Не надо иметь родственников
Два дня Тимофей Васильевич разыскивал своего племянника, Серегу
Власова. А на третий день, перед самым отъездом, нашел. В трамвае встретил.
Сел Тимофей Васильевич в трамвай, вынул гривенник, хотел подать
кондуктору, только глядит - что такое? Личность кондуктора будто очень
знакомая. Посмотрел Тимофей Васильевич - да! Так и есть - Сергей Власов
собственной персоной в трамвайных кондукторах.
- Ну! - закричал Тимофей Васильевич. - Серега! Ты ли это, друг ситный?
Кондуктор сконфузился, поправил, без всякой видимой нужды, катушки с
билетиками и сказал:
- Сейчас, дядя... билеты додам только.
- Ладно! Можно, - радостно сказал дядя. - Я обожду.
Тимофей Васильевич засмеялся и стал объяснять пассажирам:
- Это он мне родной родственник, Серега Власов. Брата Петра сын... Я
его семь лет не видел... сукинова сына...
Тимофей Васильевич с радостью посмотрел на племянника и закричал ому:
- А я тебя, Серега, друг ситный, два дня ищу. По городу роюсь. А ты вон
где! Кондуктором. А я и по адресу ходил. На Разночинную улицу. Нету,
отвечают. Мол, выбыл с адреса. Куда, отвечаю, выбыл, ответьте, говорю, мне.
Я его родной родственник. Не знаем, говорят... А ты вон где - кондуктором,
что ли?
- Кондуктором, - тихо ответил племянник.
Пассажиры стали с любопытством рассматривать родственника. Дядя
счастливо смеялся и с любовью смотрел на племянника, а племянник явно
конфузился и, чувствуя себя при исполнении служебных обязанностей, не знал,
что ему говорить и как вести себя с дядей.
- Так, - снова сказал дядя, - кондуктором, значит. На трамвайной линии?
- Кондуктором...
- Скажи какой случай! А я, Серега, друг ситный, сел в трамвай, гляжу -
что такое? Обличность будто у кондуктора чересчур знакомая. А это ты. Ах,
твою семь-восемь!.. Ну, я же рад... Ну, я же доволен...
Кондуктор потоптался на месте и вдруг сказал:
- Платить, дядя, нужно. Билет взять... Далеко ли вам?
Дядя счастливо засмеялся и хлопнул по кондукторской сумке.
- Заплатил бы! Ей-богу! Сядь я на другой номер или, может быть, вагон
пропусти - и баста - заплатил бы. Плакали бы мои денежки. Ах, твою
семь-восемь!.. А я еду, Серега, друг ситный, до вокзалу.
- Две станции, - уныло сказал кондуктор, глядя в сторону.
- Нет, ты это что? - удивился Тимофей Васильевич. - Ты это чего, ты
правду?
- Платить, дядя, надо, - тихо сказал кондуктор. - Две станции... Потому
как нельзя дарма, без билетов, ехать...
Тимофей Васильевич обиженно сжал губы и сурово посмотрел на племянника.
- Ты это что же - с родного дядю? Дядю грабишь?
Кондуктор тоскливо посмотрел в окно.
- Мародерствуешь, - сердито сказал дядя. - Я тебя, сукинова сына, семь
лет не видел, а ты чего это? Деньги требоваешь за проезд. С родного дядю? Ты
не махай на меня руками. Хотя ты мне и родной родственник, но я твоих рук не
испужался. Не махай, не делай ветру перед пассажирами.
Тимофей Васильевич повертел гривенник в руке и сунул его в карман.
- Что же это, братцы, такое? - обратился Тимофеи Васильевич к публике.
- С родного дядю требует. Две, говорит, станции... А?
- Платить надо, - чуть не плача сказал племянник. - Вы, товарищ дядя,
не сердитесь. Потому как не мой здесь трамвай. А государственный трамвай.
Народный.
- Народный, - сказал дядя, - меня это не касается. Мог бы ты, сукин
сын, родного дядю уважить. Мол, спрячьте, дядя, ваш трудовой гривенник.
Езжайте на здоровье. И не развалится от того трамвай. Я в поезде давеча
ехал... Не родной кондуктор, а и тот говорит: пожалуйста, говорит, Тимофей
Васильевич, что за счеты... Так садитесь... И довез... не родной... Только
земляк знакомый. А ты это что - родного дядю... Не будет тебе денег.
Кондуктор вытер лоб рукавом и вдруг позвонил.
- Сойдите, товарищ дядя, - официально сказал племянник.
Видя, что дело принимает серьезный оборот, Тимофей Васильевич всплеснул
руками, снова вынул гривенник, потом опять спрятал.
- Нет, - сказал, - не могу! Не могу тебе, сопляку, заплатить. Лучше
пущай сойду.
Тимофей Васильевич торжественно и возмущенно встал и направился к
выходу. Потом обернулся.
- Дядю... родного дядю гонишь, - с яростью сказал Тимофей Васильевич. -
Да я тебя, сопляка... Я тебя, сукинова сына... Я тебя расстрелять за это
могу. У меня много концов...
Тимофей Васильевич уничтожающе посмотрел на племянника и сошел с
трамвая.
