительно так, тоже, как всегда, услышала: «Да ты что? Сегодня у меня и без того дел хватило! Не понимаю - как это ты успеваешь: и отработать пять дней на двух работах, и накормить, обстирать свою семью, да и еще и в храм два раза в неделю сходить!» «Так потому и успеваю, что хожу туда! - как смогла, объяснила я. - Давай ты тоже попробуешь, хоть разок, а? Ну хоть разочек… Тем более, что завтра не только воскресенье, но и великий Богородичный праздник!» Да только и это не подействовало. Только вызвало в сестре раздражение. Как всегда… «Нет, - уже решительно отказалась она. – Как-нибудь в другой раз!

 

Марина и Ведущий меняются своими местами.

 

Ведущий. А потом была служба. Марина, (с улыбкой выделяя.) как всегда, придя в храм пораньше, написала записки о здравии всех родных и знакомых, о упокоении душ усопших родителей и особенно близких ей людей. Поставила, как обычно, свечи перед всеми иконами. Она очень любит эти последние мгновения перед началом службы. И всегда приходит за 15-20 минут до первого возгласа священника.

Марина (со своего места). А как же иначе? Ведь они наполнены какой-то неповторимой тишиной и торжественностью, которых я больше нигде и никогда не встречала. Ни в театре, который до того, как мне впервые прийти в храм, я любила больше всего на свете, ни в концертных залах, ни тем более, в других, какими бы они ни были большими и солидными, помещениях и домах.

Ведущий. А, еще Марина старается делать так, чтобы не отвлекать потом молящихся людей хождением и неизбежными при подаче записок и покупке свечей разговорами у свечного ящика. Когда священник вышел из алтаря с Крестом и Евангелием и прочитал положенные молитвы, она исповедовалась и благословилась на Святое Причащение. Затем с легкостью, которую тоже не сравнишь ни с одним из земных чувств, это я и по себе прекрасно знаю, она отошла от аналоя с лежащими на нем Крестом и Евангелием. Прихожан в этот день было немного. Каждый стоял на своем – наиболее удобном и привычном для него месте. У Марины оно - слева, около окна. Там, где висит большая, два года назад совсем черная, а теперь сама собой, чудом просветившаяся до ярких, сочных красок, «Иверская» икона Пресвятой Богородицы. Она заняла его, выслушала громко читаемые пономарем часы, которые, казалось бы, давным-давно уже должны были наскучить ей, так как неизменно повторялись перед началом каждой Литургии, и тем не менее, каждый раз притягивали чем-то новым. (подыскивая подходящие слова и, наконец, находя их.) Будто впервые услышанным! Но все-таки самое главное было впереди. Марина все с большим нетерпением, перераставшим в то, что можно было смело назвать трепетом души, ждала его. И, наконец, раздался возглас, от которого у нее каждый раз сладко сжималось сердце, а на глазах невольно появлялись слезы: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа!» «Аминь!» - громко и радостно грянул хор. «Аминь!» - мысленно, с благодарностью Богу за то, что Он сподобил их, простых земных людей, встать на самом пороге Небес, произнесли все пришедшие в храм. Так началась Литургия. Марина слушала возгласы священника и пение певчих на клиросе. И, как она сама мне только что призналась, неслышно для других, но очень громко для себя, повторяла за ними: «Господи, помилуй!»

Марина (подходя к Ведущему). А как не повторять? Хоть я и крещена с детства, но в храм стала ходить, только когда уже стала взрослой. А сколько до этого было грехов, которые я по незнанию за грехи даже и не считала?..

Ведущий. Потом алтарник читал Апостола. Хотя он и очень старался, к сожалению, трудно было уловить смысл священного текста. Мало того, что он был на церковно-славянском языке, с непривычными для слуха современного человека именами и названиями городов, и, в отличие от часов, обычно новым, так еще и читался сбивчиво и почему-то с паузами почти после каждого слова. Тем радостней было слушать потом чтение Святого Евангелия, которое священник читал громко и нараспев так, что отчетливо было слышно каждую букву. На этот раз в Евангелии говорилось о двух сестрах - Марфе и Марии. Одна из них, Марфа, заботилась о многом угощении. А другая, только слушавшая Христа, Мария, избрала, по словам Спасителя, благую часть.

Марина. Я даже вздрогнула, таким созвучным показался этот отрывок моим отношениям с сестрой. Даже имена двух сестер из Евангелия были так же похожи между собой, как и у нас. Вспомнив про оставшуюся дома Ирину, я огорчилась и мои мысли ее тут же отлетели далеко от храма и продолжавшейся в нем службе. «Нет, - твердо решила я. – Нужно непременно уговорить ее» Как никто лучше знавшая свою сестру, я стала перебирать все возможные доводы и аргументы, которые могли бы подействовать на нее… Но тут спохватилась, и продолжила слушать Евангелие.

Ведущий. Несколько раз еще мысли Марины убегали в дом ее сестры, и она не без труда заставляла себя думать о службе. Окончательно удалось ей справиться с собой, когда на клиросе запели «Херувимскую». «Всякое ныне житейское отложим попечение», - прозвучало в полной тишине, и тут уже Марина, не отвлекалась ничем посторонним. После этого она причастилась. И совсем было уже позабыла о своей сестре. Как вдруг священник в проповеди сам напомнил о ней.

Марина. Да! Батюшка, как всегда, пересказав то, что говорилось в Евангелии, с горечью вдруг заметил: «Вот смотрю я вокруг, вижу, как мало сегодня людей в храме, и с болью в душе думаю о тех, кто не пришел сегодня на службу! Ладно бы еще был будний день, когда хочешь, не хочешь, нужно идти на работу. Но сегодня же – выходной. А ведь Литургия – это самое важное дело, которое только может быть в нашей земной жизни! Не случайно святые отцы выработали апостольское правило, согласно которому человек, не ходивший без уважительных причин три воскресенья подряд в храм, отлучается от Церкви. Разумеется, до тех пор, пока не покается и не начнет снова ходить в храм. Но тем не менее! Вы представляете, что это значит?..

Ведущий (добавляя). В девятнадцатом веке жил святитель Иннокентий Московский. Так вот, есть свидетельство, что когда к нему в храм однажды принесли отпевать усопшего, он первым делом спросил: «А как давно покойничек был в церкви?». «Да уж с полгода!» - ответили ему. «Болел?» «Нет, то был занят домашней работой, а то просто ленился!» «Ну, так несите его обратно! Толку-то ему от того, что его отпевать будут!» - ответил на то святитель.

Марина. Да… Вот и батюшка обвел всех нас изучающим взглядом, как бы пытаясь понять, достаточно ли сильное впечатление произвели его слова на прихожан. Ведь если да, то глядишь – и в следующее воскресенье или на большой праздник будет гораздо больше людей! После этого он продолжил: «Конечно, мне могут возразить, что после работы - на выполнение домашних дел только и остаются два выходных дня. Дорогие мои! Это всего лишь лукавая отговорка! Можно ведь распределить все дела, скажем, на каждый вечер и один день в неделю полностью посвятить Богу! Да что я говорю можно – необходимо! Ведь об этом даже в Заповеди говорится! Шесть дней работай, а седьмой посвящай Богу твоему. Но разве по этой Заповеди живет сейчас большинство людей? Да и вообще, по Заповедям ли живут сейчас? Счастье, что Господь так любит нас и желает нашего спасения, что если мы не идем к Нему по своей свободной воле, то Он призывает тогда нас через различные жизненные ситуации – скорби и искушения. А это могут быть болезни, несчастные случаи, которые на самом деле – далеко не случайные!» Услышав это, я сразу вспомнила о Ирине… А дальше – больше! Одна из женщин, с которыми я вышла из храма после службы, вдруг сказала: «Истинную правду сказал батюшка! Я вон однажды в воскресенье вместо того, чтобы пойти в в церковь, затеяла большую стирку. И что бы вы думали? Наступила на обмылок и сломала ногу! Полгода в гипсе пробыла. С тех пор, еще и колокола не начинают звонить, а я уже тут, как тут!» «Знакомая история!» - подхватила другая женщина. И принялась рассказывать о своем, похожем случае, который, как не зря говорил батюшка, далеко не случаен! Затем третья – о том, что произошло с ней. Я уже так перепугалась за сестру, что не знала, как и быть. И, услышав очередное начало: «А у одной, покойной теперь подруги, которая не пошла на службу, когда вот тоже, как сегодня, совпадал Богородичный праздник с воскресеньем…» - не дожидаясь окончания рассказа, невольно прибавила шаг так, что быстро обогнала всех женщин…

Ведущий. И, в конце концов, побежала!

Марина. Да! Да! Минуя лифт, я бегом, через две ступеньки поднялась на пятый этаж. Открыла своим ключом дверь. Не разуваясь, пробежала через коридор и… в ужасе замерла на пороге зала. Моя сестра… Ирочка… навзничь лежала на диване. Ее лицо было бледным. Если не сказать, белым. Рука безвольно свешивалась вниз. Ноги у меня сразу стали ватными, непослушными. «Господи!... – прошептала я, бессильно опускаясь на пол. – Опоздала…» И тут… тут рука сестры вдруг шевельнулась. Она… подняла ее и жестом бесконечно уставшего человека отерла тыльной стороной ладони лоб. А потом снова уснула… «Успела!» - увидев это, только и смогла выдохнуть я. Да… Я была безмерно рада, да что там рада – просто счастлива, что на этот раз для моей упрямой сестры все обошлось так благополучно, но... «Но как… - чуть было не застонав от отчаяния, тут же вдруг подумалось мне. - Как объяснить ей всё, когда она, наконец, проснется?..»

Ведущий. (разводя руками - залу). И правда – как?..

 

Звучит песня.

 

21 апреля 2016 г.

 

20.

 

 

ВЕЧНАЯ ЛЮБОВЬ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Рассказчик. (выходя на центр сцены). Эту прекрасную венчающуюся супружескую пару мне не забыть никогда. А ее удивительную историю ― тем более. Ее даже начать хочется по-особому. Потому что для многих такая любовь ― настоящая мечта. А для некоторых, из живущих, в так называемом гражданском браке, который ― с духовной точки зрения ― самый настоящий блуд, увы, просто сказка. Чтобы привлечь внимание даже их, я и начну вот так…

 

Песня начинает звучать тихо-тихо…

 

Рассказчик. Жили-были, как принято говорить, в сказках, старик и старуха. И была у них… ― но тут вымысел кончается и начинается самая настоящая быль ― любовь. Да такая, что ни словом сказать, ни пером описать. Верная. Нежная. Трогательная до слез… С первой минуты их мимолетной встречи у журавля-колодца с хрустально чистой водой!

Они-то и встретились на рассвете. И были вместе до самого их позднего жизненного вечера. Нынче трудно поверить обоим… Но прошло немногим меньше 70-ти лет с того времени, как шедший с войны мимо незнакомой деревни парень, тогда Антон, а теперь давно уже Антон Антонович, разыскал понравившуюся ему девушку (Веру ― Веру Сергеевну), да вскоре женился на ней. Иными словами ― целая жизнь. Которую только на бумаге можно описать несколькими словами. Антон был тогда красивым парнем. На загляденье всем девчатам всего его неблизкого пути. Еще бы… Мало того, что широк в плечах, работящий, не пьющий и хорош собой. Да еще ― два боевых ордена и три медали на гимнастерке. Он ведь сыном полка воевать начал. Да и потом, к концу войны, уже полноправным солдатом, наград прибавил… Но и Вера, под стать ему, была настоящей красавицей. Как же обрадовалась она, когда в их калитку вдруг постучал тот самый парень, который так приглянулся ей пару дней назад у колодца… И так как война забрала у нее родителей и совсем недавно бабушку, то благословения на брак спрашивать ей было не у кого. А Антону оно и не требовалось. Ему вполне достаточно было и того, что их тут же расписали в сельсовете!

 

Песня стихает.

 

Рассказчик. Сначала Вера на это от счастья даже внимания не обратила. А потом, сызмальства воспитанная в глубокой вере, поняла, что это у него вполне серьезно. Как говорил он сам ― твердая жизненная позиция! И каждый раз, когда она начинала говорить мужу о Боге, о вере, о том, что хорошо было бы крестить рождавшихся у них детей… то он… он сразу как-то мрачнел. Насчет детей еще ничего. Их все же крестили, соблюдая, по вынужденной мере тех безбожных времен, все предосторожности, в соседней области. Антон Антонович-то ведь вскоре большим начальником стал. И, значит, прознай про это руководство, партийного билета и вместе с ним хорошей работы, мог бы мигом лишиться раз и навсегда. Но, любя жену, он был не в силах отказать ей. И, как прежде на войне, каждый раз шел без страха на риск. Сам договаривался со священником. И, как можно раньше ― первенец у них умер сразу же после родов ― отвозил жену с сыном или дочерью на служебной машине, делая, как бывший разведчик, все так, что даже водитель ни о чем не догадывался.

 

Снова потихоньку оживает песня.

 

Рассказчик. Так ползли дни… Летели годы… Мелькали десятилетия… Ставшая Верой Сергеевной ― Вера терпела. Ждала. Молчала. Ни единой ссоры, да что ссоры ― недомолвки не было у них за всю жизнь. Но тут чувствовала, заговори она о вере всерьез ― и не миновать беды. Только, словно ненароком, клала рядом с газетами мужа свои церковные книги. Те, в которых говорится вся правда о Боге и вере, которую так тщательно скрывала от людей безбожная власть. Да иногда, оставшись надолго одна, доставала из шкафа завернутые в бабушкины шали древние родовые иконы. Обливаясь слезами ― любимый-то, как выяснилось прямо на свадьбе, был у нее даже не крещенным! ― молилась о нем. Просила, чтобы Бог ― Сам вразумил и наставил Антошеньку на спасительный путь. Иначе ― как же они, так любящие друг друга ― будут в Вечности навсегда порознь?.. Однажды он так и застал ее за этим занятием… Потихонечку пятясь, чтобы не смутить жену, вышел из комнаты. Ничего не сказал. Только на следующий день за то время, когда жена ходила в открывшийся после разрешения в стране веры храм (он и тут ни словом не возбранял ей делать этого, даже раньше, когда на Пасху она ездила в соседний город), взял молоток, гвозди… И возвратившаяся Вера Сергеевна с изумлением увидела аккуратно прибитые на стене иконы. Но молиться перед ними Антон Антонович не стал. Ни-ни! ― об этом не могло быть и речи! Как бы там ни было… Жили они так дальше, не тужили. Дети радовали. Сначала внуками. Потом те ― правнуками… Словом, они настолько привыкли к этой земной жизни, что уже казалось, так будет продолжаться всегда. И их счастью не будет конца. Как вдруг…

 

Песня опять стихает.

 

Рассказчик. Оба они почти одновременно заболели смертельной болезнью. Поначалу тщательно скрывали это друг от друга. Умоляли молчать и врача. Да все равно ― встретились однажды в онкологии… Возле его кабинета! Отпираться было бессмысленно. Да и не умели они лгать друг другу. Так, бережно, из последних сил, придерживая один другого, добрались до дома. Здесь они долго молчали, гладя друг друга уже начинающими просвечиваться пальцами по бесконечно дорогим рукам, плечам. И Вера Сергеевна вдруг, открывая то, что так мучительно томило ее сердце, прошептала: «Как же я буду там без тебя? А ты без меня?..» Услышав это Антон Антонович вздрогнул, словно от удара… Он, не боявшийся с самого детства в жизни никогда и ничего!!! И сказал: «Знаешь, я признаюсь тебе… Но сначала и ты скажи честно, ты не случайно ведь клала на мой журнальным столик свои книги с крестами?» Вера Сергеевна, всхлипнув, кивнула. «Так вот, ― удовлетворенно кивнув, продолжал Антон Антонович. ― И я открою тебе свой секрет. Почитывал я их. Нет, чтобы уж быть совсем точным, сначала почитывал, а потом ― читал! Так что кое-что соображаю. И, учитывая, что времени у нас осталось не так уж и много, давай, срочно вызывай всех наших детей, родственников!» «Зачем?!» ― только и охнула Вера Сергеевна. «Неужели ему уже так плохо, что он чувствует совсем близкий конец?!» ― ужаснулась она. Но вдруг услышала то, на что еле-еле, совсем втайне надеялось ее бесконечно любящее, разрывающееся от жалости к мужу сердце. На наше венчание! А крещусь я, даю тебе слово, хоть завтра, без лишних свидетелей! Так он и сделал. А потом…

 

Вновь чуть слышно оживает песня.

 

Рассказчик. Потом они стояли в центре храма. Совершенно лысый (а когда-то такая пышная шевелюра была!) все время совершения таинства ― стоящий ровно, как на военном параде, девяностолетний старик. Иногда заботливо поддерживавший покачнувшуюся супругу… И она, маленькая, худенькая старушка ― в белоснежной фате!

 

Песня стихает.

 

После венчания, когда священник поздравил их и привел в пример всем остальным. Был воскресный день, и церковь была полна народу, оставшемуся на такое необычное событие. Обессилено прислоняясь к тоже едва державшемуся на ногах супругу, Вера Сергеевна, вновь глазами ставшая просто Верой, вдруг шепнула: «А знаешь, Антошенька, я ведь даже на нашей с тобой свадьбе не была так счастлива, как сейчас!» «Когда мы были совсем молоды и здоровы?!» - не поверил тот. И услышал: «Да! Да! Ведь тогда мы соединялись с тобой для земной временной жизни, и меня мучила мысль, что наше счастье когда-нибудь, да оборвет смерть. А сейчас ― для того, чтобы быть вместе ― вечно!» Антон Антонович серьезно поглядел на нее, на большие церковные иконы, на сияющий крест в руках священника…И впервые, с искренней верой сказал: «Слава Богу!» Раньше, на войне, чудом оставаясь живым, он, совершенно не вдумываясь, произносил эти слова, доставшиеся ему по духовному наследству от предков. А тут сказал от всего сердца сказал и даже повторил: «Слава Богу!» Ведь он и сам, поражаясь тому, был тоже безмерно, наверное, как еще никогда в жизни, счастлив…

 

Песня начинает звучать все громче и громче.

 

Рассказчик. …Вот такой рассказ получился об одной, поистине вечной, любви. Для многих, живущих в браке, но еще не венчанных, молодых и не очень молодых людей присказка. Но только не к сказке. А к самой, что ни на есть настоящей – яви!

 

Песня звучит на полную громкость.

 

21 апреля 2016 г.

 

21.

 

 

НА КРАЮ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Рассказчик (выходя на центр сцены, слегка торопливо). Кирилл выбежал из подъезда красивой элитной многоэтажки – предмета зависти жителей одного очень известного областного города – в сильнейшем возбуждении. Глаза его горели, словно у спортсмена перед стартом. Руки были напряжены. На лице написана готовность куда-то мчаться, спешить и что-то решительно делать. В этом не было ничего удивительного. В суете и спешке Кирилл пребывал всегда. (разводя руками.) А как иначе? Работа у него была такая, что постоянно требовалось решать массу неотложных проблем. А сегодняшний день и вовсе был особенным. За два часа ему нужно было почти одновременно, но строго последовательно решить в разных концах города пять дел. И не каких-то там повседневно-обычных. А очень важных. От которых зависело его благосостояние лет на пять, а то и десять вперед, включая осуществление давней мечты – приобретение собственной престижной машины. И которые он готовил без малого целый год.

 

Песня начинает звучать совсем тихо, так что угадывается, в основном, только мелодия.

