Без определённого места жительства...

Автор : Виталий Багинский

Часть первая

Если ты хочешь, чтоб от тебя зависели, отбери у людей то, в чём они сильно нуждаются. Убедив их в естественности положения, ты добьёшься от них возвращения. Не следует отдавать всё, если ты желаешь владеть их свободой. Давай понемногу, чтоб хватило на всю жизнь. Если же хочешь подарить власть своему потомству, научись давать надежду…

У власти есть много граней, которые открыты для людей и их пользы, зная о них, люди думают, что всё знают о власти. Но есть одна грань, о которой не знают даже многие пришедшие к власти, поэтому не могут ей пользоваться. Эта грань – ложь!..

                                            1

Мысли на крыше – размышления о смерти…

. . .

(Кое-что из детства Святика Ежова)

Кто-то называет жизнь чёрно-белой, а у Святика она просто серая, неожиданно потемневшая в какой-то момент.         

Так воспринимал он своё положение на данном этапе в системе сложного механизма Вселенной (если реинкарнация существует, то эта жизнь является одним из многочисленных этапов). Не представлял, как избавиться от скопившихся вокруг него «доброжелательных».

Какой смысл если он пошлёт всех и вся к чертям?! – А это даже смешно, ведь сами же черти и улыбаются ему в лицо своими вонючими оскалами, уже неся по пожарной лестнице четырнадцатиэтажной новостройки, с одной навязчивой мыслью – «СБЕЖАТЬ»!

Поднявшись на парапет, Святик посмотрел вниз. Туда, где сев на бордюр курил строитель или бродяга, задрав бородатую голову перевязанную косынкой, точно стараясь рассмотреть происходящее на том самом парапете, преодолевая взглядом четырнадцать с лишним этажей. А в желудке Святика забурлил недавно съеденный борщ, - что-то там перевернулось и видимо одна из бульб «взорвалась» и мешающий воздух, пройдя пищевод, вышел отрыжкой наружу, губы, как булькнувший пузырь торфяника, сделали нелепое движение. Под носом образовался, а затем рассеялся и улетел с порывом ветра запах его любимого блюда, - да, ещё немного чеснока. Такое себе, хорошее послеобеденное воспоминание.

Но, скоро снова сдавил сплин, и он вернулся к ужасающей его разум реальности. Жаркое летнее солнце пекло и всё сильнее разогревало ликвор, верно, собираясь прокипятить мысли, в которых звучала ещё и какая-то мелодия, напеваемая кем-то. Святик взглянул на небо, ненадолго, - он резко опустил голову, и его пошатнуло. Кровь, резким потоком хлынув в ноги, точно мощным фонтаном рванула вверх, в голову, но не найдя выхода, растеклась по поверхности кожи выступившим прохладным потом.    

Внизу что-то колотили, кричали. Бородач, сидевший всё это время на бордюре, куда-то пропал. Музыка назойливо, как муха, не давала покоя.

Дом ещё не заселён до конца. В одном только его подъезде живёт он и пять семей, в других – не многолюдней. Первый этаж занимают магазины, какие-то офисы – одна туристическая фирма, две страховые конторы; стоматологический кабинет, не большой салон красоты и булочная с кафетерием, в старательно подобранном французском антураже. Не хватало у французской булочной одного элемента – как матрац полосатого навеса…

                                                   .         

На поприще литературной вседозволенности сделал себе карьеру Святик Ежов, - как обозвал себя для признания не зацикливающихся на высоком слоге масс. Это знаете ли такой себе русский mainstream – литературка для всеобщего «поедания», когда люд устал после рабочего дня, а оставаться на плаву «умственной не отсталости» вроде как желает. Какие бы не были массы, а он всё тот же не обратимый писака-авантюрист жадно глотающий, как выброшенная на берег рыба, воздух, последние глотки проходящей славы.

В силу своего дурного характера он не ладил с людьми и напрочь разругался со своим издателем, который приходился ему отчимом. Они никогда не ладили, и Святик до последнего отказывался с ним сотрудничать, пока не сломился от безвыходности. Тот его хоть и доставал своими нравоучениями, но таки видел потенциал способный заинтересовать широкую публику. Эта публика, как и в гастрономии, нуждалась чаще всего в продукте «быстрого питания»; и это было по части Святика. А отчиму его, как лицу, заинтересованному в быстрых и крупных наживах, лишь то и было нужно. Но любую славу нужно заработать, как и можно потерять. А люди способны забывать гораздо быстрее, нежели уложить в памяти.

                                                   .

Что же всё-таки произошло? Что заставило Святика зайти на парапет четырнадцатиэтажного дома со столь тёмным намерением? Да, он решил покончить собой. Почему выбрал такой вид смерти? – просто подумал, что так он уйдёт из жизни быстро и безболезненно. Если сравнивать с другими способами, то он видел их куда более страшными и мучительными. Падая с высоты, он хотя бы получит наслаждение перед смертью. Главное не думать, что всё будет кончено через, пять секунд, иначе смерть окажется адским мучением… А если этому порадоваться, как то делают экстрималы, можно вполне приятно водвориться в «лоно вечности». И гори оно всё, здесь, на земле синим пламенем.

Он постояв на парапете, теперь сел и вместо того чтоб продолжать себя настраивать на приятный прыжок, стал размышлять.

Из всех любимых занятий, как в школе, так и вообще по жизни было у Святика, писать сочинения и прыгать в высоту. И тем и другим он вполне успешно занимался. По прыжкам в высоту он пять раз занимал первое место на городских соревнованиях, каждый год в старших классах показывал лучший результат. А теперь решил совершить прыжок не вверх, а вниз. Сочинения у него получались не хуже того. Но это были быстрые яркие зарисовки, которые часто сопровождались кучей орфографических ошибок, что и скидывало внимание преподавателей с важности и экспрессии его текстов. А учителей по русскому языку и литературе сменилось аж пять, и пока не появился тот, кто обратил внимание на текст, во-первых, не став тут же критиковать за ошибки, всё шло листами в почтенную пионерами макулатуру. Во-вторых: новый учитель был ещё тем пронырой, решив юным талантом воспользоваться, он, задавая тему, получал от парня отличное сочинение, которое не возвращалось, а писал из всего класса, почему-то лишь он один, Святик. Собственно его это не задевало, напротив, для него в том была та выгода, что в отличие от своих одноклассников, он от многих предметов имел свободу.  Но также в меру своего молодого писательского таланта, он имел чувство смысловой связи действий. Тексты, которые он писал в виде незатейливых сочинений, оказались тесно связанными между собой, но сразу он того понять не мог. Учитель, будучи весьма «продуманным», давал задания так, что маленький гений спустя четыре месяца «нацарапал» своему преподавателю книжонку. Тот аккурат каждый вечер исправлял ошибки, печатая на своей старенькой машинке. Наконец вышла из-под Святикова пера внушительная повесть, названия которой он не знал, а его имя, злоумышленник на обложке писать не собирался. Так не ведая о рождении первого своего детища, Святик пережил начало своей профессиональной деятельности с гонораром в виде школьных прогулов, а бонусом к этому была не аттестация по нескольким предметам. Зачем нужна была проделанная им работа, Святик окончательно догадался, когда в письменном столе нашёл свои сочинения в виде печатных текстов, когда выдал уже третью книгу.

- … и, что мне теперь делать?.. – Его тон звучал спокойно, но доля негодования была несоизмерима ни с чем.

Что делать! – новоиспечённый родственник не знал. Коллеги его не весьма жаловали и, потому решить вопрос в школе он не смог. В общем-то, никто и не знал о вынужденной родственной связи Святика с учителем. Именно для Святика такая связь оказалась вынужденной, потому как его мать решилась на четвёртый брак исключительно с учителем русского языка. Оба же распространять такую новость по школе не имели желания, и продолжала создаваться картины соблюдения профессиональной этики. «Никакого панибратства, - говорил филолог, - дабы избежать осудительных толков..!» А Святик и не собирался строить тёплых семейных отношений, но и доставать топор войны не намеревался. Он просто ждал, когда мать окончит свой «спектакль». Но она его кончать не собиралась. Ранее Святик за ней такого поведения не наблюдал. Мать, словно, заменили, - она обезумела от любви, которую Святик не понимал, да и не знал. И на всё это оставалось лишь закрыть глаза. Что и сделал Святик.  Его решили перевести в другую школу. Однако Святик решил иначе – он сам пошёл к директору школы и объяснил ситуацию. Он не стал говорить, что писал весь год сочинения. Он рассказал, как тяжело болен его дедушка, и все силы семьи положены на уход за ним. Опять же благодаря своему таланту сочинять, Святик рассказал весьма убедительную историю главе школы. Затем просидев час под дверью кабинета директора, по окончанию педсовета он получил доступ к учёбе. А отчим, устроился в небольшое издательство литературным корректором, где закрепившись, добрался до места шеф редактора. Но до того дважды поругавшись с матерью Святика и вновь сойдясь. И первый их скандал был по поводу именно использования её сына. Подробности их разговора не известны. Только она не выдержала и недели без него. Отчим вернулся в их семью.

А Святик продолжил учиться, как прежде. Друзей у него и раньше не было, а «благодаря» минувшим баталиям их не стало и вовсе, - в былые времена хоть кто-то посматривал в его сторону, теперь же, точно человека не существовало. Иногда поглядывали, перешёптываясь, сбившись в кучки ученики – одноклассники и кое-кто из параллельных классов. Но Святик плюнув на данное положение, решил им воспользоваться. Так как ему никто не мешал, с вопросами не лез, на тусовки не звал, девочки (ещё не понимая почему, а он был уже в девятом классе) ему были не интересны (у него в принципе сексуальных интересов не возникало), собрался он писать. А понимая убогость своей грамматики, то к изучению русского языка подошёл предметно. И то, что было для него скукой, стало увлекательным занятием. С твёрдой четвёркой по русскому языку он закончил девятый класс, а к концу школы мог спокойно поспорить с учителем… Получив аттестат, он покинул стены школы, не удостоив даже малым своим присутствием  на выпускном вечере, ничтожную, на его взгляд, публику.

Когда он выходил на школьный двор, у входа стояли наряженные одноклассники, один из которых затронул его словом…

- Что ты «писун»..?

Святик не понял к кому кто обратился, продолжил путь.

- Эй, слышь, ты чё, глухой..!

Компания подбежала, и один из них одёрнул его за плечо, а другой ударил в грудь.

- Ты чё из себя строишь..? – Далее начав нецензурно выражаться, четыре человека окружили его.

Святик за все последние два с половиной года учёбы ни с кем не обмолвился и словом (спорил лишь с учителями, которых сильно достал), но внимательно наблюдал за поведением каждого. Своим вниманием он вывел несколько заурядных формул, которыми характеризуется общество. Эти формулы сразу говорят о прошлой, настоящей и будущей жизни индивидуума. Насколько человек зависим от общества, или же имеет свободу. Каков уровень самостоятельности и смелости, способности дружить и предавать, прислушаться и послать всех «куда подальше».

Теперь он смотрел на тех, кто его окружил, видя в них полное отсутствие друг друга. Ни один из них на самом деле не готов пойти в поддержку присутствующего рядом товарища, но рад выказать себя крутым. Только беда вся в том, что смел лишь витающий, далеко не среди них объединяющий дух. Каждый из этих людей – трус. Святик знал и не боялся.

- Рубашек беленьких не жалко?

Была видна в глазах ребят неожиданность. За столько лет они от него в свою сторону не слышали ни слова.

- В смысле?

- Вы сейчас думаете, что перевес на вашей стороне, и вы с лёгкостью мне врежете. Если вы меня всё-таки захотите побить, говорю сразу, я не боюсь. На это есть две причины, как минимум. Первая: мы находимся на территории школы. Вторая (её я назвал бы главной): я не боюсь вас.

Одноклассники стояли, разинув рты. 

- Вы, конечно, можете пойти за мной. И за школой можем подраться. Но оно вам надо сейчас мараться? Мне всё равно, а вы такие нарядные..! – Не без доли сарказма высказался Святик.

В силу своего интеллекта нужных слов не оказалось.

- Чё ты «гонишь»?!

- Прости, но мне как рассматривать сказанный тобой глагол? Если с точки зрения грамматики, но боюсь это не по твоей части, то создаёшь движения разного характера ты, а не я. Если используешь, как жаргон, то это снова продолжаешь совершать ты…

Взгляд недоумения стал так велик, что на парня было смешно смотреть. Этим же взглядом он оглядел своих дружков.

- Слышь, да он придурок… Чё с ним базарить!

Святик спокойно стоял. Так же спокойно он повернулся к тому, кто это сказал.

- А ты насколько оцениваешь уровень своей недосообразительности*, что в этом ставишь оценку мне? – Возникла пауза. – Наверно я сказал слишком много увесистого. Ладно, пацаны, идите, празднуйте своё освобождение.

Развернувшись, намериваясь покинуть низменное общество, Святик встретился с лицом, стоявшего ранее за спиной. Теперь это лицо смотрело пустыми глазами на него.

- Отойди! – На сказанное тот не отреагировал, но надумав, отошёл. А Святик сделав несколько шагов, повернулся к ним и сказал:

- Если что, то знаете, где я живу.

Никто приходить к нему не стал. Но спустя полгода одного из них он встретил, когда шёл из университета домой, тот сидел на лавочке, забравшись ногами, - почему-то он пренебрёг, куда следует посадить свой зад. Рядом сидела курящая девушка. Видно было, что от беседы они чуть ли ни изрядно устали, - краем уха услышал Святик слова: «Я чё-т совсем убита…» - на эту реплику её приятель по-идиотски усмехнулся, а завидев одноклассника сказал: «Это он!..» - видимо она не поняла им сказанного, так как последовало повторение: «Ну…, тот…!» - и… она всё поняла: «А-а-а..!». Святика порадовал их «высокий» интеллект. На следующий день этот одноклассник сидел у него во дворе. Святик подумал сначала, что ждут его, но, когда тот вновь увидел знакомое лицо, поспешил убраться прочь. Вечером того же дня этот же одноклассник прогуливался с, незнакомым для Святика, дружком. Проходя мимо, незнакомец толкнул его плечом.

- У те-а чё… повылазило? – Кинутая фраза настигла слух Святика, но оборачиваться он не стал. Постаравшись убежать от слабоумия он, могло показаться, ускорился, а тот поспешил его остановить.

Развернувшись, Святик увидел раскрасневшееся, явно от злости лицо и налитые кровью глаза. А одноклассник продолжал стоять отдалённо от места их «беседы».

- Что тебе нужно? – Постарался спокойно отреагировать Святик. Ответ последовал в виде удара ножом в живот.

Святик от неожиданности сразу ничего не понял, ощутив лишь слабый удар кулаком в живот, поспешив оттолкнуть от себя противника, он совершил толчок ладонями в грудь. И далеко не сразу понял, почему те тут же убежали. А вот когда почувствовал на животе влагу, потерял сознание, увидев кровь.

Святика спасло то, что вышел сосед выносить мусор.

                                                  .

Теперь Святик сидя на парапете, думал, что лучше бы он тогда не очнулся. По крайней мере, не осознал бы этого страха, который сейчас не давал ему покоя. А он-то старался изо всех сил себя успокоить. Раньше он думал, что самоубийцы как раз таки и не боятся смерти в отличие от людей, погибающих не по своей воле. Хотя в данном случае вопрос воли довольно шаток. Возможно, человек, окончательно принявший непоколебимое решение расстаться со светом мира сего, лишь думает, что так решил он сам, - на самом же деле решился-таки вопрос Сверху и Снизу, и как бы там человек не думал, а всё произойдёт и глазом не успеет моргнуть, ну или не состоится акт самосокрушения. Вон взять, к примеру, случай с его каким-то там дальним родственником (бог знает, как его звали – Святик имени и не помнил). Мать рассказывала эту историю своей подруге, когда та пришла к ней пожаловаться на своего мужа, - тот пил уже третью неделю, - а она всё причитала, чтоб он «сдох падла». А к чему мать затеяла рассказать эту историю, не ясно, - по всей видимости, абы языки в покое не были. Святик в тот раз по какой-то случайности у двери оказался, понёс чашку помыть, те на кухни сидели. Так вот родственник, задумав покончить со своей жизнью, совершил семь попыток. Все семь раз отличились разнообразием, но ни один не отличился успехом. В принципе не важно, какие то были способы, но ради усиления осознания человеческой безрассудности интересно будет перечислить и их, прежде чем дать свободу мысли Святика о конечном этапе обезумевшего родственника. Первая попытка была медикаментозной, каких препаратов он наглотался, одним врачам было известно. Но бедняга провалялся три часа, корчась от болей в желудке, затем уснул, и проснулся на больничной койке с прободной язвой. Естественно проблема достигла апогея, и третью часть желудка посчитали ненужной. Родственник выздоровел, но только не головой, - в неё пришла очередная идея самоубийства. Если при первом способе горемыка думал уснуть и не проснуться, то при втором решил пропустить сквозь себя разряд тока. И подумав, чтоб наверняка, пошёл в трансформаторную будку. – Святик тогда слушал, не веря, что такое в принципе возможно. Ну, неужели человек может поступать настолько безрассудно. – А родственник возьми и опали себе руку на процентов шестьдесят (и как мать сказала, получил ожог третьей «Б» степени). Позже Святик заинтересовался, и полез в мед-литературу. Там говорилось, что это тяжёлая степень, - и чем обширнее занимаемая ожогом площадь, тем длительнее выздоровление. При его ожоге требовалась пластика кожи, но родственник сразу отказался. Ожоги этой степени заживают долго, - раневая поверхность начинает восстанавливаться с периферии, т.к. вследствие повреждения росткового слоя кожи заживление идет не по всей поверхности раны, а только с краев.

Родственник-то выжил. Да, он выжил снова, и снова взялся за своё. Это уже можно будет назвать «хобби»…

Над третьим способом он стал думать. После первого его поставили на учёт к психиатру. После второго спросили, не пытался ли он повторить попытку самоубийства, а так как он в психушку не желал, то дал отрицательный ответ. И теперь, когда он таки не отступая от поставленной цели, рассуждал над вопросом, как дальше быть, искал способ более приемлемый на случай несостоятельности смерти, чтоб его не заподозрили бдящие психиатры. Мысль вскрыть вены не рассматривалась – уже понятно, - но никто не исключал потерю крови. Для злодеяния он уединился на дачи родителей. Тем временем с другого конца города, по иронии судьбы ехала на дачу его мать. Родственник ввёл себе в вену иглу, дав свободную течь. Улёгся поудобнее на диване, свесив на пол руку… Так его мать и обнаружила. На этот раз он психушки не избежал. Родственничек не предвидел того факта, что игла введённая в вену затромбируется, и он перестанет истекать кровью. А прежде он всё-таки потерял сознание и, как оказался в больнице – не знал.

Над четвёртым способом он уже размышлял на койке психиатрической клиники. Он размышлял над словами врача: «Что же вам так свет белый не мил? Зачем же вы себя угробить хотите?» - хрен его знает – зачем… Лишь так мог ответить «искатель смерти» врачу. А что оно на самом деле? – да чёрт его знает..! Ведь как не крути, а всего в голове и не соберётся для нужного, даже самому себе, ответа. Так, что-то переклинило, чем-то этот мир не угодил, кто-то вывел из равновесия, не вышло по жизни так, как того хотел и теперь не видит человек смысла в своём пребывании на шарики по имени Земля. Кто-то рассказывает о великих тайнах, о познании себя, о жизни, где радуются лишь тому, что они в ней есть и тут же говорят – следует найти себя. Но, как?! Как, когда ты уже практически сошёл с ума от себя же самого и от невыносимости ближних – от этого напрочь чокнутого мира. Но… четвёртый способ… тяжело сделать то, чего боишься. Сложно воспользоваться тем, что на твой взгляд тебя быстро убьёт. Странно – хочется умереть и боишься, что произойдёт это на твоих глазах. Так бы не заметно.., но как видно не выходит. Теперь и электричество исключено – было больно и чересчур на глазах… - этого не учёл, переступив принцип своих желаний. Проведя в психушке год, он не попытался с собой сделать ничего. Проявил себя, что называется, положительно и был выпущен на долгожданную свободу. Спустя неделю после клиники, родственник раздобыл полкило мышьяка. Развёл порошок, как полагалось водой, но каждый раз, когда выпивал глоток – его тошнило и тут же рвало. (Откуда мать знала эту информацию – не понятно, ведь тот уличён при четвёртой попытки не был). А вот совершённый им пятый способ наделал много шума, врачи психиатрической клиники, в которой чудаковатый родственник лежал, тоже не избежали вопросов, на которые у тех нашёлся ответ, походивший на лепет студента-первокурсника перед доцентом. На этот раз «искатель своей смерти», долго решаясь, задумал спрыгнуть с крыши (он сильно боялся высоты и выбрал место пониже). Залез на крышу двухэтажного дома, посмотрел вниз, закрыл глаза и прыгнул. Рядом с домом росли деревья с густой листвой, за ней ничего не было видно… - благодаря его стараниям уйти на тот свет, ушёл прохожий, который попал под него. А он сломал ногу. Можно себе представить скандал…

Легче чем получить веский довод от него, - легче, действительно убить. Но, увы, ни те законы. Тем более он заверенный псих… Снова клиника. На этот раз он провалялся около двух лет. Были попытки сбежать. Ловили. Использовали электрошок, от которого он впадал в истерику, видимо по старой памяти, тут же ему кололи успокоительное, и он спал, чуть ли не по двое суток кряду. Потом, когда он был дома, мать говорила, что совершал ещё две попытки по-тихому, окончательно слетев с катушек.

