Вена, какой ее знал Отто Мюллер 8 страница



«Уж не об этом ли вы беседовали с императором?»

Сальери самодовольно усмехнулся, показывая ряд белоснежных зубов, которыми очень гордился, что было мне особенно неприятно, ибо недавно я лишился своих зубов. Расправляя манжеты, он обмахивался сильно надушенным платком, но вместо ответа на мой вопрос сказал:

«Вы бы зарабатывали гроши, не представь я вас императору».

«Я благодарен вам за помощь. Но теперь я слишком часто подвергаюсь вашим нападкам».

«Только когда вы того заслуживаете».

«Разве сейчас я этого заслуживаю, Антонио?»

«Лоренцо, я ценю ваш талант, но не ваши суждения. Если вы будете упрямствовать и сотрудничать с композиторами, которые не в фаворе у императора, вы ничего не добьетесь в Вене».

«Вы намекаете на Моцарта?»

«Ни в коем случае! Я восхищаюсь его инструментальной музыкой. Что же касается оперы, то он написал а Вене всего одну вещь: „Похищение из Сераля“, да и она не принадлежит к числу выдающихся».

«Я не собираюсь с вами спорить, – заметил я. – Мне нужно повидать императора, он меня ждет».

Итак, Сальери недоволен моим сотрудничеством с Моцартом, подумал я, и это притом, что я величайший поэт Вены и любимец императора.

«Я очень сожалею, что вы столь ревниво относитесь к Моцарту».

«Ревниво?» – он посмотрел на меня с таким преувеличенным возмущением, что у меня исчезли последние сомнения на этот счет.

«Я уже сказал, что считаю себя его другом. Но „Фигаро“ – выпад против авторитетов и установленного порядка, боюсь, что опера на подобный сюжет может иметь печальные последствия для вас с Моцартом».

«Это мнение императора?» – спросил я.

Сальери многозначительно улыбнулся и промолчал.

«Вы очень великодушны, Антонио, предупреждая меня. Я это ценю».

«Неужели вы забыли, что вас изгнали из Венеции за деятельность, направленную против правительства? Еще один неосторожный шаг и вам не избегнуть неприятностей».

«Я боролся не против правительства, а против отдельных личностей».

«Какая разница? Эти люди заправляли в Венеции». «Не потому ли вы настроены против „Свадьбы Фигаро“?» «Именно поэтому! Ради вашей же пользы. Когда вы освободитесь, Лоренцо, я хотел бы обсудить с вами идею новой оперы».

«Несмотря на наши разногласия из-за „Богача на час“?»

«Все мы порой бываем несдержанны и забываем приличия. Таков уж наш итальянский характер. Но basta! Мы ведь simpatico.[1] Не то, что эти немецкие композиторы. Они никак не хотят понять, что опера у нас в крови, а им, сколько ни старайся, все равно до нас не дотянуться».

Я кивнул. Дорогая моему сердцу Италия и вправду прославилась своим оперным искусством больше других стран. Почувствовав, что я смягчился, Сальери заговорил более доверительна Он указал на великолепные канделябры, лепные, с позолотой потолки и, понизив голос, произнес:

«Все это плоды нашей культуры, не их. Моцарт и сам признавался, что у него есть серьезные сомнения насчет „Фигаро“. Я встретился с ним на музыкальном вечере в честь Иосифа Гайдна, и он признался мне, что получил от отца неприятное письмо. Вы знаете, как он дорожит мнением старика, пожалуй, даже чрезмерно».

«Что же написал Леопольд Моцарт? – Я наслышался бесчисленных историй о старшем Моцарте и о том, как умело он распоряжался судьбой сына в детстве. Но Иосиф Гайдн очень уважал музыкальный вкус и суждения Леопольда Моцарта, как, впрочем, и многие другие известные музыканты. – Он против „Фигаро“, Антонио?»

«Абсолютно против! Отец написал Моцарту, что „Фигаро“ – скучнейшая пьеса и лишь настоящему гению под силу создать эффектное либретто из подобных нудных рассуждений и сюжетной суетни».

«Он вам это сам сказал?» – Я знал, что Моцарт мог порой быть опрометчивым и действовать под влиянием минуты, но на Сальери тоже нельзя было положиться.

