Мы рождены, чтоб Кафку сделать былыо 26 страница
«Бедный парень! — подумал я, — наверное, у него желудок не в порядке».
«Может, тебе курить нечего — так я пошлю кого-нибудь на рынок за махоркой?» — участливо предложил я…
«Нет, спасибо, — ответил мой арестант. — Я махорки не курю. Хочешь — закури», — и он протянул мне раскрытую пачку «Казбека». Большинство из нас курило махорку, в изобилии продаваемую инвалидами на каждом углу. Табачное довольствие в тыловых армейских частях, даже в Академиях, не положено, а покупать папиросы в «Люксе» не по карману офицерам даже при наличии лимитной книжки и скидки 15 %. Жалованье у большинства из нас 600–800 рублей, на руки приходится половина. Тут не раскуришься «Казбеком» по 80 рублей пачка.
Позже от арестантов, коловших дрова на кухне, я узнал, что забастовщик уже второй день ничего не ест и что он ожидает «папу»…
Ему было лет двадцать, но на его изможденном лице с пренебрежительной усмешкой ко всему окружающему, были ясно написаны все следы ночной жизни столичного города. Такие лица часто встречаются в среде, где люди хотят слишком многого от жизни. Бледная желтоватая кожа, мешки с синими кругами под глазами, отвисшие углы рта, густо намазанные бриллиантином черные волосы, узкие выбритые усики над верхней губой — последняя новинка американских кинобоевиков.
Стараясь возместить свое одиночество в первой половине дня, черноусый завязал оживленную беседу с вернувшимися после работы арестантами. Надо отдать ему должное — беседа была интересной. Он был исключительно в курсе дел всего закулисного московского мира. О политике он говорил так, как будто каждый день запросто бывал в Кремле…
Когда я еще раз поинтересовался, почему он не кушает, черноусый с таким видом, как будто этот предмет не заслуживает внимания, махнул рукой: «От такой пищи я только заболею. Я подожду! Что вы думаете — я от звонка до звонка сидеть буду? Папа обещал зайти завтра к генералу».
Из арестантской ведомости я знал, что посажен он «на всю портянку», то есть на 10 суток, из которых сидел только второй день. До последнего звонка было еще далеко.
«Неужели ты дома лучше кушаешь?» — восхищенно спросил я и сделал большие глаза. Мое наивное восхищение подействовало.
«Я дома только и вижу, что шоколад да сливки, — ответил черноусый, еще больше кривя губы. — Торты в шкафу — бери, когда хочешь. Это, конечно, днем. А вечером я всегда в Метрополе или в Москве. Там тоже покушать можно».
Он говорил таким само собой разумеющимся тоном, как будто предполагал, что каждый из его собеседников проводит вечера в этих роскошных ресторанах, предназначенных только для интуристов и «особой» публики. Большинство москвичей знает об этих местах только то, что все официанты и обслуживающий персонал этих ресторанов являются агентами НКВД и заходить туда простому смертному опасно.
Если кто-нибудь заходит туда несколько раз подряд, то затем его вызывают в НКВД, предъявляют ему его счета из этих ресторанов, каждый из которых равняется месячному заработку нормального человека, и вежливо просят подвести «дебет-кредит», отчитаться в своих доходах и расходах.
«У тебя папа, наверное, хорошо зарабатывает», — заметил один из арестантов.
«Да, не-е-ет, — снисходительно процедил сквозь зубы черноусый. — Он в ЦК работает…»
Окружающие ответили на это почтительным молчанием, продолжая посасывать благовонный «Казбек», которым их щедро наделил отпрыск папы из ЦК.
До самого отбоя черноусый развлекает нас рассказами о том, как замечательно танцует дочка маршала Тимошенко — голая, на столе или рояле, во время интимных попоек в замкнутом придворном кругу. Он смакует грязные подробности столь же грязных амурных похождений сына члена Политбюро Анастаса Микояна.