 

Рассказчик. Сначала Кирилл хотел заказать такси, но посмотрев на часы, понял, что успеет на автобус. Да и ему даже некогда было вызвать машину по телефону на дом. Он очень торопился, одеваясь так, чтобы была соблюдена каждая мелочь – подходящий под цвет костюма с рубашкой галстук, ремень, дорогие часы, на которые сразу обращают внимание деловые люди, и – одновременно - в десятый раз просматривая положенные в роскошную кожаную папку бумаги. Казалось, все уже давно было предусмотрено, сделано и взято. И тем не менее, его не покидало ощущение, что он все-таки что-то забывает… Так оно и случилось! Уже спустившись на лифте до второго этажа, он неожиданно стукнул себя по лбу: «Ах, я растяпа!» И яростно забарабанил по кнопкам, требуя лихорадочно задергавшуюся махину остановиться, из-за чего вообще едва не застрял в кабине. К счастью, на этот раз (потому что бывали случаи, когда ему приходилось часами ждать прихода монтера) все обошлось благополучно. Кирилл быстро поднялся назад и, порывшись во всех ящиках письменного стола, отыскал старую запыленную записную книжку с полузабытыми именами и телефонами, которые – как знать? - могли вдруг понадобиться при встречах… Однако, даже засовывая ее поглубже в портфель, он снова почувствовал, что все равно что-то забыл. Причем, самое главное. Но что? Думать об этом было уже некогда. Он опаздывал на автобус. И… опоздал.

 

Песня совсем стихает.

 

Рассказчик. Выйдя за ворота кирпичного забора, который надежно окружал элитный дом, Кирилл увидел, что от автобусной остановки только что отошел единственный идущий до нужного ему района автобус. Следующий, насколько он знал и без расписания, должен был быть только через сорок минут. Сначала он даже чуть было не топнул от досады ногой. Но вовремя спохватился, вспомнив про свой представительский вид. И подумал: не беда! Поедет на попутной машине. А это даже быстрее и поможет ему выкроить лишних полчаса, чтобы по дороге решить еще одно вчерашнее, пусть не такое важное, но тоже весьма нужное дело. Он встал на краю тротуара и поднял руку. Но… что такое?! Это не помогло! Ни одна из машин не остановилась… Тогда Кирилл вышел на край обочины дороги. (с удивлением.) И странное дело: водители ехали мимо, словно не замечая фигуры парня, который сначала призывно, потом просяще и, наконец, умоляюще голосовал уже едва ли не на самой середине дороги. Наконец, одна из машин повернула в его сторону и затормозила у автобусной остановки. Кирилл радостно метнулся к ней, и… тут же получил сильнейший удар по ноге распахнувшейся дверцей. Вышедшие из машины парень с девушкой участливо осведомились, не очень ли ему больно и не нужно ли чем помочь? «Ничего, ничего!» – изо всех сил не позволяя гримасе боли исказить лицо, прохрипел он. Сунулся было в салон. Но там сидела еще одна пассажирка, солидная дама, которая, узнав, куда ему нужно, сказала, что им не по пути и велела водителю продолжать путь…

 

Вновь начинает тихо звучать песня.

 

Рассказчик. Хромая, Кирилл отошел от машины и сел на лавочку под навесом. «Надо было хоть номер машины записать!» – желчно посоветовал проходивший мимо пенсионер. «Зачем?» – недоуменно пожал плечами Кирилл. И услышал в ответ мстительное: «А чтобы не ездили!» Настроение было – хуже не придумаешь. Кириллу нужно было срочно возвращаться на дорогу и голосовать уже зеленоватой бумажкой в сто долларов. Что-что, а это всегда помогало! Но теперь он почему-то не торопился с этим. И не скупость была тому причиной. Чего-чего, а ее у Кирилла никогда не было! Не все сильней и сильнее болевшая нога… «Все суечусь, все спешу куда-то! Тороплю других, тороплюсь сам без передышки… - потирая ногу, неожиданно для себя вдруг с раздражением подумал он. – И так - месяцы… годы. И чего добился? Квартиры в элитном доме? Хорошо оплачиваемой работы с массой подработок? Если еще сегодня все удастся успеть – своей собственной машины? А все это, если разобраться, - стоит того?..

 

Громко звучит один из куплетов песни.

 

Рассказчик (как только песня смолкает). Кирилл вспомнил, как однажды чуть было не погиб из-за этой своей вечной спешки. Тогда ему приходилось туго, почти всюду со своими деловыми предложениями он встречал отказ. Но все равно, на что-то надеясь, упрямо спешил, спешил… И… (делая паузу.) Морозным солнечным днем, как всегда, быстрым, почти бегом, шагом, он шел с одной встречи на другую. Оставалось лишь перейти дорогу. И вот он, офис! Но тут что-то, уже даже и не припомнить что… хотя нет, вспомнил! Он решил тогда купить цветы в киоске, потому что деловая встреча была с женщиной-предпринимателем, - заставило его замешкаться. И расплачиваясь, внезапно услышал крики ужаса, от которых заледенело сердце. Метнул взгляд на дорогу и только охнул… Прямо на то место, где он, если бы не приостановился, должен был сейчас находиться, мчался цементовоз… (взволнованно.) Дело было зимой. Как раз после дождливой оттепели ударил сильный мороз, превративший землю в сплошной ледовый каток. Желтый свет перед перекрестком загорелся на несколько мгновений раньше, чем ожидал торопившийся на строительный объект водитель. Он попытался затормозить, но только потерял всякое управление цементовозом, и его юзом понесло прямо на тротуар. Огромная, тяжелая машина с крутившейся бочкой со страшным грохотом ударилась о железобетонный столб, который тут же, прямо на глазах, изогнулся в большой вопросительный знак. Словно ослепительные радужные искры, во все стороны полетели мелкие осколки разбитого лобового стекла. Водитель, к счастью, не пострадал. Люди, толпившиеся поблизости на автобусной остановке радовались. За водителя, за себя. И никто из них даже не подозревал, что радоваться надо было о нем! Только уже дома, глубоко верующая соседка, которой он рассказал про этот случай, добавив, что тоже бежал бы на желтый свет и наверняка оказался бы на месте столба, сказала: «Сам Господь спас тебя, отведя неминуемую беду!» И тут Кирилла словно осенило: «Господь!»

 

Вновь тихо-тихо начинает звучать песня.

 

Рассказчик. …После того случая Кирилл какое-то время ходил в храм. Ставил свечки. Купил молитвослов и, как указано в нем, старательно молился, совершая утреннее и вечернее правило. Однажды даже исповедался и причастился. Священник, видя его усердие, дал понять, что, если так и дальше пойдет, то он скоро станет алтарником. Но тут один знакомый познакомил Кирилла с нужными людьми, которые, в свою очередь, устроили его на эту работу с ее подработками. И началась эта бесконечная суета! (немного помолчав.)

 

Песня звучит чуть громче.

 

Рассказчик. С зеленой летней березы рядом упал осенний лист. «Странно, рано бы, вроде, еще листопаду!» - удивился Кирилл. И тут он вдруг вспомнил, что однажды прочитал в одной духовной книге, что Господь настолько знает всё на свете и так печется обо всем, что даже лист не падает с дерева без Его воли. Эта мысль, так поразила тогда Кирилла, что он ходил под ее впечатлением несколько дней. (со вздохом.) И только суета, как всегда, отвлекла его, и он вспомнил об этом только сейчас…

 

Песня умолкает.

 

Рассказчик. Через дорогу, по которой почти непрерывным потоком шли машины, на его глазах, быстрым шагом принялась переходить тоже, очевидно, куда-то спешившая женщина с ребенком. Он у нее так рвался вперед, что мать, не выдержав, взяла его на руки. И, несмотря на истерику, которую поднял тот, заболтав ногами, крепко-накрепко прижала к груди и благополучно перешла на другую сторону. Кирилл с облегчением посмотрел им вслед и усмехнулся. «Вот так и я, как этот малыш! Все сам… сам… сам… И это когда - лист с дерева, и тот без воли Божией не падает! - словно время остановилось, и он никуда не опаздывал, принялся размышлять Кирилл. – А уж, что касается человека!.. Погоди-погоди… Это что ж тогда получается?! Господь знает все, что я хочу. Он печется обо мне. Несет по жизни так бережно, как ни одна мать не несет своего ребенка. Он все видит! Все знает. Все понимает. В любую секунду готов помочь. Но только - ведь не все же для меня полезно… Да! Да! Если бы Богу было угодно, то я давно бы уже был на месте. И больше того, ехал на собственной машине, а не ловил чужую! Но почему-то все делается именно так: что я сижу на автобусной остановке, у края дороги, а может, для меня лично, уже и самой пропасти, с больной ногой, не зная, что делать…» «А впрочем, почему это не знаю?- вдруг понял он и, наконец, вспомнил, что именно забыл взять… вернее, сделать дома. – Знаю!» Он забыл… благословиться на дорогу и эти важные встречи у Бога. Взять у него благословение на начало благих дел. Как учила его никуда никогда не спешившая, но всегда во всем успевавшая, и в итоге наверняка попавшая в рай соседка. Ведь он сам вызывал к ней священника, который прособоровал и причастил ее перед самым, что ни на есть, концом!

 

И вновь тихо-тихо звучит песня.

 

Рассказчик. «Все, хватит суетиться! – решил Кирилл и, подняв почему-то разом повлажневшие глаза к небу, прошептал: - Господи, прости меня за то, что все это время я не доверял Тебе… прости, за то что я всегда старался и теперь вот стараюсь делать все сам и по-своему. Хотя Ты гораздо лучше знаешь, что мне нужней и полезней. Прости и… благослови! Насколько я помню, Ты не разрешаешь нам клясться. Поэтому я просто отныне все предаю в Твою волю! Сейчас и навсегда!» (после небольшой паузы.) Едва Кирилл довел свою мысль до конца, как где-то совсем рядом раздался скрип тормозов. Он вздрогнул, возвращаясь в этот суетный мир, перевел глаза на дорогу и увидел, что на обочине стоит… такси. Стекло в окне дверцы приспустилось, и в нем показалось лицо пожилого усатого водителя: «Эй, парень! – весело прокричал он. – Чего сидишь? Тебе куда?» «Мне?» – прошептал Кирилл. «Ну не мне же!» - послышался ответ. Надо было что-то говорить… объяснять! Но… у Кирилла вдруг разом перехватило дыхание… Он внезапно понял, что Господь услышал его и таким чудесным образом дает знать, что принимает и - да-да! -одобряет… принятое им решение! «Туда!» - словно очнувшись, радостно показал он рукой вперед. Неторопливым шагом, но совсем не потому, что болела нога, подошел к машине. Спокойно сел в нее…И с тех пор, не спеша, успевал везде и всё. (помолчав, с улыбкой.) Даже рассказать мне эту историю!

 

Громко звучит песня.

 

22 апреля 2016 г.

 

22.

 

 

СВЕТ И ТЬМА

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит первый куплет песни Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «О, Иерусалим…».

 

Рассказчик (выходя на центр сцены, с письмом в руке и рассуждая сам с собой). Думал я, думал, как лучше преподнести вам не только радостно укрепляющий в Православной вере, но и наводящий на самые грустные мысли рассказ, присланный мне (глядя на письмо.) Светланой Борисовной... Тут я думаю обойдемся без фамилии… И решил, не мудрствуя лукаво (чего от добра — добра искать?), так и передать. Ничего не прибавляя и не убавляя. Вот этим самым, письмом (доставая из конверта листок бумаги и читая.) Моей дочке Лене сейчас 10 лет. А тогда было почти 6. Эта, просто потрясшая нас история, произошла совсем незадолго до того, как ей пойти в школу. Иными словами, все произошло 4 года назад. Мы как раз начинали тогда приобщаться к вере. Ходить в храм. Читать совершенно новую для нас, не насыщающую, да и то непонятно теперь чем, один лишь ум, а душеполезную литературу. И всего несколько месяцев буквально переиначили всю нашу жизнь. Весь ее смысл. (помолчав.) А теперь несколько слов о том, что привело нас к этому. Не какое-то яркое чудо (многообещающим тоном: «о нем в письме речь еще впереди!»), не убедительные слова родных или знакомых. А… личный пример одного человека.

 

Очень тихо звучит музыка.

 

Рассказчик. Я невольно потянулась за молодой женщиной, руководителем детского хорового коллектива, в который я отдала Лену заниматься пением еще в три годика. Уж очень светлым человеком показалась она мне. И я все присматривалась, все пыталась понять: откуда в ней этот свет? И вот однажды было ее выступление церковных песен. И сразу все выяснилось… Оказывается, наша руководительница — верующая. Поет на клиросе… Все стало там понятно, как будто нашлась Родина! Да-да, простите за на вид столь громкие, но идущие из самого сердца слова. Собственно, она и нашлась. И мы вместе с ней стали ходить в храм. Тогда мой путь к вере только начинался. Было много благодати - любви, радости; стихи, словно сами собой, писались глубокие и красивые… (разводя руками.) И никакого духовного опыта…

 

Музыка умолкает.

 

Рассказчик. Поехали мы однажды с Леной вдвоем в Египет, в Шарм-эль-Шейх. В январе, на зимние студенческие каникулы. Работала я в то время доцентом кафедры математики в вузе, это потом уже перешла в школу. И к данному рассказу не относится… (явно не соглашаясь: «К рассказу эта подробность действительно не имеет никакого отношения, но, учитывая, что письмо пишет столь высокообразованный человек, да еще специалист в такой строгой серьезной науке, которую, как говорится, на мякине не проведешь, я решил прочитать и это… Ну, а теперь продолжим!») Поездка была короткая — не больше 5-6 дней. И сразу, по приезду, нам с дочкой стали предлагать самые разнообразные и экзотические экскурсии. Всякую экзотику мы отмели сразу. А вот над одним предложением призадумались… Еще бы! Ведь экскурсия была - Иерусалим! На Святую Землю… Но — экскурсия претяжелая. Всего на сутки, с часу ночи и до часу ночи. И это почти сразу после долгого перелета в Египет, буквально на второй или третий день нашего пребывания там… Я бы, конечно, отправилась с превеликой радостью. Не задумываясь. Но ведь со мной был ребенок… Стала я у нее спрашивать – как нам быть. Вот то предлагают, то, то… Думала, выберет маршрут, где полегче. Но Лена оказалась просто бойцом. «Выдержу! — говорит. – Едем туда, где жил Сам Христос!» Она-то говорит, а мне страшно: все-таки акклиматизация. Да и ребенок маленький. Но уж очень обеим нам хотелось поехать. И… поехали.

 

Снова звучит музыка.

 

Рассказчик. Все шло, как положено. Ночь в автобусе. Таможня. Ранним утром — на Мертвое море. Опять автобус. И наконец — Иерусалим!.. Того, что чувствовало сердце, не перескажешь никакими словами. Даже в самых лучших стихах. Ведь мы шли по Земле, по которой ходил, проповедовал, творил чудеса, где был распят и воскрес Спаситель мира — Иисус Христос… День был, словно по заказу — солнечный, светлый, праздничный. Хотя мы обе — в двух кофтах — «зима» все-таки! Объехали город. Побывали на смотровых площадках. В трепетном ожидании самого главного. И вот, наконец, оно… Мы — в Храме Гроба Господня! Вокруг толпится народ. Все всё осматривают. Разговаривают. Фотографируют. Суета. «Не то, не то!» — так и хочется крикнуть им. Вы лучше молитесь! Не упускайте такую возможность!..» Но — некогда! Не хочется терять даже мгновения, да и услышат ли те, кто приехал просто туристом? Я только чувствую благодать, радуюсь, что могу помолиться в таком месте, приложиться к святыням, и что у меня с дочкой есть целый день, чтобы вобрать в себя это Счастье! Так обошли мы храм и встали в очередь в Кувуклию. Кувуклия обнесена лоточками с песком, чтобы ставить в него свечи. (качая с удивлением головой.) Однако никто не ставит. Все зажигают пучки (тонких, 33 белые свечи) от Благодатного огня и только тушат в песке, чтобы потом увезти с собой, а затем зажечь свечи дома и освящать свои жилища. Это нам экскурсовод рассказала. Так продолжалось минут двадцать… Тридцать… И вдруг одна девушка (кореянка или китаянка) вышла из Кувуклии с зажженным пучком, поставили его в песок и… ушла, не взяв с собой. Ах, как ярко горел этот единственный пучок… А мы стоим в очереди, смотрим на него во все глаза — ведь он зажжен от Небесного огня! Когда мы еще до Него дойдем!.. И вот, через некоторое время, я ни с того ни с сего неожиданно для самой себя говорю дочке: «Лена! А ведь Небесный огонь не жжется!» Откуда я это вспомнила? Где слышала? Но разве до мысленного анализа мне тогда было? Раз так, то беру Лену за руку, мы выходим из очереди - все равно пока ведь стоим и запомнили, за кем, да перед кем - и подходим к огню. Я протягиваю руку — жара нет… Опускаю руку в огонь — он не жжется! Уж как я всегда оберегала свою дочь от любого огня, панически боясь, что она обожжется, дочку, а тут сама: «Лена! Суй руку!» И — чудо… Чудо!!!! Лена кладет ладонь на огонь — и тоже держит ее совершенно спокойно. «Леночка! — вспоминаю я о муже и забывая о своем недавнем мысленном осуждении других людей. — А ведь папа нам ни за что на слово не поверит! Скорее фотографируй!» Дочка вытаскивает фотоаппарат, маленькими пальчиками нащупывает кнопки. Все это время моя рука в огне. И он - по-прежнему не печет! Только ладонь закоптилась немного… Потом мы вернулись в очередь. И вот ведь странно — больше к пучку почему-то никто не подошел. Хотя нельзя сказать, чтобы у огня мы старались вести себя тихо или скрытно…

 

Музыка умолкает.

 

Рассказчик. После этого экскурсия продолжалась: Гефсиманский сад… базилика Успения Пресвятой Богородицы… Затем, несмотря на все мои опасения — совершенно благополучное возвращение. Сначала в Египет. Потом — домой. В Москве, конечно, мы всем рассказывали только о своей поездке в Иерусалим. Такое она произвела на нас впечатление. Все слушали, ахали, охали. И только руководитель хора заметила одну странную особенность. Больше того… У нее даже глаза расширились от изумления:

Светлана! Леночка! Да вы что?! Ведь Благодатный огонь не жжется только 20 минут и то — сразу после сошествия, на Святую Пасху! (после многозначительной паузы, улыбаясь.) А на дворе недавно Татьянин день был… То есть, январь! Но не зря дочка фотографировала. Слова — словами. А с документальными фактами не поспоришь. Вот такое чудо произошло с нами в Иерусалиме.

 

Звучит второй куплет песни Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «О, Иерусалим…».

 

Рассказчик. Но это еще не все. Тут есть приписка. PS. То есть, пост скриптум. В переводе с латыни, после того, что написано! Не хочется об этом, так бы и закончить рассказ на том небывалом Свете, но не могу умолчать, как не умолчала о том Светлана и о тьме… (глядя на письмо и читая.) Как я уже писала, сначала нас привезли на Мертвое море. Мы искупались. А потом, только уже в автобусе, нам сказали, что это море образовалось на месте гибели Содома и Гоморры. Эти два города были так страшно наказаны за грех, который так и называется теперь содомским… А я ведь тогда была на ранних сроках беременности. И трудно, конечно, точно сказать — то ли из-за того купания в проклятом самим Богом месте, то ли по иным грехам, но беременность протекала крайне тяжко, а наш младенчик, родившись симпатичным, крепким мальчиком, умер на 21-й день. Что теперь гадать… (помолчав.) Но… (строго.) Когда через какое-то время наш хор поехал на Святую Землю (на этот раз мы с Леной уже не смогли съездить), в точно такой же экскурсии на Мертвом море наша опытная наставница строго-настрого запретила детям купаться в нем и даже трогать так называемую ( с горькой усмешкой.) «целебную» грязь!».

 

Звучит третий куплет песни Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «О, Иерусалим…».