«Неужели я посмею обмануть моего соотечественника? Ведь я представил вас Иосифу. И всегда был самого высокого о вас мнения. А „Фигаро“ – пьеса дурного вкуса. Она оскорбительна для императора и других знатных людей. Почти весь двор настроен против пьесы. Я от многих слыхал».

При умении Сальери плести интриги он имел больше шансов, чем Моцарт, остаться любимцем публики, но как композитор Моцарт далеко превосходил Сальери, я это понимал и сказал:

«Благодарю, Антонио, я учту ваши советы при разговоре с императором».

Сальери с чувством добавил: «Опера – детище Италии. Если мы хотим, чтобы опера оставалась итальянской, мы, итальянцы, должны главенствовать в ней».

«Вы правы», – согласился я. Направляясь к дверям зала, я еще раз взглянул на смуглое лицо Сальери и подумал, какой же он фанатик. Нет, я не такой. Лоренцо да Понте сделает так, как повелит ему император.

Да Понте заметно устал. Он слишком разволновался, вспоминая свое славное прошлое, а возраст уже не позволяет ему волноваться. Надо надеяться, что память ему не изменяет: кажется, все так и было в действительности, но, перебирая некоторые подробности, он порой сомневался, так ли уж искренне они с Сальери относились друг к другу, хотя он продолжал работать с первым капельмейстером и после постановки «Фигаро».

Как все самовлюбленные эгоисты, промелькнуло у Джэсона, да Понте везде отводит себе ведущую роль. Поэт ставил себя даже выше Моцарта – и при его жизни и после смерти. Однако кое-что в рассказе либреттиста казалось Джэсону правдивым и могло в какой-то степени объяснить причину враждебного отношения Сальери к Моцарту. Да Понте знал многое, но многое ли понимал?

Дебора твердо решила держать себя в руках и не прерывать рассказ да Понте, но поэт будил в ней странные чувства, и вовсе не своим мужским обаянием или умом, а силой своей незаурядной личности. Несмотря на убогость его одеяния, его энергичную жестикуляцию, а порой и то, что сам он, того не замечая, впадал в противоречия, он завораживал ее. Она видела, что Джэсон разочарован, не находя в рассказе либреттиста поразительных открытий, которых он так ждал, но Деборе нравилась живость натуры итальянца, а описание Сальери ее покорило.

Передохнув, да Понте продолжал свое повествование. На этот раз в его голосе появились почтительные нотки.

– Император принял меня без церемоний и весьма благосклонно. В зале помимо Иосифа находился еще директор императорских театров граф Орсини-Розенберг, и как только граф объявил о моем приходе, Иосиф сказал, что хочет побеседовать со мной наедине. Император, видимо, понимал, что гораздо проще говорить со всей откровенностью без столь стесняющих свидетелей.

Иосиф принимал меня в Зеркальном зале – семь великолепных зеркал от пола до потолка украшали стены этой комнаты; фигура Иосифа терялась среди этой роскоши.

У императора был большой покатый лоб, красивый с горбинкой нос и умные, живые глаза. К своему удивлению я заметил, что хотя Иосиф и славился скромностью в одежде, в тот день грудь его украшало множество орденов и других королевских отличий, а в руке он держал золотой скипетр, символ его императорской власти; и хотя говорил он приветливо, я почувствовал, что его занимают куда более важные вопросы нежели судьба оперного театра. Иосиф ласково, с улыбкой приветствовал меня – он ценил мое остроумие – и поинтересовался, почему я просил аудиенции.

«Чтоб развлечь вас, ваше величество».

«То же самое сказал мне Сальери».

«Синьор Сальери непревзойденный композитор, ваше величество. Я вечно благодарен ему за то, что он представил меня вашему величеству».

«А теперь вы желаете положить на музыку „Женитьбу Фигаро“?»

«Вам это уже известно, ваше величество?» – Я прикинулся изумленным.

«Это известно всем, синьор. Особенно потому, что я запретил пьесу. Учитывая сие обстоятельство, я несколько удивлен, что вы намерены превратить ее в оперу. Если, конечно, вы не думаете сделать это втайне».