Самого Микояна он запросто называет «Стасик», его сына тоже какой-то приятельской кличкой. Судя по тому, с каким знанием дела он воспроизводит все детали, можно предположить, что и он сам участвовал в этих оргиях…
Столь же бесцеремонно черноусый открывает последние страницы запретной книги и собщает нам интимные детали из жизни самого Вождя… Закатывая глаза к потолку, он перешел к цветастому воспроизведению похождений «Васьки». Судя по всему, «Васька» был его героем и жизненным идеалом. Самой яркой чертой характера «Васьки» была его слабость к московским ресторанам и актрисам. По словам черноусого, на фронт «Васька» попадал лишь тогда, когда папе становилось невтерпеж и он просто выгонял беспокойного сына на фронт для протрезвления.
Черноусый клялся, что карьера каждой известной теперь московской артистки началась в «Васькиной» постели. Дальше следовали подробности семейной драмы режиссера Александрова и его последней жены Любови Орловой, где в тихую идиллию «Васька» вторгся просто из «любви к спорту».
Дебошам и пьяным скандалам сына Вождя черноусый посвятил по меньшей мере два часа восторженных песнопений.
«Да, твоя жизнь у тебя на лице написана», — подумал я про себя.
Дальше мы узнаем последние новости науки и техники.
«Костиков теперь тоже сидит», — заявляет черноусый, постукивая мундштуком «Казбека» по крышке картонной коробки.
Костиков — изобретатель и конструктор реактивных орудий, официально называемых в армии гвардейскими минометами и получившими у солдат прозвище «Катюша». В 1937 г. в списке высших награждений среди фамилий знаменитых генералов и работников военной промышленности впервые мелькнуло имя никому не известного инженер-капитана Костикова.
Позже он был официально объявлен конструктором «Катюши», отмечен многими высшими наградами и званием генерал-лейтенанта военно-технической службы. В годы войны благодаря исключительным боевым качествам его детища — «Катюши» Костиков считался одним из спасителей Родины в критический период войны.
«Не может быть! — усомнился кто-то из арестантов. — Такого человека и посадить…» «Это ничего не значит, — поучительно заметил черноусый, — под замком они лучше работают, чем на воле. Это уже проверено практикой. Помнишь Туполева? Единственный человек был, кто открытый счет в Госбанке имел. Заходи и бери, сколько хочешь — миллион, сто миллионов. Тоже посадили, когда пришел срок…» Черноусый совсем не дурак. Он трезво смотрит на вещи окружающего мира и строго понимает разницу. Классовую разницу. Кому — Метрополь и артистки, а кому — «под замком они лучше работают»».
…Вот оно — первое постреволюционное поколение. Сынки и дочки пламенных революционеров, гнивших по царским каторгам. Новые хозяева жизни. Новый класс. Неоаристократия.
Рабочий класс, который они представляли и от имени которого устраивали «диктатуру пролетариата», номенклатурщики презирали. Немало покрутившийся в номенклатурном слое Михаил Восленский вспоминал:
«Вы побеседуйте с ними: о своем бывшем классе они будут говорить словами передовиц «Правды». А если разговор станет совсем задушевным, вы обнаружите, что они с антипатией и насмешливым презрением относятся к классу, прах которого отряхнули со своих обутых в импортную обувь ног. Вот только один пример. По виду и говору типичный выходец из русских крестьян, Михаил Иванович Котов, более 30 лет занимавший номенклатурный пост ответственного секретаря Советского комитета защиты мира, при всей своей человеческой порядочности всегда поражал нас глубоким презрением к деревне, все прямо или косвенно относящееся к которой он пренебрежительно называл одним словом «чухлома»…
Номенклатура сознательно и с полным основанием рассматривает себя как новую социальную общность. Эта общность воспринимается номенклатурщиками не просто как отличная от других классов общества, но как противостоящая им и имеющая право взирать на них сверху вниз. Такое восприятие вполне обоснованно — только не добродетелями номенклатуры, а тем, что она как господствующий класс действительно противостоит всем прочим классам советского общества и действительно находится над ними».