 

Рассказчик. Вот теперь все! Письмо заканчивается этими словами. (пряча листок в конверт.) Но мне вдруг подумалось. Это было наказание только двум городам за содомский грех. (повышая голос.) Так чего же ожидать тогда всему миру, который пытается возвести сегодня этот страшный, хотя бы из той, давней меры возмездия за него, грех — в ранг общедозволенности и даже… добродетели?! (зябко передергивая плечами.) Смотрю на детей, которых миновала трагическая участь сына Светланы, и становится еще более жутко. (помолчав.) Тогда погибло два города. Нынче, если не образумимся, под угрозой вся земля. И где же тогда они будут жить? (после паузы.) Да и будет ли жить — кому?..

 

Громко звучит вся песня Юлии Березовой на слова монаха Варнавы (Санина) «О, Иерусалим…».

 

22 апреля 2016 г.

 

23.

 

 

СОБСТВЕННЫЙ ОПЫТ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня..

 

Рассказчик (выходя на центр сцены, как только умолкает песня). Хотел Виктор Афанасьевич, человек весьма уже почтенных лет, поверить в Бога до самого, что ни на есть, донышка. Не разума, нет. С этим, по мере того, как он, крестившись, честно и беспристрастно, к удивлению и недовольству родных, прочитал великое множество — сначала дающих азы православной веры и затем сложных богословских книг, у него все было в порядке. А — до донышка сердца. И никак у него этого не получалось. А что удивительного? Уж слишком крепко, сызмальства вбивалось в сознание живших в безбожное время поколений, что Бога — нет. И после смерти тоже нет ничего. Одна пустота. Которой, кстати, боялся больше всего на свете Виктор Афанасьевич. И которая отравляла любую, без исключения — его служебную, семейную или личную радость, ибо в самый счастливый момент, зловеще напоминая о себе, говорила, что и она, как всё прочее на земле — когда-нибудь, да закончится…. Чего греха таить — он не только дома, на улице, в школе и институте учился этому безбожию, но и сам потом вбивал его в головы молодым. Когда, совершенно не вдумываясь в то, что говорит, читал в институте с преподавательской кафедры в лекциях по научному атеизму.

 

Начинает звучать негромкая музыка.

 

Рассказчик. Но вот, наконец, пришло время, и в стране впервые за десятки лет стали открыто говорить о Боге и вере. Виктор Афанасьевич прислушался. Крестился. Стал читать утренние и вечерние молитвы. Ходить в храм. Исповедоваться... (со значением.) Первая исповедь длилась два с половиной часа! Причащаться... Страх перед смертью постепенно исчез. Вместо него появилось незнакомое доселе спокойствие. Жизнь обрела совершенно новый смысл. И все-то было бы прекрасно, так что и желать ничего большего нельзя. Если бы не одно но… Да, он ежедневно, как бы ни торопился и ни уставал, совершал утреннее и вечернее правило. Только как? Больше по чувству долга, чем по зову сердца. Порой скучая, позевывая… Да, он регулярно ходил в храм. Ездил в паломнические поездки. Был на Святой Земле! Выстаивал даже долгие великопостные службы. Но… ничего при этом не чувствуя, до конца не понимая, зачем все это, ловя себя на мысли, а не теряет ли он только зря время?.. При этом, конечно, он понимал, что все это неправильно. Что им просто потеряно то, чем искренне веками жили его прабабушки и прадеды: живая вера. Да что его предки — вся святая Русь! И, ища ее, эту живую веру, он то и дело взывал к Богу словами апостолов: «Господи, умножь во мне веру!» Повторял: «Верую, Господи, помоги моему неверию!» А еще молился апостолу Фоме, чтобы тот, на собственном опыте знавший, что такое обрести истинную веру после сомнения, помог ему. И, наконец… вымолил! (качая головой.) Только какой ценой!

 

Музыка резко смолкает.

 

Рассказчик. Однажды с Виктором Афанасьевичем случилась беда. Точнее, как плача, говорили его родные, несчастный случай. Закончившийся… клинической смертью. Но вот ведь, как бывает! Виктор Афанасьевич - выжил! И первым делом, выписавшись из больницы, стал поправлять родных, говоря, что тот случай для него оказался не несчастным, а самым, что ни на есть, счастливым! Он явно что-то видел или слышал во время своего краткого отсутствия на земле. Правда, объяснять, что и как, словно удерживаемый кем-то –наотрез отказался. Только, сияя глазами и блаженно улыбаясь, повторял: «Он есть! Есть! Есть! Есть!» «Да кто Он?!» — недоумевали родные. И, наконец, услышали в ответ торжествующее: «Бог!» А потом Виктор Афанасьевич с несокрушимой убежденностью уже сам убеждал каждого: «Есть! Есть! И рай! И… ад…» И спорить с этим было бесполезно. (после паузы – с улыбкой.) Причем, что самое главное, в первую очередь — ему самому…

 

Звучит песня.

 

22 апреля 2016 г.

 

24.

 

 

ТЯЖЕЛАЯ ПЕСНЯ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит Православная песня.

 

Рассказчик (выходя на центр сцены, как только она заканчивается). Ехала однажды Елена в поезде. Куда и откуда – неважно. Главное, что весь вечер, как это обычно бывает, из динамика в плацкартном купе слышались песни. Лежа на верхней полке, Елена бездумно и беззаботно повторяла их про себя. Большинство песен было из молодости, с хорошо знакомыми ей словами. А иногда – новые. Чаще всего пустые и глупые. Но одна из них сразу же привлекла ее внимание. Необычайно красивой и звучной мелодией. Кроме того, исполнял ее один из самых популярных в стране певцов. Эта песня настолько понравилась Елене, что она стала – тоже, разумеется, мысленно – вторить ей. И вдруг, внимательней вникнув в слова, она поняла… А песня-то ведь о том, что исполнявший ее готов отдать, или даже уже отдает душу врагу рода человеческого! (Помолчав.) «Да что же это теперь поют! А я, глупая, еще подпеваю! – ужаснулась Елена. – Ну не-ет, свою душу я никому не отдам! Разумеется, кроме Бога…» Решив так, она успокоилась. Но… было уже поздно. Эта песня, словно приклеилась к памяти. Она заворожила Елену. Вынуждала, как ни отгоняла та назойливые мотив и слова, повторять ее вновь и вновь. С ней она и уснула.

 

Звучит тревожная музыка.

 

Рассказчик. Проснулась Елена от страшного и непонятного чувства. Что-то огромное – гораздо больше купе, вагона, и, наверное, всего состава поезда, навалилось на нее. Так что нельзя было пошевелиться. «Ты - моя!» - мысленно но очень отчетливо услышала она леденящий самое сердце торжествующий голос. Почему-то вспомнила про песню. Сразу все поняла. Захотела перекреститься. И… (разводя руками.) не смогла! Не позволила ей сделать этого злая – в чем уже не было и тени сомнения – сила. «Моя!» - беснуясь от радости, продолжала торжествовать та. Ужас, страшная тоска охватила все существо Елены. «Нет, - не согласилась она. – Я – Божья!» «Моя! – в третий раз, уже уверенно и жестко повторил голос. – Ты ведь мне душу свою отдала!» Одно спасение оставалось для Елены. Иисусова молитва, к которой она не раз прибегала в, казалось бы, самых безвыходных положениях. Короткая – но такая спасительная: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную!» И тут она начала было молиться. Но - на всю молитву сил не хватило… Точнее, дыхания. С такой тяжестью навалилась на нее эта темная сила. «Господи!..» - еле-еле только и смогла промолвить она. И тут ей стало немного легче. Как будто ее слегка отпустило… «Иисусе Христе!» – обрадовавшись, продолжила она. После чего темная сила, точно испугавшись, отпрянула. А Елена, воспользовавшись этим, до конца прочитала молитву. «Сыне Божий, помилуй мя, грешную!» И ей стало совсем легко. До самого конца этой, как оказалось, весьма поучительной, не только для Елены, поездки.

 

Начинает, пока еще негромко, звучать еще одна Православная песня.

 

Рассказчик. Прошло время. Постепенно эта история, как и многое, что происходит в нашей жизни, притупилась в памяти Елены. Вытеснилась новыми событиями. Полузабылась. Но, как бы там ни было… С тех пор Елена уже не относится так бездумно и безрассудно к песням. (после паузы, многозначительно.) Какими бы звучными и красивыми они ни казались!

 

Православная песня звучит все громче и громче…

 

23 апреля 2016 г.

 

25.

 

 

НА ИЗЛЕТЕ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Рассказчик (выходя на центр сцены). Эта история произошла в Первую Мировую войну… (помолчав.) Отдыхали казаки после боя. У костра. Главной темой разговора, которую завел суровый и обычно скупой на слова подхорунжий, то есть, унтер-офицерский чин в казачьих войсках, было то, что, наконец-то, они перешли в наступление. Да не в такое, после которого, как это было в 1914 - 1915-х годах, приходилось месяцами бесславно сидеть в окопах или позорно откатываться назад, а, судя по всему, до победного конца. Любители жарких споров казаки, на этот раз все, как один, охотно поддакивали ему. И не только потому что он, как кавалер трех Георгиевских крестов, который за сегодняшний бой, по словам есаула, должен был получить и четвертый, пользовался абсолютным авторитетом. В самом деле. Орудий, винтовок, снарядов и патронов было теперь в достатке. Обмундирование тоже не в пример прежнему. Дисциплина наладилась. И настроение-то сразу у всех поднялось! После того, как верховное главнокомандование, а значит, и всю меру ответственности перед, и без того похожей на потревоженный улей, Россией взял на себя Государь Император, Николай Второй, пошатнувшееся положение в армии выровнялось. И было не сравнимо с тем, что было в первые два года войны. Действительно, началось такое масштабное и решительное движение вперед, что оно могло теперь остановиться только в Берлине.

 

Звучит тихая музыка.

 

Рассказчик. Обо всем этом и продолжалась беседа. И так бы она тянулась и тянулась… Как вдруг молодой казак с серьгой в мочке левого уха – ахнул: «Глядите-ка!» (приостанавливая рассказ и поясняя.) А надо сказать, так как теперь мало кто знает об этом, серьгу в левом ухе носили казаки, которые были в семье единственными сыновьями. Делалось это для того, чтобы по команде «равняйсь», когда головы всех в строю поворачивались направо, начальство сразу могло видеть, кого следует поберечь при отправке на особо опасные задания. (продолжая рассказ.) Словом, ахнул молодой казак и показал всем пулю, которую только что достал из-за пазухи. «Странно, - подивились казаки. – По всему, она должна была быть в тебе, а не у тебя на ладони!» Тут молодой казак осмотрел себя. И снял с шеи ладанку, маленький бархатный мешочек, с простой бумажной иконой, которую дала ему при прощании мать, умоляя никогда не снимать ее. Посмотрел он теперь на мешочек и увидел в самом центре небольшую чуть оплавленную вмятинку. Иконка, как это ни странно, осталась совершенно целой и невредимой. «То-то я не мог понять, что это так стукнуло меня прямо к горло… - пробормотал молодой казак. - Обожгло, точно от укуса пчелы!»А все, как один, казаки подались к нему. «А ну-ка, дай поглядеть!» «Надо же!» Казаки, передавая из рук в руки ладанку, качали головами. Дивились. «Да, повезло, парень, твоей матери!» – с благоговением поцеловав ладанку, повлажневшим голосом сказал подхорунжий. (помолчав.) Казалось, на том и делу конец. Но были и такие, что начали сомневаться. «Да ладно вам... Разве может остановить пулю простая бумажка? «Не иначе, как она уже на излете была!» И, хоть нашлись еще трезвые голоса, напоминавшие, что стрельба по ним велась прямо в упор… (со вздохом.) Это мнение убедило многих. Да так, что многие стали смеяться над чудом спасенным казаком. Не зная, куда деваться, тот не стал больше надевать ладанку на шею. А просто спрятал в карман. Ойкнул, уколовшись о положенную туда пулю. Чем вызвал еще больший, уже дружный, смех. Подхорунжий, видя все это, хотел цикнуть на смеющихся казаков, остановить. Но не стал. Только подальше от них отсел. Как от зараженных смертельным тифом. Перебрался туда, где сидел на пеньке, писавший письмо домой, молодой жене, его заместитель - вахмистр. «Обидели что ли?» – спросил тот. «Меня? – заиграл густыми бровями подхорунжий. - Да я сам кого хочешь обижу. Их, дурней, жалко! Нашли над чем зубоскалить… – и проворчал. - На излете… на излете…».

«Что?» – не понял вахмистр. «Говорю, на излете веры! – повысил голос подхорунжий. Что с ними такими дальше-то будет? Даже страшно становится…» «Тебе?! – не поверил вахмистр. - Ты ведь однажды на целую вражью роту - один! – не побоялся идти!» «Так то на роту! – пренебрежительно усмехнулся подхорунжий и со значением поднял указательный палец. - А это – на Бога… Чувствуешь разницу? Раньше, говаривали отцы и деды, как бывало? Исповедь, причастие и с чистой душой - в бой! Идешь, как на праздник! Потому что твердо знали: если жизнь за други своя положишь, то - пусть даже уже убитый – так и продолжишь свой путь прямо в рай, к Богу! А теперь, что за времена такие настали? Тьфу!» Он хотел сказать что-то еще. Давно собирался выговориться. Но тут его срочно вызвали к хорунжему.

 

Тихая музыка внезапно смолкает.

 

Рассказчик. Вернулся подхорунжий с приказом срочно седлать коней. И провести небольшую разведку. Там, где наверняка уже не было германцев. Просто – на всякий случай. (пренебрежительно махнув рукой.) Дело было столь неопасным и легким, что можно было даже не оставлять на месте тех, у кого в левом ухе – серьга. Выехали. Но… командование, как чувствовало, что это место нужно проверить По ним открыла стрельбу из орудий вражеская батарея. Словом, вернулись целыми и невредимыми все.. Кроме одного. Молодого казака везли, перекинутым через седло. Осколок снаряда, словно бритвой перерезал ему горло… Вскрикнуть – и то не успел! Казаки, сев вокруг не успевшего даже остыть костра, угрюмо молчали. Подхорунжий снова был суров и скуп на слова. Жалко было, конечно, парня. (помолчав.) Но еще больше – его мать, которой, вздохнув, сел составлять казенное письмо вахмистр…

 

Звучит песня.

 

23 апреля 2016 г.

 

26.

 

 

«ЖИВЫЙ В ПОМОЩИ…»

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит 90-й псалом.

 

Рассказчик. (выходя на центр сцены). Татьяна Ивановна приехала в северную столицу, когда та была Ленинградом, а ее еще звали Татьяной. А часто и просто – Танечкой. Было это незадолго до начала Великой Отечественной войны. Устроилась она работать на центральном телеграфе. Планы на дальнейшую жизнь были самые радужные. Светлые. Долгие. Ничто и никто, казалось, не в силах было помешать им. И вдруг - война. Бомбежки. Обстрелы. Блокада…

 

Начинает звучат тревожная музыка, которая почти сразу смолкает.

 

Рассказчик. Дом, в котором она жила, продержался недолго. (со вздохом разводит руками.) Прямое попадание авиабомбы. Вернулась Татьяна с работы – а дома-то нет! Села она перед дымящимися развалинами. Страшно. Идти некуда. Не к кому. И - плачет… Хорошо, что ее приютила одна сердобольная женщина. Как в тот же вечер выяснилось, потому, что была христианка. Не смогла она пройти, как многие другие, мимо чужой беды. Привела к себе. Чем смогла накормила. Как сумела – утешила. И сказала: «А чтобы больше никогда и нигде тебе не было страшно, и Бог охранял тебя даже во время бомбежек – вот тебе молитовка. Выучишь ее наизусть!» И протянула исписанный с одной стороны листок протянула. Взглянула Татьяна на него. А там написано: «Живый в помощи Вышняго в крове Бога Небеснаго водворится…» Вспыхнула девушка. Хотела, как подобает комсомолке, немедленно отказаться. Да вовремя вспомнила, что ей только что помогла одна только эта верующая... А все остальные, честные да правильные, словно и не заметили ее беды. Призадумалась она. А хозяйка: «Бери-бери, Танечка! Вот увидишь - она тебя от всех смертей защитит!» И, видя, что девушка колеблется, добавила… «Расскажу-ка я тебе, милая, как Господь, по этой самой молитве и от меня отвел однажды неминуемую беду!..»

 

Снова звучит и смолкает тревожная музыка.

 

Рассказчик. И стала сердобольная женщина говорить вот что… Это случилось, когда я, вот такой же как ты, молоденькой и красивой была. И когда я, до того, как выйти замуж за городского, жила в деревне. Понадобилось мне однажды срочно в город. И надо же такому – никто, кроме нашего скотника туда не ехал. А его, как говорили, не без основания, побаивались все женщины в округе! Но выбора не было. Перед поездкой мною были тщательно приняты все меры предосторожности. Первым делом я выбрала из своего не особо богатого гардероба самую длинную и широкую юбку, в которой обычно ходила в храм. Затем спрятала свои золотые роскошные волосы под старым, прабабушкиным еще, наверное, платком. И, наконец, надела такой огромный, растянутый свитер, что казалась в нем совершенно бесформенной. На прощание, мама наказала: «Если вдруг что – не кричи на всю округу «Спасите, помогите!», потому что волки в лесу тебя от этого мужика не спасут, а скорее читай про себя 90-й псалом. Он твоего отца в 15-м году на Германской войне спас. Только смотри, не позабудь его со страха!» И благословила меня в дорогу. В общем, отправилась я в дальний путь… Забилась в самый угол телеги. В разговоры – ни-ни! – не вступаю! Сижу молча. И вообще стараюсь держаться совершенно незаметной. Ну, словно стожок сена. Да только все это оказалось напрасным! Пока мы ехали через деревню и ближайшими за ней полями и перелесками, было еще ничего. Но вот отъехали подальше. И я сразу почувствовала по взглядам, которые начал бросать в мою сторону огромный, как глыба, скотник опасность. А потом стало ясно – не миновать беды! «Господи! – взмолилась я, видя, что вот-вот, и он уже бросится на меня – Заступи! Помоги!» И, следуя совету матери, быстро-быстро стала читать: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…» Но вот напасть! Мама моя, словно в воду глядела. Я и правда от страха напрочь забыла вторую половину псалма. Дошла до его половины и беспомощно зашевелила губами, не в силах вспомнить: как же там дальше? Так трясясь и доходила до половины, а потом вновь и вновь начинала сначала. И тут вдруг произошло то, чего я никак не ожидала! Скотник, судя по всему, окончательно принявший решение, как коршун напасть на беспомощную добычу, отбросил вожжи. Обернулся, поднимаясь во весь исполинский рост. Взглянул на меня. И… внезапно лицо его в ужасе исказилось! Ни с того, ни с сего, он схватился за голову и с диким воплем: «А-а-аааа!» - вывалился из телеги да, треща кустами и молодыми березками, помчался прочь. Ничего не понимая, я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за ближайшим пригорком. (помолчав.) Так прошло полчаса. Час… «Эй, - наконец, осторожно крикнула я. – Ты… жив?» «Жив…» - не сразу раздался ответ. «А где же ты?» «Тут…» А голос испуганный, жалобный. От такого голоса у меня и смелость-то сразу нашлась! Спрашиваю: «Когда же мы дальше поедем? Я ведь и опоздать так могу!» Услышав это, мужик, словно нехотя, появился из-за пригорка. Всего час, ну самое большее полтора, не было его. Но до чего же он изменился за это время! Весь как-то уменьшился в росте. Плечи его стали уже. Руки короче… Нерешительно подойдя к телеге, он с опаской поглядел на меня. И робко спросил: «Ну… так я … это… может быть, сяду?» «Конечно садись! - отвечаю, а сама ничего не могу взять в толк. - Поехали!» А он осторожно присел на скамейку взял вожжи, дернул ими, прикрикнул: «Н-но!» И замолчал. Теперь мы с ним словно поменялись ролями. Скотник ехал молча. А я, осмелев от его страха, сразу забыла, что лучше с ним не разговаривать, стала допытывалась: «Какая это муха тебя укусила? Ты чего это вдруг из телеги выпал?» Скотник, не оборачиваясь, только отмахивался от моих вопросов, словно и впрямь, как от мухи. И наконец, ответил. Вопросом на вопрос: «Слушай, только честно… Скажи, что это ты там делала?» «Когда?» – не поняла я. «Ну, тогда, когда я… одним словом, что было, то прошло!..» - забормотал скотник. «А-а, - поняла я. – Как что – молилась!» «Ну ты даешь! – с невольным уважением протянул мужик. –Я ведь, представляешь, обернулся, смотрю на тебя. И вдруг - вижу, одна половина тебя есть, а другой половины – нет! Нет и все, словно косой отрезало! И все это не в кошмарном сне – а наяву! Тут не то что из телеги выпадешь - умом тронуться можно!» Скотник снова долго молчал и, наконец, спросил: «Почему это так, а?» «А потому!» – уклончиво ответила ему я. Сама-то я знала причину. Точнее, догадывалась, что она, скорее всего, заключалась, в том, что я читала псалом только до половины. И он наполовину и прикрывал меня от насильника. Но не рассказывать же ее было этому мужику. Мало ли что ему снова придет на ум? Хотя, можно было и сказать! Ведь я, успокоившись, вспомнила и вторую половину спасшего меня псалма! Попробовал бы он, после этого, еще раз ко мне сунуться!»

