Глубоко личные размышления о жанре фэнтази и его авторах 1 страница
В детстве я и не подозревал, что, оказывается, не люблю научную фантастику. Я обожал - и десяток раз перечитывал - "Экипаж Меконга", Стругацких и кое какие из вещей Лема и Саймака. В раннем детстве я вполне мог увлечься и Казанцевым, Беляевым или Жюлем Верном (из которого мне по-настоящему нравился только "Таинственный остров"), но в целом к чистой science fiction - Шекли, Азимову или Кларку, и по сей день равнодушен, как и к их многочисленным отечественным последователям. Философскую фантастику в пародийном стиле лемовских "Дневников" я вообще никогда не понимал - единственного писателя-памфлетиста, которого я переношу, зовут Салтыков-Щедрин (даже "Сказку о тройке" никогда не перечитывал). Социальная фантастика нам была знакома лишь по "451 по Фаренгейту", про Филиппа Дика мы ничего тогда почти ничего не знали, читали лишь в "тамиздате" Орвелла, но у меня это было позднее. А немногочисленные отечественные произведения этого жанра (кроме Стругацких, сразу вспоминается лишь ефремовский "Час быка") мне нравились.
Из всего этого вы можете сделать абсолютно верное заключение, что мне в фантастике, как и в любом другом жанре, всегда интересовали не научно-фантастические идеи (какими бы красивыми они бы не были), а их люди и их отношения. И по сей день я не понимаю, как можно ходить в кино на какие-то "компьютерные эффекты", если за ними нет интересных и привлекательных персонажей. И еще тогда же понял, что не люблю плохие концы, потому что жизнь и так со 100-процентной вероятностью заканчивается плохо, зачем же мне еще дополнительно грузить себя чужими несчастьями?
Потом как-то к фантастике остыл вовсе, и за исключением Стругацких и немного Булычева, перестал читать фантастику совсем. Мы тогда еще и не подозревали, что "Мастер и Маргарита" - это тоже фантастика. Как и мой любимый по сей день Грин, написавший одну из самых чудесных фантастических утопий под названием "Алые паруса". К слову, Грину удалось то, чего не удавалось ни до него, ни после никому: создать образ "абсолютного добра", такого, которое никому, даже отрицательным персонажам, не приносит зла, причем создать так, что нет там невероятных, искусственно притянутых обстоятельств. Все изображено настолько реалистично, что не возникает сомнений: в принципе, при определенных условиях, такое могло бы произойти и в действительности.
Я тогда еще не знал, что на самом деле я большой любитель официально не существовавшего в СССР жанра фэнтази. В конце 1980-х появился в широком доступе Толкиен, которого я прочел с восторгом. И после него опять перестал читать фантастику, потому что мне казалось, что он уже сделал абсолютно все в своем жанре, и больше никому даже не стоит и пробовать. И уже вот совсем недавно, будучи более, чем во взрослом состоянии, вдруг обнаружил, что я не совсем прав. Как ни странно, толчком к этому послужила реклама фильма "Волкодав" в метро: о Марии Семеновой в свое время неплохо отзывался отец, и я это вспомнил. Купил "Волкодава" и понял, что это - моя литература.
Отступление о кино
О кино я вообще говорить не хочу, попытаюсь только объяснить - почему. Когда дочка моя, которой "Волкодав" в "бумаге" тоже понравился, стала высказывать мне свое мнение о фильме (естественно, отрицательное), я ее прервал и заметил, что могу написать на него рецензию, вообще не глядя, только на основе кадров из рекламы. Экранизации сейчас делать разучились окончательно и бесповоротно, можно даже не смотреть. Лучше всех выразила положение с этим делом Маша Стругацкая, когда во время обсуждения фильма "Гадкие лебеди" на Первом канале заметила, что Стругацких вообще-то читали все от мала до велика, это была в том числе вполне себе увлекательная, массовая литература, а фильмы по ним почему-то все полагают своим долгом делать элитарные. Подражая, добавлю, несомненно, Тарковскому, но чтобы сделать "Сталкер", надо Тарковским и быть, а он такой один, и "Сталкер" к "Пикнику" имеет отношение только названием и "вселенной", где это все происходит.