И этот психологический феномен отмечал не только Восленский. Советский писатель Константин Паустовский оставил следующее наблюдение за типичными представителями номенклатурного слоя. Он плыл с ними на корабле и вспоминал:
«Во втором и третьем классе ехали рабочие, инженеры, артисты, музыканты, писатели, а в первом классе ехали «дроздовы» (так Паустовский называет партработников. — A. H.). Нечего говорить, что никакого общения со вторым и третьим классом у них не было и не могло быть. Они проявляли враждебность ко всему, кроме своего положения, они поражали своим невежеством… Один из дроздовых, стоя перед «Страшным Судом» (дело происходит в Италии. — A. H.), спросил: «Это суд над Муссолини?» Другой, глядя на Акрополь, сказал: «А как пролетариат допустил постройку Акрополя?» Третий, услыхав замечание об изумительном цвете воды Средиземного моря, строго спросил: «А наша вода разве хуже?..» Обстановка приучила их смотреть на народ как на навоз, удобряющий их карьеру».
Резюмируем: в XX веке — веке крушения империй — Россия совершила поразительный кульбит: сделав исторический шаг назад, в сторону, противоположную прогрессу, она сохранила империю. И даже расширила. Расплата была жестокой. Трупным ядом исторического регресса удалось заразить и другие страны так называемого «социалистического лагеря». Ну и поскольку это был шаг в сторону от капитализма к феодализму, все присущие феодализму черты были исправно воспроизведены. И чем более дикими были углы, в которых «победил социализм», тем ярче это видно. В отсталых странах, как, например, в КНДР, самым натуральным образом воспроизвелась наследственная монархия. Сын красного царя Ким Ир Сена по имени Ким Чен Ир заменил папу на троне. А когда и он помер от трудов непосильных, на трон уселся его сын Ким Чен Ын… В некогда широко шагавшем по социалистическому пути Азербайджане на трон Гейдара Алиева уселся его сын Ильхам… Прав был Карл Маркс — перепрыгнуть исторические этапы нельзя. Их можно только переименовать. Феодализм назвать, например, социализмом, замаскировав его суть красными тряпками. Невозможно стать мужчиной, минуя подростковый возраст.
У естественного феодализма, то есть феодализма, сложившегося естественно-историческим, эволюционным путем, было одно огромное преимущество перед феодализмом искусственным, социалистическим, — нормально функционирующая экономика. В ее основе лежала частная собственность на средства производства. При государственном же феодализме социалистического розлива этого не было. А значит, не было и экономики как таковой, а была ее симуляция, макет. Феодализм обычный шел вперед по исторической лестнице. Красный государственный феодализм широко шагал назад или в лучшем случае топтался на месте. Потому что движение вперед — это прогресс. А система, основанная на плановом хозяйстве, то есть исключающая человеческую заинтересованность в результатах труда, принципиально антиинновационна. То есть регрессивна. И потому обречена отставать. Отсутствие экономики, то есть полная неэффективность хозяйства в стране, не позволило красному проекту жить самостоятельно. Социализм может жить только за чужой счет — и в большом, и в малом.
Это закон: социализм не может существовать без капитализма. Так же, как грабитель без честного человека.
— Но мы знаем страны, в которых социализм может себя прокормить без всякого капитализма, — возразят мне. — Например, та же КНДР. Да, там, по сути, наследственная монархия, как вы изволили заметить. Там трудности с продовольствием и, говорят, даже голод. Но ведь живут как-то! И не собираются отказываться от социализма. Хотя, если бы вы, Александр Петрович, были правы, они должны были бы давно сдохнуть от голода.
Ну что ж, придется рассказать, как и благодаря чему еще не совсем вымерли от голода в самой социалистической стране мира. Вы будете поражены, но выживают в этой самой стране только и исключительно благодаря капитализму.