 

Вновь звучит и смолкает тревожная музыка.

 

Рассказчик. Выслушала внимательно женщину Татьяна. Посомневалась: «Разве может какая-то молитва защитить человека от снарядов и бомб?» Но листок все же взяла. И хоть память у нее была многим на зависть – сразу никак не смогла выучить этой молитвы. Будто что-то не давало, мешало ей… Пришлось брать этот листок с собой на работу. Села она перед телеграфным аппаратом. Положила рядом с собой. Выпадет свободная минутка: учит. Работает – учит. Учит – работает. Начало кое-как, наконец, выучила. И тут… объявили воздушную тревогу. Все девчата, бросая чьи-то телеграммы на полуслове – бросились скорее на Невский, к бомбоубежищу. Она - за ними. Да вдруг спохватилась. Вспомнила, что молитовку на столе забыла! Охнула: «Ох, и достанется мне, если кто из начальства увидит! Ведь и работы тогда лишусь! А может, даже расстреляют, как врага народа!» И этот врожденный у всего ее поколения страх оказался сильнее воя сирены и близкого свиста бомб. Она тут же вернулась. Схватила листок. Бросилась обратно. Снова выбежала на Невский. И перед самым входом в бомбоубежище увидела огромную, только-только возникшую здесь воронку. Потом уже, не найдя в полутемном, но безопасном месте никого из своих, она, с ужасом, не веря своим ушам, узнала. Что они… Те, кто спешил с ней сюда… Все девятнадцать девчат… У которых, как и у нее, совсем недавно, были самые долгие, светлые и радужные планы на жизнь. И даже во время войны, по молодости они продолжали их строить… Красивые… Юные… Милые… Погибли! В той самой воронке… В живых осталась только она одна. И то -благодаря лишь тому, что на минутку вернулась обратно.

 

Звучит тихая музыка.

 

Рассказчик. Потом Татьяна сидела в огромном осиротевшем зале центрального телеграфа, беспрестанно плакала и в то же время думала: «Права… ох, как права оказалась приютившая меня женщина!» (помолчав.) Ведь ее действительно спасла эта молитва. (со значением.) Несмотря на то, что она даже не успела выучить ее наизусть…

 

Звучит 90-й псалом.

 

24 апреля 2016 г.

 

27.

 

 

САМЫЙ НОВЫЙ ГОД

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня..

 

Рассказчик (выходя на центр сцены, как только умолкает песня). Сколько людей ― столько путей к Богу. У Петра Нечаева он был такой. Не сложилась у него жизнь. (со вздохом.) Ну, не сложилась ― и все! Все вокруг, кто за глаза, а то и прямо, называли его неудачником. И, правда, если подумать... До пятидесяти четырех лет дожил, а своего угла так и не обрел. Снимал квартиру. Точней, даже комнату, потому что так было дешевле. И, к тому же ,не столь одиноко. Несколько раз был женат. Но ни одна семья не сложилась. Настолько неуживчивый был у него характер. Хотя во всем, конечно же, Петр обвинял жен. Институт он не окончил… Называл десятки причин, но главную умалчивал. А она заключалась лишь в том, что терпения не хватило! Несколько десятков работ поменял ― и все они были не по сердцу. Каждый раз, точно из-под палки все приходилось делать. (разводя руками.) И в итоге, нигде и ни в чем не сумел, как говорят психологи, реализовать себя. Только заработал, на нервной почве, целый букет болезней. Но ничего, жил ― не тужил. Успокаивал себя тем, что не один он такой. Пока…

 

Начинает звучать тихая-тихая музыка.

 

Рассказчик (после недолгого молчания). Однажды наступал очередной Новый год. Для всех сверкающий и веселый. А для Нечаева необыкновенно грустный, с каким-то, по особенному, печальным синим декабрьским вечером… Все дело было в том, что , подводя итоги очередной, предъюбилейной вехи своей жизни – а Павлу, надо сказать, довелось поработать и в бухгалтерии, где в нем укоренилась привычка во всем сводить дебет с кредитом… Так вот, вспоминая прожитые 12 месяцев, он вдруг заодно нечаянно пролистнул и все предыдущие годы. Словно посмотрел на себя со стороны и… Страшно ему стало от такого себя. Больно… Стыдно… Обидно… Почти до слез. Совесть неожиданно подсказала, что во всем он виноват он сам, и никто больше! «Ах, - вдруг подумал он. - Начать бы всю жизнь по-новому!» Да-да! С чистого листа, как это было когда-то в школе, когда он переписывал в новой тетрадке выполненное с ошибками домашнее задание. Но - как? Разве такое ― возможно… И так остро ему захотелось этого, ну, все на свете был готов отдать взамен, что от бессилия что-либо уже изменить он не выдержал и… заплакал.

 

Музыка начинает звучать чуть громче.

 

Рассказчик. А потом, чтобы поскорее забыться, Нечаев принялся обзванивать всех и, тщательно скрывая зависть, поздравлять с Новым годом. Желать семейного счастья. Здоровья. Новых успехов в дружной семье… на любимой работе…. Чтобы дети побольше радовали и поменьше, а еще лучше ― совсем не огорчали. Своих-то он, вместе с внуками, почти и не видел… А если и встречался с ними, то так, опять же благодаря его нервному, самолюбивому, да еще и скупому характеру, что потом не встречались годами. Так звонил он, звонил… И добрался, наконец, до самого счастливого, на его взгляд, ― из своих знакомых, из-за чего и звонить-то тому не особо хотелось, человека - Павла Андреевича Колоколова. (подумав.) Пожалуй, здесь требуется маленькое уточнение. Судя по фамилии, предки этого Павла Андреевича были священниками, которым в старину нередко давались такие, связанные с церковными словами, фамилии. Например: Преображенский, Рождественский, Богоявленский… Помялся-помялся Нечаев. Однако – звонить больше было некому. Да и как не поздравить? Он познакомился с Колоколовым относительно недавно. Нынешней осенью. Но не зря немного поработал консультантом в антикварной лавке, быстро все оценил. У того, хоть и скромно, все было, да только как-то просто и надежно. Красивая, несмотря на немалые уже годы, приветливая и заботливая жена. Прекрасно устроившиеся в жизни взрослые дети. Спокойные, послушные внуки. Свой, правда, уже старый, но вполне еще крепкий и уютный, доставшийся по наследству от родителей дом. Прямо во дворе, так, что не нужно было никакой дачи ― сад. С удивительно сладкими и сочными плодами! Огород, с необычайно вкусными овощами. Рассыпчатую, духмяную потом на тарелке картошку целыми кошелками пару раз привозил ему в эту зиму Павел Андреевич. Не на такси или автобусе, как приходилось все делать Петру, а на своей машине. Она у Павла Андреевича была далеко не из самых дорогих, но опять-таки, и это самое главное, ― ни разу не подводила его в дороге.

 

Музыка умолкает.

 

Рассказчик. Словом, набрал его номер Петр Нечаев. И состоялся у них такой разговор. «Здравствуй, Паша! С наступающим тебя Новым годом! ― привычно, с деланной улыбкой, громко сказал Нечаев. «Спасибо»― вдруг почему-то сдержанно отозвался Колоколов. «А что так не радостно?» - насторожился Нечаев. И не успел он начать пожелания: говорить про семью, здоровье и все прочее, включая машину ― чтобы она и дальше не ломалась, как услышал в ответ: «Видишь ли, мы ведь его особо и не празднуем…» «Как это?!» ― изумился Петр. «Так ведь Рождественский пост!» - объяснил Павел Андреевич. «И что же ― пустой стол и постные лица?» - усмехнулся Петр. «Ну почему? – послышалось в трубке. - Лица у нас как раз, самые, что ни на есть, веселые. Ведь пост ― это самое спасительное для души время! Конечно, сегодня, мы поблагодарим Бога за то что даровал прожить еще один год нам, стране, да что там – всему миру, испросим благословения на будущий. А завтра утром собираемся в храм, на службу!» «Да ведь все, ну, разве что, кроме людей с ненормированным графиком, даже на работу в этот день не ходят!» - возмутился Петр. «То на работу, ― поправил его Колоколов. ― А я сказал ― на службу!» «Да какая разница?» - не понял Нечаев. «Большая!» «Ну и – кому?!» «Богу!» - коротко ответил Павел Андреевич. (помолчав.) Петру приходилось уже слышать обо всем этом, и не только от своего нового знакомого. Только он всегда отмахивался, когда при нем начинали разговоры о вере в Бога, рае и аде… И неизменно он уверенно выдвигал свой главный аргумент. (с грустной улыбкой уточняя.) Ведь в свое время ему пришлось поработать ревизором в электричках и, наслушавшись безбилетников, он научился никому не верить так просто, на слово! Он так всем верующим, заговорившим с ним о вере и говорил: «А с чего это у вас такая уверенность в загробной жизни? Ведь оттуда же никто никогда не приходил!» И, не дожидаясь ответа, отходил с победно поднятой головой. То же самое сказал он теперь с усмешкой и Колоколову. Собрался уже прекращать разговор. Но тут вдруг услышал такое…

 

Снова звучит тихая музыка.

 

Рассказчик. Павел Андреевич вдруг принялся обстоятельно отвечать на этот вопрос! И приводить массу убедительно-веских примеров и неопровержимых доказательств: свидетелей, очевидцев, наконец, самих тех, кто вернулся, побывав ТАМ. Заверенных, как он произнес таким тоном, которому нельзя было не верить, подписями и печатями врачей, академиков, авторитетных ученых… Даже работниками спецслужб. Таких, как НКВД и КГБ. Дело дошло до того, что Павел Андреевич, прося подождать минутку, приносил книги зачитывал это прямо по ним… Так, что от былой уверенности Петра не осталось и следа. Больше того. В голосе Павла Андреевича было столько добра и теплоты, что-то такое понимающее и… полностью принимающее даже его, каким он был, что Нечаев неожиданно для самого себя признался: «А я вот, о жизни своей тут невольно задумался…» И рассказав о себе все, закончил главной своей болью ― что всего этого не изменить уже ни-ко-гда!» «Ну почему?» ― удивился Павел Андреевич. «Как это почему! Как почему?!» – не выдержав, сорвался на надломленный крик Петр. И тут… сначала к своему величайшему недоверию, потом не меньшему изумлению и, наконец, к неописуемой радости Нечаев узнал, что оказывается это… возможно! Да-да! Возможно!!! Где? В Православии!

 

Музыка умолкает.

 

Рассказчик. Стараясь не пропустить ни единого слова, Петр Нечаев слушал, что во время таинства исповеди человеку отпускаются все грехи, которыми он согрешил. Они, какими бы тяжкими ни были, просто перестают существовать в природе. Как бы смываются с человека. Или, как сообщил Павел Андреевич, ссылаясь на слова святых старцев, изглаживаются из книги его жизни. И здесь на земле, и главное ― в Вечности. «Но как… Почему?!»- ахнул Петр. «Благодаря Величайшей Жертве Иисуса Христа, пригвоздившего к Голгофскому Кресту все наши грехи!» уверенно и с благоговением ответил Павел Андреевич. И продолжил… Конечно, трудно человеку жить дальше и не согрешать вновь. Уж слишком сильны наши греховные привычки и страстные привязанности. Но Господом вновь и вновь даются силы, чтобы бороться с ними. Иными словами ― благодать. А она преимущественно, главным образом, подается в церковных таинствах и молитве. В добродетелях, то есть, творении благих дел ради Христа. Человек кается, кается… Разумеется, прилагает усилия для исправления, но, понимая, что сам он не сможет ничего, только Бог может ему помочь Своей благодатной помощью… И, наконец, настает такой счастливый момент, когда человек скорее пойдет на смерть, чем повторит свой прежний грех. А это значит, как говорят те же старцы, что Господь уже не просто отпустил, но и простил этот грех… «Но для такого надо потрудиться, - еще раз предупредил Павел Андреевич. - и немало. Молиться. Стараться по силам соблюдать посты и постные дни. Регулярно ходить в храм. Исповедоваться. Причащаться… «Постой-постой!» ― перебил собеседника Нечаев, уловив в разговоре для себя самое главное… (вновь поясняя.) Сейчас Петр работал охранником в ювелирном магазине и умел мгновенно анализировать ситуацию… «Ты сказал ― завтра идешь в церковь?» - быстро уточнил он. «Да!» - послышалось в ответ. «И… будешь исповедоваться?» «Конечно!» «Слушай, ― взмолился Нечаев. ― Научи меня, как это делать. И… возьми завтра с собой на службу!» «Нет вопросов, утром заеду! ― с готовностью отозвался Павел Андреевич. ― А подготовиться к исповеди лучше так…»

 

Опять тихо-тихо звучит музыка.

 

Рассказчик. Полчаса, до самого ухода Старого года, длилась еще их беседа. Колоколов посоветовал Петру не надеяться на память, да и бесы, которые всю жизнь плели паутину вокруг своей, даже не подозревавшей об этом, жертвы, как ураганом выветрят из головы все совершенные грехи, как только он подойдет к аналою. Поэтому лучше записать их. Все, до единого. Какими бы тяжелыми и стыдными они ни казались. (после небольшой паузы.) И Нечаев, старательно припоминая, всю ночь, когда большинство людей на земле пили, ели, танцевали, веселились, стреляли из ружей и пускали в небо ослепительные ракеты, писал и писал в чистой ученической тетрадке - ему и учителем пришлось поработать! - занося в нее всю свою грязную жизнь. В конце концов, тетрадь была исписана так, что пришлось занять место даже на одной из обложек… Так и не уснув, утром Нового года он с трудом дождался приезда Колоколова. Доехал в переполненной его родственниками машине до храма. Исповедовался… Священник, не смотря на то, что до этого Нечаев не постился, не вычитал положенного правила - все это будет потом, потом! - строго уточнив только, не вкушал ли тот чего и не пил ли после двенадцати ночи, даже благословил его… причаститься!

 

Музыка звучит громче.

 

Рассказчик. Вышел Петр Нечаев после службы из храма. Веря и не веря в то, что теперь он начинает свою жизнь с чистого листа! Вернее, как уточнил Павел Андреевич, с очищенного… Добавив при этом, что все равно, о содеянном нужно сокрушаться всю оставшуюся жизнь и благодарить… благодарить за такую величайшую милость Господа… «Да! Да!» - соглашался Петр. Не переставая думать о том, что его страшного, и как он вчера еще был уверен, непоправимого прошлого ― больше нет! Нет!! Нет!!! (после небольшой паузы, радостно.) И счастливей его в этот день, несмотря на то, что для многих, да что там многих – почти для всех - Новый год самый долгожданный и радостный праздник, не было на свете ― никого...

 

Звучит песня.

 

25 апреля 2016 г.

 

28.

 

 

ТОЧНЫЙ СЧЕТ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Рассказчик. (выходя на центр сцены). Вадим Спиридонович теперь пенсионер. А до этого он всю свою жизнь, после окончания торгово-экономического училища, проработал бухгалтером в статистическом управлении. То есть, привычка считать и систематизировать все вокруг была у него, как он сам говорил в крови. И он не смог избавиться от нее, даже выйдя на пенсию. Профессия, как еще любил приговаривал он – превратилась в хобби. В любое свободное время, а его теперь было более чем достаточно, он постоянно что-то считал. (подчеркнуто старательно, с иронией перечисляя.) Деревья в лесу. Отдельно лиственные. Отдельно хвойные. Собранные грибы. Тоже все – порознь. Яблоки у себя на даче. Те, что еще висели на тщательно подбеленных внизу яблонях. И те, что уже на земле. Не дозволяя себе съесть ни одного, пока не закончит расчеты. Пересчитал все, что таким образом можно было пересчитать. Задумался над тем, чего еще не учел. И в это время ему как раз позвонил один знакомый. Хороший. Верующий человек. С ним всегда было приятно разговаривать. Одно всегда огорчало – уж очень немногословный! Чуть-чуть поговорит, скажет, как обычно что-нибудь очень неожиданное и важное. И, вежливо извинившись, сразу кладет трубку. «Почему?» – спросил только теперь у него Вадим Спиридонович. И услышал в ответ: потому, что за каждое праздное слово человек будет держать ответ на Страшном суде. Задумался Вадим Спиридонович. После бесед с этим человеком он пусть пока не так, как еще тот, но уже – верил… И поэтому не смог не насторожиться…

 

Начинает звучать тихая музыка.

Рассказчик. «Гм-мм! – задумался Вадим Спиридонович. - За каждое… А я – вон сколько произнес только сегодня! А – во всей своей жизни! Да – сколько?» Целый час после этого он разговаривал, как обычно, не сдерживая себя в беседах. По телефону. Дома - с родственниками. Специально для этого выйдя во двор – с соседями. Но при этом – считал каждое произнесенное слово. (с улыбкой.) Отчего многие не без тревоги спрашивали – не заболел ли он? «Да нет-нет, как говорится, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, все хорошо, слава Богу, все нормально, можно сказать - прекрасно!» – машинально отвечал он. И прибавлял, впрочем, тут же вычитая: «Еще девятнадцать слов, из которых, как минимум, пятнадцать явно лишних, потому что повторяют уже вышесказанное, а два и вовсе греховные – из области веры в приметы!» В общем. за час таких слов набралось – несколько сотен. И подавляющее число из них, тех самых – праздных. Вадим Спиридонович умножил сказанное в этот один – экспериментальный! - час на 18 часов в сутки, потому что всегда поздно ложился и рано вставал. Затем на 365 (подумав, уточняя.) Через три года на 366! Потом на свои шестьдесят пять лет. Исключив из них семь младенческих. Посмотрел на то, что получилось в итоге и обомлел. Почти 30 миллионов! А сколько из них не просто праздных! Но – сказанных с осуждением… Лживых… Суеверных… Лукавых… Порой, стыдно сказать, непотребных. Одним словом – греховных?!

 

Музыка смолкает.