Далее же произошло не менее странное: давным-давно, задолго до совершаемых самоубийств, родственник Святика играл в духовом оркестре; спустя годы он надумал в него вернуться. Видимо о его похождениях, образе жизни они не знали или чёрт знает, что было в их головах, ведь оркестр их состоял, как говорят, из таких же идиотов, как он. Да и спрос на них был только на похоронах. Репетировали они в старом районном клубе. И вот однажды он проходил по тёмному коридору, чтоб попасть на сцену, где располагался оркестр и неожиданно упал, и не встал, и не очнулся. Нашли его рано утром – уборщица разрезала своим истошным криком тишину ещё спящего «погорелого театра». Врачи поставили диагноз – острый инфаркт. Родственник никогда не страдал сердечными расстройствами и для близких это было шоком. Патологоанатом сказал, что «пациент» сильно чего-то испугался. Произошла тампонада сердца: после разрыва миокарда кровь излилась в сердце, и оно сократилось в объёме и перестало выполнять свои  функции. В общем, как в народе говорят: умер от разрыва сердца.

Так что, какая там своя воля может в этом участвовать – это смешно.

Чем являлся для Святика в тот момент страх: предостережением, способом Высших Сил уберечь его от глупого поступка? А может что-то другое хотело его подначить, - подтолкнуть на этот самый поступок (может он вовсе и не глупый), доведя страхом до аффекта? Но до него было далеко. Силой рассуждения Святик додумался до того, что задал себе вопрос: а может он вовсе и не самоубийца? Возможно, и не настолько его довёл этот мир, что всё ещё не решился на шаг вниз…

Зазвонил в кармане мобильник.

Соседская собака чуть не вырвала хозяйке руку, бросившись вдогонку за двумя велосипедистами. А затем, будто разнервничавшись, изогнула нелепо своё тело, и в мановение ока наложила кучу экскрементов, чем ещё больше взбесила хозяйку…   

Попытавшись достать телефон, Святик заметил, что сделал неосторожное движение, и для начал аккуратно слез с парапета, поймав себя на здравости своего рассудка.

- Алло… - Святик растянутыми шагами медленно замаршировал по крыше, вминая разогретый на палящем солнце рубероид.

На том конце трубки засопев, голос, видимо очень гордившегося своей грамотностью старика, начал:

- Святослав Георгиевич? – И не дождавшись ответа, продолжил: - Меня зовут Эльдар Романович. Я слышал, у вас проблемы… Мог бы вам помочь, если вы того желаете…

- С чего такая щедрость? – Съязвил Святик.

- Щедрость?.. – Прозвучал удивлённый старческий голос. – Не спешил бы я раскидываться столь дорогим. Да и вам не советовал бы применять такие слова…

Святик понимая, что столкнулся с весьма странным положением, решив сменить тактику, коротко выдавил:

- Н-ну…

- Молодёжь нынче не весьма отличается воспитанием..!

Святик глубоко вдохнул воздух, подавляя в себе нервное негодование.

- Хочу познакомить вас с одним человеком…

- С каким ещё человеком..?!

                                               2

«Та сторона реки»

. . .

(Философия странного человека; кое-что из другого детства и чуть постарше…)

Можно подумать, он угрюм, а он жил с таким выражением лица вот уже как двадцать лет три месяца две недели и ровно пять дней, до того момента, когда его увидел Святик на заброшенном мосту около старого парка над полувысохшей речкой, имя которой давно никто не помнил. Лишь камыши шелестели, неугомонно подквакивающим лягушкам. Он приходил на этот мост каждые вторник и четверг. Было видно, как шевелился его нос, принюхиваясь к запаху застоявшейся воды, лёгкому ветру, что пронизывал насквозь деревья, летя с той стороны парка, прищуривались глаза пытаясь рассмотреть дальние уголки ландшафта. Руки спокойно лежали на перилах, дыхание чувствовалось глубоким, словно старательно был втягиваем каждый кубический миллиметр драгоценного чистейшего воздуха.

Как бы ты не стремился к просветлению, всем рассказывая истории постигших людей, бегая с квадратными глазами на работу с работы, угождая всем и вся своими благами, и получая плевки в свою сторону, плевки «благодарных» друзей, которые смотрят на тебя, будто ты им должен по гроб жизни. Ты будешь топтаться на одном месте, так и не поняв, где удовольствие и радость настоящего. Бесконечно крутясь, как белка в колесе, сбиваешь себе ноги в кровь.

- Я же, не хочу ни кому ничего доказывать, мне, честно говоря, это и надоело, а точнее – этого делать не нужно, да только понял это я не сразу. Всякое спорное дело остаётся спорным, если заводится спор, итог один – каждый остаётся при своём мнении для себя верном. А с истиной не поспоришь, но никто её не знает, а точнее не замечает и потому спорят даже с ней, и остаются в неведении, потому как спор рождает глупцов. – Он говорил, а Святик слушал, раскрыв рот. Это был художник, Всеволод Радный. Его жизнь в корне отличалась от жизни Святика. Зачем-то Эльдар Романович, который оставив их на мосту, сейчас разговаривая с кем-то по телефону, познакомил его с ним.   

- Не надо тянуться к «высоким религиям», - продолжал Всеволод, -  чтобы понять духовность, надо просто прислушаться к себе, к тому, что говорит наше сердце – оно имеет желания, ими не следует  пренебрегать. Один служит Богу в храме, другой на сцене, третий на пленере, в мастерской. Кто-то отдаёт свою дань на печатной машинке. – Всеволод сделал паузу. Посмотрел на ошеломлённого Святика, у которого, по всей видимости, уже закипал мозг. Продолжил: - Вы, когда-нибудь обращали внимание, как много идиотов вокруг. – На это Святик усмехнулся… - Конечно, само собой, - констатировал его усмешку Всеволод.

 - На одной из выставок картин (выставка была смешенной, в одном углу висели два портрета, рядом с ними несколько пафосных натюрмортов, дальше пейзажи и т.д.), я остановился перед одной работой, автор безызвестный, под картиной название «Солнце в стакан», да, именно …в стакан, не …в стакане. Художник наверное призывал светило закатиться в посуду, при этом вокруг было довольно мрачно, одинокий гранённый кусок геометрии на серо-бурой поверхности и серо-голубом фоне. Люди толпились, что-то говоря друг другу, отдельные персонажи, прикладывая большой и указательный пальцы к подбородку, сводя вдумчиво брови, с согласием пошатывали головой. Меня это смешит, без всяких экивоков. Каждый хочет показать себя духовным философом, культурным воспитайкой, великим «Великим». В двух шагах от людей будет висеть прекрасный пейзаж с чудесными берёзами, зеркальной лужицей, замечательной игрой света и тени, но они будут толпиться возле двух треугольников и кляксы на холсте, рассуждая и вкладывая из воздуха взятую философию. Мгновение и толпы нет, останется один человек, и – глаза посмотрят на берёзы.

Я люблю ходить по таким местам, там можно найти много полезного и идиотизм, которому не устаёшь удивляться. Зачем? – Чтобы понимать, что со мной..! Чем громче выставка, кстати, тем идиотизма больше. Ещё не люблю выражение «каждому своё», оно несёт за собой призыв к пошлости, хотя конечно каждый имеет свой взгляд и право на него… только это выражение толкуют кому как вздумается… В прочем, люди себя ведут так всегда во всём, а потом оправдывают свою слабость.

А человек на мосту это самый банальный для современного общества художник-пейзажист не много реалист, не много импрессионист, он любит природу и передаёт её на холст. Он мастер, который не ленится, работает, а не копается в дебрях своей подсознательной шизофрении, не рассчитывает на дурака, поверившего идиоту-искуствоведу.

- Я написал четверостишие об этом:

                               Я с кисти бросил каплю в пол,

                                Халата вымазал подол,

                                «Шедевр» - скажет идиот

                                И философский смысл найдёт…

 - Если бы вы писали солнце, что оно сказало бы смотрящему на него? – Так прозвучала его первый вопрос, которого Святик, признаться не ожидал, вообще ничего не ожидал. Он стоял рядом и просто слушал, Всеволод продолжал рассматривать даль. Святик посмотрел туда, куда смотрел он. Пауза тянулась.

Святик не знал, как ответить на вопрос. Промолчать было не удобно. Ляпнуть, что попало, тоже не вариант.

- Может о радости… солнце это всегда радость.

- По-вашему солнце настолько посредственно, что может светить только в моменты радости?

- Просто детство, в детстве всегда радостно, когда светит солнце.

- В детстве радостно и во время дождя… - Сразу последовал ответ.

Святик понял, что несёт бред, но ничего поделать с этим не мог. Он  подумал, что не должен молчать.

- А как же, когда человеку грустно, а солнце светит? – Продолжал говорить Всеволод. - Или же человек счастлив и даже самая пасмурная погода, самого серого цвета, будет переливаться всеми цветами яркого солнца.

- Вы хотите сказать, можно написав дождливую погоду, много сказать о солнце?

- Почему нет? – Всеволод улыбнулся и повернулся в этот раз к Святику, с каким-то намеренным взглядом. – Когда мы пишем природу (все равно что), должны всегда думать о солнце и никогда не забывать о нём. Тогда твоя природа будет всегда жива. Даже по самой «дырявой» памяти. Когда тучи нависли густо над землей, и мы не видим солнце, оно ведь не исчезло. И когда наступила ночь, солнце не закопали в землю.

Теперь солнце и слова Всеволода не выходили из головы Святика. Больше в тот раз не прозвучало ни слова. Художник показался довольно странным человеком для Святика, но он определённо порадовался, что среди идиотов нашёлся такой человек. Одновременно с тем он подумал, что возможно с этой необычной философией можно связать свою работу, - начать давать что-то большее, нежели сплетни замоскворецкой жизни и выдумки такого же, как все, выходит идиота, - так подумал Святик о себе. Следующий, о ком он подумал, был престарелый Эльдар Романович, как сам представился, юрист по первому образованию, психолог по второму и филолог по третьему, сказал, что имеет какое-то издательство. Его не интересовала предыдущая писанина Святика, но что-то вселило в его сердце надежду. «Я вижу, ты сможешь сделать гораздо больше…» - сказал Эльдар Романович, когда встреча с Всеволодом состоялась. И теперь они ехали в машине. Зачем это было нужно, на тот момент ещё не было понятным. Но по какой-то причине Святик согласился поехать с незнакомцем, не ведая, кто он и зачем ему это понадобилось.

- Зная, где вы находились в то время, когда я вам звонил, могу предположить, что вам в определённой степени надоело жить, а до конца предполагая сложность вашей жизни, позволю провести параллель со своей жизнью. Моя мать так же, как и ваша потратила свою жизнь на несколько браков, а точнее мужчин, с которыми провела, в основном молодые годы жизни. С тремя из них вступала в официальный брак. С двумя прожила не долгое время в сожительстве. Хотя если соизмерить её не официальные отношения с официальными, то стоит заметить, что её сожительства можно посчитать более полноценными браками, но и то – «бог знает, что…». Как вы, я хотел покончить собой… нет, не подумайте, не жизнь матери послужила для того мотивом. Как-то раз я огляделся вокруг и заметил, что рядом со мной нет ни души. И что самое страшное – внутри меня пустота, - да, даже своей собственной души я не ощущал. Мне было столько же лет, сколько вам сейчас. И, кстати, глядя в ваши глаза, скажу, что мой взгляд был точь-в-точь схож с вашим, когда ко мне подошёл человек, и сказал, что не эта дверь может стать выходом в моей жизни. И посмотрел я на него, как на очередного идиота...

Святик же не смотрел на Эльдара Романовича, как на идиота, да и параллели никакой не видел. Но странное чувство чего-то неприятного не оставляло Святика. Сквозь толстые чуть ли ни телескопические линзы очков на него смотрели вполне адекватные глаза старика. Эти глаза многое видели за свою не короткую жизнь, - видели так много, что себе невозможно представить, а если таки и выйдет что-то, то это будет казаться на грани какой-то выдумки. Вид старика говорил о его примерно семидесятилетнем возрасте, но, когда Эльдар Романович сказал, что ему девяносто восемь лет… По сути, так разобраться, нельзя сказать, что в его молодости можно было как-то выделиться, - ведь все были равны и никому до «красок жизни» дела не было. Военные годы размазали всё до равномерного серого цвета, стирая рубежи острых боевых пяти лет на пару десятков, лишь к концу которых можно было рассмотреть, всё ещё размытый спектр восстающей радуги жизни. Но, невзирая на эту картину, Эльдар Романович предпочитал свою серую жизнь окрашивать в цвета, которые ему нравились, хотя бы по возможности. Этих возможностей на самом деле было мало, - ведь по тому многие и смерялись под руку войны с её нищетой, голодом, холодом, невозможностью получать образование, делая на всё скидку. Люди даже в мирное время не стремятся повысить свой уровень, опять-таки делая скидку практически на всё, - то у них виновато правительство, то кто-то придумал кризис, то данное место не подходит для их жизни или сегодня болит голова, живот и так далее, и потому: «отложу это столь важное для меня дело…». Никто не стремится перешагнуть порог собственной колыбели, в которой он укачивает сам себя, не давая шансов на пробуждение. Эльдар Романович был из того малого десятка, о которых говорят: «Выделывается». Но только те, кто выделывается, обычно остаётся на прежнем месте и таких много. Этот старик, как раз и относился к малому десятку, - тому, кто знает, чего желает.

- Я, наверно из того поколения, на долю которого больше всего пришлось. Родился я, когда славной Российской Империи уже не стало. Закончилась Первая Мировая Война и ровно через две недели после того, как объявили (11 ноября, 1918 года) победу над германцами, родился я (25 ноября, 1918 года). И меня, как я думал, стали преследовать неудачи за неудачами. А грешить я стал на понедельник, в который родился. Грешил на понедельник, грешил на отношение к жизни своей матери, грешил на отца, которого не знал, - да и мать, в общем-то, тоже его не знала. До меня у неё было четыре беременности – две из них она прервала абортами, одну прервал кулак какого-то забегавшего к ней трижды на недели белогвардейца; и одна беременность завершилась выкидышем (с начала её из окна, а затем того, кто был в её чреве, когда она валялась распластанная на земле). Тогда мать сломала ногу, вывихнула плечо и ушибла голову. Провалявшись два месяца в постели, умудрившись ублажить пять забегавших к ней…, она, наконец-таки встала, с горем пополам начала расхаживать ногу, тем временем думать над своей жизнью. Обнаружив в себе зачаток новой жизни, не подпускала к себе никого. Подалась в санитарки, служить в госпитале Красной Армии. Первая мировая закончилась, но развязалась в России Гражданская война, по сути как началась в 1917, под шумок во время мировой с революции, так и продолжалась вплоть до 1923-го. Её положение становилось всё более явным. И под потоком многочисленных, совсем ей не нравящихся вопросов  она оставила службу и уехала туда, где её никто не знал. А спустя два года её нашёл врач, который пытался ухаживать в госпитале. Не понятно, какими такими путями, но он, как сказал, что намеренно приехал к ней. Но мать всё же дурочкой не была, и знала, что новый ухажёр вовсе не намеренно за ней приехал, а по стечению обстоятельств, будучи направленным руководством, и значит встретил он её случайно. На новом месте она создала о себе историю, которую знал и я на протяжении нескольких лет. И живя с полной уверенностью, что мой отец врач, мне было сложно принять правду о жизни матери, которую она мне рассказала, когда рассталась со вторым гражданским мужем. Мне было грустно, что врач-«отец» больше с нами не общался, а кого-то меня мать заставляла называть «папой». Когда она наседала на меня с особым усердием, я сбегал из дому, а возвратившись, видел пьяного хахаля, намеревавшегося выпороть меня. После таких действий я сбегал на более долгий срок. Мечтал поскорее повзрослеть, и начать устраивать свою собственную жизнь, не натыкаясь на бесконечные вопросы со стороны чужих людей. Мне всё равно на их мнение, я в любой момент мог выдумать кучу историй, лишь бы от меня отвязались. Но каждый раз мне приходилось чувствовать себя, как на принудительном допросе. Я рано начал замечать вокруг себя людскую глупость, которой, почему-то все кичились, а высказанная кем-то более-менее здравая мысль воспринималась всеми в штыки. Люди, словно стадо, следуют друг за другом, считая ошибки каждого, держа свой камень наготове. И если вдруг кто-то выделится из рядов «правильной общественности», следует забить его до смерти, засыпав, как следует, чтоб не пошевелился. Люди не понимают, что больны самой тяжёлой и страшной болезнью – ГЛУПОСТЬ. А ещё я понял, что эта болезнь не излечима. И я взрослел. И мне сильно было стыдно признавать женщину, родившую меня, матерью. Каждый раз я старался избежать лишнего с нею разговора и, конечно же, посторонних взглядов и вопросов. И вот настал первый раз, когда в моей голове что-то перемкнуло, и я решил покончить со своей жизнью. Мне тогда было десять. Была зима. В тот год морозы стояли лютые. Как сейчас помню, была среда; а год был високосный. В ту среду я и отправился замерзать… Я слышал, что, когда человек замерзает, он засыпает, а значит, смерть должна прийти безболезненно и незаметно. И я таки уснул, но неожиданно для себя вдруг проснулся. Тёплая белоснежная кровать, дорогое на тот мой взгляд вокруг убранство, осознание незнакомой мне обстановки создали смешанные во мне чувства. В один миг я ощутил внутри себя страх, покой и разочарование. Сейчас поясню. – Эльдар Романович сделал паузу, покопался в кармане своего пиджака и достал ручку – перьевая, с камерой для чернил. – Это подарок, которым я дорожу всю свою жизнь. Для меня это не просто предмет эпистолярного выражения, - это мой талисман по сегодняшний день и думаю, так будет до конца… - Эльдар Романович потрусил подарок и вернул обратно в карман.