Аристократка
Григорий Иванович шумно вздохнул, вытер подбородок рукавом и началрассказывать: - Я, братцы мои, не люблю баб, которые в шляпках. Ежели баба в шляпке,ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зубзолотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место. А в свое время я, конечно, увлекался одной аристократкой. Гулял с ней ив театр водил. В театре-то все и вышло. В театре она и развернула своюидеологию во всем объеме. А встретился я с ней во дворе дома. На собрании. Гляжу, стоит этакаяфря. Чулочки на ней, зуб золоченый. - Откуда, - говорю, - ты, гражданка? Из какого номера? - Я, - говорит, - из седьмого. - Пожалуйста, - говорю, - живите. И сразу как-то она мне ужасно понравилась. Зачастил я к ней. В седьмойномер. Бывало, приду, как лицо официальное. Дескать, как у вас, гражданка, всмысле порчи водопровода и уборной? Действует? - Да, - отвечает, - действует. И сама кутается в байковый платок, и ни мур-мур больше. Только глазамистрижет. И зуб во рте блестит. Походил я к ней месяц - привыкла. Сталаподробней отвечать. Дескать, действует водопровод, спасибо вам, ГригорийИванович. Дальше - больше, стали мы с ней по улицам гулять. Выйдем на улицу, аона велит себя под руку принять. Приму ее под руку и волочусь, что щука. Ичего сказать - не знаю, и перед народом совестно. Ну, а раз она мне и говорит: - Что вы, говорит, меня все по улицам водите? Аж голова закрутилась. Выбы, говорит, как кавалер и у власти, сводили бы меня, например, в театр. - Можно, - говорю. И как раз на другой день прислала комячейка билеты в оперу. Один билетя получил, а другой мне Васька-слесарь пожертвовал. На билеты я не посмотрел, а они разные. Который мой - внизу сидеть, акоторый Васькин - аж на самой галерке. Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, я - на Васькин.Сижу на верхотурье и ни хрена не вижу. А ежели нагнуться через барьер, то еевижу. Хотя плохо. Поскучал я, поскучал, вниз сошел. Гляжу - антракт. А она вантракте ходит. - Здравствуйте, - говорю. - Здравствуйте. Интересно, - говорю, - действует ли тут водопровод? - Не знаю, - говорит. И сама в буфет. Я за ней. Ходит она по буфету и на стойку смотрит. А настойке блюдо. На блюде пирожные. А я этаким гусем, этаким буржуем нерезаным вьюсь вокруг ее и предлагаю: - Ежели, говорю, вам охота скушать одно пирожное, то не стесняйтесь. Язаплачу. - Мерси, - говорит. И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет. А денег у меня - кот наплакал. Самое большое, что па три пирожных. Онакушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меняденег. А денег - с гулькин нос. Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меняэтакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах. Я хожу вокруг нее, что петух, а она хохочет и на комплиментынапрашивается. Я говорю: - Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть. А она говорит: - Нет. И берет третье. Я говорю: - Натощак - не много ли? Может вытошнить. А она: - Нот, - говорит, - мы привыкшие. И берег четвертое. Тут ударила мне кровь в голову. - Ложи, - говорю, - взад! А она испужалась. Открыла рот, а во рте зуб блестит. А мне будто попала вожжа под хвост. Все равно, думаю, теперь с пей негулять. - Ложи, - говорю, - к чертовой матери! Положила она назад. А я говорю хозяину: - Сколько с нас за скушанные три пирожные? А хозяин держится индифферентно - ваньку валяет. - С вас, - говорит, - за скушанные четыре штуки столько-то. - Как, - говорю, - за четыре?! Когда четвертое в блюде находится. - Нету, - отвечает, - хотя оно и в блюде находится, но надкус на емсделан и пальцем смято. - Как, - говорю, - надкус, помилуйте! Это ваши смешные фантазии. А хозяин держится индифферентно - перед рожей руками крутит. Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты. Одни говорят - надкус сделан, другие - нету. А я вывернул карманы - всякое, конечно, барахло на пол вывалилось,народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю. Сосчитал деньги - в обрез за четыре штуки. Зря, мать честная, спорил. Заплатил. Обращаюсь к даме: - Докушайте, говорю, гражданка. Заплачено. А дама не двигается. И конфузится докушивать. А тут какой-то дядя ввязался. - Давай, - говорит, - я докушаю. И докушал, сволочь. За мои-то деньги. Сели мы в театр. Досмотрели оперу. И домой. А у дома она мне и говорит своим буржуйским тоном: - Довольно свинство с вашей стороны. Которые без денег - не ездют сдамами. А я говорю. - Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение. Так мы с ней и разошлись. Не нравятся мне аристократки.
Нервные люди
Недавно в нашей коммунальной квартире драка произошла. И не то что драка, а целый бой. На углу Глазовой и Боровой.
Дрались, конечно, от чистого сердца. Инвалиду Гаврилову последнюю башку чуть не оттяпали.
Главная причина — народ очень уж нервный. Расстраивается по мелким пустякам. Горячится. И через это дерется грубо, как в тумане.
Оно, конечно, после гражданской войны нервы, говорят, у народа завсегда расшатываются. Может, оно и так, а только у инвалида Гаврилова от этой идеологии башка поскорее не зарастет.
А приходит, например, одна жиличка, Марья Васильевна Щипцова, в девять часов вечера на кухню и разжигает примус. Она всегда, знаете, об это вреця разжигает примус. Чай пьет и компрессы ставит.
Так приходит она на кухню. Ставит примус перед собой и разжигает. А он, провались совсем, не разжигается.
Она думает: «С чего бы он, дьявол, не разжигается? Не закоптел ли, провались совсем!» И берет она в левую руку ежик и хочет чистить.
Хочет она чистить, берет в левую руку ежик, а другая жиличка, Дарья Петровна Кобылий а, чей ежик, посмотрела, чего взято, и отвечает: — Ежик-то, уважаемая Марья Васильевна, промежду прочим, назад положьте.
Щипцова, конечно, вспыхнула от этих слов и отвечает: — Пожалуйста,— отвечает,— подавитесь, Дарья Петровна, своим ежиком. Мне,— говорит,— до вашего ежика дотронуться противно, не то что его в руку взять.
Тут, конечно, вспыхнула от этих слов Дарья Петровна Кобылина. Стали они между собой разговаривать. Шум у них поднялся, грохот, треск.
Муж, Иван Степаныч Кобылин, чей ежик, на шум является. Здоровый такой мужчина, пузатый даже, но, в свою очередь, нервный.