 

Рассказчик. Не долго думая, Вадим Спиридонович немедленно позвонил своему знакомому. «Что же мне теперь делать? Как быть?!» – объяснив ему все, встревожено спросил он. И к величайшему своему облегчению услышал, что, к счастью это дело вполне поправимое. Только нужно сходить в храм на исповедь. Искренне покаяться в празднословии. Во всех произнесенных ранее праздных и еще более греховных словах. И все они, сколь бы их ни было много, по величайшей милости Божией, будут совершенно изглажены из его книги жизни. «Как после произведенных мною подсчетов на калькуляторе?» – уточнил Вадим Спиридонович. «Для примера, можно сказать и так, - явно с улыбкой согласился сосед, и тут же голос его стал строгим: - Но впредь нужно стараться удерживать свой язык. И покаяться не только в одном этом грехе… Но, разумеется, и во всех остальных!» Вадим Спиридонович спрашивал… спрашивал… Как правильно подготовиться к исповеди… Что нужно говорить в первую очередь… Уточнил, когда завтра утром служба… Нет, не поздняя Литургия, а – самая, что ни на есть, ранняя! И только, когда разговор закончился, заметил, что машинально продолжал подсчитывать все сказанные им в телефонную трубку слова. (после паузы.) Но, подумав, разумно не стал прибавлять их к тем – прежним. (объясняя, со значением.) Потому что все они были о самом главном. А значит, среди них не было ни одного праздного!

 

Звучит песня.

 

25 апреля 2016 г.

 

29.

 

 

ПЕСОЧНЫЙ ПИРОГ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Рассказчик (выходя на центр сцены). Сколько лет пыталась Лидия Андреевна уговорить свою соседку, не совсем уже здоровую и далеко не в молодых годах женщину, сходить с ней в храм. И каждый раз словно коса находила на камень. «Зачем? У меня и так в жизни все есть! – неизменно отвечала соседка. – Разве что… кроме свободного времени! Вот когда совсем выйду на пенсию, тогда, может быть, и схожу…» Словом, ничего у Лидии Андреевны не получалось. И она очень сожалела об этом. ( сожалением.) Прекрасный ведь человек, эта соседка. Добрый. Отзывчивый. Сколько уже раз выручала, помогала! До сих пор на двух работах работает. Не для себя, нет! Она довольствуется самым необходимым. Все – для детей. Для внуков. И еще тем, кому живется хуже, чем ей. То есть, многочисленным дальним родственникам. Соседям, в том числе, и Лидии Андреевне…. Да и вообще - будь то даже совершенно не знакомые ей бедолаги на улице. (задумчиво помолчав.) Есть добрые люди, которые, с другими охотно поделятся – но предпоследним! А эта - и последнее, не задумываясь, отдаст. (разводя руками.) Но в храм, то есть к спасению – ни шагу!

 

Начинает звучать тихая музыка.

 

Рассказчик. Лидия Андреевна и так ей объясняла и эдак… Насколько все это важно. Книги духовные пыталась дать почитать. Молилась о ней… Узнав, что она крещена с детства – поминала в церковных записках церковных о здравии. Даже свечку перед чудотворной иконой однажды ставила. И все без толку! Как вдруг однажды…

 

Музыка резко умолкает.

 

Рассказчик. «Ах, и до чего же я внуков люблю! – увидев возвращавшуюся из храма Лидию Андреевну, не смогла не поделаться переполнявшей ее радостью соседка. Ей как раз привезли на выходные, и правда, очаровательных малышей - мальчика и девочку. И она с умилением смотрела, как те играют в песочнице. - Больше, чем когда-то детей! Правда-правда! Всю неделю жду - дождаться их не могу. Под первым удобным предлогом сама к ним еду. Правда, с каждым разом мне это все трудней и труднее. Ведь через весь город приходится добираться…При этих ее словах Лидию Андреевну, как осенило. Она вдруг поняла, что нужно говорить соседке. Чтобы та, наконец, лучше смогла понять ее. И сказала: «Вот так же и я!» «Что вы?» с недоумением взглянула на Лидию Андреевну соседка. И тут же испуганно осеклась. Весь дом знал, что у этой милой, верующей женщины был когда-то прекрасный, красивый сын. Танкист, офицер. Некурящий. Непьющий. Да погиб, даже не успев жениться… Ей только орден в красной коробочке привезли…

 

Снова начинает звучать тихая музыка.

 

Рассказчик. Соседка не на шутку заволновалась: как бы она не обидела ее неосторожным словом… не сделала ненароком больно… Но Лидия Андреевна сделала вид, что все хорошо… все в порядке… И улыбнулась: «Да я, собственно, совсем о другом – о своем. Хотя в чем-то и очень похожем. Вот вы как-то спрашивали, почему я так часто хожу в храм?» «Ой, да!» – обрадовавшись перемене темы разговора, торопливо согласилась соседка. Хотя, если честно, она и не помнила уже – когда спрашивала об этом? Да и спрашивала ли вообще?.. Ведь это никогда не интересовало ее всерьез… Ну да, возможно, как полагала она, действительно, есть что-то такое, чему не учили в школе и во что теперь верят, как теперь говорят, многие. А если его, этого чего-то нет – зачем только даром время терять?

 

Музыка умолкает.

 

Рассказчик. Соседка тактично собралась дать понять, что не расположена к долгим разговорам на духовные темы. Но Лидия Андреевна сама опередила ее. Она сказала, что очень торопится, и поэтому скажет всего лишь несколько слов. Соседка покорно приготовилась выслушать пару минут про храм, иконы, молитвы… Но вдруг услышала совершенно другое… (после паузы.) «Давайте представим на секундочку, что ваших внуков по какой-то причине не привезли в очередную субботу!» – предложила ей Лидия Андреевна. «Ой! - сразу оживившись, даже замахала на нее руками соседка. - Однажды дочка с зятем в отпуск всей семьей на полмесяца уезжали. Так я даже не знала, как доживу до их возвращения!» «А если они вдруг решат поехать на заработки за границу, – продолжала, упорно клоня к чему-то своему, Лидия Андреевна. - Скажем, на год или хотя бы полгода?» «Да я просто не переживу этого! Умру с тоски!» – призналась соседка. И тогда Лидия Андреевна, наконец, сказала: «Вот так же и я! Боюсь даже одной мысли, что буду целую Вечность без Бога! Причем, там, после жизни - даже умереть уже не придется… Хотя и будет такая тоска… такая мучительная от этого боль которую мы даже представить себе здесь не можем!» Еще раз улыбнувшись соседке, она ушла. И даже не знала, что та, сама не понимая, почему, теперь задумчиво смотрит ей вслед. (помолчав.) Несмотря на то, что внук и внучка наперебой звали бабушку, чтобы она посмотрела, какой красивый и вкусный песочный пирог они испекли ей на ужин!

 

Звучит песня.

 

25 апреля 2016 г.

 

30.

 

 

ЗА ВЕСЬ МИР

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Рассказчик (выходя на центр сцены).

 

Позади перроны, пристани,

Плеск воды и стук колес,

С голосистыми туристами

Расставание до слез.

 

– Оставайся с нами, что же ты?

– Нет, езжайте вы одни!..

– И не жаль, что будут прожиты

В келье молодости дни?!

 

Позади тропинка узкая

Через поле, в час страды.

И – о, эта щедрость русская! –

Сладость поданной еды.

 

– Оставайся! Ну?.. Куда же ты!

Нам работники нужны!

Здесь машины – всеми нажиты,

А уж девушки нежны...

 

Позади райцентра улица,

Зазывных киосков ряд...

Все идет монах, сутулится,

Прячет от соблазнов взгляд!

 

Песни, ругань, пьянка, скрежеты

Всех машин на всех углах...

– Оставайся, парень, где же ты?

Погоди, постой, монах!..

 

Но под сень родной обители

Он вошел и за людей,

Что кормили иль обидели,

В келье молится своей.

 

Начинает звучать негромкая музыка.

 

Рассказчик. На дорогу от монастыря до Москвы – около двух часов. Не считая ожидания транспорта. А так - 20 минут на автобусе до вокзала. И - почти полтора часа электричкой. Потом, еще немного на метро до монастырского подворья, где нужно получить для отца настоятеля важный пакет – и сразу обратно. То есть, на все про все – каких-то полдня. Всего-то ничего! (со значением.) Но для монаха Игнатия, который за пять лет пребывания в монастыре ни разу не выходил за ворота обители, с вечера, когда он получил такое задание от игумена, эта дорога казалась страшнее и дольше, чем до Луны… (с горькой усмешкой.) Причем, с топливом только в одну сторону! «И зачем только отец игумен отправил меня в эту поездку, когда есть другие, которые с превеликой радостью отправились бы в Москву.?» – терзался он молчаливым вопросом. Ведь ему так не хотелось этого… Но, как говорится – послушание выше поста и молитвы! А значит, спасительно для души. Для чего, собственно говоря, он и пришел в эту обитель. И жил в ней, пройдя одну за другой все необходимые ступени – трудника, послушника, инока, он стал, наконец, монахом. Умер, как сказал постригавший его архимандрит, для мира, чтобы, если сподобится, то есть достойно пройдет нелегкий монашеский путь, воскреснуть для Вечности. Ему дали другое имя. Оставив, по лишь изредка нарушаемой традиции, от прежнего (Иван) – только первую букву. День за днем отец Игнатий неопустительно ходил на церковные службы, братские молебны. В сердце, после мирской суеты и гонки, как белка по кругу, постепенно воцарились мир и тишина. Нарушаемые, правда, иногда искушениями и мысленной духовной бранью – как без этого в любом монастыре? Но быстро угашаемые взаимным примирением – если это была с кем-нибудь мимолетная вражда, а также смирением и молитвой. Молился он постоянно. В основном, с покаянием, о спасении своей души. С христианской любовью, которая выше любой земной любви, - о здравии сестры с братом, их детей. Своих крестников и всех тех, кто просил помолиться (значительно поднимая указательный палец.) Особенно горячо, порою до слез - о душах своих усопших родителей и сродников до четвертого колена, имена которых, к счастью, ему были известны. Вместе со всеми, и то, в основном, во время службы, когда и как это положено, то есть, осеняя себя крестным знамением и вторя возглашавшему прошение священнику, он молился и обо всех и за вся. Однажды, прося у него молитв за погибающего от пьянства сына, усталая, с грустными глазами паломница с уважением сказала, что ведь они, монахи, молятся за весь мир! И отец игумен не раз говорил об этом. Но он не совсем понимал этого. Зачем, недоумевал он, столь горячо молиться о живых – когда у них самих сейчас есть все возможности для спасения? Ну совсем как две тысячи лет назад, когда изнывающее от безысходной духовной тоски человечество, дождалось, наконец, своего Спасителя. И даже более того. Если тогда что-то было еще не явлено миру, не до конца понятно и прикровенно, то теперь из Священного Писания и Священного Предания – ясно все. Храмы открыты. Духовной литературы, из которой можно получить ответы на все возникающие недоумения и вопросы, более чем достаточно… За веру давно никто не преследует. (помолчав.) То ли дело те, кого уже нет и кто уже никогда и ничем не сможет помочь себе… совсем недавно он поделился этими своими мыслями с отцом настоятелем. И тот, вместо ответа, вскоре отправил его в Москву…

 

Музыка умолкает.

 

Рассказчик. Монах Игнатий шел к автобусной остановке в полной уверенности, что не все – так сразу и не может быть! – но большинство людей уже крестились, ведут православный образ жизни, в чем, собственно и заключается наше мирное исповедание православной веры. Соблюдают посты и постные дни – среду и пятницу. Регулярно ходят в храм. Ибо тот, кто три воскресенья подряд пропускает воскресную службу, - страшно даже помыслить! - согласно Апостольским правилам, до покаяния отлучается от Церкви. В итоге, особенно во время святых таинств Господь Своей благодатью – ведь без нее это просто немыслимо и невозможно! - очищает сердца. Изменяет на добрые и мирные самые злые и, казалось бы, неисправимые нравы. И ведет… Ведет людей ко спасению! Так шел отец Игнатий, молча молясь. И вдруг, дойдя до остановки, увидел… лежавшего у дороги человека. Остальные люди шли мимо, словно не замечая его. Недоумевая этому, монах бросился к мужчине. И, наклоняясь, чтобы спросить, что с ним, почувствовал резкий запах спиртного. Мужчина был просто мертвецки пьян. Подбежавшая с остановки женщина, со словами: «Негоже вам, батюшка, со всем этим связываться! Я сейчас позвоню его жене и обязательно дождусь ее! А вы идите. Вон уже и автобус подходит…» - сама прислонила мужчину к дереву. (покачав головой.) Благодарно кивнув и безымянно помолившись о ней, да и о пьяном – имена их Господь знает! - отец Игнатий, заторопился к действительно уже подъезжавший – иначе следующего пришлось бы ждать целый час – автобусу. Здесь ему настойчиво уступили место. Он сел. Стараясь не раскрывать своих молитвенных подвигов, спрятал под широким рукавом рясы четки. Раскрыл псалтирь. Начал читать. Но… Краем глаза на мгновение вдруг выхватил то, что словно само собой разумеющееся листал сосед. А это был красочно иллюстрированный, с самыми непристойными фотографиями журнал. Монах мгновенно прикрыл глаза. Но тут же невольно услышал то, что и о чем говорили вокруг люди. Съежился, как удара, от нецензурных слов. Потом огляделся… Время было летнее, жаркое. В отличие от него, ехавшего в душной, но спасительной черной одежде, пассажиры были в самом легком. И за редким исключением – хотя автобус был переполнен – лишь на двоих он увидел нательные кресты. Что было дальше – напоминало страшный сон. Какие там посты! Какая молитва! И в автобусе, а также в также битком забитой электричке, где ему уже не уступили место и вообще, как он заметил, чем дальше от монастыря, тем было все хуже и хуже, судя по разговорам людей и том, что они читали – мир и не подумал за пять лет приблизиться к Богу. Скорее, наоборот! Кто-то бросал на него косые взгляды… Кто-то язвительно высказывался в адрес Церкви… Сам толком не зная ничего о Ней, словно попугай повторяющий за кем-то, видать, хорошо во всем разбирающимся и явно водимым темными духами, чужие, злобные, преисполненные ядовитой клеветы и несправедливости слова… Отец Игнатий хотел возразить. Но вовремя прикусил язык. Еще во время ожидания электрички на вокзале он уже попытался сделать это. Сказав одним, что нецензурная брань – это оскорбление самой Пресвятой Богородицы. И после такой ругани, если наказание не последует немедленно, что, порой, кстати, к счастью, бывает, то людям нечего ждать в этой жизни и после нее чего-то хорошего. А другим попытался объяснить истинную подоплеку и суть всех нападок на Церковь. После этого на него самого обрушилась настоящая ярость и от первых, и от вторых… Хорошо электричка как раз подошла… И им стало не до него. Так что в электричке он уже терпеливо молчал, как никогда хорошо поняв предостережение Христа, что не следует метать бисер, эти бесценные, чистейшие зерна Веры, перед свиньями, то есть, ослепленными злобой, врагами истинной веры. Прислонившись удобно в углу, вагона, он достал Евангелие. Читал его. Изредка, глядя в окно, видел названия магазинов, кафе и развлекательных центров «Мир страстей», «Эгоист», «Обжорка»… Посматривал с невыразимой болью на пассажиров вокруг – не на всех, к счастью, но увы, на большинство. И… поражался тому - как же расходилось все сказанное в Евангелии с тем, что говорили, смотрели, читали и, судя по их же словам, делали люди! Для спасения которых и дал это Евангелие миру Христос… Потом электричка, как один из текущих в Москву со всех сторон в столицу ручейков, влилась в целое море столицы…

 

Начинает тихо, а потом все громче и громче звучать тревожная музыка.

 

Рассказчик. И тут монаху стало уже совсем жутко… Он шел, опустив голову и молясь. Ибо только тут – ах, как прав был отец настоятель, давая послушание на эту поездку! – понял, зачем ему, монаху, нужно горячо молиться не только об усопших. Но и за тех, кто еще живя телом уже почти умер душой. За всех этих людей – в автобусе… На вокзале… В электричке… В метро… За столицу… Страну…

 

Музыка внезапно смолкает.

 

Рассказчик. (после небольшой паузы, тихо, но проникновенно). За весь мир!

 

Звучит песня.

 

25 апреля 2016 г.

 

31.

 

 

РПК

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит солдатская песня.

А потом громкий чеканный шаг марширующих воинов

 

Рассказчик. (выходя на центр сцены). РПК – это рота почетного караула. Степан Виноградов, прослужив в ней более года, приехал домой в краткосрочный отпуск. На десять дней, не считая дороги! Он заранее распланировал все эти дни чуть ли не по часам. Походить по друзьям. Вместе с ними – на дискотеку. В кино. Съездить в областной город к поступившей в институт однокласснице, с которой переписывался все это время. А там – может быть, и в театр. И еще на футбол, который он очень любил. И в который почти профессионально играл до службы. Но… (разводя руками) едва он появился в квартире с родными, полузабытыми запахами - высокий, красивый, стройный - как его планы сразу же стали трещать по всем швам. Сначала мама, не зная, куда посадить и чем еще накормить сына, не отходила от него ни на шаг. Затем отец, дождавшись своей очереди, обошел с ним все главные улицы, к счастью, небольшого их города. И, будучи на полторы головы ниже, чуть ли не каждому встречному, с гордостью, говорил: «А это – мой самый маленький!» И, наконец, бабушка, на которую у него и так с самого детства таилась в сердце обида за то, что она настояла, чтобы его назвали, как всегда ему казалось, старомодным и деревенским именем Степан, причем, сама она все время говорила - Стефан, попросила его сходить с нею в храм. «Ноги-то у меня почти не ходят! – посетовала она. – Палочку тоже рука с трудом держит. А ты вот у меня какой кавалер – поможешь!» Степан ужаснулся, представив себе, что будет идти под ручку с бабушкой через весь город и куда - в храм! Но отказать ей не смог. Только спросил: «А это надолго?» И услышал в ответ: «Нет, что ты внучек. Всего два или три часа. С непривычки тебе, будет, конечно, трудно. Но, если что – у нас там лавочки есть. Можно и посидеть!

 

Снова звучит громкий чеканный шаг марширующих воинов, который почти тут же стихает.

 

Рассказчик. «Да ты что? – возмутился Степан. – Мне – трудно?! Да мы, если хочешь знать, в РПК не к такому привычны! Часами по стойке смирно стоять умеем! Да еще с тяжелым карабином в руке! Неважно – в мороз или зной! Никто и не шелохнется. Ротный у нас такой строгий, что ко всему приучил!» (помолчав.) Так прошла первая ночь дома. И рано утром вдвоем с бабушкой Степан отправились в храм.

 

Начинает звучать, но тоже тут же стихает солдатская песня.

 

Рассказчик. Бабушка шла медленно. Так, что Степану с трудом приходилось подстраиваться к ее мелким шажкам. Даже шажочкам. Прохожие, как ему все время казалось, с насмешкой смотрят на них. Точней, на него. Но оказалось, что это были только цветочки. В храме, на службе, к немалому удивлению Степана, у него вскоре неожиданно начала затекать спина. Бабушка же стояла, как ни в чем не бывало. Вся, словно растворившись в том, что громко возглашал священник из алтаря и пели на клиросе. А у Степана усталая тяжесть постепенно перешла и на ноги. Этого не могло быть. Но… было! Ноги его заныли и, когда все стоявшие на службе, кроме него, дружно запели: «Верую во Единого Бога Отца…», предательски задрожали. Под конец этого пения его замутило. Стало крутить. Словно белье, когда его выжимают… Стены с фресками и иконами так и поплыли перед глазами. Хорошо что, заметившая то, что он сильно побледнел и покачнулся, лет на двадцать, наверное, старше его бабушки – старушка, участливо посоветовала: «Ты бы шел посидеть, сынок!! И, видя что Степан сам уже не может идти, сама взяла его за руку. И подвела к стене. Туда, где стояли скамейки…

 

Вновь раздается громкий чеканный шаг марширующих воинов.

