Первые поездки на Запад. - Исполнения. - Публика. Фестивали. - Антропософия. - Работа в кино
А.Ш. В 1977 году начались поездки на Запад. Я тогда поехал в качестве анонимного клавесиниста с Гидоном Кремером и Литовским камерным оркестром,в составе этого оркестра,под управлением Саулюса Сондецкиса - и иногда я был в афише,а иногда - нет. Это длилось месяц - я был почти три недели в ФРГ,Австрии и в конце четыре дня в Париже - вот так сразу начался Запад! Получается так - двадцать лет был только Советский Союз,десять лет был “полузапад”,потом уже - настоящий Запад.
- Ну и какие первые ощущения у тебя были от Запада - шок или негативное отношение?
А.Ш. Первая поездка была в детстве - в Вену,в 1946 году,с семьей. Позднее поездки в Польшу и ГДР дали новые импульсы. Особенно поездка в ГДР. У меня было ощущение,что я попадаю в нормальную среду. Всю жизнь меня мучивший комплекс,что меня зовут Альфред Шнитке и что я говорю по-русски,а внешность не оставляет сомнений в моем еврействе (хотя оно и половинное),- все это вместе меня незримо мучило эти годы. В ГДР отпал хотя бы один комплекс - я не выделялся именем и фамилией. А внешне я может быть и продолжал быть евреем,и это еще продолжало меня грызть,но все же я нормальнее вписывался в окружающую среду. У меня начинало возникать ощущение полного освобождения. Первый раз я был больше в Лейпциге,где атмосфера имеет свои плюсы и минусы. И плюсы - несовременность немецкого колорита - я ощутил. Несовременность,правда,имела и отрицательные черты - она была как бы подчеркнуто немецкой.
- Там исполнялась Музыка для камерного оркестра?
А.Ш. Сначала они исполнили Музыку для камерного оркестра,которую я тут же забраковал. А потом они меня пригласили для лекции в каком-то институте. Эта лекция,как теперь мне кажется,была несколько наивной. Я приводил примеры сочинений и официальных (таких,как Щедрин или Сви-
ридов) и неофициальных (таких,как Денисов) композиторов. Но в общем,это все же было другой атмосферой,другим миром. Например,посещение нотного магазина в Лейпциге,он и сейчас там существует. Продавец магазина достал мне ноты со специальной,“закрытой” полки - это были партитуры Луиджи Ноно. И потом: несколько раз,попадая из Москвы в Ленинград,или в Лейпциг,или в Берлин,я из официозного круга попадал в человеческий,вроде бы возвращался в нормальную среду. Хотя эта нормальная человеческая среда,конечно,была только иллюзией. Позже,попав на “настоящий” Запад,я ощутил ограниченность этой нормальной среды и,с другой стороны,туже официозность,реализовавшую себя и на Западе. Официальность,неприятная нам в нашей форме,точно так же,если не больше,неприятна и в их форме. Она просто иначе проявляется,но тоже существует. Я убедился,что в человеческих отношениях неофициальность существовала и продолжает существовать везде - и в ГДР,и на Западе,и здесь. Но пока я это понял,прошло несколько лет с этими разными “западами”.
- Какие впечатления у тебя остались от твоей первой поездки в Америку,где Бостонский оркестр сыграл Первую симфонию?
А.Ш. Америка оказалась иной,чем фильмы про Америку,книги,американские газеты. Я никогда не видел такого расхождения между привычной реальностью журналистских и кинематографических стереотипов - и реальностью жизни. Я увидел другой мир,который оказался неизмеримо моложе этого мира. И у меня было ощущение,что американцы,с одной стороны,страшно наивны,а с другой - намного более тонкие люди,чем европейцы.
- А в чём?
А.Ш. Им сразу понятна проблематика,которая может мучить европейца всю жизнь. Она им сразу ясна.
- Это заложено в них как генетический код...
А.Ш. Да,и потому все очень быстро решается.
- И это не следствие примитивности мышления?
А.Ш. У меня нет впечатления примитивного мышления. Где-то,слава Богу,существует некультивируемая,нелитературно воспитанная реальность. Меня поразило огромное количество культуры и вообще культурного в Америке. Там есть все что угодно. Все кипит и продолжает жить. Конечно,даже при поверхностном и кратком соприкосновении с этим миром я мог ощущать,что там огромные проблемы. Но у меня отпало ощущение,которое было всегда,что это- обреченный мир.
Я ощутил большое сходство с нами. Странное дело,я увидел в том мире огромное количество отклонений от нормы,неизмеримо превышающее количество отклонений от нормы у нас. Скажем,жульничества и воровства там в десять раз больше. Но тем не менее порядок там почему-то действует,и все выправляется.
Мне кажется,что Америка - это завтрашний мир. Во всяком случае,в нем гораздо больше завтрашнего,чем в нашем
- Приходила ли мысль жить на Западе?