Все экранизации по какой-то странной причине делаются "по мотивам", литература рассматривается лишь, как сырье. Почему-то никому не пришло в голову экранизировать те же "Трудно быть богом" просто один к одному. Без лишних спецэффектов, без многозначительных режиссерских и операторских экспериментов, тем более без упрощенки во имя зрелищности (как в немецком фильме), без не существовавших в оригинале моральных выводов или подтекста. Так, как в свое время экранизировали у нас "Остров сокровищ" (на телевидении) или "Зверобоя", так, как Пырьев экранизировал Достоевского - как можно ближе к тексту, с любовью к авторскому замыслу, не стараясь возвыситься над ним, смиренно полагая, что попытки внести свое не по чину.
Или вот вам вопрос - почему все экранизаторы "Трех мушкетеров" полагали эту вещь комедией? Это, извините, типичная трагедия, главная линия сюжета которой состоит в гибели любимой женщины главного героя, за что он, скооперировавшись с друзьями, мстит убийством виновника. Причем по ходу дела виновник этот при поддержке и по наущению некоронованного властителя Франции, по совместительству главы спецслужб, совершает еще парочку преступлений, вроде организации убийства первого министра Англии. Убей, но ничего комедийного в "Трех мушкетерах", кроме пары-тройки специально поданных в пародийных тонах моментов, я не нахожу. Хотя, конечно, трагедия эта легкомысленная, но с "Королем Лиром" ее никто и не сравнивает, зато интересно другое: она наводит на очень интересные мысли о взаимоотношениях власти (в лице абсолютиста Ришелье, мечтавшего о сильной державе, безусловно, на тот момент деятеля прогрессивного) и благородной и свободной личности, на стороне которой читательские симпатии. Но увы, почему-то личность эта все время действует в интересах врагов государства (например, в лице Анны Австрийской). У вас не возникает никаких аллюзий с современной действительностью? Так, говорите, комедия?
И ведь не могу сказать, чтобы мне вообще не нравилось современное кино - "Матрицей" я, например, очень доволен. Кроме того, мне нравится идея сериала. Я полагаю, что по истечении некоторого времени "настоящие" режиссеры, наконец, допрут, какие ни с чем не сравнимые возможности дает неограниченное пространство экранного времени.
Но, повторяю, бог с ним, с кино, вернемся к литературе. Я с сомнением отношусь к тем, кто усматривает корреляцию качества произведения с литературным жанром, в котором оно выполнено. Типа, есть первосортные жанры и второсортные (к последним традиционно относили приключения-фантастику-детективы). Деление беллетристики на "настоящую" и "ненастоящую" литературу (последнюю теперь еще называют "массовой" или "коммерческой") по формальным признакам имеет глубокие корни в эпохе отечественного "критического реализма", и было в дальнейшем поддержано самим устройством советского писательского цеха. "Преступление и наказание" в контексте детективного жанра никто и не рассматривал, а, между прочим, это, по всей видимости, одно из первых в мире произведений в жанре психологического детектива. Отец мой осторожно продвигал идею о том, что вообще-то между фантастикой и "обычной литературой" нет никакой такой специальной грани, но явным это стало только потом, когда и сами споры литературоведов окончательно были вытеснены в сферу полной абстракции. Тогда, наконец, можно стало без смущения и оговорок отнести к фантастике и "Мастера и Маргариту", и даже того же Грина.
Но как это всегда бывает в таких случаях, вместе с литературоведческой "игрой в бисер" из реальной жизни, к сожалению, вытеснили и представление о некоем идеале под названием "настоящая литература". В области художественных оценок мы сейчас наблюдаем полную и окончательную победу релятивизма и плюрализма ("мне нравится - значит это хорошо"), хотя оснований к этому не больше, чем к оценке научных теорий по принципу большинства голосов. Ошибочно мнение, что литература (как и вообще художественное творчество) оценивается на основе предпочтений масс, "голосующих ногами". Последнее - всего лишь критерий бизнес-успеха, а не качества.