«Ни в коем случае, ваше величество. Я пишу либретто, желая доставить удовольствие вам».

«На мне лежит огромная ответственность, синьор поэт. Я не могу допустить, чтобы мой народ заразился вредными революционными идеями, которые содержатся в пьесе».

«Ваше величество, то же самое думаю и я. Поэтому я опустил все вульгарные политические намеки и прочие вещи, которые могут оскорбить благопристойность публики и не понравиться ей. Я принес вам для прочтения первый акт».

«Чтобы я его одобрил?»

«Без вашего одобрения, ваше величество, я не осмелюсь написать ни единого слова».

«Даже для Парижа или Лондона, где приветствуют подобные выпады и им аплодируют?»

«Ни в коем случае, ваше величество»

Я почувствовал, что Иосиф смотрит на меня с насмешливой снисходительностью. Он уважал мой вкус, но сомневался, сумею ли я выполнить свое обещание.

«В Лондоне и Милане выразили желание поставить оперу, но если вы, ваше величество, не одобрите этот первый акт, я тут же все уничтожу».

Я хотел, было, порвать рукопись, но император меня остановил, сказав:

«Я прочитаю ваше либретто».

«Благодарю вас, ваше величество, вы оказываете мне большую честь».

«Не обещаю, что я его одобрю. А кто пишет музыку?»

Меня несколько удивило его двоедушие – я не сомневался, что это ему известно, но ведь правителю приходится притворяться и интриговать, иначе невозможно править народом.

«Ваше величество, музыку пишет Моцарт», – ответил я.

«Его инструментальная музыка очаровательна, – сказал Иосиф, – что же касается оперы, то в Вене он написал лишь „Похищение из Сераля“, да и в ней нет ничего выдающегося».

Мне почудилось, что я слышу голос Сальери. – «Ваше величество! – ответил я. – Без вашей великодушной поддержки мне бы ни за что не добиться успеха в Вене». Он кивнул и ответил:

«К тому же в „Фигаро“ содержатся нападки на власть, идеи, которые там провозглашаются, нетерпимы».

Опять Сальери, подумал я, и ответил:

«Ваше величество, я сделаю из „Фигаро“ комедию любовных интриг, а никак не политический памфлет. Я постараюсь всем угодить. Даже маэстро Сальери».

«Капельмейстер Сальери высокого мнения о вашем таланте, синьор поэт. Насколько мне известно, сам Моцарт считает пьесу скучной».

Я был страшно зол на Сальери. Он ловко повел дело: даже слова Моцарта сумел повернуть против него самого. Но я не мог допустить торжества Сальери, это было бы чересчур унизительно. И я поспешил объяснить Иосифу:

«Ваше величество, Моцарт имел в виду лишь политические намеки. Его музыка прелестна. Если бы он имел возможность сыграть ее вам, то с вашим тонким музыкальным вкусом вы бы наверняка ее оценили».

«Но, предположим, мне не понравится первый акт?»

«Ваше величество, клянусь честью, вы останетесь довольны».

В дверях появился граф Орсини-Розенберг; будучи близким другом Сальери, он, по-видимому, выбрал нужный момент, дабы император не связал себя обязательством. Розенберг доложил Иосифу, что члены Тайного совета собрались в приемной и ждут, когда его величество сумеет их принять. Иосиф жестом приказал впустить их в залу, а затем, в неожиданном порыве великодушия, поднялся с кресла и проводил меня до дверей, положив мне руку на плечо. Никогда не забуду этого его прикосновения… мягкого, благожелательного. Негромко, доверительно, как равный равному, он мне сказал:

«Синьор поэт, большинство дворян хочет, чтобы я держал народ в невежестве. Стремиться к всеобщему образованию – сущая бессмыслица, говорят они и уверяют, что неграмотность является естественным состоянием народа.

А теперь они добиваются, чтобы я и вовсе отвернулся от моего народа». Он заметно устал.

«Ваше величество, ни один правитель во всем мире не сделал для процветания оперы столько, сколько сделали вы».

«Вы несколько преувеличиваете, да Понте, но я действительно не жалел сил. – Иосиф отвел меня в сторону, чтобы члены Тайного совета, входящие в Зеркальную залу вслед за Орсини-Розенбергом, не могли нас услышать. – Дворянство требует введения строжайшей цензуры».