– Мне это перо подарила девочка. Конечно, она спросила разрешения у своего отца, и тот был не против. Более того, он рассказал мне историю, как ему попала эта ручка. Он тоже сидел под мостом и, будучи на грани жизни и смерти (разница наша в том, что он, как я, не стремился умереть) его застал один человек, - то был писатель, весьма известный, как впрочем, стал и этот человек, рука которого стала для меня спасительной. Ему тот писатель сказал, чтоб он хранил это перо, пока не прославится, а затем передал его следующему человеку, когда проговорит его сердце. Свою дочь он почему-то (тогда было не понятно для меня) всегда называл не по-русски, я хорошо запомнил:   mein Herz. Спустя время я понял смысл, - эти люди, спасшие меня, оказались немцами, а точнее – писатель, отец этой самой девочки. – Эльдар Романович похлопал ладонью по груди, где ранее положил ручку. – Он когда-то женился на русской девушке, и у них родилась дочь, голубоглазая, белокурая девочка. Её отец и называл «моё сердце», только по-немецки. И так как лишь её он таковой считал, то и решил, что она – его дочь, ставшая его сердцем, выполнила роль советника по передаче подарка. А писатель сказал, что глядишь и я стану знаменитым человеком. «Ну, или, по крайней мере, мне будет теперь везти», - подумал я себе тогда уныло. Ну, и конечно, страх, покой и разочарование – это те чувства, которые посетили меня в их доме. Начну с последнего: я огорчился, что снова в этом мире. Теперь первое: мне страшно было возвращаться домой. И покой: я задумал ничего пока этим людям не говорить, а насладиться покоем, царившим в их доме. Неделю я не выходил на улицу. Подружился с девочкой, её звали Анна. Отец рассказывал разные истории из жизни. Причём делал он это постоянно. Каждый раз за столом; когда мы играли, когда мы скучали; когда ложились спать и, скорее всего даже тогда, когда спали. Его истории были всегда новыми, интересными, одновременно простыми и загадочными. Так прожил я с ними месяц. Обстоятельство, которое пошатнуло мой создавшийся мир, кинуло меня снова в бездну прошлого. – На светофоре Эльдар Романович, достал трубку, табак, - набив, раскурил и, вдохнув глубоко дым, продолжил:

- На свою беду я вышел в булочную. – Машина тронулась. – Обычно отец Анны совершал это действие, но ему в тот день было плохо. Писатель страдал подагрой. Это весьма неприятная штука… ну, да ладно…

А я встретил пьяного отчима и тут же постарался скрыться, остаться незамеченным. Спрятавшись за деревом, я дождался, когда его не стало в поле моего зрения. И совершил непоправимую ошибку. Спокойным, настороженным шагом я направился в булочную, находившуюся уже в нескольких метрах от места, где я скрывался. Сыпал снег, - это тоже помогло остаться скрытым. Спустя две минуты я вошёл в булочную. Спустя две минуты и ещё секунд десять был схвачен грубыми огромными ручищами, и в моё лицо уже дышал тошнотворный перегар этого убожища. «Ты куда пропал гадёныш?! Мать вся извелася!» - кричал этот ублюдок. А матери, похоже, было наплевать. Она встретила меня словами: «О-о, явился, не запылился! Ты чё это помирать ходил?». Я думал, мать всё знает или провидеть может. Но я был слишком высокого мнения о ней, довольно много чести для неё, чтоб так подумать было можно. Мать всего лишь поиздевалась. Затем сделала гневное лицо и поставила голыми коленями на гречку, - чтоб перевоспитался. Хотя следовало перевоспитывать её, - но, да бог с ней. Просить прощения, как ждали от меня они, я не собирался – не за что! И стоял пока они глушили самогон, а затем слышал, как за моей спиной скрипела кровать, мать стонал, а отчим называл её постоянно сукой. Когда настала тишина, я ещё стоял неподвижно. Наконец, незаметно постарался повернуть голову в сторону кровати. Они спали. Казалось беспробудно. Я с большим трудом встал. Ноги занемели, гречка впилась в колени и на полу остались два кровавых следа. Понимая, что спать им долго, я, немного отсидевшись, придя в себя, отыскал спрятанные вещи и, как можно скорее постарался убежать туда, где мне было хорошо. Я хотел купить хлеба, но все деньги, которые мне дал отец Анны забрали пьяные родственники. На этот раз я рассказал всё как есть. И правильно сделал, потому что только именно тогда у меня и появилась настоящая семья, о которой я мог раньше лишь мечтать. Долгое время меня не пускали на улицу. Позже мне стало известно, что отец Анны позаботился о том, чтобы на мать и отчима обратили внимание власти, и скоро отчим исчез, а следом за ним куда-то пропала и мать. На какой-то момент мне стало жутко грустно, ведь, по сути, в тот день я потерял свою родную мать. Как не крути, а мне сильно хотелось нормальной жизни рядом с ней. Повзрослев, я стал понимать, что никакой нормальной жизни с матерью и быть не могло, и мне следовало благодарить бога за новую жизнь, которая мне была дарована.

Прошло восемь лет. Нам с Анной исполнилось по восемнадцать. А её отец пришёл домой с новостью о том, что он отправляется по назначению военным корреспондентом в Испанию. Анна же стала умолять его взять её с собой, но он наотрез отказался. СССР поддержал Испанскую Республику в борьбе с националистами – это был 1936 год. Раз в два месяца от отца приходили письма, - в них он вкратце описывал своё пребывание в Испании. Ничего не говорил о работе, и о том, как скоро он приедет домой. Мы с Анной работали на фабрике. А в 1938-ом меня призвали в армию. Анна осталась одна. А моя служба продолжилась благодаря войне. И я думал, что больше никогда не увижу этих людей.

В 1942-ом я был тяжело ранен и доставлен в госпиталь.

К середине сентября месяца 1942 года немецко-фашистские войска были остановлены Красной Армией под Сталинградом. Но случилось это без моего участия. Тогда я уже месяц, как находился в госпитале и не мог окончательно прийти в себя. Осколок разрубил меня, чуть ли не пополам. Лежал я с кишками наружу. Помню, как вспоминал своё желание покончить с жизнью, затем темнота. Врачи ставили на мне крест, но до последнего старались помочь. Короче, я чудом выжил. Когда моё сознание стало более ясным, я встретил Анну. Она служила в медсанбате. Они привезли очередных раненых… Пробегая мимо моей койки, остановилась, а я смотрел на неё, …её глаза смотрели на меня со слезами, …она что-то писала на бумажке, присев рядом. А я, мог, только держать её за запястье слабой рукой, я даже говорить не мог. Боль, радость, сожаление, ненависть перемешались в тот момент во мне и немощность. «Сюда пиши..!» - сказала Анна, сжав в пальцах бумажку. Свернула её, положила под подушку, поцеловала меня в щёку и умчалась дальше спасать людей. Я лежал, точно ошарашенный молнией, - именно вспышкой передо мной возникла и тут же исчезла Анна.

Я писал потом, но ответа не получал. Война научила меня ценить жизнь. Но не надолго. Я, конечно, продолжал помнить эту цену, даже тогда, когда очередной раз надумал прибегнуть к самоликвидации…

Перенеся тяжёлое ранение и будучи контуженным, к службе я стал непригодным. В голову полезли разные ненужные мысли. И всё чистой воды плод безделья и переживания своей никчёмности. Анну увидеть мне больше так и не довелось… Но встретил я её отца. Только произошло это спустя пять лет, а пока решил уйти из жизни. Совершив «миллионную попытку» написать письмо Анне и «миллионный раз» не получив ответа, я впал в глубокую депрессию. Меня, точно окружила смерть (хотя было её на то время предостаточно повсюду – поэтому сказанное возможно иронизировано), навязчивая идея, которую оправдывала мысль о том, что я скучал по Анне и не имел желания оставаться один. Может она там – «на том берегу» и мне следует перейти туда, чтоб встретиться с ней и никогда больше не расставаться. Я понимаю, - был молод, и глупости сентиментального романтизма посещали меня часто, особенно, когда обстоятельства складывались столь негативно. Знаю с этим можно жить и, когда-то даже пережить, что и произошло. Более того вырос во мне и цинизм, причём до неприличия. Увы! Хэ!.. Но тогда я ещё был молод, хотя и жесток… В чём была моя жестокость?

Расскажу. Я не любил животных.

- За что? – Святик, который поначалу смотрел на старика устало, теперь проявлял интерес.

Эльдар Романович посмотрел на Святика, прошёлся по углам своего сознания и продолжил.

- Потому что они живут невзирая ни на что. И мысли оставить этот мир у них, я думал, не возникает. Я знал, что животные уходят умирать, когда чувствуют конец. Но чтобы им приходило в голову покончить с жизнью, - думаю, нет. Напротив, они всячески стремятся сохранить себя, и чем умнее, тем чувство самосохранения выше. Видел, как глупые собаки безрассудно выбегали на дорогу и их давили. И видел, как умные псы, словно рассудительно всматриваются вдаль дороги, измеряя расстояния приближающихся машин.

Но я их не любил. Ненавидел даже. И убивал.

Глупо, правда? Это я понял уже потом. А пока…

После того случая под мостом, я обратил внимание на бездомных кошек и собак. Они бегали повсюду… - голодные, холодные и, возможно я ошибался, но мне казалось, были они довольны своей жизнью. Может им не понять разницы между богатством и нищетой, но я видел и их грустные глаза. Однажды я услышал разговор двух девочек, регулярно, как выяснилось, подкармливающих на улице животных. Одна другой говорила, как ей их жалко, а её подруга всё вторила, какие они несчастные – эти животные. Говорили они о том, как хорошо для них сделать домашний приют. Как им, наверно противно питаться отбросами. Их причитания долго продолжались, а я терпеливо слушал, но вскоре не выдержал и сказал: «В тот момент, когда вы грустите над чёрствым куском хлеба, и ждёте лучших времён, это псина лезет на помойку, нанюхав для себя подходящий паёк, набивает пузо и не задумывается, когда для неё настанут лучшие времена. Да и тепла от вас она не ждёт, и не мечтает, что кто-то из таких как вы заберёт её домой. Поверьте, счастье измеряется вами, потому что вы себе в голове его придумали, а это дикое животное (как бы вы его не приручали, всё, что от вас ему нужно – это еда). Им не нужны от вас лекарства, грелки, крыша над головой, - всё это могут найти животные сами, и если вы им оказали такое добро, они воспринимают, как само собой разумеющееся, - как если бы псина сама нашла, где укрыться. Конечно, она запомнит это место и будет возвращаться, будет вас защищать по одной лишь простой причине – вы ей приносите добычу. И делаете животным хуже.» - Я не верил тому сам, что говорил, в том смысле, что был мал, но столько всего во мне нашлось и я сумел так хорошо сказать. Мне нравилось, как разговаривал отец Анны и проникался им весь полностью. Когда я его слушал, мир вокруг переставал существовать, - никогда не думал раньше, что люди так могут.

А одна из девочек меня немедля спросила: «Чем же это мы делаем им хуже?! Ведь мы их кормим…».

Для меня был тот ответ глупым.

«Сейчас вы их покормите, потом вы их покормите, - и так месяц, полгода, а потом вас рядом с ними не будет, - им будет сложно искать корм самостоятельно, и половина из них сдохнет с голоду или замёрзнет, потому что не сможет найти подходящий подвал. Домашнему животному трудно выжить на улицу, или того хлещи, в дикой природе. Я видел, как кошки сидели под дождём, и у них не хватало понимания убежать в подвал – в двух метрах от них…». Девочки назвали меня идиотом, и пошли своей дорогой. А мне пришла в голову следующая мысль… Как эти девочки я стал заманивать кошек и собак. Но вместо того чтоб их кормить, я их убивал. Перерезал им глотки. Я над ними не издевался. Напротив, их смерть была быстрой. Они все по-разному умирали, а я наблюдал. И поражался тому, что перед тем, как прийти всем к одному, они даже смотрят разными глазами. В тех глазах я видел многое, но не видел одного – желания жить. Я того просто не замечал, пока мне не сказал один человек фразу: «Всё живое имеет сердце, которое может болеть, переживать, бояться, любить и ненавидеть. Каждое живое существо переживает по-своему, и если мы не видим этого, то не значит, что кто-то ничего не чувствует…». Для кого-то это не стало бы убеждением, но я проникся сказанным. И убил ещё четырёх собак, пять кошек, и отрубил двум курицам головы. Сделал я это, чтоб проверить сказанное. Понятно, что я не проникну в глубины сознаний, но то, что по-разному бьётся сердце, а значит, появляется страх – я заметил. И после того, как начинало биться учащённо сердце, я тут же смотрел животному в глаза, - самого меня стал охватывать ужас, который увидел в глазах, что в ту же минуту потухали, когда я совершал смертельный удар. А если отпустить обезглавленное тело, оно может пробежать несколько метров, точно стремясь обратно к жизни. Тогда я перестал убивать. А человек, сказавший мне те слова – это Анна. Она мне не вспоминал потом никогда мою жестокость, а ведь сама сильно испугалась, когда увидела, что я творю.

Эльдар Романович остановился, задумался, словно поискал что-то глазами, прокашлялся и продолжил:

- Да, Анна..! Она не отвечала на письма и кто-то мне сказал, что она, наверное, погибла. Я же не хотел в это верить, хотя сам и предполагал, что такое могло произойти, - именно поэтому я решил пуститься «…на тот берег»…

- Что значит «…на тот берег»? – В непонимании сдвинув брови, спросил Святик.

Словно рассуждая так, что его слова должны понимать все буквально с полуслова, Эльдар Романович посмотрел на Святика весьма негодующим взглядом. Но на самом деле так лишь показалось, потому что старик в силу своего возраста, темперамента, и сложившегося характера имел свойства такого выражения лица. Как он говорил: «Моя физиономия, с первых минут встречи не располагает относиться ко мне, как к доброму старичку…!». А ещё его очки… - в них он смотрелся, точно прищурившимся, когда следует что-то высмотреть в подзорную трубу или бинокль.

- «…на том берегу» - значит «на том свете», - умерла. По легенде старославянской существует мост, «Калинов мост», перекинутый через огненную реку «Смородину». Река эта разделяет мир живых и мёртвых. В общем, поэтому и сказал так… - Поспешил завершить объяснение Эльдар Романович, чтоб продолжить рассказ.

Святик приподнял брови, сморщив лоб. Но не выпустил и звука.

- Я достал припрятанный мной пистолет. Хотел уйти в посадку, но боялся нарваться на мину. Я потом на это посмеялся, а тогда не понял иронии. Спустился в погреб, уселся поудобней на землю, засунул в рот ствол, положил большой палец правой руки на спусковой курок, крепко зажмурил глаза, что почувствовал, как напряглись виски и сдавили мышцы глазные яблоки. Набрав затхлый воздух погреба в лёгкие, затаил дыхание. С минуту я просидел неподвижно, и не дыша. Лишь слышать начал, как бьётся моё сердце, и кто-то сопит в темноте. Не придав этому значения, я продолжал сидеть в ожидании…  Сердце не давало покоя, его мне становилось жаль, - ведь бьётся, старается, чтоб я жил, а я вот так непринуждённо собираюсь его остановить. Я слушал сердце, пока не обнаружил посторонний звук. Сап вторгся в моё сознание. Улетучилось настроение самоубийства. Отложил в сторону пистолет, поковырялся в кармане, - достал спички. В погребе спал мальчик. И он проснулся от вспышки серы. Проснулся и одёрнулся, постаравшись забиться в угол, у которого спал. «Не бойся…» - постарался успокоить его я, хотя сам, наверняка испугался не меньше из-за его резкого движения. Он старался увидеть меня, всматриваясь сквозь огонь, тараторя: «Bitte nicht töten! Bitte nicht töten!...». То был русский мальчик, напуганный до смерти немцами. Они стояли в их селе три месяца. Он не сразу понял, что я ему сказал. Опустил спичку так чтобы он увидел меня. Я понимал, что он не мог быть немцем, и это слышалось в его немецком. И стал повторять: «Не бойся…», а он не переставая, твердил своё, пока наконец не затих. Его взгляд застыл на мне, словно изучая. Прошло в тишине минуты две, сгорели три спички. «Вы не фриц?» - спросил, наконец, малец. Я покачал головой. «Чем докажете?». «Я также как ты могу говорить по-русски…». Но мальчишка перебил меня: «Есть немцы, которые тоже так могут…» - осмотревшись, он задал вопрос, ответа на который я сразу не нашёл: «Чего здесь прячетесь? От кого скрываетесь?» Я посмотрел на пистолет, стараясь не подать виду. Мальчик был внимателен, и разглядел оружие. Он тут же непонятно откуда достал автомат и направил на меня. «Я только хотел спрятать в карман…» - оставив лежать пистолет на земле, я медленно поднял руки. Я долго объяснял, что воевал, был тяжело ранен и стал непригоден к службе. «А зачем в погреб полезли?..». Говорить о самоубийстве не стал. Погреб был чужим. Мне первое, что пришло в голову, то я и сделал, - погреб был открыт, пуст, а снаружи ни души. «Домой иду…» - выдумал я, - «…но застал дождь…» - погода таки была пасмурной, и что-то с неба срывалось (это дало мне возможность оправдать своё действие). Я заметил, как мальчишка, покосившись в сторону выхода, пару раз шмыгнул носом, вероятно, пытаясь удостовериться в сказанном мной. Вдруг что-то в нём переключилось, и он опустил ППШ (где он его раздобыл, я интересоваться не стал, - хотя интерес был).

Мы вылезли вместе из того погреба, спустя долгую беседу. Парнишка тщательно завернул своё оружие в телогрейку на три размера больше него, перевязал связанной из кусков верёвкой, туда же привязал мешок с чем-то необходимым для себя, из той же верёвки сообразил ручку, чтоб вскинуть на плечо. На моё предложение ему помочь, он покосился со словами: «Первому встречному я достаточно доверился…».

Он был прав. Прав, несмотря на то, что в моих планах не было ничего коварного на его счёт. Он же планировал идти своей дорогой, не задумываясь о том, что идти ему некуда.

Я предложил какое-то время пожить со мной. Жить я продолжал в квартире писателя.

Когда мы пришли, всё стояло так же, как прежде (как несколько лет назад).

Мальчишка с трудом согласился. Но понимал, что так для него будет лучше.

Он сыграл в моей жизни важную роль. Возможно и я в его, но слушая его истории из жизни, понимал, насколько я в отличие от него был слаб. Он знал цену жизни уже тогда, будучи маленьким, а я, выходит, даже не уважал самого себя. Мальчишка тоже видел мир глупым, но это не давало ему повода свергать себя. Я потом понял, что слишком много чести для мира – умирать. Это лишь красивая библейская история…

- Вы не верите в Бога? – спросил Святик.

- Да, я атеист! – Не замедлил с ответом Эльдар Романович. – Но в наше общество входят разные люди…

- Это понятно… - поспешил Святик, но взмах руки старика, заставил замолчать.

- Я не имею ввиду социум. У нас есть своё общество. Я вас с ними познакомлю.

Надо ли было это Святику, никого не интересовало. И с чем, а точнее с кем он столкнётся, взять в толк не мог.

                                                                     3                          

Общество странных людей

. . .

(Дверь на ключ; Дом Офицеров – частная собственность)

Машина остановилась возле Дома Офицеров.

- Мы приехали. – Констатировал Эльдар Романович. Отстегнул ремень безопасности, выключил кондиционер и открыл дверь. В салон ворвалась жара, и пахнуло запахом растущей рядом сирени. При такой жаре обонянию сложно что-либо уловить, но видимо смешение температур в машине и на улице, дало такой эффект.

- Наговорил я вам, подумаете вы, кучу ненужной информации. Но это я вам скажу, видно будет…

На крыльцо вышел человек, поздоровался с нами, пожал руку Эльдара Романовича, отошёл в сторону и закурил.

- А что за общество? – Видно было, как не давало покоя Святику непонятное сказанное стариком.

- Сами всё увидите! – Отрезал Эльдар Романович, а сам уже стоял возле дверей в ожидании.

Святик предполагая, что им следует чего-то подождать, глядел в характерном ожидании на Эльдара Романовича.

Словно молниеносно докурил сигарету человек, стоявший на крыльце, выбросил окурок в урну, тут же оказавшись рядом, и открыл тяжёлую дверь. Дав дорогу старику, вошёл сам, покосившись с неким пренебрежением на Святика. По правде сказать, выглядел тип скользким.

Помещение, в которое они вошли, было тщательно отремонтировано (по последнему слову технологии), лакированные панели из ДСП были заменены на натуральное дерево, а побелку сменили современные красители и обои. Всё это пахло новым.

- На прошлой недели закончили с внутренним ремонтом. Теперь возьмутся за внешний вид здания.    

Святик был безразличен к этой информации. Ему даже наверно было, что есть, наплевать. Он всё думал, с какой целью прибыл сюда. А точнее, зачем его сюда позвали. В общих чертах он понимал, что Эльдар Романович хочет предложить сотрудничество, как автору. Но его не устраивает Святика писанина, - предлагая вылезти из образовавшегося «болота», Эльдар Романович желает получить от молодого писателя нечто новое – то, что раньше не выходило из-под его пера. (Как понял ситуацию сам Святик).

Разглядывая стены, потолок, Святик не думал о качестве покраски и о себестоимости проделанной работы. Всё, что он думал, какой во всём этом подвох. Пока старик вёл его по залам, лестничным маршам, узким коридорам, рассуждая о том, как всё было здесь запущено, Святик прикидывал разное в голове, но ничего толкового из его мыслей не выходило.

Вскоре они оказались в просторном кабинете.

Дощатый коричневый пол, стены обшиты панелями из дуба на метра полтора в высоту, выше и до самого потолка бледно-голубые, на скорый взгляд почти белые в синюю полоску обои; потолок в два уровня, белый по краям и такой же бледно-голубой в середине, как обои. Повсюду свет, подсветка. В трёх углах стоят торшеры. По столам расставлены лампы (штук восемь на первый взгляд). А стола три. Один маленький – журнальный, стоит он возле кожаного дивана. Второй длинный, окружённый стульями с высокими спинками, их восемь. И третий стол – письменный, - он массивный, оббитый синим сукном, на нём самая большая настольная лампа, наложены книги, какие-то бумаги, лежит закрытый лэптоп. Кожаное кресло находится чуть-чуть в стороне, а вернее (по всей видимости, намеренно) у огромного окна. На одной стене висит экран-плазма, - расположенный таким образом, чтоб на него могли смотреть, повернув вполоборота голову сидящие за длинным столом. Два шкафа плотно набитые книгами, возвышались до потолка. Да, - ещё высоченные напольные часы, они как раз отбивали три часа, когда Святик и Эльдар Романович вошли в этот кабинет.