Так является этот Иван Степаныч и говорит: — Я,— говорит,— ну, ровно слон работаю за тридцать два рубля с копейками в кооперации, улыбаюсь,— говорит,— покупателям и колбасу им отвешиваю, и из этого,— говорит,— на трудовые гроши ежики себе покупаю, и нипочем то есть не разрешу постороннему чужому персоналу этими ежиками воспользоваться.
Тут снова шум, и дискуссия поднялась вокруг ежика. Все жильцы, конечно, поднаперли в кухню. Хлопочут. Инвалид Гаврилыч тоже является.
— Что это, — говорит, — за шум, а драки нету? Тут сразу после этих слов и подтвердилась драка.
Началось.
А кухонька, знаете, узкая. Драться неспособно. Тесно. Кругом кастрюли и примуса. Повернуться негде. А тут двенадцать человек вперлось. Хочешь, например, одного по харе смазать — троих кроешь. И, конечное дело, на все натыкаешься, падаешь. Не то что, знаете, безногому инвалиду — с тремя ногами устоять на полу нет никакой возможности.
А инвалид, чертова перечница, несмотря на это, в самую гущу вперся. Иван Степаныч, чей ежик кричит ему: — Уходи, Гаврилыч, от греха. Гляди, последнюю ногу оборвут.
Гаврилыч говорит: — Пущай,— говорит,— нога пропадает! А только,— говорит,— не могу я теперича уйти. Мне,— говорит,— сейчас всю амбицию в кровь разбили.
А ему, действительно, в эту минуту кто-то по морде съездил. Ну, и не уходит, накидывается Тут в это время кто-то и ударяет инвалида кастрюлькой по кумполу.
Инвалид — брык на пол и лежит. Скучает. Тут какой-то паразит за милицией кинулся. Является мильтон. Кричит: — Запасайтесь, дьяволы, гробами, сейчас стрелять буду! Только после этих роковых слов народ маленько очухался. Бросился по своим комнатам.
«Вот те,— думают,— клюква, с чего ж это мы, уважаемые граждане, разодрались?» Бросился народ по своим комнатам, один только инвалид Гаврилыч не бросился. Лежит, знаете, на полу скучный. И из башки кровь каплет.
Через две недели после этого факта суд состоялся.
А нарсудья тоже нервный такой мужчина попался — прописал ижицу.
Бедность
<<< Назад
Нынче, братцы мои, какое самое модное слово, а? Нынче самое что ни на есть модное слово, конечно, электрификация.
Дело это, не спорю, громадной важности — Советскую Россию светом осветить. Но и в этом есть пока что свои неважные стороны. Я не говорю, товарищи, что платить дорого. Платить недорого. Не дороже денег. Я не об этом говорю. А вот про что.
Жил я, товарищи, в громадном доме. Дом весь шел под керосином. У кого коптилка, у кого небольшая лампочка, у кого и нет ничего — поповской свечкой светится. Беда прямо! А тут проводить свет стали.
Первым провел уполномоченный. Ну, провел и провел. Мужчина он тихий, вида не показывает. Но ходит все-таки странно и все время задумчиво сморкается.
Но вида еще не показывает.
А тут дорогая наша хозяюшка Елизавета Игнатьевна Прохорова приходит раз и предлагает квартиру осветить.
— Все, — говорит,— проводят. И сам,—говорит,— уполномоченный провел.
Что ж! Стали и мы проводить.
Провели, осветили — батюшки-светы! Кругом гниль и гнусь.
То, бывало, утром на работу уйдешь, вечером явишься, чай попьешь и спать. И ничего такого при керосине не видно было. А теперича зажгли, смотрим, тут туфля чья-то рваная валяется, тут обойки отодраны и клочком торчат, тут клоп рысью бежит — от света спасается, тут тряпица неизвестно какая, тут плевок, тут окурок, тут блоха резвится...
Батюшки-светы! Хоть караул кричи. Смотреть на такое зрелище грустно.
Канапе, например, такое в нашей комнате стояло. Я думал, ничего себе канапе — хорошее канапе. Сидел часто на нем по вечерам. А теперича зажег электричество — батюшки-светы! Ну и ну! Ну и канапе! Все торчит, все висит, все изнутри лезет. Не могу сесть на такое канапе — душа протестует.
Ну, думаю, не богато я живу. Противно на все глядеть. Работа из рук падает.
Вижу, и хозяюшка Елизавета Игнатьевна ходит грустная, шуршит у себя на кухне, прибирается.
— Чего,— спрашиваю,— возитесь, хозяюшка? А она рукой машет.
— Я,—говорит,—милый человек, и не думала, что так бедновато живу.
Взглянул я на хозяйкино барахлишко — действительно, думаю, не густо: гниль и гнусь, и тряпицы разные. И все это светлым светом залито и в глаза бросается.
Стал я приходить домой вроде как скучный.
Приду, свет зажгу, полюбуюсь на лампочку и ткнусь в койку.
После раздумал, получку получил, купил мелу, развел и приступил к работе. Обойки отодрал, клопов выбил, паутинки смел, канапе убрал, выкрасил, раздраконил — душа поет и радуется.
Но хоть и получилось хорошо, да не дюже. Зря и напрасно я, братишечки, деньги ухлопал — отрезала хозяйка провода.
— Больно,— говорит,— бедновато выходит при свете-то. Чего,— говорит,— этакую бедность освещать клопам на смех.
Я уж и просил, и доводы приводил — никак.
— Съезжай,— говорит,— с квартиры. Не желаю,— говорит,— я со светом жить. Нет у меня денег ремонты ремонтировать.
А легко ли съезжать, товарищи, если я на ремонт уйму денег ухлопал? Так и покорился.
Эх, братцы, и свет хорошо, да и со светом плохо.