Во-первых, Северной Корее напрямую помогает «большой капитализм»: начиная с 1995 года и по 2009 год проклятые империалисты поставили северокорейцам в качестве безвозмездной гуманитарной помощи более 12 миллионов тонн еды. Известный кореевед Андрей Ланьков прокомментировал эти спасительные подачки в характерной для него иронической манере: «Больше всего дали южнокорейские марионетки — 3,2 млн тонн (26 % всех поставок). За ними следует ревизионистский Китай — 3,0 млн тонн (24 %). Потом злобные американские империалисты, которые отгрузили 2,4 млн тонн (19 %). И наконец, японские реваншисты отгрузили 1,3 млн тонн (10,6 %)!»
До 1990 года КНДР еще как-то справлялась со своим социализмом. Благодаря советской помощи население удавалось кормить. По карточкам, но удавалось. Затем советская халява кончилась, а капиталистические подачки еще не начались, и перед маленькой, но гордой Северной Кореей замаячил реальный призрак голодной смерти. Собственно говоря, тогда и возник самый натуральный голод, который унес жизни примерно миллиона человек. Но поскольку умерли не все, можно сделать предположение: каким-то образом, в той или иной форме в стране возник капитализм, который и смог худо-бедно восполнить недостаток еды.
Это действительно так. Едва люди обнаружили, что по карточкам им больше ничего не дают, они начали выживать сами, наплевав на систему. Снизу стала расти та самая естественная экономика, которая базируется на личном шкурном интересе. То есть капиталистическая. Начала развиваться нелегальная торговля с Китаем, и как грибы стали открываться подпольные частные производства. Но поскольку официально частнопредпринимательская деятельность в стране запрещена, она маскировалась под государственную. Ланьков рассказывал, что знает северокорейца, который имеет частную компанию, занимающуюся грузоперевозками. Он купил за наличные в Китае несколько грузовиков, нелегально перегнал их в КНДР, за взятки зарегистрировал машины в местных государственных организациях и начал бизнес. Рабочие воровали с завода цемент и соль, а он перевозил.
Естественно, государство в лице чиновников не дремало. Его неоднократно пытались прикрыть, но поскольку социалистическое государство в Корее полностью обанкротилось, его интересы местные чиновники уже давно не блюдут, а блюдут интересы своей семьи. То есть берут взятки. От государства им никакой пользы, оно даже карточки не отоваривает, а тут — живые деньги.
Государство же, с одной стороны, не слишком настаивает на том, чтобы свернуть весь этот теневой и совершенно нелегальный рынок, поскольку понимает, что людям нужно что-то жрать, с другой — постоянно угрожает подпольщикам в любую минуту их уничтожить, если те начнут выдвигать политические требования или просто критиковать власть — подобное в Северной Корее просто немыслимо.
В результате каждый кореец числится где-то на государственной службе и ходит на свой неработающий завод, где за ним присматривают стукачи и агенты тайной полиции. Там ему промывают мозги на партсобраниях и держат под контролем: лучше пусть сидит в цеху, чем выходит на улицу.
Как только низовой бизнес частных лиц смог чуть-чуть накормить страну, как только начались гуманитарные поставки продовольствия с Запада, государство снова принялось закручивать гайки. Сначала запретили торговать на рынке мужчинам, потом женщинам моложе 50 лет. В общем, государство давит, народ сопротивляется. Почему сопротивляется, понятно: жить хочет. А почему давит? Потому что понимает то, что понимал и сатрап Сталин: экономически самостоятельный человек не зависит от государства. Он уже не раб, и им сложнее помыкать. А как в КНДР «помыкают», рассказал экс-советник Президента России Андрей Илларионов:
«Во время встречи российской делегации 17 июля 2000 г. в Пхеньяне вдоль пути следования кортежа от аэропорта до центра города на протяжении примерно 10–15 км по обеим сторонам дороги были выстроены сотни тысяч [человек]… Кортеж двигался медленно, неоднократно останавливаясь, — говорили, что первая машина, в которой ехали лидеры двух стран, делала остановки в тех местах, где коллективы народного творчества исполняли очередной танец ликования.