- Ну, как вам, Святослав Георгиевич, впечатляет?

- Зачем мы здесь? – Точно не обращая внимания на вопрос, нахорохорившись задал свой. Один, затем другой: - Мы же приехали обсуждать сотрудничество?  

Эльдар Романович поднял кверху палец, сделав отрицательный жест.

- Не надо торопиться, Святослав Георгиевич. Так дела не делаются. Всему свой час.

Эльдар Романович посмотрел на часы на руке, - сверил с напольными, глянул на письменный стол, там тоже стояли часы. Старательно поправил время и удовлетворительно опустил руку, а голову поднял и уже смотрел на Святика, намериваясь сказать что-то важное. Тот ждал.

Эльдар Романович снова поднял руку на уровень плеча, выставил указательный палец и им, как дирижерской палочкой стал мелодично совершать лодочные покачивания под счёт, который сам повёл.

- И раз, и два, и три, и четыре… - на другой руке зажал мизинец… - и раз, и два, и три, и четыре… - …зажал безымянный палец… - и раз, и два, и три, и четыре… - …средний палец…

Святик смотрел на происходящее, раскрыв широко глаза. Можно было смело подумать – старик чокнулся. Когда прозвучала пятая четвёрка счёта, - на руке зажат был большой палец, Эльдар Романович, с лёгким шипением сказав:

- Щщасс… - указал «дирижерским пальцем» на дверь. Та распахнулась и в мановение ока, кабинет наполнился людьми.

То были совершенно разные люди. Семь. Семь человек насчитал Святик. Глянул на длинный стол, на стоявшие вокруг него стулья, и сообразил ту идею, что он восьмой, согласно посадочных мест. Большое кожаное кресло выходит, предназначалось старику. Всё так, но не совсем…

В кабинет вошёл восьмой, - тот самый художник, с которым Святик недавно встретился. Выходит, Святику места нет. В некоторой степени он с облегчением выдохнул, потому что он, скорее всего, покинет это место в ближайшие несколько минут.

Но дверь закрыли. Кто-то с обратной стороны провернул ключ в скважине три раза.

Не проронив никто ни слова, стали рассаживаться за длинным столом. Художник, Всеволод уселся на диван рядом с журнальным столиком, закинув ногу на ногу, схватил прижатую вазой газету и принялся бегать по ней глазами. Эльдар Романович со Святиком продолжали стоять на том же месте, когда Эльдар Романович протянул руку и предложил занять свободный стул. То было угловое место.

Пораздумав пару секунд, Святик прошёл к указанному месту и сел. Оглядев всех, он обратил внимание, что каждый занят собой, и никому ни до кого нет дела. Пробегая по лицам, Святик стал изучать.

Естественно он ничего не мог сказать об этих людях – ни о ком он не имел даже малейшего представления. Разве что об этом художнике, - Святик подумав, перевёл взгляд на человека, точно отсутствующего в сложившейся обстановке. Хоть он и не один такой, но всё же – он отдалился от прочих.

Но его Святик не знал тоже.

Парочка подростков сидели на другом конце стола – девочка и мальчик, бурно обсуждавшие что-то, - единственные, кто болтал в этом кабинете. Неразборчивость их слов не давала понять темы их увлечённой беседы. Рядом с ними сидела, по всей видимости, слишком озабоченная своими руками женщина. Она в них старательно пыталась разглядеть… - то ли она высматривала свою судьбу, то ли руки её чем-то не устраивали, ведь вид у неё был ещё тот (недовольный). Напротив подростков сидел мужчина средних лет с кавказскими чертами… По соседству с этим мужчиной сидели ещё двое с отрешёнными взглядами. Рука одного из них постукивала костяшками пальцев по столу возле руки Святика, - на то Святик без конца отвлекался. За его спиной сидел художник, шелестя газетой.

Эльдар Романович ковырялся в книжном шкафу, затем в письменном столе, потом в высоком пенале, где плотно были забиты папками полки.

Кресло всё ещё стояло возле окна.

К Святику обратился человек сидящий напротив. Его Святик упустил. Почему-то не заметил, просматривая лица.

- Вы верующий? – Вопрос прозвучал неожиданно, из пространства, в котором Святик не находился. Он сразу и не понял, кому был адресован вопрос…

- Простите, вы верите в Бога?.. – Снова прозвучал вопрос, как раз в этот момент Святик повернул голову к странно внимательным глазам. Такой взгляд он наверняка видел впервые. Когда раньше Святик сталкивался с подобным, то бежал прочь сломя голову и рассмотреть, насколько глаза этих людей могут в тебя врываться заметить не мог. Его состояние подверженное паники сводило бдительность к нулю, если не сказать, что опускало и того ниже. Предположительно – самим Святиком, - то была фобия. Он панически боялся разговоров о вере. О Боге. Его с силой отталкивала волна чего-то невидимого, чего-то, что Святик боялся утратить, то чему был благодарен, ведь оно не давало ему перешагнуть грань, и оказаться на той территории, которую сам считал безрассудством. Святик прекрасно знал, что такое фобия, - поэтому и дал своему психическому состоянию именно это определение, изначально он сам боялся заразить рассудок, хотя, ведь твёрдо был уверен в своём скепсисе. Никакое духовное наитие не имело надлежащей силы снести сию стену. Но так как он понимал, что больше боится, нежели способен противостать со всей фактичностью рассуждения и убеждения, то и был благодарен за ту самую волну…

Здесь же было деться некуда…

Святик отрицательно покачал головой. Не произнёс ни слова.

Человек продолжал ковырять его своим взглядом.

За спиной художник не прекращал шуршать газетой.

Подростки не замолкая, обсуждали свои глобальные вопросы.

Рядом человек не переставал выстукивать пальцами по столу.

Эльдар Романович что-то искал.

Женщине не давали покоя её руки.

Всё это разогрело невыносимый шум у Святика в голове, тикающую резкую боль в висках. Всё вокруг превратилось в какофонию. В содействующее зарождающемуся безумию. Но этого не случилось. Рассудок остался на месте.    

Они были явно странными людьми, но что-то в них говорило Святику об их здравости, хотя не о каждом можно было так сказать сразу.

                                                             4

Голоса странных людей

. . .                     

(Пастор, женщина-«Эйнштейн», сосед-«спаниель», очень густые брови…)                              

Человек продолжал смотреть, ожидая ответ. А Святик продолжал бороться за свой разум. Однажды он упал в обморок. Это было в подростковом возрасте, прямо в классе, когда обстановка походила на ту, что была в кабинете Эльдара Романовича. Но тогда людей в замкнутом пространстве находилось куда больше, чем теперь – раз в шесть. И крик зашкаливал за все возможные меры. Сейчас – в кабинете, в отличие от класса было тихо. Лишь что-то пошатнуло психический фон, скорее всего, на почве пережитых событий в первой половине дня, да и накопилось всего перед этим. Святик определённо чувствовал себя не в порядке, и это его тоже пугало.

Не хотелось ему снова при всех упасть в обморок.

В затылке, в висках теплело, в глазах темнело с периодическими прояснениями.

На столе стояли бутылки с минералкой и стакан каждому.

Человек, обратившийся с вопросом к Святику, продолжая смотреть всё тем же взглядом, открутил крышку одной из бутылок, налил немного содержимого в стакан и поставил перед ним.

- Попейте. Вам видимо нехорошо! Какой-то вы бледный, а губы совсем синие.

Остальные не отвлекались от своих дел.

С первых же двух глотков стало лучше.

- Я скептически отношусь к церкви и к существованию бога… - через паузу Святик добавил: - ну или богов.

- На какой-то момент я тоже засомневался..! На то были причины.

Святик поставил пустой стакан на новенькую, душистую поверхность стола.

- У меня бабка баптисткой была, дед католиком. А мать каждое воскресенье в кафедральный собор ходит. Знакомые спокойно не проедут мимо храма, церквушки, каплички, чтоб не перекреститься… Только я знаете ли не увидел ни в одном из них христианина. Я читал библию и не раз, и думаю, знаю, что говорю. Даже церкви не похожи на те, что описаны апостолами.

На удивление самому себе, Святик заговорил на эту тему.

А взгляд не переставал быть пронизывающим.

- Однажды я остался в церкви с тремя людьми, - начал незнакомец. – На одно из моих служений пришёл человек…

- Вы священник..?

- Да. Пастор одного евангельского прихода. Нас обычно называют сектами. Но, как вы правильно сказали, ни одной церкви нету по описанию в Священном Писании. Люди привыкли всё подстраивать под своё благо. И сектой именуют всё то, что не подходит под их формат. Форматом они называют всё то, что не нарушает их организационного комфорта – они сами и их слову подобные. При этом каждый будет считать себя правильней.

Присутствующие в кабинете продолжали заниматься своими делами.

- Так вот пришёл один человек. Он прошёл через весь зал и сел в свободное кресло в первом ряду. Там, где обычно сидят служители и особые гости, - такими мы называем приглашённых проповедников, их жён, детей, их помощников – дьяконов, водителей, охранников. И всё внимание этот человек, естественно привлёк к себе. Он же проигнорировав место-указателей, старавшихся направить его по залу, дал понять, что знает, куда ему надо. Ясное дело всех внимание он занял. В церкви на тот момент было полторы тысячи прихожан плюс заинтересовавшиеся одной новостью. Она наверно облетела полмира. Тогда произошла большая авиакатастрофа. Из всех прибывавших на борту людей осталась в живых лишь одна женщина – сестра из нашей церкви. Ничем не примечательная, она даже не числилась в списке членов, прославилась, как бы «не резало ухо», благодаря этой злосчастной аварии.

Её слова перед камерами:

«В моей жизни ни так много бывало чудес, а может, их и не было вообще. Я выжила, и это чудо.

Иисус велик! Он меня спас! Я буду свидетельствовать о спасении в церкви! В это воскресенье! Аллилуйя!

Там погибли люди. Они умирали мучаясь. Всё свистело, трещало, салон разрывался на части. Сначала горел один двигатель, затем второй, потом произошёл удар. Нет, не об землю. Мы тогда были всё ещё высоко в небе, а под нами сплошные облака. Может это молния ударила по самолёту, может, запустили в нас ракету. А поджёг двигателей запланировали. Я сидела возле иллюминатора и боялась посмотреть в него. Меня, точно сковал ужас. Я не на что не рассчитывала в тот миг. Ничего не думала. Один сплошной ужас. Обшивка в нашем салоне, как клеёнка стала плавиться, сделавшись огненным дождём. Мне это напомнило Содом, - знаете? – (когда были уничтожены грешники). И все кричали, прижимались друг к другу. Стюардессы старались всех успокоит, но какое там могло быть спокойствие, когда вместе с приветливыми, но также перепуганными девочками в униформах по салону уже шла смерть. И были те, кого она уже забрала. Я вспомнила про библию. Сосед по креслу полез в свою сумку, достал ингалятор, которого ему не хватало, он задыхался, бледнел, синел, держался за грудь. Одна из девушек экипажа достала ему кислород, и он стал глотать воздух. Этот человек напомнил мне выброшенную на берег рыбу. Но всё было тщетно. Когда я отвлеклась, а стюардессы были заняты другими пассажирами, а затем и вовсе куда-то исчезли, я обернулась и увидела соседа мёртвым. Обшивка билась об его лоб. Набравшись смелость, я протянула руку и попыталась убрать с лица, глаза его были открыты. В другой руке у меня была библия, мне не хотелось её выпускать, но положив на колени, потянулась, чтоб закрыть глаза соседу. Упала библия, дёрнуло изо всей силы самолёт. Я натянула на покойника одеяло, которым он укрывался во время полёта, и полезла искать книгу…, страх одолел меня с ещё большей силой, когда не могла найти пропажу. Мне не нужно было ничего, лишь бы Бог не оставил меня вместе со Своим Словом. Пока я искала, обнаружила ещё мёртвых. Стало невыносимо страшно. Мне стало ясно – я должна умереть от страха. И уже почти смирилась с этим выводом, даже не заметила, что моя рука лежал на моей родной библии, а сверху накапал огонь и на запястье образовался ожог. Но почему-то сразу не чувствовала боли. Врачи сказали – это шок. Когда я это увидела, закричала, одёрнула руку, тушила огонь. Люди задыхались, - было тяжело дышать. Кислородных баллонов катастрофически не хватало. Во мне же что-то успокоилось, я открыла псалтырь, стала читать, одно за другим, пока не настала темнота. Глаза я открыла, когда лежала на каталке, на лице была маска, а тело пристёгнуто ремнями. Я видела, как опускались тросы с крюками, какие-то люди пристёгивали их к каталке, потом махали руками вверх, а я снова куда-то летела. Надо мной вертелся вертолёт и обдувал меня ветер. Мне опять было страшно, но сил не было. Снова темнота. В себя пришла в госпитале. Врачи сказали – повреждений нет, кроме некоторых ожогов».

В тот час перед телевизором оказался он – человек, севший в первом ряду.

Женщину встретили телевизионщики у дверей госпиталя. Как они позволили всё ей сказать и, мало того всё выпустили в эфир?

«Вы с какой церкви? Вы православная? Вы думаете, что это пасхальные чудеса? А что, разве в самолёте больше не было верующих? Или может, вы на борту были единственной праведницей, как в Содоме Лот? Ведь именно этот город вы упомянули..!».

Журналисты засыпали её вопросами. Она же приняла образ святого во всей силе…

«Богу слава! Отцу, Сыну и Духу Святому!»

Завершила она своё свидетельство.

«Аминь!».

И вся церковь её единодушно поддержала. Все без исключения. Я хлопал. Радовался за сестру. Люди выкрикивали хвалу Господу. Хор рукоплескал. Воздымались вверх руки. Хор начал петь гимн.

Стоял спокойно лишь один человек. Тот самый человек в первом ряду. Я постарался быть незаметным и посмотрел на него. Он просто смотрел прямо перед собой. На женщину. Она рукоплескала, глазами пробегала по ликующему залу и время от времени натыкалась на странного человека. Это был старик.

Я подошёл к нему. Встал рядом. Я думал, он ведёт себя так спокойно в силу своего возраста и характера.

На мои вопросы он не отреагировал, и я подумал, что он глухой, а значит, внимательно смотрит на губы, чтоб по ним читать. У нас в церкви был сурдопереводчик. Я тут же позвал. Но было поздно. Когда мы подходили к нему, он подошёл к женщине.

До определённого момента я не знал одной новости. Важной новости. Таким пренебрегать не следует. На борту погибшего аэробуса в другом салоне летели трое наших друзей. То были очень хорошие люди, с хорошими крепкими семьями. Они погибли.

Не успев опомниться, я уже слышал голос. Микрофон был включен. Женщина держала его в руке.

«Может Христос забрал всех тех людей, а вам дал ещё шанс?..»

Слова прозвучали, как гром. Я остолбенел на месте. Зал стал замолкать. Вместо возгласов покатился шёпот. У меня похолодела спина, на лбу выступила испарина; а шёпот в отличие от громогласных радостных криков стал сотрясать стены и потолок. Вот-вот рухнет штукатурка. Но это всё, конечно же, только казалось.

Служение в тот день было. Это было тяжело. Зал был накалён.

Самое тяжёлое служение.

Тот старик тоже досидел до конца. А когда он вышел и остановился на ступенях храма, к нему подходили люди о чём-то спрашивали, пожимали руку и уходили. Мне было интересно, я стоял в стороне и наблюдал. Когда решился подойти, меня отвлёк администратор церкви, - сказал, что стройку придётся приостановить из-за нехватки средств, потому как кредиторы потребовали через два дня выплатить весь долг, собравшийся за полгода, но тех денег что были, не хватало. Мы старательно высчитывали каждый месяц с мыслью выплаты немного позже и всей остальной суммы, и влезли в долг. Мы рассчитывали на служение такого масштаба, но…

Да, написано, на Бога надо уповать, а не на людей. Так и есть. Но фактор внутреннего человека, а он сомневается, срабатывал и у самых отпетых святых. Даже Иисус надеялся, что «чаша сия его минёт», когда он молился в Гефсиманском саду и обливался кровавым потом. Так, что....

Старик ушёл, и я думал, больше никогда его не встречу.

Той женщины я тоже не видел и до сих пор не знаю, где она теперь.

- А старика встретили? – Спросил Святик. Его отпустил приступ фобии.

- Встретил, но это потом…

Пастор замолчал, сложил руки ладонями вместе и о чём-то задумался.

Странно. Подумал себе так Святик и глянул на женщину, рассматривающую свои руки. Её всклокоченные волосы делали её похожей на Эйнштейна. Прилепить бы ей ещё усы – не отличил бы.

- Вы думаете, что она похожа на Эйнштейна? – Вторгся шёпот в ухо Святика.

Это сказал скрюченный в дугу дед с глазами спаниеля. Он сидел рядом, точно сам по себе. В принципе в этом кабинете были все, точно сами по себе. Не считая лишь подростков, которые уделяли друг другу своё драгоценное внимание не прекращая.

Святик одёрнулся, резко повернув голову влево.

- Что? – Машинально сознание Святика приняло форму непричастности.

- Вы, стало быть, тоже заметили это колоссальное сходство? Ведь так?

На данный вопрос повернул голову его сосед, затем посмотрел на женщину и снова на нас, наклонился и шёпотом протянул:

- Что-то есть!

Святик посмотрел на него с недоумением. Взглянул на женщину и только хотел сказать, что вдруг она услышит, как молниеносно получил на свои мысли ответ:

- Она… - дед покачал характерно на сказанное пальцем, - не слышит. Вообще.

Его сосед с ним согласился, кивнув головой и приподняв брови, настолько витиеватые и густые, что могло бы показаться – они лезут ему в глаза.

За спиной прокашлялся художник. Сказал: «М-да…», перевернул страницу газеты и вновь затих на своём диване.

Женщина положила руки на стол, посмотрела на обсуждающих её, опустила глаза и задумалась. Святику такое поведении показалось подозрительным. Как повела себя сейчас она, мог поступить вполне всё понимающий, то есть слышащий человек. И ему стало неудобно за себя и своих собеседников, если их таковыми можно назвать. Постаравшись проявить свою безучастность, Святик подперев кулаком щёку, отвернулся от сплетников. Теперь он ни на кого не смотрел.

- Не делайте вид, что вас здесь нет… хи-хи…! – Возобновил приставания сосед с глазами спаниеля.

«Это я-то делаю вид…?!» - Осмотрел беглым взглядом каждого, не обернувшись лишь на художника, - было неудобно. Возмущение прокатило от пят и упёрлось в макушку, там и закипело. И хотел было сорваться, но глаза соседа-спаниеля смотрели так, как голодный стоял бы у стола обжирающегося, причём без единого шанса хоть на малый пай. Святик тут же отвернулся. Но взгляд на себе продолжал ощущать.

- Вы вообще знаете, отчего у меня такие губы? – Вопрос заставил вновь повернуться и уставиться прямо на губы.

Это были действительно странные губы. Как можно было их не заметить..?

- Нет. – Дал короткий ответ Святик.

- Я пятьдесят пять лет ими дую. Вот так… - Сосед выставил вперёд губы, раздул щёки, от этого поменялась форма его глаз. Захотелось подставить ладошки, на случай если глаза выпадут. – Правда, нельзя так раздувать щёки. Меня за это всегда ругали… трубач я, трубач…   

- Трубач он. – Вставил свой комментарий сосед с густыми бровями. На него тут же посмотрел, вздыхая, Святик… ему органически не нравилось, когда возникали ситуации подобного рода. Это знаете ли, когда всяк кому ни попадя стремится всунуть свой нос. И выходит, что кроме того, как видеть вокруг себя пустословов, безвольно причастщаешь себя к этому вертепу, - а осознав это, ощущаешь желание порыгать и сходить в душ.

Теперь то, что вот-вот взорвёт мозг Святика…

- Он переживает, что убил человека и остался без наказания. – Излилось из-под «густых бровей», точно свободным потоком неконтролируемой мысли.

За спиной у Святика снова глубоко вздохнули и зашелестели свежей газетой.

На соседа-«спаниеля» уставился толстый указательный палец, и он опустил глаза в стол, но через пару секунд их поднял, и буквально вытаращившись на Святика, сказал:

- Ну, было дело..! По пьяни было..! – дед смешно раздулся, словно принимая позицию – чтоб себя защитить – закоренелого уголовника. Конечно же, выглядеть стал очень смешно и нелепо. По лицу Святика прокатился смешок, но не вышел наружу.

Святик: - Что прям таки и убили?

Дед:      - Прям таки и убил..!