Неизлечимые
Спрос на порнографическую литературу упал. Публика начинает интересоваться сочинениями по истории иестествознанию. (Книжн. известия) Писатель Кукушкин вошел, веселый, радостный, к издателю Залежалову и,усмехнувшись, ткнул его игриво кулаком в бок. - В чем дело? - Вещь! - Которая? - Ага! Разгорелись глазки? Вот тут у меня лежит в кармане. Если будетепаинькой в рассуждении аванса - так и быть, отдам! Издатель нахмурил брови. - Повесть? - Она. Ха-ха! То есть такую машину закрутил, такую, что небосодрогнется! Вот вам наудачу две-три выдержки. Писатель развернул рукопись. - "...Темная мрачная шахта поглотила их. При свете лампочки была виднаполная волнующаяся грудь Лидии и ее упругие бедра, на которые Гремин смотрелжадным взглядом. Не помня себя, он судорожно прижал ее к груди, и всезаверте..." - Еще что? - сухо спросил издатель. - Еще я такую штучку вывернул: "Дирижабль плавно взмахнул крыльями ивзлетел... На руле сидел Маевич и жадным взором смотрел на Лидию, полнаягрудь которой волновалась и упругие выпуклые бедра дразнили своей близостью.Не помня себя, Маевич бросил руль, остановил пружину, прижал ее к груди, ивсе заверте..." - Еще что? - спросил издатель так сухо, что писатель Кукушкин в ужасе исмятении посмотрел на него и опустил глаза. - А... еще... вот... Зззаб... бавно! "Линевич и Лидия, стесненныетяжестью водолазных костюмов, жадно смотрели друг на друга сквозь круглыестеклянные окошечки в головных шлемах... Над их головами шмыгали пароходы иброненосцы, но они не чувствовали этого. Сквозь неуклюжую, мешковатую одеждуводолаза Линевич угадывал полную волнующуюся грудь Лидии и ее упругиевыпуклые бедра. Не помня себя, Линевич взмахнул в воде руками, бросился кЛидии, и все заверте..." - Не надо, - сказал издатель. - Что не надо? - вздрогнул писатель Кукушкин. - Не надо. Идите, идите с Богом. - В-вам... не нравится? У... у меня другие места есть... Внучек увиделбабушку в купальне... А она еще была молодая... - Ладно, ладно. Знаем! Не помня себя, он бросился к ней, схватил ее вобъятия, и все заверте... - Откуда вы узнали? - ахнул, удивившись, писатель Кукушкин. -Действительно, так и есть у меня. - Штука нехитрая. Младенец догадается! Теперь это, брат Кукушкин, ужене читается. Ау! Ищи, брат Кукушкин, новых путей. Писатель Кукушкин с отчаянием в глазах почесал затылок и огляделся: - А где тут у вас корзина? - Вот она, - указал издатель. Писатель Кукушкин бросил свою рукопись в корзину, вытер носовым платкоммокрое лицо и лаконично спросил: - О чем нужно? - Первее всего теперь читается естествознание и исторические книги.Пиши, брат Кукушкин, что-нибудь там о боярах, о жизни мух разных... - А аванс дадите? - Под боярина дам. Под муху дам. А под упругие бедра не дам! И под "всезавертелось" не дам!!! - Давайте под муху, - вздохнул писатель Кукушкин. Через неделю издатель Залежалов получил две рукописи. Были они такие: I. Боярская проруха Боярышня Лидия, сидя в своем тереме старинной архитектуры, решилаложиться спать. Сняв с высокой волнующейся груди кокошник, она сталастягивать с красивой полной ноги сарафан, но в это время распахнуласьстаринная дверь и вошел молодой князь Курбский. Затуманенным взором, молча, смотрел он на высокую волнующуюся грудьдевушки и ее упругие выпуклые бедра. - Ой, ты, гой, еси! - воскликнул он на старинном языке того времени. - Ой, ты, гой, еси, исполать тебе, добрый молодец! - воскликнулабоярышня, падая князю на грудь, и - все заверте... II. Мухи и их привычки ОЧЕРКИ ИЗ ЖИЗНИ НАСЕКОМЫХ Небольшая стройная муха с высокой грудью и упругими бедрами ползла пооткосу запыленного окна. Звали ее по-мушиному - Лидия. Из-за угла вылетела большая черная муха, села против первой и с елесдерживаемым порывом страсти стала потирать над головой стройнымимускулистыми лапками. Высокая волнующаяся грудь Лидии ударила в головучерной мухи чем-то пьянящим... Простерши лапки, она крепко прижала Лидию ксвоей груди, и все заверте...