Заметьте, кстати, что наиболее качественные предметы потребления, как правило, не бывают продуктом массового производства. Подчеркиваю - как правило, массовость или, наоборот, уникальность сами по себе - не признак качества. Можно разлить дешевое вино в количестве ста бутылок, снабдить соответствующей этикеткой и объявить это эксклюзивным товаром. А есть весьма качественные вещи, которые в принципе невозможно производить вне конвейера - как, к примеру, все, что относится к электронной технике.
Совершенно так же "коммерческая" или "элитарная" направленность и соответствующие этим понятиям тиражи литературных произведений еще ничего о их качестве не говорят. Вполне "масскультурный" в свое время Диккенс почитается ныне за классика, но никто не отнесет к "элитарным" таких серьезных писателей, как братья Стругацкие. Поэтому далее я иногда буду употреблять термин "масскультура", но исключительно в ругательном смысле - характеризуя таким образом самую низкопробную часть книжного рынка, то, что мой папа называл "нуль-литературой".
Отступление о литературной критике
Кстати, не знаю, как вы, но я во всех книгах всегда читал предисловия, и страшно жалею, что этот жанр литературной критики сейчас утрачен окончательно. Мне не менее интересен контекст, в котором существовал и создавал свои творения автор, чем собственно произведение. Мне интересно, самое сильное, или самое слабое, первое или последнее его произведение передо мной. Писал ли он свои опусы в запустении нетопленной мансарды Ист-Энда или на собственной вилле в Ницце, позволял ли себе обедать в "Максиме" или перехватывал на бегу сэндвич в дешевой забегаловке, учился ли в Итоне, или пошел работать после третьего класса воскресной школы. Все эти подробности, знаете ли, сильно влияют на восприятие творений, и влияют в правильную сторону: когда мы узнаем, что Робин Хобб (Мэган Линдхольм) выросла в северной глуши на Аляске, в простом деревянном доме без электричества, мы гораздо лучше начинаем понимать, что же она пытается донести нам в своих книгах.
Наконец, никакие читательские интернет-сообщества (привет "Имхонету") не заменят мнения, эрудиции и способности излагать свои мысли, имеющиеся у профессионального литературного критика, сколь пристрастным и ангажированным он бы ни был. 99% людей, даже вполне владеющих письменным слогом, умеющих увлекательно и остроумно описать проведенный в Испании отпуск или впечатления от новой компьютерной железки, не могут адекватно изложить свои ощущения от прочитанной книги или просмотренного фильма. Этому не могли научить даже в советской школе (но хотя бы пытались, хоть и удивительно скучно и не в том направлении), сейчас тем более это делать некому: видимо, что-то сопротивляется в самой человеческой природе.
Отметим, что предисловия пропали вместе с, увы, институтом редактуры, от которого некоторые современные популярные писатели сильно бы выиграли. Пример требуется? У Лукьяненко какой-то из "Дозоров" начинается с фразы "Замок был сломан и не работал".
Вернемся к теме. В этом снобистском делении на "настоящих" и "развлекательных" писателей был не учтен, не понят и в принципе необъясним феномен таких писателей, как Жюль Верн или Дюма - писателей, как это следует признать, сыгравших в формировании западного и отечественного культурного поля в XX веке роль, вполне сравнимую с ролью классиков. Откровенно слабый писатель Жюль Верн, певец "века науки", перепахал все культурное поле, введя чисто научные представления в бытовой оборот: сейчас трудно найти область культуры, где не ощущалось бы это влияние. Да что культура: тысячи ученых и инженеров признавались, что пошли в научно-техническую область, увлекшись в детстве Жюль Верном или его последователями. Разве может похвастаться какой-нибудь литературный классик таким числом последователей, буквально воспринявших его "учение"? Скорее это можно сравнить с влиянием некоторых религиозных или политических деятелей.
Но в то же время, будучи готов делать скидки по причине, например, популярности, либо, назовем это условно, "злободневности", я совершенно не готов при этом признать Жюля Верна "настоящим писателем". Объективные критерии писательского мастерства существуют! Их вряд ли возможно сформулировать в виде законченного свода правил, как это неоднократно от меня требовали оппоненты в спорах на эти темы, и уж наверняка они никак не связаны с жанрами, популярностью и даже откровенно коммерческой или некоммерческой направленностью деятельности писателя. Но правила эти вполне внятно могут быть изложены, да и излагаются - на десятках писательских семинаров, в статьях литературных критиков, изредка и в учебниках можно встретить кое-что по этому поводу.