 

Рассказчик. Дома, куда они с бабушкой вернулись на такси, понемногу придя в себя, Степан недоуменно спросил: «Бабушка, я же ведь из РПК. И футболист к тому же. А почему в храме тогда еле-еле выстоял? То есть, высидел…» «О-о, - внучек! – протянула в ответ бабушка. – РПК – это земное. Футбол и вовсе от бесов. (поясняя.) Еще в начале 20-го века, когда только-только начала входить в моду эта игра, великий преподобный Оптинский старец Варсонофий, прозорливец и чудотворец, предупреждал, что она – от лукавого. Но это для тех, кто не знает. Бабушка, наверняка знала из книг, которых много было у нее в комнате. И она продолжала: «А в храме у нас – все спасительное, духовное. Вот вся вражья рать, как увидела, что ты пошел к Богу, и от них ускользаешь, разом и накинулась на тебя!» «Да разве такое может быть?» – хотел возразить Степан. Но тут же припомнив, как чувствовал себя во время службы, не стал этого делать. Понял, что да – оказывается, бывает. И что-то такое, о чем он всерьез никогда не задумывался, и правда, наверное, есть… Не случайно ведь, половины роты и сам – какой он ни есть суровый - ротный носят кресты на груди. Вспомнив об этом, Степан осторожно сказал: «Бабушка, а… крестик мой, ну тот, что ты всегда называла крестильным, - где?» «Сейчас, милый! Сейчас, мой Стефанушка!»– обрадовавшись, ласково заворковала бабушка. С непривычной уже для нее легкостью, она быстро сходила в свою комнату. Принесла и сама надела на шею внука его совсем ненадеванный детский крест. «Спасибо, как только заработаю – золотой себе непременно куплю! – благодарно кивнув, пообещал Степан и по давней привычке нахмурился: - Только что ты все время так меня называешь?» «А как же еще? – удивилась бабушка. - По-православному! Так звали великого святого – первомученика архидиакона Стефана, которого за исповедание Христа до смерти забросали камнями. И прадед твой, мой дедушка, в честь которого ты так назван, тоже казнен был за веру. Теперь он – святой!» «Вот это да!» - изумился Степан. Оказывается, у них в роду есть самый настоящий святой, каких изображают на иконах и кому молятся люди. А он… и не знал! И более того - назван в его честь! Вот будет о чем рассказать, когда вернется в роту, ребятам!

 

Снова, пока еще тихо, но все громче и громче слышится чеканный солдатский шаг.

 

Рассказчик. От той, давней обиды и недовольства на бабушку у Стефана сразу и следа не осталось. «Ай, да бабушка! – только и покачал он головой. - Всего за два-три часа уму-разуму научила!» (помолчав.) И еще неизвестно, долго-долго размышлял потом он, кто кому больше помог сегодня. Я ей… Или она – мне?

 

Чеканный солдатский шаг сменяет звон колоколов.

 

25 апреля 2016 г.

 

 

32.

 

 

БОГАТЫЙ УЛОВ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Рассказчик (выходя на центр сцены, как только умолкает песня). Сколько людей, столько путей к Богу. А у Олега Андреева, бывшего поначалу заместителем моего давнего друга Виталия, от которого, собственного, я и узнал эту историю, он был такой. Подошел однажды, к своему начальнику Олег и слегка виновато сказал: «Тут такое дело… Есть возможность за рыбкой хорошей съездить. В глухую тайгу. Отпустишь?» «Что у тебя за привычка – всегда просить отпуск, когда самая запарка в работе? - возмутился Виталий. «А когда ее у нас ее не бывает? – резонно спросил Олег. Возразить на это Виталию, который не щадил ни себя, ни других в работе, было нечего. И он подумав, махнул рукой. «Ну ладно, - сказал он. – Отпущу! Но…» Тут он многозначительно поднял палец. «Только с одним условием!» «Да я тебе сколько хочешь рыбы и так привезу! – услышав это, принялся объяснять Олег. На что Виталий поморщился: «Не перебивай! При чем тут рыба? Я совсем другое хочу сказать…» Олег с готовностью выполнить все, что угодно, взглянул на него. И услышал вдруг то, чего никак не мог ожидать. Да, в кабинете начальника над рабочим столом висят иконы. Да, он ни от кого не скрывает, что ходит молиться в храм. Не любит, правда, о том говорить, но всем и так от бухгалтера известно, что их предприятие оказывает немалую благотворительную помощь нескольким монастырям и храмам. Но чтобы почти приказать такое… И кому? Своему заместителю – который, отвергал всякие разговоры о вере, заявляя, что она является личным делом каждого человеку! А сказал тогда, Виталий вот что: «Я тебе напишу сейчас небольшую молитву, и ты захватишь ее с собой! Услышав это, Олег хотел было возроптать. По какому, мол, праву… Напомнить, что он даже не крещен! Но – не лишаться же было ему из-за столь ничтожного пустяка такой поездки и рыбы? И он терпеливо дождался, пока Виталий своим мягким, но уверенным почерком напишет эту молитву. Положил ее в боковой – затем перехватив укоризненный взгляд начальника – левый нагрудный карман. Правда, дома, переодеваясь для рыбалки, все равно пришлось переложить ее из пиджака – в рюкзак.

 

Звучит тихая спокойная музыка.

 

Рассказчик. Забросив рюкзак на спину, Олег попрощался с женой. Детьми. И – с друзьями поспешил на рыбалку. Через всю страну. В колючий таежный город. Там они договорились с шустрыми вертолетчиками. Правда, те запросили за услугу – туда и обратно – не много не мало - два мешка рыбы. Но не возвращаться обратно! Словом, ударили по рукам и полетели. Долго плыла внизу, отчетливо видимая в иллюминаторы глухая тайна, пересеченная реками, скалами и озерами. Высадили их, вертолетчики, наконец, на месте. А там… Рыбы – хоть жала у крючков на удочках спиливай, чтобы удобнее было выбрасывать ее на землю. Да и какие еще удочки: в ход у них шли сети и, похожие на маленькие якоря, жадные крюки на толстой леске. Даже песню придумали: «Ловись рыбка большая! Прочь, рыбка маленькая!» Ни тебе рыбнадзора! Ни зависимости от погоды, когда может клевать, а может и не клевать рыба. Даже комаров, которые в ожидании скорой зимы попрятались под речными обрывами, сбившись в большие, похожие на пушистые шапки, стаи - и тех уже нет. Лови, в свое удовольствие сколько хочешь. Они и наловили. Столько, что те два мешка вертолетчикам двумя песчинками, если не в море, то уж точно, в озере - показались! Упаковали все. Пересчитали мешки. И, наконец дождавшись, точно обговоренной даты, довольные, доев все оставшиеся припасы, стали ждать вертолета. А его почему-то нет…

 

Звучит негромкая, но уже тревожная музыка.

 

Рассказчик. День нет… Другой… Третий… Зато поднялся тоскливый пронизывающий ветер. (зябко поеживаясь.) Принесший с собой не менее неприятный дождь. Золотые лиственницы за одну только ночь сделались серыми. Захрустел под ногами ледок. И мало-помалу началась паника. Олег как мог успокаивал людей. Но чем было их успокоить? Каждый прекрасно знал, что вот-вот начнется сезон туманов. Во время которых ни один вертолет не летает. И после которых грянет зима. А она в этих краях – сразу минус двадцать и все выше и выше – до самой весны! И как им дожить до нее – совершенно не приготовленным к зимним условиям? Без хлеба, круп, соли? Спички – и те кончились! А до города через тайгу, с ее скалами, реками и озерами не добраться даже самому крепкому и выносливому. То есть, Олегу! Порылся тот в своем рюкзаке в тщетных поисках найти хотя бы одну спичку. Тогда бы они хоть развели костер и дежурили, у него, как древние люди. Спички не было… Но нашлась - записка. С молитвой. Та самая, которую написал Виталий. Машинально Олег прочитал ее: «Огради мя, Господи, силою Честнаго и Животворящаго Твоего Креста и сохрани мя от всякого зла!» Прочитал и с неожиданно вспыхнувшим в нем, всегда отличавшимся терпением и незлобивостью, раздражением подумал: «Да что я безмозглый глупец, что ли, твердить: огради, огради…» Хотел было отложить листок в сторону. А еще лучше, выбросить. Пустить по свинцовым волнам быстрой речки. Да вдруг призадумался. Начальник-то у него не из глупых. Не зря же, наверное, дал. У самого ведь Виталия в безвыходных уже, казалось бы, положениях, пусть иной раз и в последний момент, все как-то улаживалось, словно само собой. Да Олег и сам слышал, как люди поговаривали тогда, что тем, кто служит Богу – и помогает Сам Бог!

 

Музыка стихает.

 

Рассказчик. Вспомнив и проанализировав теперь все это, Олег с робкой и, как понимал, последней надеждой, подумал: «А может быть, Бог все же есть… И мне, то есть нам, попавшим в беду – тоже поможет?» И принялся читать по записке молитву. Он читал ее час за часом весь этот, оставшийся, день… Затем, почему-то не в силах оторваться – второй… Читал, хотя давно уже знал наизусть, до тех пор, пока на третий - из-за ближайшей сопки - что-то знакомо не загудело. «Вертолет!» – торжествуя, на все голоса закричали, принявшиеся обниматься друг с другом люди. Но радость их тут же стала стихать. Винтокрылая машина, словно не замечая рыбаков, явно летела мимо. «Пускайте ракету, скорее!» – вскакивая, закричал Олег. И тут только вспомнив, что ракетница лежит у него самого - в рюкзаке, бросился к нему… Выхватил ракетницу… Выстрелил… (с облегчением выдохнув.) Слава Богу! Вертолет, после нескольких бесконечно долгих мгновений, слегка покачнулся. Затем развернулся. Сделав круг, сел на открытой площадке, возле реки. Прекратил вращать своим рассекающим ледяной дождь винтом. Из кабины вышли… совершенно незнакомые им вертолетчики. Вышли и удивились: «А что это вы тут, на зиму глядя, делаете?» «Как? – в свою очередь, удивился Олег. – Разве вас прислали за нами не из…» Тут он назвал город из которого они сюда прилетели. И услышал в ответ: «Да нет, мы совсем из другого места, и здесь вообще пролетали по другим делам. Сами не можем понять, почему вдруг отклонились с маршрута… Видно кто-то из вас родился в счастливой рубашке!

 

Тихо-тихо звучит спокойная музыка.

 

Рассказчик. Потом уже выяснилось… Те вертолетчики, которые доставили Олега с приятелями до места рыбалки, уволились. (нахмурившись.) Точней, их уволили за коллективную пьянку в полете. Который едва не закончился страшной трагедией. Потому что вертолет был полон пассажирами. (помолчав.) Разумеется, про рыбаков эти горе-вертолетчики позабыли. Не до того им уже было. И те, действительно, не погибли только чудом… «Вот после этого Олег и крестился, – рассказывая мне эту историю закончил Виталий, и с улыбкой добавил: - А я у него – крестный отец!»

 

Звучит песня.

 

25 апреля 2016 г.

 

33.

 

 

ВЕСЕННЯЯ ОСЕНЬ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит паломническая песня.

 

Рассказчик (выходя на центр сцены, как только умолкает песня). Эту чудесную, и, казалось бы, сказочную, на первый взгляд, историю рассказало мне столько человек, включая священников, что у меня нет даже тени сомнения в ее достоверности. Иное дело, вычитали они об этом где-то в надежном источнике. Или узнали от тех, кому передали ее те, с кем это было. А может быть, даже и непосредственно от них самих. Этого я не могу сказать. (таинственно.) Но как бы там ни было…

 

Звучит тихая-тихая музыка.

 

Рассказчик. Однажды хмурым осенним днем приехали в Сергиев Посад муж и жена. Пожилые уже люди. Долго, издалека они добирались. Несколько лет об этой поездке мечтали. Вышли из электрички и, конечно же, сразу к преподобному Сергию! - в Свято-Троицкую Сергиеву Лавру! Подивились они ее величию и красоте со смотровой площадки, где в достославные русские времена, прошедшие, бывало, по несколько сот верст, паломники издревле останавливались, приводя себя в порядок, любуясь вот так же Лаврой и настраивались на молитвенный лад. Выстояли длинную очередь к мощам преподобного Сергия Радонежского. Благословились у него, как у игумена, на пребывание в этой святой обители. Походили по ней. С молитвой. А как зазвонили колокола –заспешили в огромный собор. В нем было много монахов и приехавших, как и они, со всех концов необъятной страны, паломников. (восторженно качая головой.) А как там пел хор!.. Отстояли супруги всю непростую монастырскую службу. И только когда вышли, вспомнили, что не побеспокоились, как другие, загодя о предстоящем ночлеге.

 

Музыка стихает.

Рассказчик. А на улице-то за время службы совсем стемнело. И шел холодный, ветреный дождь. Как быть? В гостиницу идти – дорого. Постояльцем к кому-то напрашиваться – поздно… И все равно на сердце была такая радость, будто им и не предстояло ночевать где-нибудь на скамеечках, под дождем, на холоде, за воротами Лавры. Которые, как они уже знали от других паломников, совсем скоро будут закрыты. Не сетуя, не жалуясь, с благодарностью поклонились они всем соборам и храмам. Направились было к выходу. И тут… (сделав большую паузу.) Их неожиданно остановил невесть откуда подошедший к ним старичок. Точнее, он тронул за локоть мужчину. А спросил уже у обоих: «Куда это вы собрались?» «Да вот, погостили, пора и честь знать!» – с поклоном – незнакомец ведь не иначе, как здешний, то есть, монах - ответила ему женщина. «Мы монастырские порядки понимаем и уважаем!» – подтвердил мужчина. Старичок с удовольствием оглядел пожилую чету и улыбнулся. «Идемте со мной, - даже не спрашивая, в чем их нужда, предложил он. – Я устрою вас на ночлег!» И такая в нем чувствовалась ласковая забота, столько приветливости было в голосе и во взоре, что муж с женой, ни о чем не тревожась, покорно направились за ним следом. Хотя и предупреждали их перед дорогой соседи: вы там поосторожней, по нынешним временам, всякие люди бывают! Еще глядишь, и ограбят… А чего грабить-то? Всё, что нажито было за честную жизнь и без того давно уже отобрали перестроечные в стране порядки. И тем более, здесь, в монастыре, да еще с таким, сразу видно, благодатным проводником – чего опасаться?! Словом, вел он их вел. Куда – трудно было даже понять. Ведь вокруг – уже совсем темень, ветер, дождь… Но, наконец, подвел к какому-то домику-срубу. Распахнул, по-хозяйски, дверь. Сказал, что теперь ему нужно уйти. А им велел заходить. И располагаться удобней. Они вошли в домик – а там… Теплая печка… Стол, накрытый едой. Старинный, пузатый такой самовар. А на нем, медный чайничек, судя по аромату, с настоящим – не то, что теперь в пакетиках – травяным, русским чаем. Перекрестились муж с женой на висевшие в святом углу – темные, сразу видно, что древнего письма, иконы. Потрапезничали. Отогрелись. И легли спать. А утром, сразу оба, проснулись от близкого колокольного звона.

 

Слышится колокольный звон.

 

Рассказчик (сам изумленно оглядываясь по сторонам). И – что это?!! Смотрят вокруг и никак не поймут… Лежат они на небольшой полянке. Прямо на голой, если не считать уставшей за лето травы, земле. Все так же, как и вечером, дует осенний ветер. Идет дождь. А там, где они лежали - сухо. И дождя над ними совсем нет. Как нет… ни печки. Ни стола с самоваром. Ни самого домика-сруба… Чудеса, да и только! (помолчав.) Если бы это случилось с кем-то одним из них, то второй мог бы и не поверить. Но тут они, ошеломленно покачали головами. Молча переглянулись. Ведь всю жизнь вместе прожили – давно научились понимать друг друга без слов. Прослезились. И… пошли скорее благодарить за такое великое чудо и радушный прием в Лавре… Кого? Ну, конечно же - преподобного Сергия. (с доброй улыбкой.) Благо от той полянки, где они ночевали, до Троицкого собора, где находятся его святые мощи, как выяснилось, это было совсем рядом!

 

Звучит паломническая песня.

 

25 апреля 2016 г.

 

34.

 

 

ПРЫЖОК В БЕЗДНУ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит первый куплет песни игумена Иосифа (Дьяченко) на слова монаха Варнавы (Санина) «На берегу»

 

Рассказчик (выходя на центр сцены). На утренней пятиминутке дежурный врач городской центральной больницы, сдавая свою смену, докладывал главному: «Три экстренные операции за ночь. Две успешно, одна, увы, с летальным исходом. Два вызова в кардиологию. Ну, там ничего. Сделаны ЭКГ, все нормально. И еще – один суицид!..» «Самоубийство? У нас?!» - насторожился главврач. На что сдавший дежурство ответил:

«Нет, привезли по скорой! Девушка наглоталась таблеток…»

«Так бы сразу и говорили! Милиция извещена?» – с облегчением выдохнув, на всякий случай, уточнил главный врач. «Да-да, разумеется…» - кивнул сдававший смену. Он устало потер пальцами висок – и странное дело – буквально за каких-нибудь два-три мгновения перед ним пронеслось то, что продолжалось не менее, как казалось тогда, бесконечного, получаса.

 

Звучит тревожная музыка.

 

Рассказчик. Ее внесли на носилках в приемное отделение в полночь практически уже безнадежную.Совсем еще юную.И очень красивую.С разметавшимися по простыне длинными золотистыми волосами. И таким же белым, как эта простыня, лицом. Отсутствие дыхания и сердцебиения, а также то, что зрачки не среагировали на свет – говорили о том, что медицина уже бессильна. «Все ясно, мертва…» – сказал он. И констатировал смерть. «Как мертва? – не поверил врач скорой помощи – бывший когда-то уважаемым заведующим отделения, но из-за пристрастия к спиртному потерявший свое место, работавший потом в поликлинике, затем в деревенских фельдшерско-акушерских пунктах и, в конце концов, устроившийся в отделение скорой помощи, где его еще кое-как терпели. – Почему мертва?! Минуты три назад я проверял – пульс еще был…» «Как три минуты? И вы – молчите?! Тоже мне врач…» - возмутился дежурный. Он крикнул медсестре – пожилой, опытной женщине: «Кислород! И – срочно вызывайте реаниматолога!» Склонился над девушкой. И стал делать то, что должен был делать в подобных случаях. А именно, искусственное дыхание. И непрямой массаж сердца.

 

Музыка умолкает.

 

Рассказчик. К счастью, он вовремя начал свое дело. И девушка стала медленно возвращаться к жизни. Появился пульс. Дыхание. Она открыла глаза. Которые, как оказывалось, были у нее небесно-голубыми. (помолчав.) Больше всего на свете этот врач любил свою работу именно за это. Когда безнадежно больной человек, благодаря его знаниям и умению, опять начинал жить. А тут вообще была - умершая! Видя, что девушка уже в состоянии слышать, он хотел сказать ей что-то ободряющее, доброе. Но вдруг услышал ее сдавленный, прерывистый шепот. «О, Боже… Снова жива… Что вы наделали? Зачем меня откачали? Ведь я не хочу жить! И не буду!» (качая головой.) Даже не зная, что ей сказать на это, врач только растерянно молчал. Он так старался, возвращая ее к еще долгой, прекрасной жизни. И вот теперь - за это такая благодарность… «А ведь, действительно, повторит свою попытку! Видно у нее стряслось что-то очень серьезное. Может, и не стоило так стараться?» - даже промелькнуло у него в голове. Но тут медсестра, шепнув ему, что реаниматолог пока занят - пытается спасти только что прооперированного человека, сказала - уже девушке: «Ты что ж это, дочка, удумала? Что ты с собой наделала? Креста на тебе, что ли, нет?» «Почему, - чуть слышно возразила та. - Есть…» «Тем более!» И тут у девушки даже голос появился: « А чего же тогда он… она… ну человек, которого, как вы сами видите, я люблю больше жизни и моя лучшая подруга… Словом, обманули и предали меня?..» «Да какая же она тебе после этого подруга? - усмехнулась медсестра. - Тем более – лучшая! И тоже мне «любимый» - Да разве такой молодой, красивой, у которой все счастье еще впереди – стоит из-за него убиваться в прямом и переносном смысле этого слова? Девушка с трудом посмотрела на нее и слабо улыбнулась: «Вы наверное, до работы здесь - учительницей были?» «Ага – воспитательницей в детском саду. То есть, как раз на твой возраст!» – грубовато пошутила медсестра.