Широкая Масленица
Кулаков стоял перед хозяином гастрономического магазина и говорил ему: - Шесть с полтиной? С ума сойти можно! Мы, Михайло Поликарпыч, сделаемтогда вот что... Вы мне дайте коробку зернистой в фунт, а завтра по весуобратно примете... Что съедим - за то заплачу. У нас-то ее не едят, а вотгость нужный на блинах будет, так для гостя, а? "Чтоб тебе лопнуть, жила!" - подумал хозяин, а вслух сказал: - Неудобно это как-то... Ну, да раз вы постоянный покупатель, то разведля вас. Гришка, отвесь! Кулаков подвел гостя к столу и сказал, потирая руки: - Водочки перед блинами, а? В этом удивительном случае хорошоочищенную, а? Хе-хе-хе!.. Гость опытным взглядом обвел стол. - Нет-с, я уж коньячку попрошу! Вот эту рюмочку побольше. Хозяин вздохнул и прошептал: - Как хотите. На то вы гость. И налил рюмку, стараясь недолить на полпальца. - Полненькую, полненькую! - весело закричал гость и, игриво ткнув Кулакова пальцем в плечо, прибавил: - Люблю полненьких! - Ну-с... ваше здоровье! А я простой выпью. Прошу закусить: вот грибки,селедка, кильки... Кильки, должен я вам сказать, поражающие! - Те-те-те! - восторженно закричал гость. - Что вижу я! Зернистая икра,и, кажется, очень недурная! А вы, злодей, молчите! - Да-с, икра... - побелевшими губами прошептал Кулаков. - Конечно,можно и икры... Пожалуйте вот ложечку. - Чего-с? Чайную? Хе-хе! Подымай выше. Зернистая икра хороша именнотогда, когда ее едят столовой ложкой. Ах, хорошо! Попрошу еще рюмочкуконьяку. Да чего вы такой мрачный? Случилось что-нибудь? Хозяин придвинул гостю тарелку с селедкой и страдальчески ответил: - Жизнь не веселит! Всеобщий упадок дел... Дороговизна предметов первойнеобходимости, не говоря уже о предметах роскоши... Да так, к слову сказать,знаете, почем теперь эта зернистая икра? Шесть с полтиной! Гость зажмурился. - Что вы говорите! А вот мы ее за это! На шесть гривен... на хлеб... дав рот... Гам! Вот она и наказана. Хозяин сжал под столом кулаки и, стараясь улыбнуться, жизнерадостновоскликнул: - Усиленно рекомендую вам селедку! Во рту тает. - Тает? Скажите. Таять-то она, подлая, тает, а потом подведет - изжогойнаделит. Икра же, заметьте, почтеннейший, не выдаст. Блаагороднейшая дама! - А что вы скажете насчет этих малюток? Немцы считают кильку лучшейзакуской! - Так то немцы, - резонно заметил гость. - А мы, батенька, русские.Широкая натура! А ну, еще... "Черпай, черпай источник! Да не иссякнет он", -как сказал какой-то поэт. - Никакой поэт этого не говорил, - злобно возразил хозяин. - Не говорил? Он был, значит, неразговорчивый. А коньяк хорош! С икрой. Хозяин заглянул в банку, погасил в груди беззвучный стон и придвинулгостю ветчину. - Вы почему-то не кушаете ветчины... Неужели вы стесняетесь? - Что вы! Я чувствую себя как дома! "Положим, дома ты бы зернистую икрустоловой ложкой не лопал", - хотел сказать вслух Кулаков, но подумал это просебя, а вслух сказал: - Вот и блины несут. С маслом и сметаной. - И с икрой, добавьте, - нравоучительно произнес гость. - Икра - этоМарфа и Онега всего блинного, как говаривал один псаломщик. Понимаете? Этоон вместо Альфы и Омеги говорил... Марфа и Онега! Каково? Хе-хе! Потом гость тупо посмотрел на стол и удивленно воскликнул: - Черт возьми! Икра, как живая. Я ее придвигаю сюда, а она отодвигаетсятуда... Совершенно незаметно! - Неужели? - удивился печальный хозяин и прибавил: - А вот мы ее опятьпридвинем. И придвинул грибки. - Да это грибки, - добродушно сказал гость. - А вы... чего же хотели? - Икры. Там еще есть немного к блинам. - Господи! - проскрежетал Кулаков, злобно смотря на гостя. - Что такое? - Кушайте, пожалуйста, кушайте! - Я и ем. Зубы хозяина стучали, как в лихорадке. - Кушайте, кушайте!! Вы мало икры ели, еще кушайте... Кушайте побольше. - Благодарю вас. Я ее еще с коньячком. Славный коньячишка. - Славный коньячишка! Вы и коньячишку еще пейте... Может быть, вамшампанское открыть, ананасов, а? Кушайте! - Дело! Только вы, дружище, не забегайте вперед... Оставим место и дляшампанского, и для ананасов... Пока я - сию брюнеточку. Кажется, немного ещеосталось? - Куш... кушайте! - сверкая безумными глазками, взвизгнул хозяин. - Может, столовая ложка мала? Не дать ли разливательную? Чего же выстесняетесь - кушайте! Шампанского? И шампанского дам! Может, вам нравитсямоя новая шуба? Берите шубу! Жилетка вам нравится? Сниму жилетку! Забирайтестулья, комод, зеркало... Деньги нужны? Хватайте бумажник, ешьте менясамого... Не стесняйтесь, будьте как дома! Ха-ха-ха!! И, истерически хохоча и плача, Кулаков грохнулся на диван. Выпучив вужасе и недоуменье глаза, смотрел на него гость, и рука с последней ложкойикры недвижно застыла в воздухе.