Вот с этой точки зрения мы сейчас и попробуем разобрать кое-какие особенности современного фэнтази - как жанра, к которому у меня сложилось личное отношение, и потому я за него болею. Ну и заденем несколько пограничных жанров, которые с некоторой натяжкой можно также отнести к фэнтази. Конечно, оценки мои будут пристрастны: а что поделаешь? Подчеркиваю: эта статья затевалась, чтобы побрызгать слюной в адрес некоторых писателей (проверьте через некоторое время: если не откликаюсь по почте - значит, повстречался с одним из них в жизни, и это плохо для меня закончилось). Я не собираюсь быть объективным, не ждите.
Но параллельно я попробую сформулировать кое что и по поводу своего понимания "настоящей литературы". Только не считайте, что я отказываю в праве на существование тем авторам, чьи творения во все эти критерии не укладываются. Чтобы отвести такого рода обвинения сразу, я обычно привожу пример Луиса Ламура (знаменитого автора вестернов, когда-то самого читаемого автора США), которого я обожаю. Я все его 26 томов центрполиграфовского (надо сказать, отвратительного) издания перечитал уже раз по пять. А писатель он совершенно беспомощный: все, кроме собственно сюжета и некоторых штампованных декораций, у него ниже плинтуса.
Просто писатели такие имеют отношение к литературе лишь внешнее, подобно тому, как астрологи род своих занятий тоже называют "наукой", хотя к науке это никак не относится. Наука вообще охватывает лишь небольшой круг явлений окружающего мира, но это не значит, что всего остального не существует, а тех, кто занимается чем-то вне науки, надо сжигать на кострах. Точно так же и вне литературы и на ее периферии происходит много всего интересного (взять ту же журналистику, или вот то, чем я сейчас занимаюсь). Но мы все же будем рассматривать именно литературу, хотя штамповщиков всяких "кодов-да-винчи" придется тоже вспомнить - куда же от них денешься. И начну я с очевидного - с научно-технических ляпов и логических дыр в поведении героев.
Дыры и допущения
Творение некоего Евгения Лотоша aka Злобный Ых под названием "Ошибки и штампы в фантастике", опубликованное в "Самиздате" на zhurnal.lib.ru, я начинал читать с удовольствием. В предисловии автор совершенно верно ругает фантастов за лень в изучении истории, небрежность в деталях, иногда оставляющую далеко позади знаменитую марк-твеновскую "клюкву", за пренебрежение основами естественных наук на школьном уровне, и главное, за отсутствие логики в построении миров.
К сожалению, далее автор пускается в банальное популяризаторство с изложением некоторых научно-технических подробностей, что подозрительно начинает напоминать уровень антирелигиозной пропаганды 30-х годов. Критика автора к ее предмету - фантастике, как литературе, имеет столь же мало отношения, как та пропаганда к религии. Ставшая уже, кажется, классической латынинская "стрелка осциллографа", на самом деле влияет на восприятие "Земли войны" в самую последнюю очередь: там есть ого-го сколько всего спорного, но даже автор этих строк, с осциллографами имевший дело вплотную все последние четыре десятилетия, спокойно пропустил этот ляп, пока его внимание не обратили специально. Неплохой, кстати, образ - как верно заметила Лада Славникова, написала бы "стрелка самописца", и все было бы в порядке.
Точно так же не имеет ровным счетом никакого значения, если автор фэнтази переносит изобретение арбалета на пару веков назад, снабжает бродячего конного рыцаря полным комплектом доспехов и оружия (которые ему очевидно, было неоткуда взять: это сравнимо по нынешним временам с владением если и не "астон-мартином", то уж "лексусом" точно), или заставляет очередного "конана" махать двуручным мечом, как зубочисткой. Это неважно ровно по той же причине, по которой мы спокойно допускаем существование мгновенных - в масштабах расстояний - межзвездных перелетов у всех фантастов, начиная с Ефремова и Стругацких, хотя для этого-то как раз в современной науке нельзя найти вообще никакого, хотя бы даже поверхностно правдоподобного обоснования. Почитайте, кстати, Татьяну Семенову (не путать с Марией!), которая задалась специальной целью сделать фантастику как можно более достоверной и приближенной к научным и историческим фактам. У нее да, все правильно, но читать это, извините, невыразимо скучно...