А.Ш. Мысль эта,конечно,приходила. Я ведь рассказывал тебе о своем тройном национальном сознании,понятом в Польше. Находясь в Польше,я понял,что моя личная национальная проблема решения не имеет и не будет иметь. Где бы я ни был - здесь,в Польше или на Западе - я буду сталкиваться с тем же кругом проблем. Я не мог бы представить себе домом на Западе Францию или Англию - из-за языка. Но если даже ФРГ или Австрия - я буду чувствовать все те же свои недостатки. Причем более остро я их буду чувствовать не в Германии,а в Австрии. Они там заметнее. Сам тип австрийского характера - более обманчиво безобидный,чем открыто жесткий тип у немцев. Открытая немецкая жесткость поначалу пугает,но зато ты сразу понимаешь,что “да” - это “да”,а “нет” - это “нет”. В то время как австриец... - у него такой обольстительный домашний акцент,и все так хорошо и уютно. Ты не сразу сможешь ощутить очень острые когти в этих мягких перчатках. Вроде их и нет - но ты их все время незримо чувствуешь. И тогда ты начинаешь понимать,что это более страшная среда,чем в Германии. Все эти проблемы,которые были у живших в Вене композиторов - и у Моцарта,и у Шуберта,и у Брамса,и у Брукнера,и у Малера,и у нововенской школы,и у Лигети,являющегося австрийским подданным,уж не говоря о Хауэре, - оттого,что Вена,этот город был всей своей средой враждебен композиторам жившим там. И это неуклонно повторяется. И этого нет в Германии.
- Ты это почувствовал и на себе?
А.Ш. У меня болезненные реакции. Но я понимаю,что я не выгляжу австрийцем,хотя меня все принимают за человека,говорящего по-немецки,но не из Германии,из другой немецкоязычной страны. “Наверное,из Южной Германии”,- считают на Севере Германии. А на Юге думают,что я из Австрии,а в Австрии - что я из Баварии. Акцент мой суммирует две вещи - акцент немцев Поволжья,изначальный,и венский акцент,приобретенный после войны. Существует еще и акцент культурного произношения -это третий элемент,они все сложились. У меня такое же отношение к себе,как у всех немецкоговорящих - ко мне. Я чувствую себя родственным понемногу всем - но не окончательно. Я понимаю,в какой ситуации теперь находится мой брат,пишущий на немецком языке. Эта ситуация имеет опору только в какой-то утопической сфере. Но ее нет в реальности.
- Ты говоришь,что твой вопрос не имеет решения - это относится и к пребыванию здесь,в России?
А.Ш. Безусловно. Я чувствовал,попадая в Германию или в Австрию,ложное успокоение: вот найден дом. Но затем неизбежно я был возвращен к реальности.
Я понимаю лучше немцев,чем евреев. Еще и потому,что у меня нет еврейского языка. Я понимаю идиш,благодаря его схожести с немецким,но я его не “прошел” внутренне. Его даже мой отец знал неважно Его родители хотели больше культивировать немецкое,чем еврейское начало. Отец родился во Франкфурте-на-Майне и изначально был одноязычным.
Итак,место решения не несло. Лучший контакт в Германии я ощущал с теми,кто,подобно мне,приехали в Германию,но в прошлом были немцами или частично немцами. Например,с Джоном Ноймайером,который,имея немецкую и французскую кровь,приехал в Германию из Америки,где он родился. Он так же свой и чужой в Германии,как и я. Поэтому контакт с ним может быть большим,чем с кем бы то ни было.
Я все время колебался и думал,уезжать или нет и,может быть,давно бы уехал,если бы не жена. Но я не уехал. И понял,что не надо было уезжать. Если бы развитие здесь повернулось в “антисионистскую” сферу - тогда было бы невозможно здесь жить. Все остальное меня не трогало бы. На меня не распространилось антисемитское отношение,которое было всегда в стране до Горбачева. И здесь надо отдать должное Хренникову: при всем множестве его недостатков и огромном количестве его ошибок,он не проводит антисемитской политики. Клара,жена Хренникова - еврейка,жена Щедрина - Майя Плисецкая - тоже еврейка,жена Туликова,бывшего секретаря Союза,еврейка и жена Андрея Петрова,руководителя ленинградского Союза,- тоже еврейка. То есть кто-нибудь мог бы заявить,что весь Союз композиторов - это сионистская организация. И наверное,так и говорят. Но я не был опальным по этой линии.
В тот момент,когда меня стали исполнять,это как бы перестало играть свою роль. Комплекс национальности раньше мешал мне работать. Но,конечно,есть другие проблемы с Союзом.
Сейчас,после болезни,для меня имеет значение,как я сижу в самолете. Но это никого не беспокоит. Секретарям Союза положены билеты первого класса,а для всех остальных,включая меня,- нет А что люди,не находящиеся в таком физическом состоянии,как я,едут первым классом - это нормально.
- Как ты считаешь,где “твоя” публика,где публика лучше воспринимает твою музыку - здесь или на Западе?