Святик: - На смерть?

Дед: - Полностью!

Святик: - По вам не скажешь…

Дед: - Сам в шоке!

Святик: - Это как же?

Дед: - В голове всё переворачивается…

Святик: - Я не о том. Чем убили?

Дед: - Трубой.

Святик: - Трубой?!

Дед: - Ага…

И он снова поник, будто его выключили.

А сосед с густыми бровями скрутил в трубочку лежавший на столе лист бумаги, приставил к губам и воспроизвёл тихое и лёгкое «Ду-у-у…!».

Глаза похожие на спаниеля стали более грустными, а общий вид старика вызывал чувство жалости и сострадания.

Бумажная трубка раскрутилась и легла опять на стол. «Лицедей» нахмурил густые брови, явно понимая свою неуместность, похлопал деда по спине.

В голове у Святика возник вопрос, он думал, задавать ли его…

- Это не была труба самая обычная, как то могли бы вы подумать. Я не нагрел никого по голове, не проломил черепа. То не была труба водопроводная, ни канализационная. У меня, сказать честно, мыслей об убийствах никогда не было. Чтоб вот так завалить человека. Не-а..! Никккогда!  

- Так что же произошло? – Спросил Святик и обратил внимание на соседа с густыми бровями, тот задействовал лист бумаги для оригами. Что складывал, пока понять сложно.

- Да что произошло… - странно прозвучало высказанное, интонация была вопросительной. – Не помню всего. Пьян был. Когда проснулся, вокруг темнота и узкая полоска света тянулась снизу вверх. Я прищурился – резало глаза. Во рту, как кошки нагадили и ещё знакомый запах, его я старательно пытался вспомнить. Изо всех сил напрягся, чтоб встать. Ноги ватные, залежавшиеся – кровь по ним бежала с трудом, - я это чувствовал. Когда поднялся, правую ногу невыносимо обкалывало со всех сторон. На ней я не мог стоять ещё минут десять. Качало меня во все стороны. А свет пробивался очень слабый, как выяснилось, горел фонарь для обхода помещений сторожем. Вот его-то свет и разделял занавесы, за которыми оказался я. А был то наш не мудрёный «театр», - старый, запущенный, никому не нужный районный клуб (вот что за запах – старый, плесневелый, сырой, местами замшелый клуб с залежавшимися декорациями, плакатами и транспарантами). Короче, проснулся за кулисами, стою, жду, когда нога в себя придёт. И что характерно, подмышкой зажимаю трубу – инструмент свой, - она со мной столько похорон прошла. Я вышел на сцену, огляделся. Фонарь светил бестолково. Не понимаю, что можно увидеть при таком освещении. Нога продолжала болеть и я сел на стул в углу, а трубу положил на колени. Подумал, чего просто так сидеть, дай-ка поиграю, всё равно нету никого. Трубу к губам и при первом же моём выдохе что-то не далеко от меня рухнуло на пол. Я одёрнулся. Оглянулся. Никого. Только решил продолжить, как понял, нога в порядке, можно идти. Глаза уже привыкли. Ориентируясь на расположение фонаря, я двинулся на выход, и споткнулся обо что-то. Нащупал тело. Оно лежало не подвижно, как мёртвое. Это меня сильно напугало. Я даже не вызвал скорую. Просто сбежал. На репетицию пришёл на следующий день, изо всех сил сделав вид, что меня не было в клубе три дня. Умер Федя, наш альтист. Я же понял, речь шла о том самом теле, его обнаружила уборщица. Она вызвала скорую. Но прошли сутки, как его обнаружили. Мне сделалось стыдно. И страшно. Я боялся сесть в тюрьму. Боялся, что меня обвинять…

Старик подумал, глянул на своего соседа, тот уже сложил из бумаги пароходик и поставил перед собой.

Святик потёр нос, когда старик шмыгнул. Он вспомнил историю дальнего родственника, но промолчал.

- А потом сказали, что Федя от разрыва сердца умер, - вот тут-то я и обвинил себя, но признаваться не стал… Да и посмеялись бы надо мной и подлецом посчитали. Так мол и так, у человека сердце прихватило, а я не помог. Тем более врач говорил, спасти можно было.

Даже если и тот самый родственник, что с того…

Эльдар Романович не прекращал рыться в бумагах.

Что должно произойти далее? – Святик не мог предположить. Даже постарайся он изо всех сил.

Женщина-«Эйнштейн» не на кого не смотрела, её глаза маршировали по столу, а губы шевелились так, точно она напевала песню, одновременно покачивая в такт головой.

Подростки достали из рюкзаков планшеты и стали водить по ним пальцами, при этом разговор их не прекращался не на секунду. Рядом с «густыми бровями» сидел чернобородый молодой человек, он всё время поглядывал на подростков. По выражению его лица сложно было определить, доволен он или чем-то раздражён.

- Смотрите… - снова прозвучал шёпот на ухо Святика… - хозяин ищет ключ. А сей предмет, привычно болтается у него на шее. Плим-плим… Хи-хи! – Святик посмотрел на соседа, не поворачивая головы, а тот уже принял серьёзно-грустное выражение, точно ничего не произошло.

Чернобородый человек взглянул на Святика, когда он старательно изучал его. Святик сразу не отреагировал на пристальный взгляд. Стало не по себе, когда увидел чёрные сверлящие глаза, - один из них подмигнул (как-то грозно), а уголок губ еле приподнялся в намёке на улыбку (только эта улыбка прозвучала – по-другому не скажешь – чересчур угрожающе). Святик одёрнулся, уткнувшись в бумажный пароходик на столе, сложенный весьма аккуратно «густыми бровями»… - надо, наконец, узнать, кого как зовут. Не следует примитивно ссылаться на «достопримечательности внешностей». Подумал себе Святик, осознавая свой рассудок на низком уровне, где давненько себя не воспринимал.

Сосед опять наклонился к Святику.

- Не переживайте. Такое здесь со всеми происходит…

- Что?

Старик отпрянул.

- Вы поймёте…

В кабинете воцарилась тишина. Замолчали даже подростки. Эльдар Романович уселся в кресло. Художник положил на столик прессу. С шеи таки был снят какой-то предмет, - его пытался рассмотреть Святик.

Что же здесь происходит со всеми? Что имел ввиду старик?

Тяжёлые очки сползли по носу, открыв маленькие прищуренные глаза, Эльдара Романовича и сделали его похожим на крота. Его нос был тонким, острым и весьма длинноватым. Средним пальцем правой руки он прижал их к переносице, вернув зрячий вид. А форма носа смазалась за счёт массивности громоздких окуляров. В левой руке он, таки держал ключ. То был миниатюрный предмет, который и ключом назвать было сложно. По размерам – ключик, даже ключичек. А по виду прямоугольная металлическая пластинка с выемками, похожими дырки в сыре, только здесь они не были сквозными. Висел он на цепочке, весьма тонкой, серебряной.

Чернобородый молодой человек откуда-то неожиданно достал металлический ящик и поставил на стол перед Эльдаром Романовичем. Тот глубоко вздохнув, вставил ключ в крохотную скважину расположенную сверху ящика.

Открылась крышка и ящик пошёл по кругу, начиная с подростков, они в него заглянули одновременно, затем что-то в него бросили. Раздался звон, - значит, кинули монеты. Далее женщина с лицом Эйнштейна. Она – обратил внимание Святик – уже скрутила в рулончик бумажку, и не выпуская шариковую ручку из рук, положила в ящик. Пастор просто заглянул и посмотрел сначала на Святик, потом на Эльдара Романовича. Ящик передали трубачу, грустному деду с глазами спаниеля. Святик был рад с одной стороны, ведь он и не знал, что с этим делать. А трубач потрусил ящик и отдал соседу с густыми бровями, тот скорчил рожу, заглянул вовнутрь и ящик вновь оказался в руках чернобородого молодого человека. Он, как и женщина, скрутил бумажку… Ящик закрыли и убрали под стол.

А как же художник? На него обернулся Святик, а он махнул рукой.

- И так, - произнёс Эльдар Романович, - у нас пополнение…

                                                     5         

Река – по ту сторону, которой…

. . .

(Сиамские близнецы. Где ночевал покойник? Почём на рынке смородина?)

 - …значит, нам следует познакомиться.

И первыми встали подростки.

- Эрик…

- Нелли. Мы брат…

- И сестра. Близнецы…

- Сиамские…

Точно перебивая друг друга, но в то же время, как один отчеканили подростки.

Женщина подняла глаза, а Эльдар Романович сказал:

- Это наша Любовь Герасимовна…

Сказанное, возможно, следовало продолжить.

Но пастор поднял вверх руку.

- Алексей.

- Милош. – Немного помявшись, представился трубач.

- Виктор. – Последовало от «густых бровей».

- Рафаэль. – Сказал чернобородый молодой человек.

Вне поля зрения Святика находился художник. За спиной прозвучал его голос. Всеволод представился, как показалось, довольно сухо и нехотя.

Эльдар Романович оглядел всех. Почему-то его очки опять сползли. Видимо так и происходило ранее, на это Святик не обращал внимание. Цепочка с ключом вернулась на шею хозяина, а загадочный ящик (напоминал он саркофаг), скрывшись, где-то под столом, не выходил из головы Святика.

Сиамские близнецы?..

- Я хочу вам представить нового претендента… - Начал Эльдар Романович. Внимание присутствующих было обращено на него.

Святик зная о том, что речь пошла о нём, не понял одного: претендентом на что он является? Одна мысль сбрасывала другую. И был сверх меры удивлён, когда задвинулись шторы и включился экран на стене. Взгляды сидящих прошли его насквозь, уставившись на плазму. А увиденое, заставило удивиться ещё больше.

Святик постарался вспомнить, что же происходило на крыше. Шум строительных работ не сбивал его мыслей. Но и движений посторонних он не слышал рядом.

На экране кто-то снимал его со спины.

                                               .

Мальчик и девочка.

Их рождение для родителей далось далеко непросто. Мать была на пороге смерти. У мальчика не билось сердце…

Во время беременности УЗИ показывало двоих детей, но проблема, с которой столкнулись в момент родов врачи, ускользнула из внимания ультразвуков.

Для жизнедеятельности каждого ребёнка впоследствии, сращение оказалось неопасным. Когда близнецы появились на свет, их тут же разделили. На голенях брата и сестры остались лишь шрамы. С возрастом – две незначительные полоски, напоминающие о былой тесной связи.

                                                 .

Забравшись на крышу четырнадцатиэтажной новостройки, подростки наткнулись на человека, стоявшего на парапете.

Как обычно они снимали свои похождения, чтобы потом выложить в интернет.

Человек их нисколько не заметил и они без суеты затаились за лядой, выставив камеру для съёмки. Недолго постояв, он сел, - видимо задуманное было уже не в его планах.

Или он решил оттянуть время…

- Ты думаешь, он самоубийца? – Спросила сестра брата, не глядя в его сторону, но сделавшись вся вниманием, не отпускала потенциального преступника закона природы.

- Я думаю, да! Верно, он об этом давно думал..!

- Что делать будем?

- Надо деду звонить…

- Всё-то хорошо! Но, что толку, если этот спрыгнет сейчас?!

- Сейчас не должен..!

- Ты уверен?

Сестра скривилась, посмотрев на брата, а он точно не давая повода в себе усомниться, спокойно отрапортовал:

- Я уверен в отличие от тебя каждый раз…

- Ну, ладно, ладно тебе… - Ей не нравилось, когда брат начинал говорить таким тоном (спокойно, убедительно, будто каток по асфальту), уж лучше бы он вспылил.

- Смотри…

И сестра уставилась ему в руки.

- Да не на меня. – Усмехнулся брат. – За «актёром» следи.  

- Эрик, ты меня доконаешь когда-нибудь.! – Съязвила сестра и уставилась на камеру.

- Ох, Нелли… хи-хи..!

- Вот те и хи-хи… - Не отвлекаясь от наблюдения, передёргивала сестра брата.

Эрик тем временем уже не реагировал на Нелли, а достал сотовый, и не откладывая ни минуты, приложил к уху в ожидании.

Человек на парапете сидел недвижно, сродни вкопанному. Похоже, действительно переживать нечего, - глядишь, будет дело задуманное выполнено на все сто.

- Деда, тут у нас «актёр» нарисовался. Снимаем. Ага-ага… сидит… ну, да, как-то спокойно ведёт себя… точно! Уверен! Ну, никак у тебя, а определённый опыт имеется… На крыше… на парапете… Чё-то сидит… да-да… хорошо, пришлём сейчас.

Телефон погрузился снова в карман широких штанов Эрика.

Возникла проблема, - съёмки со спины мало. Следовало умудриться снять лицо…

Пока Нелли снимала то, что есть, Эрик осматривался, ища подходящий ракурс. Но такой было трудно найти, ведь «актёр» сидел на самом краю, и нужное положение для съёмки говорило само за себя (но зависнуть в воздухе – не выйдет). В пяти метрах Эрик увидел трубу метра три длиной. На присядках подобрался к находке. Труба оказалась телескопической ручкой, на которую крепится малярный валик. Ручка капроновая, в сложенном состоянии так и есть три метра, а втягивающаяся часть удлиняла её на метр. Тем временем как Эрик возвращался на место, Нелли продолжала наблюдать за «актёром», не забывая обратить внимание на действия брата. Тот вернулся, по ходу дела отмерив визуально расстояние от ляды до парапета, - должно вполне хватить.

- Давай сюда камеру…

- Ты что задумал?

- Сейчас увидишь.

Эрик достал из рюкзака скотч. Только решил его отматывать, как сразу остановился.

- Нет, это не подойдёт. Шуму будет много… - И вернул скотч в рюкзак обратно.

- Да что происходит?

- Нелли, ну, я не понимаю, неужели трудно самой догадаться. Нам надо отснять парня в анфас... ну, или хотя бы в профиль…, дед просил.

- На фиг это ему нужно..? – Задумчиво проговорила Нелли. – Каждый раз просит.

- Сколько же у нас было тех, каждых разов? А?.. А..?

- Три. И что с того?

- А ты так говоришь, будто мы уже сто наснимали, и ты от всего этого устала.

- Опять ты за своё. Как дед старый…

- Ты меня с дедом старым сравниваешь..? Сама, как бабка ворчишь..!

- Ой-ой-ой!

Меж тем Эрик, отыскав в рюкзаке изоленту, примотал монопод к найденной трубе, вытянул её, и не рискуя сразу пускать изобретение в дело, опробовал на безопасной высоте. Монопод был увесистым, но труба была рассчитана выдерживать вес гораздо больше, чем штативчик с камерой.

Подростки обошли ляду вокруг. Теперь они смотрели на своего «актёра» не со спины, но этого мало было.

- А если он заметит, Эрик?

- Тсс..!

Эрик уже начинал злиться на сестру.

Голова человека повернулась в обратную от них сторону. Эрик это заметил и, пользуясь случаем, попытался «закинуть свою удочку».

Идея была не плохая, но жутка неудобная.

Камера что-то там снимала, - разглядеть было сложно.

Воспользовавшись ещё одним случаем, Эрик вернул камеру на место.

- Это ерунда полная…

- Блин, что ж делать? – Заныла Нелли. Эрик покосился на сестру. Но та резко приняла обнадёженный вид и быстрое решение.

- Давай сюда камеру…

- Это зачем?

- Теперь ты потерпи… ну же…, Эрик, не тяни резину… время динь-динь..!

Он размотал изоленту и подал камеру со штативом сестре.

- Пойдём! Только быстро!

- Да что же, наконец?!

Подростки скрылись в ляде.

- Ты, что, совсем не понимаешь?

- Не понимаю…

- Ну, ты и тупой..!

- Сама ты тупица… в прошлый раз чуть не навернула телефон с крыши. А мы за него, между прочим, до сих пор не отработали….

- Да знаю! Хватит тебе Эрик! Забираю свои слова обратно…

- Не так-то и просто…

- Эрик, хватит тебе! Посмотри.

- На что?

- Ну, что перед нами, что перед тобой?

- Ну, окно и… - тут брат замолчал на секунду, и тихо взорвался.

- Какой я балван! Какая ты молодец!..

Эрик посмотрел тут же на камеру.

- Но снимать буду я.

Нелли знала, - с братом спорить бесполезно.

У них всё вышло. Съёмка прошла на «ура». Окно, в которое просунули подростки камеру, находилось в двух метрах от их «актёра». И тот ничего не заметил.

- Отправь видео деду. И будем возвращаться.

- ОК!

Внизу их ждали велосипеды.

                                                  .

Святик сидя на парапете, видел, как соседская собака рванула поводок, в попытке погнаться за какими-то малолетними велосипедистами. Но, продолжая смотреть на то место, где до этого курил строитель, а теперь гадила собака, чем разволновала свою хозяйку, неосторожно пошатнулся второй раз, теперь стараясь достать телефон. И, отойдя на безопасное расстояние, заговорил.

                                                  .

Эрик и Нелли промчались мимо машины своего деда, помахав ему радостно руками.

Эльдар Романович расплылся в улыбке, назвав своих внуков про себя «сорванцами».

Год назад его внуки перенесли подряд две трагедии. Сначала жестоко был убит их пёс, славный верный барбос, умное, доброй души животное. Он прожил с ними верных пять лет. Его не стоило выводить в наморднике и с поводком. Но всякий раз, когда совершалась очередная прогулка, во дворе на лавочке сидела соседка, которой их питомец не нравился. Не сказать, что стопроцентно этот акт совершила она (само собой, не своими собственными руками, она и шагу ступить не могла рассудительно, видно инсульт подкосил её старческий и без того расстроенный организм), но и такой версии места быть имеет право. Уж сильно своим присутствием покой её нарушал их пёс. А новость о его кончине непросто порадовала, но привела, чуть ли, ни в некий маниакальный экстаз. Пса нашли изуродованным в подвале. Во время прогулки тот забежал за угол и исчез. Искали все, но нашли спустя неделю, когда из подвала повеял запах разложения. Там находили мёртвых бомжей, поэтому не исключили повтора и в этот раз. Естественно, запах отличается, но никто над этим не задумался, а про собаку и думать забыли (кроме терзающихся детей). Запах стал невыносимым. Вонь шла во двор, создавая впечатление открытого морга, как если бы расположен был в метрах ста-двухсот. Вызвали спецслужбу, те спустившись в подвал, поднялись оттуда с матами. Во-первых: сами могли проверить; во-вторых: кто мог убить столько животных. Жильцы дома шокированные случившимся, были в ужасе. Из подвала вынесли шесть собак и девять кошек. Среди них и был пёс Эрика и Нелли.

Второе событие, было пострашнее.

Ребята дружили с одним мальчишкой. Он был их одноклассником, Мишка Пронин. Спокойный ребёнок, мечтал всегда, как следует повеселиться. Всё говорил: «Вот похудею, как следует, и полезу с вами по крышам, а ещё надаю всем этим…».

Да, Мишка имел проблемы с весом. И эти проблемы отражались на его личной жизни. Какая там личная жизнь? Если даже родители ему её спокойной не делали. Вся любовь давалась младшему брату, а Мишка вечно был битый. В школу бывало, приходил в синяках. На вопросы отвечал вскользь. Тихо садился за парту, и весь день от него неслышно было ни звука. После уроков, кто-нибудь обязательно цеплялся и не отпускал его, пока не побьёт, ну, или же не побьёт кого-то Эрик. У Эрика на этой почве со школьной общественностью проблемы начались. Каждый норовил упрекнуть его в покровительстве никчёмного человека. Скоро Мишка затесался в компанию близнецов. А у них проблем поприбавилось.

Однажды Мишка не пришёл в школу.

«Наконец этого «жиртреста» хоть один день видно не будет. Да и воняет от него, как от поросёнка вечно! Противно!» - Говорил на весь класс один из одноклассников.

«А мне от тебя тошнит..!» - сказала в его сторону Нелли. Он немедля встал, чтоб ударить её, но не успел, - Эрик опередил его метким ударом в ухо. Это был лучший из лучших в классе. Даже Нелли он когда-то нравился, а Эрик над ней смеялся. Но при всём классе, теперь лежал под партой и долго не приходил в себя.

Класс отвернулся от близнецов. Они же многого не потеряли

- Что делать будешь? – Спросила как-то Нелли у Миши. А он лишь пожав плечами, больше в школу не пришёл.

Закрывшись в своей комнате после очередной взбучки, Мишка открыл окно и вышел в вечность, если она существует. Шесть этажей остались над ним в мановение ока. Его тяжёлое тело, увы, не содрогнуло землю, как все дразнили, а было сокрушено до последней косточки, и сердце нашли возле прямой кишки.