Отступление о железе и стали
У Лотоша есть немало ценных разоблачений по части кочующих из книги в книгу штампов - в частности, насчет "желобка для стока крови" на мечах и ножах, который у меня тоже всегда вызывал улыбку - конечно, это ничуть не лучше той самой "стрелки осциллографа". Но при этом он и сам допускает ошибки школьного уровня - нет ничего хуже дилетанта, который занимается критикой других дилетантов, и аудитория которого - такие же дилетанты (впрочем, вру - еще хуже дилетант, занимающийся критикой специалистов, но там хотя бы одной стороне все понятно). Вот пример, цитирую:
Если углерода много, получается нековкий и хрупкий чугун. Если не очень много - обычное железо средней ковкости и хрупкости. Если мало - гибкая, пластичная и прочная сталь. [...] Просто для общего развития: процесс закалки железного изделия (опускание раскаленной заготовки в холодную воду или масло) преследует цель уменьшения размера образующихся в нем микрокристаллов ("зерен"). Если железо остывает медленно, естественным путем, то микрокристаллы вырастают до больших размеров, что ухудшает прочность изделия (твердые монолитные вещества типа металла всегда трескаются на границах между кристаллами). Чем быстрее остывает металл, тем меньше его зернистость и выше прочность. Аналогичные методы существуют для повышения прочности стеклянных изделий.
Здесь ошибочны почти все утверждения, кроме самой первой фразы. Подробно я комментировать не буду (пришлось бы как минимум сканировать страниц 30 из учебника Глинки), но вот то, что на поверхности. Название "железо" относится только и исключительно к химическому элементу, железу в чистом виде. Все то, про что в быту говорят "железный предмет", сделано из стали, комплекса соединений (не сплава!) железа с углеродом, где содержание последнего не превышает 2,14 % (это точная цифра!), выше - чугун. Обычная ржавеющая сталь - без легирующих добавок - бывает мягкая или, иначе, конструкционная (с содержанием углерода меньше 0,7-0,8%) и инструментальная. Инструментальная сталь имеет свойство закаливаться, все оружие по понятным причинам (а также топоры, пилы, стамески, иголки, ножницы) делают из инструментальных сталей. В процессе закаливания и отпуска (кстати, это не противоположные операции, а взаимодополняющие) дело совсем не в размерах зерен, это отдельный вопрос, а в сложных взаимоотношениях между различными формами соединений углерода с железом - аустенитом, ферритом, цементитом, мартенситом, перлитом и пр.
Кстати, чем мягче сталь, тем проще получить острую режущую кромку, которая, правда, быстро затупится. Потому, например, топоры делают из стали на грани мягкой и инструментальной - с содержанием углерода 0,7%. А вот нож, сделанный из напильника (сталь с содержанием углерода 1,2-1,3%) будет не только хрупким, но и затачиваться будет тяжелее. Именно по причине мягкости, очевидно, средневековое оружие непрерывно точили. Ведь процесс получения стали в средние века и ранее не позволял достичь температуры ее плавления, потому в качестве полуфабриката получалось губчатое железо с минимумом содержания углерода в своем составе, зато с кучей вкраплений всяких шлаков. После проковки образовывалась мягкая сталь наподобие современных конструкционных. Для насыщения ее дополнительно углеродом с целью придания необходимой твердости, притом в строго заданных рамках (чуть перенасытишь - будет слишком хрупко), существовали сложные в исполнении и строго охранявшиеся проприетарные приемы, включавшие и длительную проковку при повышенных температурах, и особые режимы закаливания/отпуска. Отсюда и пошли секреты дамасской стали или булата, клинки из которых, очевидно, стоили не меньше целого поместья.