Подавляющее большинство людей, выстроенных вдоль трассы, составляли женщины, одетые в национальные корейские платья светлых цветов — преимущественно розовых и голубых оттенков, а также дети. Мужчин практически не было — может быть, процентов десять от общего числа. На ногах у женщин — что-то вроде тапочек, сделанных из пластмассы. Женщины были чудовищной худобы и почти одинаковой конституции. Возраст многих женщин было совершенно невозможно определить. Лица большинства из них напоминали черепа, обтянутые тонкой, совершенно иссушенной, часто растрескавшейся, серо-коричневой кожей. Первая мысль, немедленно пришедшая в голову, — что в рационе питания этих людей совершенно нет жиров — даже не столько мяса, сколько жиров. В России (да и в других странах) таких лиц никогда не видел.
Передний ряд женщин стоял строго на границе проезжей части дороги, за ним — несколько следующих рядов. При приближении к центру города количество рядов увеличивалось и плотность встречающих возрастала. Перед первым рядом женщин примерно в метре-полутора от него и на расстоянии примерно 20–30 метров друг от друга лицом к женщинам (и, соответственно, спиной к проезжающим машинам) стояли цепью крепкого вида мужчины в темной одежде. За последним рядом женщин располагалась еще одна цепочка мужчин в темной одежде. Их было видно хуже.
Женщины улыбались, рукоплескали проезжавшим машинам, размахивали платочками, яркими плакатиками, скандировали что-то на корейском языке и подпрыгивали. Это трудно представить сейчас, это нелегко было видеть и тогда. Они постоянно подпрыгивали.
Колонна в очередной раз остановилась — очевидно, впереди очередной народный ансамбль исполнял новый красивый народный танец. Мерседес года 1952 выпуска, в котором ехал я, шел одним из последних в кортеже. Мы стояли, наверное, уже минут 10 или 15, окруженные с обеих сторон несколькими сотнями непрерывно подпрыгивавших женщин. Момент счастья встречи, предполагавшийся по замыслу организаторов, очевидно, длительностью в несколько секунд, явно затягивался. Женщины, продолжавшие все это время прыгать и выражавшие таким образом свое ликование по поводу приезда лучших друзей северокорейского режима, похоже, начали уставать. Их прыжки постепенно становились реже и ниже.
Одна из женщин в первом ряду, видимо, не совершила очередного полагавшегося по ритму прыжка или сделала его недостаточно высоким. Тогда стоявший перед ней и немного наискосок от нее мужчина в темной одежде молниеносно сорвался с места и кулаком нанес ей мощный удар прямо в лицо. Тело несчастной отлетело метра на два и опрокинулось на женщин, стоявших в следующих рядах. «От такого удара не поднимаются», — мелькнула у меня мысль. И еще одна: ее сейчас отнесут в сторону и положат где-нибудь под дерево. К моему глубочайшему изумлению и ужасу, буквально через несколько секунд эта женщина, оттолкнутая стоявшими сзади другими женщинами, вернулась на свое место и стала прыгать еще более исступленно и, как мне показалось, еще более высоко и с еще более безумно-радостной улыбкой на лице. И другие женщины вокруг стали улыбаться еще сильнее и прыгать еще энергичнее. Тут я заметил, что мужчины за задними рядами женщин тоже пришли в движение, причем в руках у них обнаружились палки (или дубинки), на которые до этого момента не обращал внимания. По каким частям тела приходились удары — видно не было. Однако судя по тому, что задние ряды пришли в совершеннейшее неистовство энтузиазма, похоже, что работа проводилась ненапрасная.
Сопровождавшая нас в машине миловидная сотрудница северокорейского МИДа отвернулась от окошка, к которому были прикованы взгляды всех сидевших в машине, и в очередной раз заговорила о том, как весь корейский народ искренне любит своего Дорогого Лидера. Вскоре кортеж тронулся с места и двинулся дальше».
Вот это — рафинированный социализм в его чистом, беспримесном виде: голод и насилие.
Дата добавления: 2021-12-10; просмотров: 20; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!