Вся школа, точно стыдясь, опустила глаза. Но что ужасало, так это отношение родителей к погибшему сыну. Они были равнодушны до облегчения, а возможно и до радости. Всякий раз, как их видел Эрик, хотел напрыгнуть и покусать.

Но скоро Эрик и Нелли с родителями переехали к дедушке, сменили школу, начав другую жизнь. Они вспоминают своего друга, как страшный сон.

Ах, да обнаружили-то Мишку только на утро, - такая вышла страшная ночёвка.

- Так, что же это, получается… - возмутился следователь, - покойник ночевал не пойми где, а родители ничего и не знали?!

Словно слова актёра в театре абсурда…

                                                   .

Святику стало интересно смотреть на себя со стороны. Конечно, мыслей своих он не слышал, а выражение лица его говорило об абсолютной безучастности к тому, что он тогда собирался сделать.

Естественно этому не быть… (думал Святик).

Но Эльдар Романович имел в своей голове иное соображение.

Приоткрывая интригу чуть раньше, то есть, забегая наперёд, навязчивая идея – собирать самоубийц (называя себя таким вот необычным коллекционером), зародилась у Эльдара Романовича в молодые годы. Но, чтоб осуществить задуманное – части механизма не сходились. А точнее сказать, многих не доставало. То ли он себе это выдумал, то ли следовало получить надлежащую квалификацию. Только вот какую? Посоветоваться было не с кем. Клубов по интересу естественно не было. С этим вопросом он стал жить, сменяя годы. На вопрос: к чему всё это? Находил весьма банальный ответ: вразумить хоть тройку-другую людей, решивших покончить с проблемами именно таким способом. Такой ответ у него всегда лежал наготове в очень близком ящике…

Обрывки молодых лет Эльдара Романовича…

Можно рассматривать долго. Например, когда он снова встретил своего опекуна, того самого писателя. Перо, что он ему подарил по наитию Анны, Эльдар носил в кармане всегда, но был очень обеспокоен, когда прибывая на лечении в госпитале и придя в сознание, обнаружил себя не в своей одежде, а значит, подарок был утерян. Однако же его успокоил доктор, когда заметил, что тот что-то искал.

- Вы не это ищете? – Спросил доктор, показывая зажатую в двух пальцах ручку.

Сил было тогда очень мало, практически не было. Силы стали то появляться, то снова покидать, всего лишь как сутки. В тот момент, когда накатывала слабость, Эльдару казалась она вечной. Но доктор сказал, если силы появились, то, несмотря на периодическое их отсутствие, всё же, победа будет за ними. И она была…, а пока:

- Не пытайтесь поднять руку, вы ещё слабы. Но хорошо держитесь. Я положу перо… - доктор побегал глазами… - вот здесь, рядом с подушкой.

Глаза Эльдара медленно прикрылись и так же медленно тут же открылись, наполнившись жидкостью, точно превратились в две маленькие лужицы, сквозь которые кто-то смотрит, пытаясь вновь всё понять и стать прежней частью окружающего мира.

- Не за что! – Сказал доктор и, собравшись уходить, добавил: - Я чувствовал, что  это важно для вас…

Потом появилась Анна и этой же ручкой написала адрес.

Добравшись до дома, Эльдар, а с ним маленький, но очень серьёзный и недоверчивый незнакомец, - который категорически отказывался называть своё имя, прожили в квартире писателя месяц, когда в дверь постучали.

Мальчик смотрел испуганными глазами.

Эльдар – с мыслью о том, что вернулась Анна…

Увы, это была не Анна.

- А если немцы? – Запаниковал мальчишка.

- Нет. – Убеждённо отрезал Эльдар и пояснил: - Немцы давно ушли из этого города…

В дверях стоял писатель. Худой измученный, в огромном сером пальто. Голову без остатка покрыли седые волосы, и выросла густая белая борода. Он, прищурившись, смотрел на Эльдара. Затем прокашлялся и выдавил:

- Тебя не узнать! Я думал, вовсе никого не застану.

- А я надеялся застать здесь вас…

Они обнялись. А из комнаты выглядывали детские испуганные глаза, смотрели они в упор в глаза писателя.

- Это кто? Случайно… не…

Эльдар, поначалу растерявшись, не понял мотива вопроса. И поразился ходу мысли, - его точно облили ледяным кипятком.

- Вы что, нет, конечно..! Анна мне, как сестра..!

- В том-то и дело что «как». – Сделал странное примечание без какой-либо доли заискивания отец Анны. – Ты не думай, я не стану осуждать. Напротив мне было бы даже приятно, знать, что у вас всё так сложилось…

- Нет! – Поспешил перебить Эльдар поток странных для него слов. К Анне он относился на самом деле, как брат. У него и мысли подобной не возникало. Он тосковал за Анной, словно запропастилась куда-то сестра.

- Не кипятись! Это я так сдуру ляпнул. Признаться, мне это слышать ещё приятней.

С шеи Эльдара, будто камень спал, наброшенный только что чересчур грубо.

- Кто он? Как ты...?

Детский взгляд смутился, и теперь смотрел на Эльдара.

Отец Анны снял пальто и повесил на вешалку. Сбросив с ног затасканные в хлам ботинки, поставил их в том самом углу, как несколько лет назад, перед тем, как уехать в Испанию. Привычка была настолько сильна, что сделал он это без лишней задумчивости, а по лицу пробежало лёгким ветром удовольствие. Затем он направился по квартире, словно по музею. Медленно всматриваясь в каждый уголок, находя особенность в каждой вещи, взвешивая бесценность всего… - и это было именно так, но не доставало главного.

- Что с Анной?

И Эльдар рассказал всё, что произошло за годы отсутствия отца.

- Как же так? – Проронил вопрос отец прямо на стол, за которым они теперь сидели… втроём…, как когда-то с Анной.

- Я не думал, что она уйдёт на фронт… - Всплыли на поверхность мысли Эльдара. – Мне казалось, я скоро вернусь, и меня встретит Анна, затем мы дождёмся вас, и будет всё, как прежде.

Повисла тишина.

Безликая, пустая, но настолько плотная, тяжёлая и глазастая, что становилось невыносимо пусто в раздавленной и растёртой по полу душе от её немоты и взгляда со всех сторон.

Так просидели они ровных полтора часа. Наконец, отец Анны развёл руками и сказал:

- У меня же в кармане смородина…

В одну секунду комната оживилась.

Отец Анны принёс бумажный пакет, скрученный из местной газеты, наполненный черной смородиной.

- Это почем же нынче на рынке смородина? – Вдруг заговорил мальчишка.

- А имя своё нам скажешь?

Отчего противился малец, они ещё не знали. А он старался строить из себя гордого и неприступного лишь из-за того, что имени своего он и знать не знал, да только признаться в том ему стыдно было.

- Держи. Жуй. – Отец Анны положил перед ним пакет, и ягоды выкатились из него на стол. – Как того сам пожелаешь, тогда и скажешь. Собрал я её у реки. Не за что мне покупать.

Видимо эти слова зацепили совесть мальчишки, - он посмотрел на чужого ему человека негодующим на себя взглядом, но говорить ничего не стал, лишь опустил голову, уткнувшись на почти чёрные ягоды. Ещё не совсем было время их срывать…

                                                 .

Годом раньше…

Анна вернулась домой. Её сердце колотилось, когда она подошла к реке, и втянула запах, точно доносившийся с того берега. Возможно, ей так хотелось, ведь там был дом, там была жизнь. Оглянувшись, понимала, что обратно она не желает возвращаться. За спиной остался запах смерти, остались тени, превратившиеся в воспоминания. От них будет сложно избавиться.

Сорвав горсть спелой смородины, Анна зашла на мост. Не умолкая, квакали лягушки, шумел родной камыш, но пуст был дом.

Отца она не видела семь лет. Последнее письмо от него она получала из Испании, точнее они получали с братом.

Брата она видела в госпитале, когда привозила раненых вместе с санбатом. Тогда она не могла на долго задерживаться и провести побольше времени с братом у неё не получалось. В памяти всё ещё держались запах и привкус его липкой небритой щеки, осевший на её губах. Она старательно втянула в себя, а губами покрепче прижалась, чтоб, как можно глубже и дольше удержать. Побежав за своим батальоном, ей казалось, что брат пошел с ней. Она разнюхивала и облизывала губы. Успела спросить санитара, - тот сказал, что дело плохо, парня привезли с кишками наружу, и он не жилец.

И пусть он не родной ей по крови, но он стал её братом. Родным и очень близким. Не получив от него ни одного письма, Анна была уверена, Эльдар не выжил.

В почтовом ящике было пусто. Сквозь почтовую щель на Анну посмотрел царствующий там паук. Значит отец тоже – перестал писать.

Под ковриком мирно таился ни кем не тронутый ключ, его Анна вставила в скважину и провернула два раза. За спиной приоткрылась дверь, и соседка-старушка выглянула испуганным взглядом.

- И кто вы?

- Марья Васильевна, здравствуйте!

- Анечка, это ты что ли?!.. – Прищурившись, старательно всматривалась соседка.

- Я!

Дверь раскрылась шире и из своей квартиры вышла старушка, обмотанная вся в изодранную засаленную шаль.

- Как там оно на войне-то, деточка?

На войне, как на войне…

Что можно сказать, когда ты явно понимаешь, что там и страшно, и на какой-то миг безразлично. Тут же ты хочешь куда-то деться и в ту же секунду понимаешь, что в некоторой степени ты важное звено, пусть малое, пусть ничего не значащее, даже если и чьё-то сознание подумает, там ты не нужен, и допустим – это так, но ты там и это уже есть так, как должно быть. А раз ты там, то будь добр не отсидеться, а в нужный момент ринуться в бой или забрать всё ещё живого раненого с поля боя, а в противном случае…

- Я сейчас принесу варенья... – Прервала мысли Анны старушка.

Дверь заскрипела, и из раскрытой неё, словно выдохнула затаённое дыхание квартира, обуяв Анну родным запахом, кое-где поросшей плесени со сладковатым послевкусием. Шагнув через порог, Анна сама удивилась своей нерешительности и страху не с того не с сего набросившемуся на неё. Что могло значить такое настроение, она не понимала или не решалась себе признаться. Ведь ей было не по себе оставаться одной. А пройдясь по квартире, ей стало ещё больше не по себе. Она не притронулась ни к чему, лишь глазами пробежала по вещам, предметам, мебели, заглянула на кухню, взглянула на окна затянутые местами паутиной, оставив всё, как есть, вышла прочь, захлопнув дверь. Ключ положила обратно под коврик. А из квартиры напротив, вышла соседка.

- Ты это чего? – Старушка, прижав банку с вареньем к груди, обошла Анну вокруг, заглянула ей в лицо. Та стояла, закрыв глаза. – Чего ты? А?

- Ничего… Абсолютно ничего...

- Ну, хочешь, у меня поживи, пока…, а там глядишь, привыкнешь и к своей квартире…

Анна чаще ходила гулять к реке. Прошла неделя.

Однажды Анна не вернулась.

Старуха стала переживать, когда девушка не явилась вечером, но подумала, что она пошла к себе домой. Долго стучала, а затем постаралась незаметно заглянуть под коврик (ключ лежал на месте). Всю следующую неделю соседка спрашивала у людей, но никто не знал, куда пропала девушка.

Её никто не видел.

Она словно призрак ходила к реке, просиживая там часы. Глядя на ту сторону, на тот берег, ожидая увидеть откуда-то издалека своих отца и брата.

Не уже ли, думала Анна, никак нельзя обойтись без войны, не уж то ли кому-то одному, а может и двум или трём надобен этот разрушительный процесс, чтоб приобрести такую непосильную ношу, как целый мир. Для кого? – Спрашивается… - Для себя! – А зачем? Чтоб позабавиться несколько лет? А задумался ли хоть кто-то из них, что конец для всех один..? Вот говорит каждый из них, что для народа своего благо ищет… Не смешно ли? Какое благо, если уже от каждого миллионы на тот свет ушли не своей смертью. Это благо ли? Один кричит, надрывая глотку, что путь к благосостоянию страны лежит через войну, другой «акцентирует» внимание «товарищей» на победе над врагом… Что за торжество идеалов прав и свободы? У кого они есть? И у кого они будут? Кто они такие те идеалы? А пройдут годы, сменятся поколения и всё как было так и останется, лишь старательно поменяется упаковка. Видела я тех немцев, которые мечтают скорее попасть домой, мечтают так же, как и русские. Немногие из них фанатики, но такое же пушечное мясо, как и наши солдаты. А среди русских, как и среди немцев, имеются свои отборные садисты. Но смотришь в глаза «избитого народа», и понимаешь, сколько там надежды на что-то светлое, граничащей с дикой ненавистью, балансирующих на полном непонимании, что происходит: кому следует верить, кого ненавидеть и ради чего следует начать жить.    

Река была прохладной, но она поплыла на ту сторону, как есть…

Возможно, если бы Анна получила вразумительный ответ врача, а не собранную несуразно мозаику поддельных новостей от санитара, глядишь, не исчезла бы бесследно для всех…

                                                  .  

Для Эльдара предложение отца пойти и разузнать о судьбе Анны в местном военном управлении была разумной, но удивило то, что сам отец идти отказался, склоняясь на нужду отлежаться дома в силу проблемы всё того же своего недуга. Взгляд же был странен и всё время куда-то сбегал.

В военном управлении на просьбу Эльдара отреагировали тут же, но ждать попросили пару часов, а просидел всё же на час дольше.

Ответ был таков:

«Кольцова Анна Николаевна по июль месяц, 1943-го года числилась на службе в санитарном батальоне фронтовой медсестрой и выполняла службу со всей отдачей, - за что и была награждена медалью за отвагу. Без вести пропала».

…Без вести пропала.

Слова точно били колоколом в виски.

                                                     6     

«Клеточная гибель»  

. . .

(Признание; Практика доктора Рафаэля)

 Ею нельзя пренебрегать.

Судьбой. Её попытками сыграть в твоей жизни.

Эльдар Романович решил сделать Анну первым экспонатом в своей необычной коллекции.

                                              .

Когда Эльдар вышел из военного управления, он направился к реке. И брёл, размышляя, пока не наткнулся на два предмета.

Это были туфли. Вросшие в землю, поросшие мхом, спрятавшиеся в высокой траве. Тридцать шестой размер.

Эльдару захотелось, чтоб эти туфли когда-то принадлежали Анне. Но и одновременно  думать так было страшно и неправильно. Он всё это осознавал, но с мыслями бороться сложно. Стараясь совладать с дрожью, он взглядом провёл линию от стоявшей обуви к противоположному берегу реки.  

                                                 .

Картина разоблачения Святику не понравилась, как «пить дать». Влезли в его личное пространство и, мало того, вырвали из этого пространства его же самого.

Какие-то дети слили его самоубийство непонятному старику.

И пусть он уже передумал, - никого это не касается. Его жизнь зиждется на ветвях, канатах, устойчивых площадках личного сознания. И он предпочитает, чтоб на эти территории никто не вторгался и не закладывал своих камней. Святик даже категорический противник прессы, телевидения, радиовещания. Им воспринимаемая система вливания новостей ограничивается узким кругом приближённых источников, которые далеки от политических тем (в первую очередь). Естественно его не тревожат государственные перевороты, военные конфликты, различного рода катастрофы (технического и природного явлений). Святик желает контролировать влияние на себя. И, конечно же, ему пришлась не по душе видеосъёмка за спиной.

- А где вы, позвольте спросить, раздобыли мой номер телефона? – Отвлёкся от видеоматериала Святик, обратив взгляд на Эльдара Романовича.

- Мы же с вами живём в двадцать первом веке, Святослав Георгиевич..! – Приподняв брови, старик постарался выглянуть над очками, неестественно раскрыв маленькие глаза. – Или я не прав?

- Ну, и…

- … и сделать это не сложно. Существует море программ по типу «фейк-контроля». – Он втянул в полость рта щёки, странно приоткрыв поморщенные старческие губы, причмокнул с определённой долей недовольства. – Но с вами всё проще. Когда мне Эрик прислал видео…

- Это я прислала..! – Возмутившись чуть ли не выкрикнула Нелли и посмотрела, негодующи, на брата. А тот, словно его здесь не было, продолжал двигать пальцами по планшету.

- Да, девочка моя, конечно же, ты! Запамятовал дедушка, прости!

Сцена выглядела так, точно подопечным был дед, а не внучка. Только никого это не удивило. Смутился один Святик.

- Так вот, когда Нелли… - Эльдар Романович поставил жирное ударение, - прислала мне видео, вы мне показались знакомы. Слава богу, память не подвила, и я из неё достал вас – как писателя… Ну, а дальше, сами попробуйте догадаться.

И снова на Святика смотрел над очками этот вылупленный мелкоглазый взгляд.

Сам не знал, но почему-то Святик не мог вслух возмутиться. Не мог он встать и уйти. Что-то заставляло его сидеть.

Возникла пауза, и просочился в уши Святика шёпот. Задумчиво, рассуждая, удивляясь:

- Хм, не прыгнул…

На эти слова Святик отреагировал вопросом, когда «глаза спаниеля», краснея, смотрели на него.

- Что?

Трубач раздул щёки, глаза сильнее покраснели, и казалось, снова готовы были выпасть из орбит. Он повторил:

- Не прыгнул..! – Явно возмущаясь. – А почему?! – С тем же удивлённым возмущением прозвучал вопрос.

За спиной музыканта послышался смешок. Затем реплика:

- «Зассал»… хи-хи…

Святик глянул на источник такого высокого слога и большой мысли. Густые брови насупились, а «большая мысль», наверно стала напрасной.

- Как и все мы… – Без доли эмоции заключил Виктор и будто провалился в транс. Его густые брови опустились и нависли над глазами.

Святик ничего не сказал. Он лишь коснулся пальцами своих бровей, удивляясь, как такое может быть, но тут же одёрнул руку, не желая быть замеченным в странности.

Определённая часть правды в реплике Виктора есть, если не обращать  внимания на обидность слов, можно и так подумать. Там на крыше Святик всё же не решился сделать то, зачем туда пришёл. Да и вопрос: за тем ли? Может он для того туда и поднялся, чтобы навсегда и передумать прощаться с жизнью. Готов ли признаться, даже самому себе, что струсил? Готов ли сказать: это не была здравая мысль? – так, кто-то позвонил… И да, и нет. Святик смотрел на этих людей (о чём они все думают?), лица были обременены (что тяжёлого они несли?). Возможно, и приходят в этот кабинет, что так проще совладать…, да с собой совладать, с кем же ещё. Человеку, что ли кто-то мешает жить, у него что-то не складывается? Конечно, нет! Всё от ума, - от собственного рассудка и безрассудности, такие себе две крайности человеческие. Всем на всех наплевать, а жизнь – потому и не складывается, что у самого «каменщика» руки не из того места выросли. Или: «…ой, а как же это я так положу, ведь не по правилам…». По каким таким правилам? Кто-то так придумал, двое подхватили, десять повторили, сто по-другому сделать стесняются и все теперь делают так, потому что не дай бог люди плохо о них подумают. Бред. Абсурд. Тупик. Люди в принципе боятся признаться в своих желаниях, - хоть старые, хоть молодые – без разницы, одни думают, что культурнее, другие, что свободнее.

Ладно, то, что сказал Виктор – оскорбительно. Но насколько верно…?

А всё же в своём поведении Святик находил здравость. Вначале двигало что-то похожее на инстинкт и не будь в нём должного интеллекта, то восторжествовал бы именно инстинкт, который побудил его «сбежать». Рассудок же позволил ему сесть и подумать. Да, когда возникли должные мысли, появился страх, и значит не трусость, а здравость уводит человека от опасности. Как боль, - её считают плохим ощущением, но если бы не она, то организм не принял бы сигнал об опасности и не прибег к нужным мерам. Так и страх – ощущение приближения опасности. А кто-то назвал это трусостью (человек дал место трусости и отваге, в обоих случаях он имеет страх, только в первом он убегает, а во втором упорно движется до конца), выходит с природой решили поспорить.

Вынырнув из размышлений, Святик вновь оказался лицом к лицу с новыми знакомыми. Признание самому себе показалось странным и весьма абстрактным.

На него смотрел только Эльдар Романович. Все остальные опустили головы и что-то рассматривали перед собой на столе.

- Ну, что…? – Прозвучал голос Эльдара Романовича. – Раз знакомство состоялось, а это не столько знакомство, сколько перекличка, то подойдём к делу более тесно…

- Наконец… - тихо возмутился Святик (а этого он не прекращал делать вот уже, как полтора час).