Резная работа
Недавно один петроградский профессор - забыл после операции в прямойкишке больного В. трубку (дренаж) в пол-аршина длиной. В операционной кипитработа. - Зашивайте, - командует профессор. - А где ланцет? Только сейчас тутбыл. - Не знаю. Нет ли под столом? - Нет. Послушайте, не остался ли он там?.. - Где? - Да там же. Где всегда. - Ну где же?!! - Да в полости желудка. - Здравствуйте! Больного уже зашили, так он тогда только вспомнил. Очем вы раньше думали?! - Придется расшить. - Только нам и дела, что зашивать да расшивать. Впереди еще шестьопераций. Несите его. - А ланцет-то? - Бог с ним, новый купим. Он недорогой. - Я не к тому. Я к тому, что в желудке остался. - Рассосется. Следующего! Первый раз оперируетесь, больная? - Нет, господин профессор, я раньше у Дубинина оперировалась. - Aгa!.. Ложитесь. Накладывайте ей маску. Считайте! Ну? Держите тут,растягивайте. Что за странность! Прощупайте-ка, коллега... Странноезатвердение. А ну-ка... Ну вот! Так я и думал... Пенсне! Оригинал этотДубинин. Отошлите ему, скажите - нашлось. - А жаль, что не ланцет. Мы бы им вместо пропавшего воспользовались...Зашивайте! - А где марля? Я катушки что-то не вижу. Куда она закатилась? - Куда, куда! Старая история. И что это у вас за мания - оставлять убольных внутри всякую дрянь. - Хорошая дрянь! Марля, батенька, денег стоит. - Расшивать? - Ну, из-за катушки... стоит ли? - А к тому, что марля... в животе... - Рассосется. Я один раз губку в желудок зашил, и то ничего. - Рассосалась? - Нет, но оперированный горчайшим пьяницей сделался. - Да что вы! - Натурально! Выпивал он потом, представьте, целую бутылку водки - иничего. Все губка впитывала. Но как только живот поясом потуже стянет - таксразу как сапожник пьян. - Чудеса! - Чудесного ничего. Научный факт. В гостях, где выпивка былабесплатная, он выпивал невероятное количество водки и вина и уходил домойсовершенно трезвый. Потом, дома уже - потрет руки, скажет: "Ну-ка, рюмочкувыпить, что ли!" И даванет себя кулаком в живот. Рюмку из губки выдавит,закусит огурцом, походит - опять: "Ну-ка, говорит, давнем еще рюмочку!.."Через час - лыка не вяжет. Так пил по мере надобности... Совсем как верблюдв пустыне. - Любопытная исто... Что вы делаете? Что вы только делаете,поглядите!!!.. Ведь ему гланды нужно вырезать, а вы живот разрезали!! - Гм... да... Заговорился. Ну все равно, раз разрезал - поглядим: нетли там чего?.. - Нет? - Ничего нет. Странно. - Рассосалось. - Зашивайте. Ффу! Устал. Закурить, что ли... Где мой портсигар? - Да тут он был; недавно только держали. Куда он закатился? - Неужто портсигар зашили? - Оказия. Что же теперь делать? - Что, что! Курить смерть как хочется. И потом, вещь серебряная.Расшивайте скорей, пока не рассосался! - Есть? - Нет. Пусто, как в кармане банкрота. - Значит, у кого-нибудь другого зашили. Все оперированные здесь? - Неужели всех и распарывать? - Много ли их там - шесть человек! Порите. - Всех перепороли? - Всех. - Странно. А вот тот молодой человек, что в двери выглядывает? Этого,кажется, пропустили. Эй, вы - как вас? - ложитесь! - Да я... - Нечего там - не "да я"... Ложитесь. Маску ему. Считайте. - Да я... - Нажимайте маску крепче. Так. Где нож? Спасибо. - Ну? Есть? - Нет. Ума не приложу, куда портсигар закатился. Ну, очнулись, молодойчеловек? - Да я... - Что "вы", что "вы"?! Говорите скорей, некогда... - Да я не за операцией пришел, а от вашей супруги... Со счетом избашмачного магазина. - Что же вы лезете сюда? Только время отнимаете! Где же счет? Ложитесь,мы его сейчас извлечем. - Что вы! Он у меня в кармане... - Разрезывайте карман! Накладывайте на брюки маску... - Господин профессор, опомнитесь!.. У меня счет и так вынимается изкармана. Вот, извольте. - Ага! Извлекли? Зашивайте ему карман. - Да я... - Следующий! - бодро кричит профессор. - Очистите стол. Это что туттакое валяется? - Где? - Да вот тут, на столе. - Гм! Чей-то сальник. Откуда он? - Не знаю. - Сергей Викторович, не ваш? - Да почему же мой?! - огрызается ассистент. - Не меня же выоперировали. Наверное, того больного, у которого камни извлекали. - Ах ты ж, господи, - вот наказание! Верните его, скажите, пустьзахватит. - Молодой человек! Сальничек обронили... - Это разве мой? - Больше ничей, как ваш. - Так что же я с ним буду делать? Не в руках же его носить... Вывставьте его обратно! - Эх, вот возня с этим народом! Ну, ложитесь. Вы уже поролись? - Нет, я только зашивался. - Я у вас не забыл своего портсигара? - Ей-богу, в глаза не видал... Зачем мне... - Ну, что-то у вас глаза подозрительно бегают. Ложитесь! Маску!Считайте! Нажимайте! Растягивайте! - Есть? - Что-то такое нащупывается... Какое-то инородное тело. Дайте нож! - Ну? - Постойте... Что это? Нет, это не портсигар. - Бумажка какая-то... Странно... Э, черт! Видите? - Ломбардная квитанция! - Ну конечно: "Подержанный серебряный портсигар с золотыми инициаламиМ. К." Мой! Вот он куда закатился! Вот тебе и закатился... - Хе-хе, вот тебе и рассосался. - Оборотистый молодой человек! - Одессит, не иначе. - Вставьте ему его паршивый сальник и гоните вон. Больных больше нет? - Нет. - Сюртук мне! Ж-живо! Подайте сюртук. - Ваш подать? - А то чей же? - Тут нет никакого сюртука. - Чепуха! Тут же был. - Нет!.. Неужели?.. - Черт возьми, какой неудачный день! Опять сызнова всех больных поротьпридется. Скорее, пока не рассосался! Где фельдшерица? - Нет ее... - Только что была тут! - Не зашили ли давеча ее в одессита?! - Неужели рассосалась?.. - Ну и денек!..
