От субъективных точек зрения к точке зрения автора
Мысль М.М. Бахтина о диалоге двух ценностных и идеологических кругозоров, через который реализуется авторская позиция, возвращает нас к общему принципу сопоставления и противопоставления элементов художественного текста, о котором шла речь в § 71–72. В сущности, мы имеем здесь дело с тем же явлением: новое знание «выбивается» из сопоставления; две или несколько точек зрения на одни и те же события и одних и тех же героев, каждая из которых предстает как субъективная, ограниченная и не совпадающая с авторской, сопоставляясь и противопоставляясь, дополняют и оттеняют друг друга, выявляют свои сильные и слабые стороны и в итоге формируют в сознании читателя некую «надпозицию» (в идеале совпадающую с авторской), подобно тому как в сознании членов суда, выслушивающих прения сторон, формируется юридически обоснованный взгляд на рассматриваемое дело, т.е. точка зрения закона, в принципе не совпадающая с точкой зрения ни одной из сторон (и там, и здесь совпадение возможно лишь как частный случай). «Истина, с авторской позиции, — писал об этом Ю.М. Лотман, — возникает как некоторый надтекстовый конструкт — пересечение всех точек зрения. Заданность поведения, предвзятость оценок мыслятся как нечто ложное. Истина же — в выходе за ограниченность каждой из этих структур: она возникает вне текста как возможность взглянуть на каждого из героев и на каждый, писанный от первого лица текст с позиции другого (других) героев и других текстов» 46.
Так бывает в романе с подставным рассказчиком или рассказчиками, в эпистолярном романе (т.е. в романе в письмах), а также в повествовании типа I.1, если авторский голос прямо не звучит и фабульное действие изображается в каждый данный момент как воспринятое сознанием кого-то из персонажей.
Так обстоит дело и в «Кармен», где позиция Мериме лежит на пересечении трех точек зрения: Хосе, повествователя-француза и старой романтической традиции восприятия и изображения испанцев, итальянцев, турков, цыган и прочих «экзотических» народов, традиции, которая не могла не присутствовать в сознании автора и читателей-современников. С точки зрения повествователя-француза, Кармен не столько даже обманщица и воровка, сколько существо, стоящее на неизмеримо более низкой ступени развития, чем он сам и люди его круга, в сущности, зверь, всерьез осуждать которого за хитрость и жестокость было бы недостойно цивилизованного человека. В восприятии Хосе облик Кармен противоречив: для Хосе как действующего лица (со дня первого знакомства с Кармен и вплоть до убийства) это роковая женщина, «дьявол» (это слово в применении к Кармен повторяется в его рассказе не менее пяти раз, не считая других слов того же семантического поля). Так она и сама воспринимает себя: Bah! mon garçon, crois-moi, tu en es quitte à bon compte. Tu as rencontré le diable, oui, le diable (p. 519); — Tu es le diable, lui disais-je. — Oui, me répondit-elle (p. 531). С другой стороны, Хосе-повествователь в тот момент, когда Кармен уже нет в живых и вся эта история в прошлом, видит в ней — и это очень неожиданно и точно — «бедное дитя», жертву цыганского воспитания: Pauvre enfant! Ce sont les Calés qui sont coupables pour l'avoir élevée ainsi (p. 553) 47.
Именно эта оценка героини, пожалуй, ближе всего к авторской позиции; но последняя существенно шире: она включает в себя и образ роковой женщины, которая цельностью и страстностью своей натуры, готовностью идти до конца и платить сполна за свою свободу противостоит выхолощенному, снобистскому миру повествователя француза и его потенциальных читательниц с их светским лоском, лицемерными приличиями и убежденностью в собственном превосходстве. С другой стороны, своей дикостью, необузданной жестокостью и коварством Кармен четко противопоставлена традиционным романтическим цыганам — «вольным детям природы» 48, что «робки и добры душою», как говорит старый цыган у Пушкина. В первую очередь, надо думать, она противостоит пушкинской Земфире, поскольку в одном, чрезвычайно важном для обеих плане они родные сестры: обе больше всего на свете ценят свою свободу, в частности свободу чувства, и обе предпочитают смерть потере этой свободы (известно, что противопоставление двух любых элементов возможно лишь при наличии у них общей основы, так называемых интегральных признаков, и чем больше сходство между ними в каком-то одном отношении, тем явственнее различия в других).
Вообще «Кармен» представляет собой опыт реалистической трактовки традиционно-романтической фабульной схемы. Мериме не опровергает романтическую традицию изображения цыганки как существа, превыше всего ценящего свободу; он даже усиливает этот мотив, но одновременно показывает оборотную сторону медали. При этом героическое свободолюбивое начало и полный аморализм, жестокость, прямая уголовщина органически слиты в характере и поведении Кармен, чего не понимают ни повествователь-француз (он видит только внешнюю красоту и уголовщину), ни Хосе, который хотел бы ее перевоспитать. Эта слитность недоступна и традиционному романтическому кругозору, который идеализирует героиню такого типа (романтическая идеализация Кармен отчетливо проявилась в опере Бизе, где уголовщина почти полностью снята).
Так автор (а с ним и проницательный читатель) оказывается мудрее и проницательнее любого из повествователей и персонажей, хотя его собственный голос прямо не звучит ни в одной строчке текста. Он лишь сталкивает между собой различные точки зрения на изображаемые события, в результате чего возникает не только более глубокое и многостороннее познание объекта — сами эти точки зрения вовлекаются в круг изображаемых явлений и подвергаются авторскому суду.
Дата добавления: 2022-07-16; просмотров: 32; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!