- Имейте же на тот же конец терпение, молодой человек… - И, скривив губы после сказанного, Эльдар Романович покачал головой. Затем оглядел всех, повернулся к справа сидящему от него человеку с чёрной бородой. Святик напряг память, - кажется, Рафаэль…

- Начну с Рафаэля. Если разрешите…? – Безмолвие, казалось, более наполнило кабинет, точно образовав вакуум. – Он у нас врач…

«У нас? Это кто же его решил сделать собственностью…?»

- Не надо, молодой человек, не надо… - Прервал мысли Святика шёпот Милоша, которого видимо не услышали, ну, или сделали вид. А он одёрнулся, посмотрел на трубача и решил затаиться (ни мысли, ни звука), и постараться в этом изо всех сил.

- …жизнь у врачей не лёгкая. Состоит из напряжений, стрессов, тяжёлой умственной и физической работы, чаще без права на личную жизнь, но сутками напролёт в дежурствах, диагнозах, лечениях, операциях. Да, и ещё, следует не прекращая учиться. Всё это, без всяких условий, относится к хорошему врачу. Наш Рафаэль таким врачом и является. Ещё он воспитан, культурен, тактичен… Можно много сказать о его качествах, но лучше будет возвести всё это в одну историю (о нём, конечно же).

Стоял холодный осенний день, запах в воздухе грозил началом ранней зимы. Пахло приближающимся снегом. А в операционной пахло кровью и подгоревшим мясом от работы коагулирующих скальпелей. На столе лежала молодая девушка с черепно-мозговой травмой. Она чудом выжила. Её череп был проломлен над правым ухом. Подробностей операции не знаю, но продлилась работа восемь часов. Оперировал Рафаэль. Всё верно? – Задал вопрос Эльдар Романович виновнику истории.

Тот лишь согласившись, кивнул головой.

- Тогда дальше. Это была одна из двух жён, но на тот момент пока ещё будущая. Она же первая жена. А женился Рафаэль первый раз, когда ему исполнился сорок один год. С ней же развёлся, прожив, если я не ошибаюсь, год и семь месяцев. – Убедившись, что говорит верно, Эльдар Романович продолжал: - Развод, это всегда неприятная штука, особенно, когда он несёт за собой скандал и тяжёлую историю. Рафаэль хотел, чтоб она просто тихо ушла и больше никогда не возвращалась. Он был рад, взять инициативу в свои руки и вытолкать прочь. Но был он, да и есть не того склада. Увы, но она смотрела на него, как на продукт отработанный с просроченным сроком годности. (Я от себя ничего не говорю, лишь то, что сказано жертвой). Не видя для себя никаких признаков гарантии, ей на ум приходило только одно – уйти. Да и, в общем-то, как бы он уже не постарался, все его предпринимаемые меры увенчались бы лишь одним – провалом. Её пренебрежение к нему росло, - то поначалу с каждым месяцем еле заметно, то, затем еженедельно, далее участилось, что не день, теперь, когда он стоял перед ней, задумавшись, опустив голову, не выдавая никаких аргументов, он падал в её глазах посекундно. Не дождавшись от него ничего, она развернулась и ушла.

Когда дверь захлопнулась, он даже не пошевелился. А с его шеи, словно скинули хомут. Вокруг стало светло и много воздуха. А желание взять инициативу в свои руки заключалось в том, что дорогой Рафаэль с превеликим удовольствием хотел бы послать её… - в этот момент Эрик и Нелли заткнули указательными пальцами свои уши, и не слыша ни звука, видели, как их дедушка вытянул дудочкой губы… - она же ждала от него… - здесь Эльдар Романович развёл руками, - того же самого. Увы, нравы! – Что имел ввиду старик, точно всем стало понятно (все в кабинет повторили за ним тот же жест), кроме Святика. – Такие люди обычно любят, когда с ними так ведут. И на самом деле, реакция Рафаэля была вполне нормальной, ведь он хотел, чтоб жена ушла, а она была готова остаться, лишь поведи он себя так, как ей того хотелось. Ему же хотелось спокойной жизни. Опять-таки, ему на работе хватало нервов.

Чёрт его знает, как угораздило с ней сойтись. А ещё и родилась у них дочь. Хотя, теперь уже зная её, он мог сделать предположение, что ребёнок мог быть и не его. Чей угодно – Петин, Васин, Вовин, Лёшин… и так далее. Но девочку он не собирался отдавать, намериваясь выиграть суд.

Но судиться долго не пришлось. Жена оказалась, как то говорят: «кукушкой». Обременять себя хлопотами не стала.

Имея красивую оболочку, она привлекала к себе огромное количество мужчин. Она же пользовалась этим. Но как не старалась сортировать на выгодных и невыгодных, оказывалась в руках какого-нибудь подонка. И как не крути, приходило время, и она уносила ноги сломя голову. Исключением в её жизни оказался Рафаэль, но она не оценила…

Когда попадались умные воспитанные, с ними, как правило, не складывалось. Эти ребята красиво и без лишнего шума отходили в сторону, переставая на неё реагировать. А она шла дальше. Бывали умные и невоспитанные. От них ей сильно доставалось (далеко не того, чего бы ей хотелось…). Один из таких случаев был особый.

Достаточно богатый молодой человек сделал ей неожиданно предложение, надев маску наивного простака. Они встретились случайно в клубе. Она в подобные места завсегдатай, а он был притянут туда своими друзьями. Увидав, что за столиком сидят небедные ребята, она всеми силами (уж не знаю какими) постаралась затесаться в их компанию. Они же думали «пустить её по кругу»… Но Вероника (это было её имя) на отрез от этого отказалась. Видимо ребята сильно на том и не настаивали… А друга, у которого в тот день были именины отрапортовали по полной программе. И проснулся герой в постели с ничего не ожидавшей жертвой. Его огромные очки, причёска, как у комсомольца придавали «лоховской» вид. И, как такое богатство могло быть у него, в голове Вероники не укладывалось.

И вот в первую же ночь, а точнее, утро, когда этот самый молодой человек проснулся… Как его там звали? – В пол оборота повернулся Эльдар Романович к Рафаэлю.

- Арсений.

- Так вот, этот Арсений встал с кровати, рядом девицы уже не было, и направился в туалет. Нужда была острая, потому очки оставил там, где лежал. Шёл прищурив глаза… Так, да? – Эльдар Романович отодвинул от глаз очки и, прищурившись, посмотрел снова на Рафаэля.

- Не знаю… Наверное!

- Стало быть, так! Мне известно, что такое большие очки. Ага, пошёл Арсений, значит в туалет, а проходил мимо кухни, где, оказывается, сидела Вероника и увлечённо болтала по телефону. Да так увлеклась, что не заметила, как Арсений встал у неё за спиной в шагах четырёх-пяти. Для него стало открытием новость о скорой женитьбе. Выходит всё за него уже решили. Он тут же поставил бы её на место и распрощался раз и навсегда, если б не следующие слова: «Он такой лопух… Я обведу его вокруг пальца в три счёта, вот увидишь…». Теперь с шумом подошёл к туалету, и открыл дверь. А в мыслях зарождался план. Вероника одёрнулась, посмотрела на Арсения и растянулась в улыбке. Его глаза старательно щурились, пытаясь хоть что-то рассмотреть.

Вероника рукоплескала такому трофею. Её названный суженый, имел два особняка, десяток коллекционных авто, завод по переработке стекловолокна, фабрику по пошиву верхней одежды в Китае, и один металлургический завод, где-то на Урале. И это только то, что известно. 

Реакция Арсения была молниеносной. Юристы и нотариус оформили по его просьбе документы. Липовые бумаги являлись дарственными. Также не затягивая, Арсений сделал ей предложение. Таким образом, он думал распалить Веронику ещё сильнее. Сказать, что она из ряда подобных была у него первой? – конечно, нет! Но куда ей понять было ход мыслей Арсения, когда тот всем видом говорил, что он лопух, а это мотивировало. Ко всему новоиспечённый жених добавил рассказ о том, как ему повезло с наследством доставшемся от деда. Это всё подначило девушку.

Позже она стала допускать грубые ошибки.

Телефонные разговоры происходили в открытую. Наконец он сделал Веронике замечания, на которое она взорвалась. Шквал оскорблений, точно не переставая, сыпался на Арсения. И из изящного отмщения вышло грубое избиение клюшкой от гольфа.

И вот очнулась Вероника в лесу. Грязная, в крови. Холодная ночь поздней осени. В голове шум, боль. Добралась неведомыми силами до автострады. Какие-то колхозники отвезли её в больницу.

Уже было за полночь. Дежурил Рафаэль, - он и принял её.

Он проникся ситуацией, и постарался всячески помочь девушке. Будучи в больнице, она ничего не сказала. Полиции показания давать не собиралась, - отказалась категорически. Единственное, что ею было рассказано, как она заблудилась.

Пока Вероника лежала в больнице, была тихая, спокойная. Ничто из её поведения не указывало на её стервозный характер. И Рафаэль на тот момент предположить не мог, какая на самом деле Вероника. Жил сам Рафаэль всегда довольно скромно. Ему на всё хватало, стабильно получая жалование хирурга, периодически занимаясь научными проектами, принимая скромные презенты от благодарных пациентов, не тратя денег почём зря, он смог купить себе хороший автомобиль – Порше Кайен и построить загородный домик в два этажа. У него неплохая квартирка. И он себя в принципе не плохо чувствовал и, будучи холостым.

Сущность Вероники не ускользнула из зоркого внимания мамы Рафаэля, Азалии Германовны. Она говорила сыну, чтоб он был хоть чуточку внимателен. Как матери, Азалии Германовне очень обидно за своего сына, ведь парень хороший и заслуживает лучшего. Но Вероника – это не та девушка, которой нужна вся эта воспитанность и грамотность. Она никогда не оценит его. Никогда не поймёт смысла диссертации; ей неизвестна сила высокого литературного слога, коим изъясняет свои произведения Бальзак; и слюнтяй тот, кто любит поэзию.

Однажды приехала Азалия Германовна, когда Рафаэль был на работе. У неё имелся свой ключ, и квартиру она открыла самостоятельно, считая, что имеет на то все права, да и впрочем, она приехала домой с внучкой, то есть дочерью сына и той, которую пришлось называть своей невесткой. Картина, открывшаяся Азалии Германовне не грамма не потрясла её, а лишь помогла убедиться в своей правоте окончательно и бесповоротно, положив конец цирку под названием брак сына…

Вероника удовлетворяла мужскую потребность соседа, забегавшего к ней через балкон.

Ей не был не нужен никто кроме неё самой и всяческих денег, которые если добывала, то сразу же тратила. Она, оставив Рафаэлю ребёнка, ушла. Воспитание девочки, конечно, легло на плечи бабушки, но Азалия Германовна была тем сильно довольна.

Рафаэль продолжал большую часть времени проводить на работе.

Спустя год, в хирургию привезли пациента с огнестрелом. У мужчины сквозная рана. Пуля вошла в правый глаз, вышла из виска. А толстые линзы очков в черепаховой оправе смотрели растерянным взглядом. Да, он был жив, но кровь из него текла, как из поросёнка.

Рафаэль в тот день отметил день рождения дочери, ей исполнилось два года. Ему позвонили, попросили срочно приехать.

Как на зло, каждый перекрёсток останавливал машину красным светом. Проехав перекрёстков пять, Рафаэль решил свернуть на улицу без светофоров, и поднажал газу. Дорога была не так широка, как прежняя и не так хороша. Местами встречались выбоины, их заполнил недавний дождь.

Удар произошёл настолько спонтанно, что для испуга не осталось времени ни секунды. В один миг всё перевернулось. Машина осталась стоять, когда через капот перелетел мотоцикл. Тот вылетел без каких-либо сигнальных огней (не фар, не габаритов, - сплошная тень), навалившись и закружив время. Рафаэль, высмотрев лежавшего на дороге мотоциклиста, подошёл ближе. Девушка. Головой лежала в луже. На ней надеты джинсы, кожаная куртка и никакого шлема. Посмотрел на часы, вызвал скорую помощь по телефону. Стал осторожно переворачивать, чтоб начать делать реанимацию. Она явно нахлебалась воды…

Рафаэль опешил, когда увидел лицо.

«Оглаева Вероника Николаевна, 1979 года рождения.

Скончалась на месте аварии. На теле обнаружены три незначительные ссадины и гематома на лобной части. Переломов костей и разрывов внутренних органов не обнаружено.

Причина смерти: аспирация. Лёгкие и желудок наполнены жидкостью, в которой наблюдается алкоголь и структура дождевой воды с частицами земли и разного мусора. Девушка захлебнулась, когда была без сознания».

Это из заключения судмедэкспертизы.

Мотоцикл, на котором ехала Вероника, зарегистрирован на имя Соколова Арсения Валентиновича. Он скончался в тот же день, не дождавшись нужного хирурга.

Полиция отписалась про него так:

«Соколов Арсений Валентинович, 1974 года рождения, ранен в собственном доме одной из приехавших путан. Она скрылась с места преступления на мотоцикле, что стоял во дворе у хозяина дома, то есть, Соколова А. В.. Мотоцикл марки YAMAHA (…), за гос. номером (КА4АН), объявлен в розыск.

Допрос девушек, с которыми приехала на «работу» покушавшаяся на бизнесмена Соколова А. В., показал, что не одна из них с «коллегой» не знакома. Видели её впервые…»

В общем, как-то всё так и было. Для кого-то, если возьмётся прочитать что-либо подобное, покажется довольно банальным сюжетом. Но это жизнь и в ней произошла вот такая чёрная ирония.

На минуту наступила тишина. Словно сама же тишина подбирала нужные слова, а затем высказалась сначала через Виктора, потом через Рафаэля.

- А что подтолкнуло на такой шаг…

Всем вопрос, пусть и незаконченный, не показался странным и непонятным.

- Знаете, что такое программа клеточной гибели..? – Начал ответ Рафаэль. – Нет, не знаете…  

Святик растерянно пробежал по лицам глазами.

- Представим человека, как отдельную клетку, только в составе чего-то огромного. В составе того, что не вместится в понимании самого человека, но эта клетка просто выполняет свою незамысловатую функцию, не задумываясь над тем, частью чего она является. Ей надо отработать. И принимая определённые сигналы, как например: когда срабатывает многократно подтверждённый «сигнал смерти». Сигнал может прийти из окружающей среды или от собственных внутриклеточных «датчиков неблагополучия». Внешний сигнал клетка воспринимает специальными «рецепторами смерти», находящимися на её поверхности.

Для человека эти сигналы, подобны наваждению, которое отражается на его душе. Душа же передаёт, часто абстрактную информацию разуму, а тот словно перестаёт быть собой. Поступил сигнал любить – разум утрачен; поступил сигнал защищаться или защищать – разум перестаёт дифференцировать опасность; поступил сигнал простить – разум отбрасывает прочь чувство гордости. Также когда поступает и «сигнал смерти» – разум начинает оценивать меру того насколько в его жизни хватает благополучия. И неважно бездомный нищий или живущий в особняке богач, женат или холост, с детьми или бездетный… всё равно… Разум дестабилизируется в рамках жизни, принимая программу отсчёта времени, чуть ли не на пальцах. А этих пальцев у разума может быть, как много, так и мало.

Святику понравилось рассуждение Рафаэля, и он стал примерять сказанное к себе, к своей ситуации. Ведь разум действительно что-то там оценивал, измерял, считал. Но, почему он передумал? Причём передумал наотрез.

- А может ли программа поменяться..? Ну или счёт остановиться на какое-то время… - несколько пар глаз уставились на Святика.

Очки Эльдара Романовича снова съехали по носу. Маленькие глаза стали ещё меньше. Высматривали Святика поверх окуляров.

- Если же смотреть на клетку, то для неё программа остаётся прежней… - Рафаэль задумался.

- А человек… - глаза вокруг с напором давили на Святика.

- Для человека...

- Я так понимаю, здесь собрались все, кто хотел порешить себя. Ведь так? – Святик оглядел всех, повернулся даже к художнику. И на удивление, - смотрела на Святика даже Любовь Герасимовна. К ней он не раз ещё вернулся. Он не возмущался, по крайней мере, явно.

Вновь вернулся к Рафаэлю.

- Ну, ведь выходит, что всем, стало быть, интересен ответ на этот вопрос…

- Для человека, я думаю, программа может включить фазу ожидания…

- То есть, затем повториться когда-то?

Святик понял, что всё это уже не раз звучало в этих стенах, но никто не задал не единого вопроса. Почему царила такая покорность, Святик ещё тогда не знал. Священник, художник, врач – выглядели, как адекватные люди, вполне грамотны и образованны. Что сказать за других, то в воздухе висело затруднение, - разобраться в них было сложно. Подростки – внуки Эльдара Романовича – дети, - им быть такими, ещё нормально. Любовь Герасимовна… - что с ней? Виктор тоже пока не ясен, но его высказывания, словечки, реплики, - может всё это для Святика надуманное. Милош явно страдает. И не смерть придурковатого дальнего Святикова родственника (а он всё понял, просто до ужаса смешная ирония) виной является в этом страдании. В его жизни лежит другая загадка, которая прячется за ширмой этой дрянной смерти. Но это попробуй откопать. И снова Любовь Герасимовна со своей загадочной внешностью «Эйнштейна», - неужели она всё слышит, а никто до сих пор её не «раскусил». Неужели об этом догадывается один лишь он, думал себе Святик. Или, опять-таки всё надуманно. Нет, не может быть таким умным только он один.

- А вы? – Обратился Святик к Любови Герасимовне. – Не ожидали!? Да, вижу, не ожидали!

Женщина, точно, специально опустила голову, когда Святик бежал глазами круг за кругом, словно неустанный спринтер, но в погоне за мыслями, собравшимися вокруг стола. Они смотрели на него, будто перед ними выскочка – наглый, хамоватый, и что самое преступное – ведёт себя спокойно.

- Она глуха. – Сказал, не выдержав, Рафаэль. – Что вы от неё хотите?! – В отличие от Святика, он не удержал своих эмоций, и сказанное вышло из него подобно плевку.

- Вы не ответили на мой вопрос…! Всем интересно знать ответ, явно. Вы скажете сейчас, что если бы не я, никто б и не подумал над вашей странной лекцией. Так и есть, если бы не люди с определёнными вопросами, родившимися в их головах, мы жили б всё ещё в пещерах… Ну, что разве не так?

- К чему вы клоните?

- А, что, вы впервые произносите этот текст?

- Да.

- Не думаю.

- Спросите же людей… - Рафаэль провёл рукой, показывая на присутствующих.

Те покачали головой. Святик не увидел в лицах большой уверенности.

- И что?

- Люди впервые это слышат. Вот что!

Ухмылка Святика, словно нанизала на спицу глаза Рафаэля своей остротой. Глаза покраснели. Но, то была злость, которую с трудом удержал в себе врач.

- Успокойтесь вы. – Святик взял бутылку минералки, скрутил пробку, и налил в стакан воды. Не спеша вновь закрыл и поставил на то же место. Стакан стоял и ждал.

- Я же не заискиваю. Мне просто интересно знать… - стакан оказался в руке и вылил содержимое в рот. - …когда мы наконец все сдохнем? – Стакан опустился на стол, а следом за сказанным последовала отрыжка. – Извините, газики. – И лицо Святика стало неподвижным и ждущим.

Нелли скривила лицо, фукнув себе под нос.

Прочие сидели и смотрели теперь на Рафаэля, кроме Эльдара Романовича, - он продолжал щурить взгляд на Святика.

- Когда Аллаху будет угодно! – Дал неожиданный ответ врач.

- Вы мусульманин? – Спросил Святик и тут же комментировал далее: - Это, в общем-то, не мешает не науке на сегодняшний день, ни чему-то ещё, как и любая вера. Но таки всё ж, хотелось бы получить ответ более приближённый к научной точке зрения.

Рафаэль посмотрел на Эльдара Романовича, верно, он чем-то сможет сейчас помочь. На лице был явен гнев.

- Как-то нет схожести с тем героем, о котором недавно рассказал Эльдар Романович. Можно мне покинуть это место?

- Не кипятитесь вы так... – поспешил успокоить Эльдар Романович.

- Я спокоен. Но что делаю я здесь, понять не могу. Единственное, что меня заинтересовало, на то я не получил ответ. А ваш рассказ, а точнее из реакции вашего так называемого врача делаю вывод: рассказ выдуман, как видимо и всё прочее. Можно уйти?

Святик поднялся.

- Присядьте… пожалуйста!

Теперь прищуренные самонадеянные глаза старика смотрели умоляюще. Это было новое проявление для Святика. И он сел.

- Ну, что вы хотели? Можно конкретней?

- Виктор спросил, почему вы пошли на самоубийство…

- Что подтолкнуло на этот шаг? – Поправил сам Виктор. Святик тут же глянул на него, обратив внимание на тонкую, но совершенно не к месту, поправку. А пометку себе сделал об этом человеке.