А.Ш. Я не могу сказать,где она моя. У меня свои хорошие контакты с публикой и здесь,и там,и я даже не стал бы об этом говорить. Были очень успешные концерты и в Англии,и во Франции (с Четвертой симфонией),в Стокгольме,в Германии,в Праге. Хотя всюду бывало и хуже.
- Но все же очевидно,что твоя музыка заключает в себе частицу здешней жизни. Как тебе кажется,воспринимает ли Запад это?
А.Ш. Мне трудно говорить об этом не только потому,что я не знаю ответа,но и потому,что это - область,о которой лучше не думать. Мне о п а с н о об этом думать.
- Почему?
А.Ш. Ну потому,что есть силы,которым и бросаю вызов,я имею в виду слово "силы" не в смысле милиции или таможни - но с и л ы. Не нужно задавать себе этого вопросе..
Я могу сказать только,что есть качества,которые больше поняты на Западе,и есть качества,которые лучше поняты здесь. Причем это могут
быть совпадающие качества - или разные. Ну,вот,например. Только что игрался Виолончельный концерт Наташей Гутман в Турине,с Нельсоном. То,что это игралось в Турине,- то есть людьми,имеющими две тысячи лет общения с христианской церковью,- все это,независимомо анекдотического порой вида игравших итальянцев,в их игре сказалось!
Аналогичная ситуация - исполнение Четвертой симфонии в Париже. Оно было в чем-то лучшим. Хотя там не получилась важная вещь - хор. Того качества пения,которое есть у наших хоров,например,у хора Полянского,когда он исполняет эту симфонию, - там нет. И это не только в Четвертой симфонии. Я вспоминаю исполнение Миннезанга в Лондоне,английским хором,- оно было замечательным. А вот Всенощную Рахманинова,спетую тем же хором по-русски,я просто не мог слушать - из-за русского языка. А им оно очень нравится. Конечно,это хорошо и по чистоте интонирования,и по акустике - но анекдотичный русский язык для меня невозможен.
Концерт для хора. по-моему,должен исполняться с точным ощущени-
ем языка. И поэтому я предпочитаю,чтобы он нигде,кроме России,не исполнялся.
Исполнение такого наивного сочинения как Реквием было первым и лучшим - в Таллинне. Это был маленький хор. Бывает чистота настоящая и нейтральность не от отсутствия эмоций,а от их чрезвычайной упорядоченности,она не имеет отношения к “кастрации”. И так было в Таллинне. А другое - это чистое пение,с которым я столкнулся в Париже при исполнении Четвертой симфонии. Это было замечательное пение,но вот с таким неприятным оттенком.
В Лондоне хор прекрасно пел премьеру моей Второй симфонии - но там ведь григорианские хоралы. Такие сочинения,как Четвертая симфония,должны исполняться здесь,потому что пение там - как в православной церкви,а такие,как Вторая симфония, - на Западе.
- Только что прошел фестиваль твоей музыки в Стокгольме. Для меня самым сильным впечатлением стала реакция публики: она лишний раз подтвердила ошибочность мнения,что твоя музыка может быть до конца понятна только в России,в наших условиях. Стало ясно,что язык твоих сочинений - универсален и с равной степенью глубины понятен людям с совершенно различной психологией и традициями,живущим в совсем разных странах.
А.Ш. Мне кажется,что дело здесь в специфическом настрое,который объединяет людей,живущих в разных местах. Проявление этого фактора я вижу и у нас. Ну,скажем,этот ежедневный огромный интерес к разговорам,когда вдруг оказывается,что существует множество людей,совершенно оригинально мыслящих,рассуждающих. И семьдесят лет всего этого лжеразвития не вытравили заложенную в человеке изначальную природную сущность,при том,что внешне многое как бы подтверждает то,что это вытравлено. Человек неистребим в своей лучшей человеческой сущности,проявляющейся в его поведении.
- И в этом смысле фестиваль в Горьком оставил какие-то иные впечатления?
А.Ш. Нет! У меня было сильнейшее впечатление от фестиваля,в частности,именно от соприкосновения с публикой - и в Горьком,и в Стокгольме. Хотя расстояние между публикой,живущей в этих двух городах,- огромное,в том числе и психологическая дистанция. Но изначально человеческая сущность одинаково проявлялась в реакции людей. И этот фестиваль в Горьком имел большое значение для меня,потому что он впервые предъявил мне некий счет и итог. Я вдруг увидел,что такой счет и итог существует,а не просто представляется рациональному сознанию.
- Ну,ведь с Горьким у тебя вообще связано много событий? В том числе и самое начало - первое исполнение Первой симфонии. Интересно,какой была реакция слушателей сейчас по сравнению с тем,что было пятнадцать лет назад? Воспринимали ли твою музыку сейчас как уже некую классику,или по-прежнему у слушателей было ощущение новизны,непривычности,шока,как тогда?
Дата добавления: 2015-12-16; просмотров: 80; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!