«Даже в театре, ваше величество?»

«Даже в опере, – мрачно ответил он. – И чтобы поэты использовали для либретто лишь мифологические сюжеты. Директор императорских театров полагает, что нет нужды искать оригинальные темы, когда в придворной библиотеке имеется шесть тысяч томов, откуда всегда можно почерпнуть любой сюжет. Что вы на это скажете, синьор поэт?»

«Все в руках вашего величества. Когда вы соизволите прочесть мой первый акт?»

«Сегодня вечером, если совет не слишком затянется. Мои реформы беспокоят дворянство. Они попросили об аудиенции в надежде, что смогут убедить меня их отменить».

По всей видимости, это было особо важное заседание Тайного совета; уголком глаза я видел в другом конце зала знатных особ, самых влиятельных людей империи. Возможно, я не вовремя обратился к Иосифу со своей просьбой. Помню, я даже похолодел от страха. Но отступать было поздно, император уже положил рукопись на стол, на обложке которой был выведен титул: «Le Nozze di Figaro» и мое имя: «Лоренцо да Понте, придворный поэт», а пониже: «Вольфганг Амадей Моцарт».

Я заметил, как князь Кауниц, взглянув на рукопись, изобразил на лице изумление. Он был канцлером, вторым после императора человеком в государстве.

«Как вам нравится этот зал?» – неожиданно спросил меня Иосиф.

«Он великолепен, ваше величество, подобной красоты я даже в Венеции не видывал».

«Я слушал здесь игру Моцарта, когда ему было шесть лет. Я хорошо запомнил тот концерт. Я, пожалуй, нервничал больше, чем он. Ребенком он нравился моей матери».

«А вам, ваше величество?» – Знать бы мне только, кому из композиторов он отдает предпочтение!

«Он был совсем крошкой. Удивительно! Такой малыш и так прекрасно играл».

«Теперь, ваше величество, он еще более искусный музыкант».

«Но уже не чудо природы, а посему не вызывает такого интереса».

«Он вам не нравится, ваше величество? Неужели я сделал неверный выбор? Я считал, что Моцарт один из ваших любимых композиторов».

Иосиф загадочно улыбнулся и промолчал.

Члены Тайного совета начали выражать нетерпение: не желая навлечь на себя их гнев, я низко поклонился и проговорил:

«Ваше величество, если мое либретто вам не понравится, я откажусь от дальнейшей работы над ним».

«Нет, нет! – воскликнул Иосиф. – Вы разожгли мое любопытство, я прочту первый акт. И, возможно, сумею отвлечься от всех трудностей и забот».

А затем он сказал нечто такое, что, принимая во внимание события, последовавшие за его смертью, навсегда запечатлелось у меня в памяти.

«Однако хочу вас по-дружески предупредить, синьор да Понте, что дворянство, которое противится моим реформам, может еще больше противиться постановке „Свадьбы Фигаро“, в особенности если Фигаро будет брать верх над графом, как в пьесе».

Да Понте замолчал, собираясь с мыслями, и Джэсон поспешил задать вопрос:

– Неужели все так и происходило, синьор да Понте?

– Именно так, – твердо ответил поэт.

– Но с тех пор прошло столько лет! – недоуменно сказал Джэсон.

– У меня необычайная память, и я никогда не забуду интереса, проявленного Иосифом к нашей опере.

– Узнал ли Моцарт о том, что произошло?

– Я ему рассказал. Постарался опустить все сложности и подчеркнул, как удачно окончилась моя аудиенция у императора.

– А Моцарт страшился мнения знати?

– Он, естественно, старался угодить им своей музыкой, но всегда подвергал их критике, если видел, что они покушаются на его искусство. При всей его доброте, он был остер на язык и не всегда сдержан, что ему вредило. Не то что я.

– И вы позволили Фигаро взять верх над графом?

– Иного выхода не было. Иначе Моцарт отказался бы писать музыку.

– Понимал ли он, чем рискует?

– Да. Но без победы Фигаро сюжет лишится живости, говорил он. И был прав.

– Джэсон, позволь синьору да Понте закончить свой рассказ. Уже поздно и нам будет трудно найти карету, – вмешалась Дебора.