И в заключение - о последней фразе из приведенного отрывка, которая здесь попросту неуместна. Обработка стеклянных изделий - это аналог не закаливания стали, как следовало бы из смысла высказывания, а аналог полного отпуска, который, кстати, осуществить довольно сложно: для этого надо сталь нагреть примерно до 750°, как и при закалке, и дать очень медленно остыть, в течение нескольких часов (обычный отпуск, которым дополняют закаливание, предусматривает нагрев до 300-400°). Когда то же самое делают со стеклом, то там происходят совсем другие процессы - снятие температурных напряжений, которое не повышает прочность самого стекла (она не меняется, т. к. никаких химических процессов наподобие переходов углеродистых соединений друг в друга в стали здесь не происходит), а лишь не дает потом стеклянным изделиям самопроизвольно растрескиваться.
Но все это на самом деле, повторяю, чепуха и к предмету обсуждения не имеет прямого отношения: я просто показал, что если уж критиковать технические детали, то со знанием дела, а не просто потому что хочется высказать свою эрудицию. Ужас не в ошибочных деталях, кошмар начинается тогда, когда автор начинает строить интригу в расчете на отсутствие у аудитории знания специфики предмета. Классическим примером подобной "клюквы" может служить фильм молодого Говорухина "Вертикаль", к которому (к фильму, а не Говорухину), как известно, Высоцкий написал чудесные песни. Но количество несообразностей в фильме этом доходит до такой степени, что становится понятным даже тому, кто никогда в жизни не видел живьем ни одного альпиниста. Там почти все завязки в сюжете выдуманы искусственно - ни один человек, безотносительно к его роду занятий, никогда бы так не поступил, и ситуаций таких в реальности не могло бы произойти. В современном мире пример подобного неуважения к аудитории можно встретить лишь в самых низкопробной масслитературе - в романах Устиновой, к примеру. Неприятно, когда автор выставляет напоказ свою безграмотность и нежелание хотя бы приблизительно разобраться в предмете, и держит аудиторию за сборище необразованных идиотов. Когда сегодняшний Говорухин пафосно защищает некие "национальные ценности", я допускаю, что это совсем иной Говорухин, да и "Местом встречи" он себя в значительной степени реабилитировал, но никак не могу заставить себя забыть автора фильма, стоящего гораздо ниже большинства образчиков той самой западной масскультуры, в отрицании которой я с ним полностью солидарен.
Более свежий пример подобного банального неуважения к читателю представляет пресловутый "Код да Винчи", где, например, офицер спецслужб через два часа после звонка вдруг вспоминает, что мобильные телефоны, оказывается, хранят последние вызовы. Просто Брауну понадобилось такое, чтобы вытянуть сюжет, не прилагая к тому особых усилий, и наплевать на любую правдоподобность. Это очень характерный для масслитературы прием - так, очевидно, проще, чем долго выстраивать логически завершенный и непротиворечивый мир поступков героев.
Так что наш уважаемый Злобный Ых воюет с ветряными мельницами: не в технических деталях дело, дело в правдоподобности, логике мира, выстроенного писателем. Говорухин нас пытается уверить, что он про альпинистов, а мы ему говорим, что нормальные люди вообще себя так не ведут, и альпинисты тоже не станут. А вот если бы он назвал репшнур фалом, мы бы ему поверили: настоящих альпинистов все-таки мало, и не в названиях дело. У Стаута один из романов о Вульфе ("Красная коробка") построен на использовании нитробензола, как ОВ мгновенного действия. То, что нитробензол, конечно, вещество ядовитое, действует и на кожу, и при определенных условиях его действие может привести к смертельному исходу, никто и не отрицает, но это далеко не иприт, и если даже вылить его себе на голову, ничего и близкого к описанному Стаутом не происходит. Но в данном случае это абсолютно неважно: логика повествования от того, что Стаут выдумал свойства нитробензола из головы, абсолютно не страдает, в данном случае он мог бы подставить любое другое название, хоть полностью придуманное, и от этого ничего бы не изменилось.