Альбом
I Они лежат на столе, покрытом плюшевой скатертью, в каждой гостиной -пухлые, с золоченым обрезом и металлическими застежками, битком набитыебородатыми, безбородыми, молодыми и старыми лицами. Мнение, что альбом фотографических карточек - семейная реликвия,сокровище воспоминаний и дружбы, совершенно ошибочно. Альбомы выдуманы для удобства хозяев дома. Когда к ним является в гостикакой-нибудь унылый, обворованный жизнью дурак, когда этот дурак садитсябоком в кресло и спрашивает, внимательно рассматривая узоры на ковре: "Ну,что новенького?", - тогда единственный выход для хозяев - придвинуть емуальбом и сказать: "Вот альбом. Не желаете ли посмотреть?" И дальше все идет как по маслу. - Кто этот старик? - спрашивает гость. - Этот? Один наш знакомый. Он теперь живет в Москве. - Какая странная борода. А это кто? - Это наш Ваня, когда был маленький. - Неужели?! Вот бы не сказал! Ни малейшего сходства. - Да... Ему тогда было семь месяцев, а теперь двадцать девять лет. - Гм... Как вырос! А это? - Подруга жены. Она уже умерла. В Саратове. - Как фамилия? - Павлова. - Павлова? У нее не было брата в Петербурге? В коммерческом банке. - Не было. - Я знал одного Павлова в Петербурге. А это кто, военный? - Черножученко. Вы его не знаете. На даче в прошлом году познакомились. - В этом году на даче нехорошо. Дожди. В этом месте уже можно отложить альбом в сторону: беседа наладилась. Для застенчивого гостя альбом фотографических карточек - спасательныйкруг, за который лихорадочно хватается бедный гость и потом долго и цепкодержится за него. Предыдущий гость, хотя и дурак, обиженный судьбой, но он человек незастенчивый, и альбом ему нужен только для разбега. Разбежавшись с альбомомв руках, он отрывается от земли на каком-нибудь "дождливом лете" и потом ужеплавно летит дальше, выпустив из рук альбом-балласт. Застенчивому человеку без альбома - гибель. Мне пришлось быть в обществе одного юноши, который, придя в гости,наступил на собачку, попытался поцеловать хозяину руку и объяснил все этоадской жарой (дело было в ноябре). Он чувствовал, что партия его проиграна,но случайно взгляд его упал на стол с толстым альбомом, и бедняга чуть незаплакал от радости. Он судорожно вцепился в альбом, раскрыл его и, почуяв под ногами землю,спросил: - А это кто? - Это первый лист. Тут карточки нет... Переверните. - А это кто? - Это моя покойная тетя, Глафира Николаевна. - Ну?! А это? Он перелистал альбом до конца и - беспомощно и бесцельно повис ввоздухе. "Спасите! - хотел крикнуть он. - Утопаю!" Но вместо этого снова положил альбом на колени и спросил: - Отчего же она умерла? - Кто?.. Тетя? От сердечных припадков. "Почему ты, подлец, - подумал молодой гость, - отвечаешь такодносложно? Рассказал бы ты мне подробно, как болела тетка и кто еепользовал... Вот бы времечко-то и прошло". - От припадков? Да уж, знаете, наши доктора... А это кто? - Лизин крестный отец. Вы уже спрашивали раз. Он просмотрел альбом до конца, отложил его и взялся за пепельницу. - Странные теперь пепельницы делают... - Да. Взоры его обратились снова на альбом. Он протянул к нему руку, но -альбома не было. Альбом исчез. Хозяин положил его на этажерку. - А где альбом? - спросил гость. - Я хотел спросить вас насчет однойфотографии. Там еще две барышни сняты. Нашли альбом, отыскали барышень. Молодой гость, пользуясь случаем, ещераз перелистал альбом, "чтобы составить общее впечатление". Присутствуя приэтом, я носился в вихре веселья и чувствовал себя прекрасно. И вздумалосьмне подшутить над гостем. Когда он зазевался, я стащил со стола альбом исунул его под диван. Гость привычным жестом протянул руку за альбомом и, ненайдя его, чуть не крикнул: "Ограбили!" Искоса оглядел этажерку, ковер под столом и, побледнев, поднялся сместа: - Ну... мне пора. II С некоторых пор у меня стали бывать гости. Ясно было, что без альбомамне не обойтись. К сожалению, человек я не домовитый, родственники почему-то карточекмне не дарили, а если кто-нибудь и присылал свой портрет с трогательнойнадписью, то портрет этот попадал в руки горничной, тщеславной, избалованнойженщины. Гости стали приходить ко мне все чаще и чаще. Без альбома дело неклеилось. Я перерыл все ящики своего письменного стола. Были обнаружены трикарточки: "самая толстая девочка в мире Алиса 9 пуд. 18 фун.", "вид гавани вРевеле" и "знаменитый шимпанзе Франц катается на велосипеде". Даже при самом снисходительном отношении к этим трем карточкам, они немогли быть признаны за мою "семейную реликвию". Оставалось единственноесредство: пошарить на стороне. И мне повезло!.. После двух дней прилежныхпоисков я обнаружил на полке у одного торговца разной рухлядью громадныйкожаный альбом, битком набитый самыми разнообразными карточками - как разто, что мне было нужно. В альбоме было до двухсот портретов - все моих будущих родных, друзей изнакомых! Эта вещь могла занять моих гостей часа на два, что давало мневозможность свободно вздохнуть, и я поэтому радовался, как ребенок. Дома я внимательно пересмотрел альбом, и - никому в мире до меня непосчастливилось сделать этого - сам выбрал себе отца, мать, тетю, дядю идвух красивых братьев. Любимых девушек было три, и я долго колебался междуними, пока не отдал сердце первой по порядку, брюнетке с красивымичувственными глазами. В альбоме был один недостаток: случайно не попалось ни одногокрошечного ребенка, который бы сумел быть мной в детстве. А дети 13 - 14лет, к сожалению, совершенно не были на меня похожи. Пришлось ограничитьсятем, что сделал все приятные симпатичные лица родственниками, а безобразные,некрасивые, отталкивающие (таких - увы - было немало) - простымизнакомыми... В тот же вечер ко мне пришли гости, народ все тоскливый и молчаливый. Меня, впрочем, это не смутило. - Не желаете ли взглянуть на семейный альбомчик? - предложил я. - Оченьинтересно. Все оживились, обрадовались, ухватились за альбом. - Кто это? - Это моя бедная любимая матушка... Она умерла от сердечныхприпадков... Земля ей пухом! Гости притихли и, благоговейно покачав головами, перевернули страницу. - А это кто? - Мой папа. Мы с ним большие друзья и частенько переписываемся. Этобрат. Он теперь имеет хорошее дело и зарабатывает большие деньги. Не правдали, красивый? Это просто знакомые. А вот, господа, эта девушка... Как онавам нравится? - Хорошенькая. - Вы говорите - хорошенькая... Красавица! Моя первая любовь. - Да? А она вас любила? - Она?! Я для нее был солнцем, воздухом, без которого она не могладышать... Эту карточку она подарила мне, когда уезжала за границу. Когда онаделала на карточке надпись, то так плакала, что с ней сделалась истерика!..