 

Вновь негромко звучит тревожная музыка.

 

Рассказчик. «И все равно я не хочу и не буду жить! – упрямо но уже не с такой уверенностью повторила девушка. - Как только выпишете меня – сразу только уже где-то в глухом лесу, чтобы меня никто не нашел, выпью еще больше таблеток! Или возьму, да просто повешусь! Чтобы все это было, как можно быстрее…» «А это еще почему?» – не меняя тона, осведомилась медсестра. Девушка было нахмурилась. Но, несмотря на напускную грубость и насмешливость, почему-то все располагало в этой пожилой женщине в белом халате. Даже притягивало. И она, зябко вздрогнув, призналась: «Да просто когда я… ну, словом, отключилась после этих таблеток, то на меня сразу навалилась что- то такое кошмарное и тяжелое, чего я ни разу не испытывала в жизни. И перед глазами наступила такая тьма, какой не бывает самой черной ночью! Это было просто нетерпимо. Вот почему!! «А-а, адских мучений, выходит, коснулась? – понимающе кивнула медсестра. – Мглы кромешной! Ты что думала, самоубийц зря что ли испокон веков принято было хоронить за кладбищем? И свечек по ним не ставили! Потому что знали, что они сами, по своей воле, обрекли себя на такие мучения. Ведь жизнь это что такое?»

 

Музыка снова смолкает.

 

Рассказчик. Голос медсестры внезапно смягчился. И стал торжественным. Жизнь это – Божий дар!» - сказала она. А потом заговорила еще строже, чем до этого: «И того, кто его сам возвращает Богу, как говорится, на Тебе, Боже, что мне не гоже, даже ад не в силах принять. Вот ты только один миг это испытывала, а представь каково было бы, если бы нашему врачу не удалось тебя откачать? Ты ведь думала как? Уйду из жизни, и разом решу все свои мучительные проблемы. Нет, милая, они бы, причем, неизмеримо страшнее, чем любая земная мука и скорбь, потеря и боль, для тебя только лишь начались. И продолжались бы – вечно! Тут, на земле хоть умереть в конце жизни можно. А там даже этого не удастся! Представляешь, на что ты себя обрекала? На самый настоящий прыжок… в бездну! С ее мучениями и той самой кромешной мглой, которые ты только что видела!» Девушка с ужасом, понятным в эти минуты только ей, по ее свежим следам, во все свои огромные глаза уставилась на медсестру. Затем перевела взгляд на иконы: Спасителя, Божией Матери, святого целителя Пантелеимона, которые та, с первого же дня работы в приемном отделении поставила на столе врача. И замолчала. То ли вконец измученная своим состоянием. То ли пока еще не столько вразумленная, сколько устрашенная всем услышанным. А дальше…

 

Вновь, только очень тихо, звучит первый куплет песни игумена Иосифа (Дьяченко) на слова монаха Варнавы (Санина) «На берегу».

 

Рассказчик. Сдавший свою смену врач отнял свои пальцы от виска. Дальше - пришел реаниматолог. И начиналась уже не его работа… «Какое все-таки счастье, что эта ее попытка… этот прыжок в бездну был неудачный! – с окончательным облегчением подумал вдруг он. – И, судя по всему, кажется, больше уже не повторится!»

 

Песня игумена Иосифа (Дьяченко) на слова монаха Варнавы (Санина) «На берегу»уже громко звучит до конца.

25 апреля 2016 г.

 

35.

 

 

РАСПЛАТА

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит очень тревожная музыка.

 

Рассказчик (выходя на центр сцены, как только она умолкает). Еще древние говорили, что в одну реку нельзя войти дважды. Так и в жизни. Прожитый миг уже не вернуть. Правда, православному человеку, по милости Божьей, а точнее – благодаря Голгофской жертве Христа, все еще можно исправить. Покаявшись на исповеди и начиная всё, как бы, с чистого листа. Даже если был совершен очень тяжелый и смертный грех. (помолчав.) А вот для иных, казалось бы, самый невинный, на первый взгляд, поступок может подчас завершиться непоправимой трагедией. Как это произошло с Алевтиной.

 

Снова звучит, только уже тихо, тревожная музыка.

 

Рассказчик. Однажды заболев - не так чтобы очень, но все же… - она решила не ложиться в больницу под капельницы и на уколы. Во-первых, зачем только зря мучиться, когда есть более легкий путь. Который ей подсказала подруга. А во-вторых, мужа надо кормить. В третьих, сына - милого такого малыша, пяти лет, любимца всего подъезда, воспитывать. И она решила пойти на лечение - к вылечившего однажды подругу, конечно, за немалые деньги, экстрасенсу. (качая головой.) Как ни отговаривала Алевтину от этого верующая соседка, как ни убеждала, что это – такой тяжкий грех, после которого могут быть самые страшные последствия как в этой временной, так и, что еще более ужасно, в вечной жизни, она лишь беспечно отмахнулась в ответ: «А что тут особенного? Они ведь нам только добра желают! Предъявите мне доказательства – и тогда я, может, действительно не пойду!» - заявила она. А какие могли быть доказательства у соседки? Только слова. И Алевтина пошла к экстрасенсу.

 

Тревожная музыка начинает звучать на полную громкость и внезапно смолкает.

 

Рассказчик. Целых две недели Алевтина к экстрасенсу, как на работу, ходила. И вот ведь как - действительно, полностью вылечилась. А когда снова повстречала на лестничной площадке соседку, то радостно ей сказала: «Не вы мне, так я вам представлю сейчас доказательство. Видите – я теперь совершенно здорова! – весело покрутилась она перед соседкой и еще упрекнула: - Как хорошо, что я вас тогда не послушалась!»

 

Следует короткий взрыв тревожной музыки.

 

Рассказчик. Однако, эта радость Алевтины была недолгой. Буквально через несколько дней, ни с того, ни с сего заболел ее сын. Да настолько серьезно, что скорая увезла его прямо в больницу. Там мальчика обследовали опытные врачи. И сообщили, потерявшей от горя дар речи матери, что у него – скоротечный рак головного мозга. Который развился всего лишь за две недели. Причину которого они сами не могут понять. И оперировать который уже бесполезно.

 

Тревожная музыка звучит снова и тихо.

 

Рассказчик. Уже потом, зашедшую, вместе с соседкой в храм, с черной повязкой на голове, Алевтину, как осенило. Две недели она ходила к экстрасенсу… и за эти самые две недели у сына развилась эта опухоль! (покачав головой.) Она получила, наконец, доказательство. И не одно. Прочитала затем в духовных книгах научные труды специалистов по борьбе с оккультизмом, душераздирающие письма тех, кто как, и она, тоже пострадали от экстрасенсов. Узнала из печатных признаний бывших «целителей», порвавших со своим занятием и покаявшихся в этом, что они сами толком не знали, кто помогал исцелять им больных. То есть, сами не ведали, что творили. А иные, сделав своей настольной книгой магию, прекрасно знают, что действуют с помощью темных сил, но предпочитают, чтоб не отпугнуть посетителей, не говорить об этом. Наоборот, еще и заставляют свои кабинеты святыми иконами и зажженными свечами, с целью заманивания доверчивых людей… Узнала правду Алевтина. И окончательно поняла, почему нельзя ходить на лечение к так называемым «бабкам», знахарям и экстрасенсам, которые только считается, что лечат, а на деле, как оказалось – самые настоящие убийцы. Заломила в отчаянии руки. Ах, если бы в жизни, каким-то образом, если не все, то хотя бы это, можно было начать сначала… Она ни за что, никогда не пошла к ним! (безнадежно разводя руками) Но было уже поздно…

 

Вновь громко звучит очень тревожная музыка.

 

25 апреля 2016 г.

 

36.

 

 

ПРОСТОЙ ОТВЕТ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Рассказчик. (выходя на центр сцены, как только умолкает песня). Александр Николаевич долгое время не мог понять, что такое молитва. И это всерьез его озадачивало. Если не сказать больше - всерьез огорчало. Ведь, казалось бы, тут даже сам вопрос излишен. Настолько понятен и очевиден ответ. Молитва – это и есть… молитва! Но…

 

Звучит тихая музыка.

 

Рассказчик. До прихода к вере, а пришел Александр Николаевич к ней после серьезного сердечного приступа, едва не лишившего его жизни и закончившегося инвалидностью, он занимал должность главного конструктора крупного военного НИИ. Имел чин генерала с тремя большими звездами на погонах. Несколько сотен умнейших и образованных людей в подчинении. А это значит, привык во всем разбираться быстро, четко и до конца. Но тут – словно в уже изобретенной и созданной по чертежам боевой машине, уже на полигоне, в последний момент, что-то заклинило. Во-первых, эта молитва давалась ему с невероятным трудом. И кому – ему! Всегда поражавшего всех завидной работоспособностью. В свое время он засиживался в кабинете, порой до утра. Причем, не просто так, отбывая номер, чтобы начальство, если вдруг позвонит, отметило его служебное рвение и прибавило еще по звезде на погоны, а над сложными и ответственейшими чертежами. И вдруг – теперь почему-то еле-еле выдерживал каких-то 20-30 минут утром и вечером, когда, будучи не только требовательным, но и исполнительным человеком, совершал, как это положено каждому православному человеку, молитвенное правило. Болезнь? Нет, проанализировав все, сразу отмел он такой аргумент. Дело здесь было совсем не в болезни. Ведь мог же он и сейчас совершать многокилометровые прогулки по весьма пересеченной местности, вокруг своей, расположенной на горе, дачи. И с удовольствием, не доверяя этого никому, сажал на участке деревья. В основном - суровые сосны и кедры. Собственноручно разбивал клумбы. Сам разводил цветы. Здесь, наоборот, отдавая большее предпочтение нежным розам. Работал, не разгибаясь порой по полдня! А вот молитва казалась ему долгой и трудной… Невероятно скучной… Обременительным и совсем необязательным занятием… (после паузы, сам с полным недоумением.) Почему?!!

 

Музыка умолкает.

 

Рассказчик. Так продолжалось до тех пор, пока священник, у которого он исповедовался, узнав о его трудностях, не спросил: «А вы, молясь, хоть понимаете, что такое молитва?» Он даже вздрогнул – настолько в цель попал этот вопрос. Ни одна изобретенная им боевая машина не поражала мишени с такой точностью! Стыдно, конечно, было ему, генералу, говорить отрицательно о таких элементарных вещах. Еще великий полководец Суворов, как ему доводилось читать, терпеть не мог солдат и офицеров, признававшихся «Не могу знать!», так и называемых «Немогузнайками!» Но тут был храм… перед ним стоял священник… и он, словно курсант первого курса военного училища, четко ответил: «Никак нет!» И тогда священник коротко и ясно сказал: «Молитва – это разговор человека с Богом. И этим сказано всё. Вы подумайте хорошенько над этим!» Сказал… Удалился в алтарь – вот-вот должна была начинаться служба… И – надо же - все разом встало на свои места! Зачем было долго думать? Александр Николаевич тут же понял, что молитва - это разговор его, больного и немощного теперь человека - да будь это и дело и когда он был генералом - все равно ничтожной песчинки! - с Самим Создателем всего Мироздания! С сотворившим его из небытия и искупившим Голгофскою жертвой на Кресте – Богом! (после небольшой паузы, доверительно.) Несколько раз Александру Николаевичу приходилось по своей должности беседовать с первым лицом страны. Честно говоря, это были очень торжественные и волнующие для него минуты. Которые долго держались потом в памяти. Но разве то, что он, как человек работы и долга, когда-то считал едва ли не самым главным в своей жизни – было, даже хоть отдаленно, сопоставимо – с Этим?! Действительно, самым важным и главным, что только может быть для человека в этой короткой жизни.

 

Снова начинает звучать музыка.

 

Рассказчик. Нельзя сказать, что после этого объяснения, молитва для Александра Николаевича стала простой и легкой. Нет, по-прежнему она давалась ему с немалым трудом. Становилась подчас скучной. (после паузы.) Но каждый раз, когда он вспоминал, что это такое, то усталость и раздражение отступали. И сердце его наполнялась радостью. Еще бы! Ведь он не просто читал положенные молитвы (еще дольше помолчав, со значением.) А – разговаривал с Самим Богом!

 

Звучит песня.

 

25 апреля 2016 г.

 

37.

 

 

НА ВЕС СЛОВА

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Рассказчик (выходя на центр сцены). Никто еще не взвешивал сказанных слов. И, наверное, никогда не сумеет этого сделать. Но то, что каждое слово имеет вес или, по красней мере, материально, это точно. Думается, каждый хоть раз в жизни, да убеждался в этом.

 

Тихо начинает звучать тревожная музыка.

 

Рассказчик. Убедилась в этом и одна моя давняя знакомая, которая рассказала мне буквально следующее. Лет двенадцать назад зашла она домой в гости к своей подруге. А у той был взрослый сын – лет двадцати с небольшим. Когда она пришла, тот сидел на диване, к спинке которого были прислонены костыли. Как рассказала его мать, когда они принялись хлопотать на кухне, прошел уже год, как он болел. Перенёс несколько сложнейших операций на руке и ноге. Рука еще кое-как срослась, правда, стала совсем кривая. Но ею хоть и с трудом, он еще мог пользоваться. А вот нога... После операций она стала короче почти на 10 сантиметров и внутри неё был вставлен металлический штырь. К тому же открытая рана на ноге не заживает вот уже целый год. Врачи, как говорится, сделали все, что только было в их силах. Но так ничем и не смогли помочь… «Вот и сидит теперь парень дома, нигде не работает. Да и какая может быть работа, если он по квартире-то передвигается с великим трудом! А ведь каким красавцем был, когда вернулся из армии!..» – всхлипнув, сказала мать.

 

Тревожная музыка начинает звучать громче.

 

Рассказчик. В ходе беседы выяснилось, что вернувшись из армии, парень в первый же вечер собрался в гости к друзьям. А мать, которая никак не могла наглядеться на него, и слышать не хотела, чтобы он уходил куда-то. Нет-нет, только чтоб оставался с ней, дома! Она ведь его так ждала… И в чем-то, наверное, была права. А сын упрямо стоял на своем. И тоже, возможно, по-своему был прав… В итоге она начала кричать на него: «Не смей уходить, а то прокляну тебя!» Сын не слушая матери, по-солдатски быстро оделся и пошел к двери. «Ах так?! - -прокричала она ему вслед. - Ну тогда знай: если пойдешь, попадешь под машину, переломаешь руки-ноги!» Ответом ей была громко захлопнувшаяся за сыном дверь.

 

Тревожная музыка звучит на полную громкость и резко обрывается.

 

Рассказчик. Сын торопился. Его уже ждали друзья. Он опаздывал. Сильный и ловкий, он легко перебежал через одну дорогу. Домчался до другой. И надо же такому случиться: минут через пять, в двух кварталах от дома, попал под машину! (разводя руками.) В тяжелейшем состоянии, с переломами руки и ноги его на скорой отвезли в больницу. Мать, рассказывая всё это, забыв, что за стеной сын, а, может, наоборот, чтобы он лучше слышал и понимал свою вину, громко кричала: «Это его Бог наказал за то, что он не послушался своей матери! Теперь сидит вот дома калекой, никому, кроме меня, не нужен! А если и дальше не будет слушаться, то у него нога так и не заживёт никогда и вообще - отвалится!»

 

Вновь тихо начинает звучать тревожная музыка.

 

Рассказчик. Она кричала, кричала… И невозможно было остановить, тем более переубедить ее. (помолчав, со вздохом.)

       Так и не понявшую, в чем была истинная причина этой трагедии…

 

Тревожная музыка звучит на полную громкость.

 

26 апреля 2016 г.

 

38.

 

 

СВЯТЫЕ ЯГОДЫ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Рассказчик. (выходя на центр сцены). Разболелась у Елены и без того давно уже прикованная к постели мать. И захотелось ей хоть чем-то ее порадовать. Но чем? Магазинное – хоть и вкусное, но ненастоящее. В два счета может вызвать аллергию у ослабленного лекарствами организма матери. Да и денег особо на сладости нет. Разве что ягодами? Но лето в тот год выдалось таким жарким, жгучим, что быстро попалило их по лугам и даже болотам. И только в лесу, как сказал давно остававшийся не у дел сосед-грибник, можно было еще найти немного земляники. За ней, взяв с собой маленькую баночку, Елена и пошла. Сначала в ближайший лесок. Не найдя в нем ни одной ягодки – во второй, подальше. Потом – в третий, погуще. И так дошла до большого темного леса, куда и бывалый сосед, пару раз основательно заблудившись, а еще чудом спасшийся на дереве от кабана, не всегда рисковал ходить…

 

Начинает тихо звучать тревожная музыка.

 

Рассказчик. Елена постояла-постояла перед почти неприступной, с редкими черными проемами, стеной. Страшно было входить в нее. Но уж так хотелось порадовать маму. И не могло ведь такого быть, чтобы в столь плотно защищенном от солнца могучими кронами старых деревьев лесу не оказалось хотя бы несколько ягод! Только… как в нем не заблудиться? (помолчав, с радостью.) А вот как! Улыбнувшись своей смекалке, Елена сняла с головы белый, в красный горошек, платок. И, помогая себе зубами, разорвала его на множество лоскутков. С ними она смело вступила в лес, не смотря на то, что он с первых шагов оказался самой настоящей берендеевой чащей! (после новой паузы.) Задумка Елены заключалась в том, что время от времени она привязывала к нижней ветке приметного дерева по светлому лоскутку. И когда он вот-вот мог потеряться из виду, добавляла вслед за ним новый. «Так нигде, никогда не заблудишься! Надо обязательно поделиться своим открытием с соседом» - довольная собой, думала она, все глубже и глубже уходя в лес. И когда зашла так далеко, что лоскутков почти не осталось, и, увы, пора было возвращаться, так ничего не найдя, наконец, вдруг увидела – она даже глазам не поверила сразу… первую ягоду! Крупную, спелую… За ней вторую…. Третью… К сожалению, на этой поляне, как она ни искала, ползая по ней на коленках, больше ничего не было. Но зато на другой – опять столько же! А еще на одной, куда она добежала, миновав в азарте несколько пустых полянок, земляники оказалось столько, что она быстро наполнила ею всю баночку до краев! «То-то обрадуется мама! – любуясь крупными, как на подбор, ягодами, прошептала счастливая Елена. – Ей этого на целую неделю хватит! Она ведь у меня теперь как цыпленок ест…» - вздохнула она. Огляделась в поисках привязанного последним лоскутка и… похолодела.

 

Тревожная музыка резко обрывается.

 

Рассказчик. А лоскутка… лоскутка-то нигде и не было! Елена принялась метаться. В одну сторону. В другую… Ну не было… Не было нигде лоскутка! Взяв себя в руки, она уже неторопливо стала обходить лес, ища спасительные белые метки в красный горошек.

 

Вновь начинает тихо звучать тревожная музыка.