– Я позабочусь об этом, дорогая леди, – галантно сказал да Понте.

– А какие еще трудности встречала постановка «Фигаро»? – спросил Джэсон.

– Дело на том не кончилось, – вздохнул да Понте. – Хотя тогда мне казалось, будто все улажено. Фигаро красиво одерживал победы, все шло весело и забавно, и никто не чувствовал себя обиженным. И, разумеется, музыка Моцарта ласкала слух.

– И тем не менее кто-то счел себя оскорбленным? – спросил Джэсон.

– Ответом на ваш вопрос я и закончу свой рассказ. Иосиф прочел первый акт, одобрил написанное и приказал Моцарту на следующий вечер явиться в Гофбург вместе с певцами. Моцарт согласился. У него оказалось достаточно готовых арий, чтобы удовлетворить любопытство императора, хотя я сомневался, что ему удастся завершить их в такой короткий срок.

Вскоре мы получили разрешение продолжать работу над оперой. Не обошлось без некоторых затруднений и отсрочек, но Сальери не имел к этому прямого отношения.

По всей вероятности, Сальери и его единомышленники ожидали провала оперы, но когда полная репетиция «Фигаро» с оркестром прошла блистательно, в особенности первый акт и ария «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный», Орсини-Розенберг неожиданно в очень резкой форме потребовал изъять из оперы балетную сцену. Тут, в качестве директора императорских театров, он был единовластен, и лишь вмешательство императора могло заставить его отменить приказ. Иосиф запретил балет в императорских театрах, объяснил директор, но Моцарт подозревал, что это дело рук Сальери, и я был склонен с ним согласиться. Моцарт пришел в отчаяние, однако мне удалось убедить Иосифа посмотреть репетицию оперы без сцены балета. Сцену балета я заменил пантомимой, отчего весь сюжет стал непонятен.

Как я и ожидал, императору очень понравилась опера, и когда действие стало запутанным, он разгневался и потребовал объяснения. Я ему все изложил, и он приказал Орсини-Розенбергу вставить обратно балет и вернуть либретто его прежний вид. Иосиф потребовал, чтобы господин директор немедленно добыл танцоров.

Орсини-Розенберг выполнил приказание, но я понял, что он никогда не простит ни мне, ни Моцарту такого публичного унижения.

Однако я позабыл о своих страхах, когда Мартин-и-Солер обратился ко мне с просьбой написать либретто для его новой оперы «Редкая вещь», а затем примеру его последовал и Сальери. Оба эти заказа одобрил император, и мне было нечего опасаться.

Некоторое время публика оставалась равнодушной к «Свадьбе Фигаро», а «Редкая вещь» сделалась гвоздем сезона. Все оперные композиторы в Вене мечтали сотрудничать со мной, и теперь даже Моцарту стало ясно, что от меня, придворного поэта, в первую очередь зависел успех оперы. Но на этом история с «Фигаро» не окончилась, неприятности обрушивались на наши головы подобно стихийному бедствию.

Да Понте замолчал. Эти воспоминания до сих пор глубоко волновали его. Но ничего не поделаешь, нужно закончить рассказ. Прошло столько лет с тех пор, как он слышал певцов, исполняющих сочиненные им рифмы! «Свадьба Фигаро» – восхитительная опера. Иначе и быть не могло, уверял он себя. Даже вспоминать о ней и то удовольствие. Он закрыл глаза, но смог припомнить лишь отдельные фрагменты. Огорченный своей старческой памятью, да Понте, тем не менее, продолжил свое повествование.

– В 1790 году, когда скончался Иосиф, и брат Леопольд сменил его на троне, я был изгнан из Вены, а через год умер и Моцарт. Но спустя много лет Сальери по-прежнему занимал должность капельмейстера. И я более чем когда бы то ни было убежден, что придворная знать никогда не простила нам «Свадьбу Фигаро». Разве могла она согласиться с тем, что слуга Фигаро постоянно оставлял в дураках своего хозяина графа Альмавиву!

– Почему вы считаете, что вам этого не простили? – спросил Джэсон.

– Полиция совершила обыск в моей квартире. Разве этого мало?


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 110;