Такой любви я больше не видел. И... ее я больше не видел... Лицо мое было печально... На ресницах повисли две непрошеныепредательские слезинки. - Давно это было? - тихо спросил один гость, с тайным сочувствиемпожимая мне руку. - Давно ли? Семь лет тому назад... Но мне кажется, что прошла вечность. - И с тех пор, вы говорите, ее не видели? - Не видел. Куда она исчезла - неизвестно. Это странная, загадочнаяистория. - Что же она вам написала на обороте карточки? - Не помню, - осторожно отвечал я. - Это было так давно... - Разрешите взглянуть? Я думаю, раз девушка исчезла, мы не делаемничего дурного. - Не помню - на этой ли карточке она сделала надпись или на другой... - Все-таки разрешите взглянуть, - попросил один господин сромантической натурой, сентиментально улыбаясь, - первый любовный лепетневинной девической души - что прекраснее этого? - Что прекраснее этого? - как эхо, повторил другой гость и вынулкарточку из альбома. Он обернул карточку другой стороной, всмотрелся в нее и вдругвскрикнул: - Что за черт? - Не смейте касаться того, что для меня "святая святых", - испуганнозакричал я. - Зачем вы вынимаете карточку? - Странно... - не обращая на меня внимания, прошептал гость. - Оченьстранно. - Что такое?!! - Вот что здесь написано: "Пелагея Косых, по прозвищу Татарка. Родиласьв 1880 году. В 1898 году за воровство присуждена к месяцу тюрьмы. В 1899году занялась хипесничеством. Рост средний, глаза синие, за правым ухом -родинка". - Что такое - хипесничество? - спросила какая-то гостья. - Хипесничество? - промямлил я. - Это такое... вроде телефонистки. - Нет, - сказал один старик. - Это заманивание мужчины женщиной в своюквартиру и ограбление его с помощью своего любовника-сутенера. - Хорошая первая любовь! - иронически заметила дама. - Это недоразумение, - засмеялся я. - Позвольте карточку... Ну,конечно! Вы не ту вынули. Нужно эту - видите, полная блондинка. Первая мояблагоуханная любовь. "Благоуханную любовь" извлекли из альбома, и сентиментальный господинпрочел: - "Катерина Арсеньева (прозв. Беленькая) род. в 1882 году. 1899 - 1903занималась проституц., с 1903 г. - магазинная воровка (мануфактурн. товар)". III Гости пожимали плечами, а некоторые (самые нахальные) осмелились дажехихикать. - Интересно, - сказал старик, - что написано на обороте карточки вашегоотца? - Воображаю, - отозвалась дама. - Не смейте оскорблять этого святого человека! - крикнул я. - Он вышевсяких подозрений. Это светлая, сияющая добротой и любовью душа! Я вынул отца из альбома и благоговейно поднес карточку к губам. Целуяее в припадке сыновней любви, я потихоньку взглянул на обратную сторону ипрочел: - "Иван Долбин. Род. 1862 г. 1880 - мелкие кражи, 1882 - кража совзломом (1 г. тюрьмы), 1885 - убийство семьи Петровых - каторга (12 л.),1890 - побег. Разыскивается. Особые приметы: густой голос, на правую ногуприхрамывает. Указательный палец левой руки искалечен в драке". За столом, где лежал альбом, послышался смех и потом восклицания -насмешливые, негодующие. Я отшвырнул портрет отца и бросился к альбому... Несколько карточек ужебыло вынуто, и я, смущенный, растерянный, без труда узнал, что моя беднаяматушка сидела в тюрьме за вытравление плода у нескольких девушек, а любимыебратья, эти изящные красавцы, судились в 1901 году за шулерство и подделкубанковских переводов. Дядя был самый нравственный член нашей семьи: онзанимался только поджогами с целью получения премии, да и то поджигалсобственные дома. Он мог бы быть нашей семейной гордостью! - Эй, вы! Хозяин! - крикнул мне гость, старик. - Говорите правду: гдевы взяли альбом? Я утверждаю, что этот старый альбом принадлежал когда-тосыскному отделению по розыску преступников. Я подбоченился и сказал с грубым смехом: - Да-с! Купил я его сегодня за два рубля у букиниста. Купил для вас же,для вашего развлечения, проклятые вы, нудные человечишки, глупые мучныечерви, таскающиеся по знакомым, вместо того чтобы сидеть дома и делатькакую-нибудь работу. Для вас я купил этот альбом: нате, ешьте,рассматривайте эти глупые портреты, если вы нe можете связно выражатьчеловеческие мысли и поддерживать умный разговор. Ты там чего хихикаешь,старая развалина?! Тебе смешно, что на обороте карточек моих родителей,родственников и друзей написано: вор, шулер, проститутка, поджигатель?! Да,написано! Но ведь это, уверяю вас, честнее и откровеннее. Я утверждаю, что укаждого из вас есть такой же альбом, с карточками таких же точно лиц, датолько та разница, что на обороте карточек не изложены их нравственныекачества и поступки. Мой альбом - честный откровенный альбом, а ваши - этотайное сборище тайных преступников, развратников и распутных женщин... Пошливон! Оттого ли, что было уже поздно, или оттого, что альбом был просмотрен ивпереди предстояла скука, - но гости после моих слов немедленно разошлись. Я остался один, открыл форточки, напустил свежего воздуха и сталдышать. Было весело и уютно. Если бы у моего альбома выросла рука - я пожал бы ее. Такой это былхороший, пухлый, симпатичный альбом.
Дата добавления: 2015-12-19; просмотров: 33; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!