И, наконец, компьютерщик Лотош кажется, ничего не понял в Гибсоне, когда критикует тот самый образ "матрицы", как "автомобильного суперхайвея в индустриальном пейзаже". Все дело в том, что Гибсон вообще не был знаком с компьютерами, когда писал "Нейроманта" (и, кстати, из недавнего "Распознавания образов" следует, что и сейчас не очень-то в них разбирается - на утилитарном уровне обычного пользователя, не более). Но он и не писал о компьютерах. Он писал о людях в постиндустриальном обществе, и даже не пытался сделать антураж основанным на реальных свойствах реально существующих вещей. Ему удалось создать почти совершенно безупречный логически и обоснованный психологически мир поступков и действий этих людей, и в данном случае все наоборот: наверняка попытки обернуть все это техническими реалиями обернулись бы неизбежной и раздражающей "клюквой". Все это относится и к Лукьяненко, которого Лотош в том же контексте поминает явно.
Классический пример абсолютно нереального и одновременно совершенно правдоподобного мира - "Понедельник начинается в субботу". Собственно, фантастика на то и фантастика, что она использует этот прием: постановку обычных людей в нереальные условия. Это и есть ее специфика, мало того, хорошая сказка обязана казаться реальнее, правдоподобнее жизни. Это одно из главных требований к литературе и к художественному произведению вообще, прямое следствие определения искусства по Бердяеву:
Художественное творчество, как и познание, не есть отражение действительности, оно всегда есть прибавление к мировой действительности еще не бывшего.
Н. Бердяев
Вот в чем Лотош прав, так в том, что все фантастические миры в конечном итоге основаны на реальности. Видимо, не было ни одной серьезной попытки изобразить "не обычных" людей. Все боги-маги-колдуны-гномы-орки и инопланетяне в фантастической литературе всегда обычные люди, возможно, снабженные некоторыми особыми способностями или внешностью для антуража, что ничего не меняет. Недаром Стругацкие и не пытались изобразить Странников даже приблизительно. Это за пределами теоретических возможностей человеческой фантазии: если представить себе стенограмму заседания Странников, то вряд ли это было бы хоть приблизительно переводимо на наши языки. Потому что язык есть отражение нашей психики, нашей, а не чужой, и он не может оперировать образами, которые вне нашего круга понимания, для этого надо подняться на божественный уровень, не меньше.
И потому никогда не удастся ничего "прибавить к мировой действительности", если заставлять людей совершать поступки, которые им не свойственны в принципе. Собственно, круг ситуаций, в которые попадает человек в жизни, ограничен числом вариаций драматических сюжетов, которых, как известно, что-то около 36 (см. далее), и ничего нового тут выдумать нельзя, меняются лишь декорации. И от того, будет это кабина звездолета, подземелья Мордора или квартира в московской пятиэтажке, ничего не зависит.
И потому же литература, в том числе и фантастическая - это вообще всегда о людях, их отношениях и поступках. Нельзя написать роман о межзвездных кораблях, можно только о тех, кто на них летает (нет, вру - можно, но придется корабли одушевить, то есть придать им человеческие качества), а в этом случае даже лучше, если звездолет работает на несуществующем фотонном принципе, чем пытаться долго и занудно научно обосновывать саму возможность межзвездных перелетов.
Люди
Беру вот не самого плохого из авторов фэнтази Роберта Джордана, выстроившего вполне приличную и неплохо проработанную вселенную, имеющего свои фэн-клубы и заметный круг почитателей, но напрочь забывшего о психологической достоверности. В результате у него компании взбалмошных, ненадежных, глуповатых и никому не подчиняющихся девиц (что, кстати, само по себе надо было оправдать - по ходу дела их уже тысячу раз обязаны были либо обломать, либо выгнать к чертям из этой элитарной школы ведьм) вдруг доверяют секреты вселенского значения. А главный герой Ранд, в руках которого якобы спасение вселенной, так и путешествует из книги в книгу туповатым провинциальным подростком, шарахающимся собственной тени, одновременно готовым всех подозревать и всем доверять, не умеющим отличать смелость от безрассудства, и только усилиями товарищей, ненамного умнее его, чудом остающийся в живых.
Дата добавления: 2016-01-03; просмотров: 27; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!