 

Рассказчик. Так промелькнул час. Протянулся другой… Повеяло сыростью и прохладой. И начало смеркаться. «Господи! – в отчаянии признаваясь сама себе, что окончательно заблудилась, и ей теперь придется всю ночь провести в лесу, взмолилась Елена. – Что же мне делать?! И что теперь будет с мамой?!» Она зримо увидела лежавшую на кровати мать, с опаской за дочь то и дело беспокойно поглядывающую в окно и вслушивающуюся в каждый скрип, каждый шорох за дверью... Столик с лекарствами и стаканом воды, до которых она сама, без посторонней помощи не могла дотянуться. Над столиком в углу висели иконы: Спасителя, Божией Матери, Николая Чудотворца. «Господи! Отче наш, Иже еси на небесех! – заливаясь слезами, умоляюще повторяла она, так горячо молясь первый раз в жизни. – Пресвятая Богородица! Батюшка Николай, родненький!!! Помогите мне выбраться отсюда! Вы же знаете, что у меня дома мама одна осталась! Парализованная! Ей ведь даже помочь сейчас некому! Не за себя – ради нее прошу! Помогите!..» Елена уже не говорила – кричала в полном отчаянии, как ей казалось, на весь зловеще молчавший лес.

       И вдруг… вдруг она увидела выходящего из самой его чащи старичка.

 

Тревожная музыка резко обрывается.

 

Рассказчик. Старичок был с грибным лукошком. И сучковатой палкой-тростью в руке. От неожиданности Елена выронила банку. Ягоды красными капельками посыпались в траву. «Откуда здесь быть грибникам? Ведь старые грибы давно уже выгорели. А новые еще не выросли - ждут дождей… Леший?!» - промелькнуло в голове. Но – странное дело! – она совсем не испугалась этой мысли. Старичок был совсем не похож на тех леших, которых она видела в детских книжках со сказками. Он него исходили не страх и зло, а наоборот, какая-то необыкновенная доброта. И тепло… Он подошел к ней и с неподдельным участием, какого она давно уже не видела от чужих людей, спросил: «Ты чего это, дитятко, плачешь?» «Да дорогу не знаю. Заблудилась!» – машинально пробормотала Елена.

 

Начинает звучать тихая спокойная музыка.

 

Рассказчик. Старичок ласково посмотрел на нее, потом на ягоды, почему-то улыбнулся им, одобрительно покачал девушке головой и показал своей палкой вправо, туда, где рос заметный кряжистый дуб. «Так вот куда тебе надо идти!» «Ага, спасибо! Спаси Бог!! Спаси Господи!!!»- обрадовано закивала Елена. Она опустилась на колени, чтобы собрать выпавшие ягоды. И только тут… окончательно пришла в себя. Как ужаленная, вскочила, огляделась – старичка нигде уже не было. «Привиделся, что ли? – с недоумением пожала плечами она. – Или… это и в самом деле был сам Николай Чудотворец?» Но размышлять над этим у нее уже не было времени. В лесу не на шутку стемнело. Елена быстро-быстро дособирала все до единой ягодки. Пошла в указанном направлении. И к величайшей радости, прямо на этом дубе увидела свой лоскуток! Хотя… она готова была поклясться в этом, пять минут назад самым внимательным образом осматривала здесь каждое дерево. И этот дуб хорошо помнит. Но никакого лоскутка на нем не было! А теперь он – был! И за ним – еще один. Еще! Еще!! Еще!!! А за ними – и все остальные метки… Идя по ним, Елена вскоре услышала гул машин. Помчалась на него и… вышла на дорогу, где ее быстро подвезли почти до самого дома.

 

Спокойная музыка звучит все громче, громче…

 

Рассказчик. Так она и спаслась, благодаря старичку и ее лоскуткам из платочка. А впрочем, ее ли? Но об этом она, со святым страхом и трепетом подумала уже потом, когда давала матери лекарства и кормила ее ягодами.

 

Громкая спокойная музыка резко обрывается.

 

 

Рассказчик. (после паузы растеряно разводя руками.) Ведь на той стороне, с которой она входила в дремучий лес, не было никакой дороги!

 

Звучит песня.

 

26 апреля 2016 г.

 

39.

 

 

«ГРЕШНАЯ» КАША

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит паломническая песня.

 

Рассказчик. (выходя на центр сцены). Крестившись в зрелом возрасте, Екатерина, как это частенько бывает, принялась вставлять в обыденную речь церковные слова. По поводу и без повода. К месту и невпопад. И даже шутить по этому поводу. Так, ванна у нее стала купелью, комната кельей, столовая – трапезной. А гречневая каша, к которой у нее с детства была великая нелюбовь, - грешной. (помолчав). И вдруг разом все изменилось. Почему? Когда об этом спрашивают у нее самой, она с удовольствием неизменно рассказывает вот эту историю...

 

Звучит тихая спокойная музыка.

 

Рассказчик. Ехала в монастырь группа паломников. Опытная, побывавшая во многих святых местах, Светлана без устали говорила про чудеса, о которых ей там довелось услышать. Утомившаяся за неделю работы в городском кафе Ольга спала. Надежда, у которой была настоящая беда со страдавшим запоями мужем, все время плакала. А сама наша Екатерина, слушая Светлану, с завистью вздыхала и втайне лелеяла себя мыслью, что может и ей удастся услышать в обители хотя бы об одном, пусть самом что ни на есть маленьком, чуде! Потом они пели. Точнее, подпевали вслед за опытной Светланой «Царица моя Преблагая, надежда моя Богородица…», от чего слезы потекли не только у Надежды, а Ольга во сне сладко вздыхала. Иногда они останавливались. Выходили из автобуса, окунаясь в густой белый туман, который даже саму дорогу делал таинственной. И, наконец, доехали до стоявшего на горе белокаменного монастыря с высокими неприступными стенами. Паломницы, следуя наставлениям, которые строгим шепотом давала им Светлана, трижды с поклонами перекрестились перед открытыми вратами. И - робко вошли в неведомый им мир.

 

Музыка умолкает.

 

Рассказчик. В монастыре, и правда, была какая-то особая жизнь, которую трудно описать человеческой речью. Какой-то другой воздух. По-иному текущее время. И, несмотря на большое скопление людей – необычайный покой и умиротворение. Как назвала всё одним-единственным словом Светлана: «Благодать!» Она тоном знатока сказала, что первым делом им нужно пройти к святым мощам святого угодника Божьего, некогда игумена, а теперь небесного покровителя этой обители, и благословиться у него на пребывание в ней. А потом уже подать записки, помолиться и осмотреть все вокруг. Паломницы послушно направились за ней следом. И тут… Тут их неожиданно остановил высокий бородатый мужчина в вылинявшем подряснике, с грубыми рабочими руками и хозяйственным лицом. Вид его был явно озабоченным. «На праздник к нам приехали? – радушно спросил он и почему-то уточнил: – А… обедать потом останетесь?» «В монастырской трапезной? - ахнула Екатерина. «Ну не совсем, конечно , но – в столовой для паломников! – улыбнулся ее наивности мужчина и, сделав загадочную паузу, добавил: - Но только для этого нужно сначала немного потрудиться!» (укоризненно качая головой.) Опытная Светлана, сразу смекнув, в чем дело, юркнула в сторону и под прикрытием проходившего мимо монаха – тихонечко-тихонечко удалилась в сторону храма, где виднелась бесконечная очередь к святым мощам. Паломницы, которым не у кого теперь было спрашивать совета, беспомощно переглянулись. «Но мы хотели помолиться… - осторожно возразила Ольга. – Благословиться у небесного покровителя вашего монастыря!» «Записки о здравии и упокоении подать…» - поддакнула ей Надежда. А Екатерина добавила: «А еще вашу обитель осмотреть!» Остальные паломницы тоже принялись было роптать. Мужчина выслушал их и многозначительно поднял перст: «Послушание – выше поста и молитвы! Все это будет! А пока - пошли! – весомо сказал он и, даже не оглядываясь, направился в сторону большого здания, из которого неслись теплые, вкусные запахи. (разводя руками.) Делать было нечего – со своим уставом в монастырь не ходят. И паломницы все, как одна, последовали за мужчиной, который привел их на кухню. «Вот, сказал он трудившимся здесь у плиты с огромной кастрюлей двум старушкам. – Подкрепление вам привел. Настоятель велел накормить всех желающих, а их набралось столько, что глядишь, монастырские стены потрескаются!» «И чем же нам, батюшка, благословишь кормить их?» – громким голосом уточнила глуховатая старушка. «Да, - подтвердила другая – наоборот, тихоголосая. - Картошку, что ты велел послушникам принести, всю, как есть, уже съели…» «Чем-чем?.. – обводя глазами полки на стенах, озадаченно почесал бороду мужчина и отрезал: – А нашим монастырским хлебом-солью, чаем, салатами и – вот этой гречневой кашей!» С этими словами он распахнул одну из полок и выложил на стол пять… а потом, подумав, еще пять пакетов гречневой крупы. И тут же ушел.

 

Снова, но уже громче начинает звучать спокойная музыка.

 

Рассказчик. Первые пять пакетов сразу пошли в дело. Опытная в несложном только на вид искусстве массового приготовления пищи Оля сразу принялась помогать старушкам готовить салаты из монастырских солений. Надежда с Екатериной только и успевали нарезать необычайно ароматный и вкусный монастырский хлеб да заваривать чай и накладывать из огромной кастрюли в то и дело подносимые раздаточные бачки кашу. Для остальных паломниц тоже нашлась работа. Так продолжалось почти до самого вечера. Как вдруг тихая старушка ахнула: «Господи, помилуй!» «Что случилось?» – не поняла ее глуховатая. «Каша… - показывая на кастрюлю и лежащие перед ней нераспечатанные пять пакетов, о которых в суете и спешке все как-то и позабыли, прошептала ее напарница. И тут глуховатая старушка, не столько услышала, сколько догадалась, а следом за ней и паломницы поняли, что произошло нечто, необъяснимое никакими физическими законами этого мира.

 

Музыка обрывается.

 

Рассказчи. (взволнованным голосом). Несмотря на то, что вот уже несколько часов они кормили из этой кастрюли паломников, она как была, так и продолжала оставаться полной… Всем было ясно: какой бы огромной она ни была, но каша в ней давным-давно должна была кончиться! А она оставалась - полной! «И правда - полная!» – встав на цыпочки, убедилась Оля. «Полнехонькая!» – приложила ладони к запылавшим от волнения щекам Надежда. «До краев…» - прошептала Екатерина. После ахов и охов, слез и молитв, все трудившиеся на кухне сами попробовали эту кашу, показавшуюся им необычайно вкусной. «Небесная!» - как сказала одна из старушек. И - продолжили работу, пока не потрапезничал последний приехавший на праздник человек, радуясь свершившемуся на их глазах и огорчаясь только тому, что так и не успели благословиться у святого игумена, подать записки и помолиться… Но тут пришел тот монах, который привел их сюда. Оказалось, что он был здесь высоким начальником, перед которым распахивались все двери! Поблагодарив паломниц, так выручивших его, он сам провел их к мощам святого угодника Божьего, затем лично принял от каждой записки, терпеливо подождал, пока они помолятся в храме, и после этого долго еще водил по обители, рассказывая ее удивительную, преисполненную различными чудесами историю. После чего подарил по иконке и благословил на обратную дорогу…

 

Снова звучит спокойная музыка.

 

Рассказчик. Ехала из монастыря группа паломников. Светлана вслух сокрушалась, что не пошла с подругами готовить трапезу. Мало того, что она все время простояла в очереди, только в самом конце пробившись к мощам святого угодника Божьего, и не успела больше нигде побывать. Так еще и не увидела то, что увидели другие! Ольга спала. Надежда уже не плакала и порой даже слабо улыбалась. Остальные паломницы радостно переговаривались, восторженно вспоминая все, что было на кухне. Но особенно счастлива была Екатерина. Еще бы! Ведь она не то что услышала – но своими собственными глазами увидела самое настоящее чудо! (помолчав,) Вот с тех пор «грешная» каша вновь у нее стала гречневой и сделалась самой любимой из всех каш. (после новой паузы, многозначительно.) Да и к остальным церковным словам Екатерина стала относиться совсем иначе, употребляя их – с благоговением и осторожностью.

 

Звучит еще одна паломническая песня.

 

26 апреля 2016 г.

 

40.

 

 

ТРОПА БОГОРОДИЦЫ

 

Монопьеса

 

На сцене – один Рассказчик. Никаких декораций.

 

Звучит песня.

 

Рассказчик. (выходя на центр сцены). Квартировал я одно время у одной русской – то есть, истинно православной - женщины. (по-доброму улыбаясь.) Марии Семеновны… Она была уже в весьма преклонных годах. По вечерам, после очередной всенощной службы, мы с ней нередко беседовали за чаем. На самые разные духовные темы. Затем, несмотря на то, что уже простояла без малого три часа на своих больных ногах в храме, она удалялась в свою крошечную комнатку – большая была предоставлена мне, по давнему неуклонному русскому правилу: «Все лучшее – гостю!» И там, стоя, долго читала вечернее правило. Если она на следующий день причащалась – долгое последование ко святому причащению, со всеми положенными молитвами. После которого еще и чуть слышно пела акафисты.

 

Тихо-тихо начинает звучать спокойная музыка.

 

Рассказчик. Меня всегда поражало: где эта хрупкая старушка черпает для всего этого силы. А главное - откуда в ней такая крепкая вера. И на мой вопрос – так откуда, она не сразу, но все же однажды ответила: «С детства!» И вот что мне рассказала. (немного помолчав.) Бабушка Марии Семеновны была глубоко верующим, несмотря на страшные гонения тех лет, человеком. (виновато.) Имя ее, в отличие от каждой детали удивительного случая, произошедшего с ней еще до начала войны, к сожалению, не удержалось в моей памяти… Но это не меняет сути рассказа. Как верующую ее судили и, после отбывания срока наказания, отправили жить на поселение в строго определенное место. Маленькую деревню, затерянную в российских лесах и полях. Здесь она каждую неделю обязательно должна была ходить в город и отмечаться, что никуда не девалась.

 

Музыка умолкает.

 

Рассказчик. И вот как-то раз собралась она идти. Старшие дети – а она ведь приехала не одна, она еще и с детьми жила – стали ее отговаривать. «Матушка, непогода, наверное, будет. Осталась бы лучше дома!..» Дорога-то через лес, поле. Далеко ль до беды? Как быть? Если она не придет вовремя, то, по тем страшным, безбожным временам, вполне могли дать новый срок. И, чтобы опять «не сиротить» детей, отдавая их на временное попечение родственникам, – она, перекрестилась на иконы, предала себя, как всегда и во всем, в волю Божию. Под Покров Пресвятой Богородицы!

 

Снова звучит тихая, но уже тревожная музыка.

 

Рассказчик. И она пошла. До города добралась, слава Богу, благополучно, или, как теперь говорят «без проблем». Хотя небо, и правда, все больше и больше хмурилось, хмурилось, грозя близкой метелью, если не сильным бураном. Отметилась, как положено. Затем зашла к дальним родственникам, у которых и жили детки, пока она сидела в тюрьме, а после мытарилась в лагерях. Попила у них чайку. Отогрелась. И от мороза, и от еще более страшного холода, которым каждый раз обжигало ее в кабинете управляющего по делам религии. Точней, по борьбе с религией… Передохнув, собралась в обратный путь. А родственники тоже стали ее отговаривать. «Куда ты? В такую погоду добрый хозяин собаку из дома не выпустит! Да еще на ночь глядя…» Но… как она могла оставить на ночь одних детей? Которые, она хорошо это знала, наверняка не уснут, пока не вернутся мать. К тому же, гостинчиков в городе, как всегда, для них набрала. И родственники, даром что дальние, а как на деле, так оказалось, ближе самых близких – добавили к ним, что смогли.

 

Тревожная музыка звучит громче.

 

Рассказчик. Она снова перекрестилась на святые иконы. Вручила себя – и тело, и душу – Богу, Пресвятой Богородице. И отправилась в обратный путь. В городе еще ничего было. Дома хоть от ветра заслоняли. Да было видно, куда идти. И в лесу еще ничего, терпимо. Но в поле… Метель, словно дожидалась ее здесь. Только тогда разыгралась. И , словно сорвавшийся с цепи бешеный пес, сразу же превратилась в настоящий буран! (помолчав.) Идет она через поле. Дорога быстро исчезла, изгладилась, становясь единым целым со всем остальным пространством. Снег - целыми пригоршнями в лицо. Залепляет глаза, слепит. Ветер упирается в грудь, так и норовит сбить с ног. А упадешь ведь – уже и не встанешь. К тому же, почти дочерна стемнело. (разводя руками.) Неужели, и правда, погибать придется?.. Может, следовало прислушаться к советам детей и родственников? Но как… как она не могла пойти… И не вернуться сразу? Нет, совесть ее была чиста!

 

Музыка резко обрывается.

 

Рассказчик. А с чистой совестью, как она хорошо знала от родителей, а также дедушек и бабушек, молитва не может быть не услышана Богом! Тем более, как она понимала уже сама, от гонимого за веру и погибающего человека. Взмолилась она, что есть сил. Призвала на помощь Пресвятую Богородицу. И… что это? Снежная стена перед ней вдруг расступилась. Впереди образовалась узкая, но вполне проходимая дорожка. Ступила она на нее. Что такое?.. А та – ко всему, еще и твердая! Сделала по ней шаг… Другой… Третий… Вокруг с ревом и свистом сшибаются огромные снежные клочья. Слева и справа – белые в темноте стены. И посередине – тропинка. А она идет по ней. Все понимает. Только плачет. И уже не просит помощи о спасении, а… без устали благодарит и благодарит Пресвятую Богородицу.

 

Вновь начинает звучать спокойная музыка.

 

Рассказчик. Так шла она, шла, и вышла к самой деревне. А затем и вошла в свой дом. Где действительно ждали ее, готовые не ложиться хоть до утра дети… (помолчав.) « Ну как после этого мне не верить? - закончив рассказ, спросила Мария Семеновна. - Да и не только после этого, рассказанного мне самой бабушкой чуда, а вообще, с самого детства живя вместе с ней…» (после паузы, с многозначительной улыбкой.) И действительно – как?

 

Звучит песня игумена Иосифа (Дьяченко) на слова монаха Варнавы (Санина) «Отмоли»[12].

 

26 апреля 2016 г.

 


[1] В случае нехватки актеров на мужские роли, например, если пьесу будут ставить сестры милосердия, все мужские роли могут быть заменены женскими, только в этом случае главной героине звонит ее сестра, а приехала – ее лучшая подруга (разрешение автора).

[2] Оба одеты в римские тоги.

[3] Одет в простенькую римскую тунику.

[4] При желании и возможности - эти слова ведущего можно поставить отдельной сценкой (примеч.автора).

[5] Роль священника, если на то будет дано благословение, можно доверить только глубоко верующему, воцерковленному человеку (примеч.автора).

[6] Роль священника, если на то будет дано благословение, можно доверить только глубоко верующему, воцерковленному человеку (примеч.автора).

[7] Эту песню можно найти в интернете.

[8] Роль монаха, если на то будет дано благословение, можно доверить только глубоко верующему, воцерковленному человеку (примеч.автора).

[9] Или песня Юлии Березовой «Плач к Пресвятой Богородице» на те же слова.

[10] Или, на выбор, песня этих же авторов «Непогодица».

[11] Роль священника, если на то будет дано благословение, можно доверить только глубоко верующему, воцерковленному человеку (примеч.автора).

[12] Или песня Юлии Березовой «Плач к Пресвятой Богородице» на те же слова.

Дата добавления: 2018-04-04; просмотров: 181; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:


Мы поможем в написании ваших работ!
.
.
© 2014-2026 — Студопедия.Нет — Информационный студенческий ресурс. Все материалы представленные на сайте исключительно с целью ознакомления читателями и не преследуют коммерческих целей или нарушение авторских прав (0.02)