- Да! Что же подтолкнуло? Именно! А вы? Вы рассказали что-то абстрактное… конечно, это интересно. Так в том-то и дело, что стало интересно. И судя по вашему мне ответу, вы не собирались подытожить вашу метафору, изначально. Ведь так? А глядя на то, как реагируют на вас люди, подытоживаю я: выходит спектакль, господа! Вы кто? Все вы!

Повисла тишина. Как, словно, свет погас в театре, а зрители затихли в ожидании выхода актёров.

- Возможно, с кем-то из присутствующих здесь было всё иначе, -  другим тоном заговорил Рафаэль, - а со мной именно так и вышло. Я, словно, получил «сигнал», и без промедлений решил ему подчиниться. Не было сомнений, не было страха… вообще ничего не было. Не было смысла.

- А дочь? – Спросил Виктор. – Дочь не была смыслом?

- Её воспитывает моя мать. Большую часть времени меня нет дома. Дочь и не встречает меня с восторгом. Она вся в бабушке. Она знает, что я её отец, и эта информация для неё столь же существенна, как и интегралы. Так что видимо, она счастлива и без меня.

- А вторая жена?

- Её не устроила моя занятость…

- Тоже развод?

- Да. А через неделю я вышел из операционной, и получил «сигнал».

- Вот так, просто с бухты-барахты..?! – Не унимался Виктор.

- Нет. Это был первый «сигнал смерти». И меня он привёл в замешательство. Я не собирался умирать. Тем боле Коран запрещает это делать.

- Постойте! А как выглядел этот ваш «сигнал»?

- Он не выглядит, он ощущается.

- Ну-у-у… да-а-а… - Виктор прорёк это так, точно с ним было похожее.

- Я же говорю, - как клетка, - словно срабатывают «датчики неблагополучия»…

- Как..? – Снова Виктор.

- Меня покрыли мурашки, когда я разделся, стянул перчатки…, но я  подумал, что это прохлада. Затем через эти мурашки что-то просочилось, и я подумал умереть.

- Вот так вы и решили, что сработали «датчики…»? Хм…

На хмыканье Рафаэль ничего не сказал, но сгримасничал, сразу продолжив.

- Я не подумал в ту же минуту о «датчиках…». Мне мысль моя показалась странной. Я не думал никогда о смерти от собственных рук. Знаю, многие рассуждают в себе об этом…

- И для них это тоже «сигнал»?

- Не думаю. Ведь толчка нету…

- Какого ещё толчка…? – Смутился Виктор.

- Сортирного…. Хи-хи-хи… - сыграл, явно на дурака Милош, вроде тихо, но услышали все, а он понял, что сыдиотничал, и постарался спрятаться, втянувшись в воротник.

- Того, что тебя начинает уже заставлять сделать первый шаг. Когда ты решил выйти из дому, и с уверенностью оделся, обулся, взял ключи, открыл дверь…. Понятно?

- Приблизительно… - Сказал пастор. И все покачали головой.

- Одно дело, когда человек подумал, другое – когда задумал, и начал делать.

- Ну, в общем, ладно. А дальше что было?

- Я пошёл в мечеть. Во время молитвы у меня возникла очередная мысль...

- И вы сразу хотели пойти и удавиться? – Нахмурив густые брови, вставил Виктор.

- Нет, удавиться я не хотел. Я вообще никак не представлял себе этого.

- Тогда какой же первый шаг? Выходит, вы также просто думали, как и те о ком вы говорите.

- Я готов был идти…

- Что-то я совсем не понимаю….! – Смутился Милош. – Вы куда собирались пойти.

- Человек говорит о том, - выступил в поддержку Эльдар Романович, - что одно дело рассуждать, но совсем иное дело, когда решение принимает практический оборот.

По виду Милоша можно сказать, что он совершенно ничего не понимает, и ему остаётся сидеть тихо.

Наконец Святик вновь не выдержал, посмотрел на старого трубача, Милош надувал и сдувал щёки, видимо это было его самое увлекательное занятие на данный момент.

- Милош. – Тот поднял свой спаниелИЙ* взгляд на Святика. – А вы самоубийца?

Трубач смотрел не моргая. В нём, будто что-то зависло. Какая-то программа дала сбой…

Никто его не торопил.

Святик приподнял брови и постарался заглянуть в глаза Милоша поглубже, точно выискивая поломку.

Вскоре очнувшись, трубач пожал плечами, словно уронив на стол слова, сказал:

- Не знаю…

-Да, как бы не так! Не знает он! А кто месяц назад успокоительного двадцать таблеток «херякнул».

- Эрик, что ты себе позволяешь?! – Сделал замечание дед внуку.

А Нелли лишь прихихикнула. Она решила заплести себе косичку, и была этим настолько увлечена, что отказалась поднять взгляд на возмущённого ею брата.

- Это я тогда сильно разволновался, и хотел успокоиться.

- Ага…

- Эрик…! – Эльдар Романович хлопнул по столу.

Милош растерялся и ушёл в себя.

Теперь не обращая внимания на трубача, Рафаэль продолжил:

- Я вышел из мечети, словно пьяный. Смотрел вокруг, и всё казалось не настоящим, а внутри понимание того, что жизнь свою я прожил. Тогда подумал следующее: может быть, я просто чувствую, что скоро умру, не зная, когда, но очень скоро. Оттого не возникает образа предмета самоубийства.

- Орудия…

- Ну, да… Но, когда прозвучал третий «сигнал», это орудие возникло в моей мысли. Я увидел себя лежащего на диване со скальпелем в сердце.

- Это ж сколько смелости надо иметь чтоб вогнать в грудь себе скальпель… - Потерев ладонью правой руки лицо, охал-ахал Виктор. – А ежели ж промажешь, то что?

- Ну, я же хирург. Пусть не кардиохирург, но торакальную часть знаю тоже. – Поймав на лицах смущение, Рафаэль ретировался: - Как грудь у человека устроена знаю. Можно сделать так, что смерть будет мгновенной, а можно помучиться.

Все задумались.

- А потом? – Спросил уже Святик.

- А потом было всё нарушено, когда так же, как вы с намерением зашли на парапет, я приставил скальпель к груди. Но вам позвонили, а ко мне постучали в дверь кабинета. На пороге стоял мальчик…

- Ну, ладно… - прервал Рафаэля Эльдар Романович. – Этого наверняка достаточно.

Святик хотел было возразить, но за спиной у него посыпалось стекло – разбился стакан у Всеволода. Художник, оказывается, всё это время проспал. Ему что-то приснилось, он дёрнулся, толкнул столик, стакан упал на пол – и вдребезги. Оставалось наблюдать за суетой. Откуда-то добыли веник с совком, мусорное ведро, и спустя пять минут порядок был наведён.

Но былая атмосфера нарушена. На смену пришёл чай. Открыли дверь, внесли подносы. На них ютились чашки, блюдца, ложки, пряники, печенья разных сортов, шоколадные конфеты, бублики. Отдельно внесли самовар.

Похоже, надолго засели, пронеслась мысль у Святика в голове с идеей прошмыгнуть пока открыт кабинет. Но как только он решился на побег, перед его носом дверь была захлопнута, а он пойман с поличным.        

«Этого достаточно…» - Слова, не иначе, как звенели у Святика в голове, в такт отбивавшему, будто отсчитывающему секунды пребывания в этом кабинете, сердцу.

                                                   7

Первый экспонат

. . .

(Вода, в которой гибнут)

                                                                 .

Молодой Эльдар Романович…

Был не так смел, как того хотел и каким он стал с возрастом. Несмотря на пережитое в своей жизни, он не мог быстро закалиться. И врождённой смелости в нём, естественно, не было тоже. Каждый свой шаг он отмерял согласно меры безопасности принимаемой рассудком. Но, и проявления явной трусости старательно не допускал.

Эльдар не помнил, какие туфли были у Анны, но страшный голос зловеще нашёптывал верность его предположения.

Он стоял у медленно текущей воды (настолько медленно, что это не мешало порасти ей ряской по-над берегами, и редкими кувшинками), прокладывая взглядом путь на тот берег. В двухстах метрах находился мост и – эта переправа не являлась для него приоритетом. Волны страха били ему в грудь, проникая в глубь сердца, питали кровь, разносясь в каждую клетку его организма, обретали форму сознания Эльдара, которое держало в оцепенении все члены. Ступить шаг, было равно признанию смерти сестра. Если она купалась и утонула, то ясно, почему оставила туфли на берегу, а если покончила собой, то чем помешала обувь. А может это некий шифр – разгадкой которого Эльдар уже владеет?

Тело дрожало, как лист на ветру, ноги вцепились в землю, трава, точно, превратилась в шипящих гадов, шёпот которых старательно расщеплял разложенный страхом рассудок. Слова сами заскакивали в его уши, - слова, каждое из которых означало «смерть».

Если Анна так наставляла Эльдара в неправильности самоубийства, зачем же сама совершила такое преступление. Наверно затем, что, когда время умирает в тебе прошлым, и в настоящем не видишь смысла, то будущее становиться невозможным. Вся жизнь Анны (настоящая жизнь) состояла из двух людей и неё. Отец, как без вести пропал, а брат скончался в госпитале. Наверняка отец погиб…, думала Анна. Надежда была на возвращение домой, что она вернётся и увидит отца. Но пустота встретила её и заполнила, а затем съела изнутри без остатка. А может туда, где скрылась от неё безвестная мать, в те места, что говорил отец, когда она была маленькой, «на ту сторону реки» ушёл и он сам, к матери. Быть стало и незачем ждать, но уйти за ними следом, и встретить их.

Но так ли всё будет, об этом Анна не подумала.

Но стоял и рассуждал Эльдар.

Ноги отлипли от земли. Сухой чернозём превратился в вязкую глину, прилипшую к подошвам. А шаги, словно удары кувалды с размаху вбивали траву. И гады запищали от боли, и уже не шептали, как прежде, их словам нашлось место в сознании Эльдара, ведь он всё уже решил, а значит, принял всё за чистую монету.

Первый раз вода его обжигала таящим в себе ужасом и содрогалась, как казалось не от естественного с ней контакта, а от выплёскиваемого страха.

Второй раз был похожим на первый, а третий – позволил нырнуть на самое дно.

Спустя две недели, страха не стало совсем.

Эльдар раз за разом своих ныряний, осматривал окрестности реки. Людно не было. На протяжении двух километров по двум берегам он встретил трёх старых рыбаков, двух женщин, что стирали в речки своё тряпьё и одну собаку, растревоженную нарушенным покоем, отчего пустившуюся в лай. Она боялась, и держалась от незнакомца на расстоянии. Несколько изб ютились по соседству. А отдалённо от реки метрах в ста-полутораста возвышался курган, к нему и устремился Эльдар. Обойдя вокруг, решил выкопать землянку.

Следующую всю неделю он час нырял в реке, затем шёл к кургану, и копал землянку. Нарубил несколько деревьев для укрепления, натаскал камней, чтоб уложить пол, и нечто похожее на кровать.

Минул месяц, поиски не венчались успехом, а землянка была готова.

Он не терял надежды, а продолжал нырять, не боясь запутаться в водорослях, обшаривая дно, как профессиональный ныряльщик за жемчугом. Его дыхание становилось более глубоким, а лёгкие сильнее. Хватаясь за коряги, он с азартом тянул, но, видя не нужность находки, психуя бросал, и отчаянно вновь нырял, чтоб добиться результата вопреки всему приходящему на ум разочарованию.

Но спустя ещё месяц, Эльдар, казалось, как обычно ухватился за корягу. Молниеносно мысль о ненужной находке перестала быть. Страх нахлынул ещё под водой, а лёгкие сжались так, точно превратились в тяжёлый камень, и держали на дне. Когда он понял что это лишь вросшая в ил кость, борясь со страхом, упираясь ногами в дно, наконец, вырвал. Жадно хватая воздух, Эльдар выплыл на берег, и обессиленный упал на спину, провалявшись с полчаса.

В руке была вожделенная добыча. А в груди драгоценное дыхание, которое он не собирался останавливать до тех пор, пока оно не выйдет из него естественно.

Эльдар потратил ещё месяц на то, чтоб найти прочие останки. Было трудно и уже холодно. Одолевала судорога. Все мышцы, которые она сводила, обколоты были булавкой, отчего начались заражения. Последние кости (кое-что из ступней и кистей) так и остались покоиться на дне реки. А два месяца прошли в забытье, куда унесла лихорадка.

Всякий раз, возвращаясь домой, Эльдар уклонялся от вопросов. Отец Анны не настаивал на ответе, а безымянный малец и вовсе приставать не думал, лишь косился на бродягу, коим его считал.

- Догулялся… - ворчал мальчишка, но усердно приносил воду, и старательно помогал писателю выходить больного.

Часто Эльдара трясло от жара, а иногда он лежал затаив дыхание, и можно было подумать – скончался. Отец подходил проверить дыхание и пульс – оба признака были настолько слабы, что приходилось тратить на поиски по полчаса, прогоняя худшее.

Но однажды ночью разнеслось по квартире слабое желание:

- Пить…!

Отец Анны не спал, он дремал, и просьбу услышал, а подойдя к больному, обрадовался, - тот пошёл на поправку.

И с каждым днём становилось всё лучше, и Эльдару не терпелось скорее встать на ноги, чтоб отправиться в землянку.

Захоронения делать он никакого не собирался, но назвал останки сестры «первым экспонатом».

                                                    8

   «Красота требует жертв…»

. . .

(Отбитое достоинство; убитые погоны)

Озарения коллекционера Эльдар дождался.

                                               .

Кабинет, точно, приобрёл второе дыхание.

«Почему достаточно?» - Не унимался Святик.

Говорить это было бесполезно, все увлеклись чаепитием. Там налили, там похрустели, кто-то чавкнул, кто-то шмыгнул носом… Все заняты, увлечены.

А Святик без особого азарта наполнил чашку чаем, подвинул к себе, и не притрагиваясь, наблюдал за всеми.

Эльдар Романович сражаясь с запотевающими очками всякий раз, как подносил чашку ко рту, наконец, снял и нервно положил их на стол.

Странный старик, загадочный и в то же время какой-то весь на ладони. Хотя второе и навряд ли. Кто он такой? – Святик задавал вопрос за вопросом. – Что старик хочет от него? Зачем привёз его сюда? Кто эти чудные люди, - словно не от мира сего? Всё это интересовало Святика параллельно с тем чувством, что было ему всё равно. Просто хотелось убраться из этого кабинета, и засесть где-нибудь за очередной страницей, постаравшись хоть что-нибудь написать.

Отчим разослал на него по издательствам кляузы. Притом сказав, что доведёт до судебного разбирательства. Теперь куда бы он не стучал, редакции принимали его имя в штыки. Состряпать новый псевдоним, - но запрос требует паспортной метрики. «Святик Ежов» – не столько псевдоним, сколько союз его имени и фамилии отчима. По родному отцу, Георгию – он Жиров, - его это ни сколько не смущало, но отчим уговорил взять для книг его фамилию, мол, Жиров звучит весьма строго для «литературы в транспорте», и читатель будет заморачиваться, чтоб выговорить, даже в мыслях: «Святослав Жиров». Упростить имя, сократить – это был ход расположиться к читателю, типа, я свой, я – Святик. Теперь вопрос фамилии. Жиров – слишком грузно, - объяснял отчим, - и для российского детектива в самый раз. С тем, что пишет Святик, созвучнее будет более игривый вариант, тем более что «колючек» в его книжках хоть отбавляй. За первые три книги отчим извинился, вручив ему конверт с компенсацией, но, то была уже десятая часть выручки. А когда на последующих тиражах поменялось имя с Савика на Святика, никто особой разницы и не заметил. Даже когда проводились встречи с писателем, чтивая* масса не прониклась заменой.

Но однажды, когда Святик должен был принести в положенный срок рукопись, на стол легла трилогия. Двухлетняя работа. История о двух монахах решивших покончить с жизнью, но вразумляющие проповеди протоиерея, каждый раз их сдерживали от греха. Оба жили своими воспоминаниями, описываемыми на протяжении трёх книг. Не подозревая о тесной связи своих родителей, они встретились ещё ни как брат и сестра…

А на титульном листе рукописи написан был не псевдоним, а его полное родное имя. Роман же был сложно устроен (сплетались судьбы, мысли, времена), слог намного изящней прежнего. Но отчим этого не оценил, сказал, что его ахинея никому не нужна сегодня. А кто такой этот Святослав Жиров – он не знает, а народ и подавно – потому тратить на это деньги и время он не намерен. Требуя вернуться в привычное русло, он дал Святику два месяца (с готовой рукописью, естественно). Он отчиму отказал, обозвав его ненасытным жидом, на словах разорвал договор, услышав в спину угрозы. После потребовал от матери развода с этим человеком, и поругался вдобавок с ней.

- А вы, почему не пьёте Святослав Георгиевич? – Отвлёкся от своей кружки Эльдар Романович, заметив отрешённый вид Святика.

- Я не тороплюсь… - Вынырнул тот из раздумий, чтоб ответить.

- Вижу, вы задаётесь многими вопросами… Но не переживайте, я, придёт время, всё вам расскажу. Меня заинтересовала ваша жизнь, а точнее – работа.

- Хм… В вашем ли возрасте интересоваться такой писаниной…?

Эльдар Романович приподнял брови с диковатым недоумением.

- Чем это я заслужил…

- Нет,… - перебил старика Святик, - чем это заслужила внимания вашего, такая, страшно даже сказать, литература?

- Ах, вы наверно не в курсе ещё..! – Эльдар Романович провёл по воздуху глазами, отхлебнул чаю. Причмокнул. Качнул рукой. – Позже. Я всё объясню вам позже. И не переживайте, сейчас вас домой отвезёт Виктор.

Густые брови подскочили, чуть ли не до середины лба, поперхнувшись, Виктор закашлялся. Видно, неожиданное задание.

- Да. Я подвезу.

- Не стоит. Я бы сам.

- На чём. Три часа ждать автобуса стоять будете…

Святик решил не спорить.

Милош ковырялся в печенье. Что-то доставал и клал на салфетку. Святик сидел рядом и без труда смог понять происходящее. Трубачу не нравился тмин, но съедал он без остатка само печенье, не взирая на уже пропитанное запахом.

Подростки наминали конфеты, старательно обгоняя друг друга, и навалив гору фантиков. Их не интересовал чай, пили они газировку. Любовь Герасимовна медленно и беззвучно размешивала сахар – выходило у неё всё безмолвно. Рафаэль о чём-то думал, выпивая уже третью кружку. Пастор ел пирожное, запивая зелёным чаем. А художник за спиной Святика доедал вазу с бубликами. Всем было комфортно.

Виктор, точно заторопился, но закончил чаепитие вместе со всеми. Умели всё – подчистую. Стол изобильно накрытый, словно, объела саранча.

Точно минута молчания погрузила кабинет в тишину.

На поверхности вновь появился тот самый загадочный металлический ящик. Что за чёрт?

Эльдар Романович его, открыв, пустил по кругу, только теперь в другом направлении.

Рафаэль достал из ящика скрученную бумажку, и спрятал в карман.

Виктор не принял.

Милош на этот раз аккуратно взял ящик, не тряся его, как тогда.

Теперь ящик принял художник, а пастор проигнорировал.

Любовь Герасимовна, как и Рафаэль, вынула изнутри рулончик своей бумажки.

А подростки достали монетки, одновременно сунув руки.

Ящик исчез где-то под столом.

Не говоря ни слова, все встали.

В кабинете остались Святик, Эльдар Романович и Виктор.

- Только обещаете, что придёт на следующее собрание? – Спросил Эльдар Романович.

Святик посмотрел ему в глаза.

- А стоит?

- Поверьте, стоит…

- Ну, ладно! Тогда постараюсь..!

- Не постарайтесь! Сделайте так обязательно! Виктор вас отвезёт, куда вам нужно. И, где бы вы не находились, приедет за вами, чтоб вы могли посетить нас снова.

                                                  .

Будто прижаренный на солнце, приспавший на горячем песке, не в состоянии отойти от происшедшего, Святик ехал в машине. С Виктором, чьи брови, словно танцевали в такт какой-то мелодии, звучавшей у того в голове.

Проехав с полчаса дороги, Святик разорвал тишину, уместив свой вопрос в гул мотора.

- А вы?

На вопрос Виктор нахмурился.

- Что, я? – Не отвлекаясь от управления, спросил у Святика.

- Вы прибегал к попытке?

Видно было, как Виктор смутился. А спустя секунд десять, попытался сказать, что эта тема звучит лишь в кабинете.

- Ну, а всё-таки?..

Помедлив ещё, Виктор выдавил из себя междометие.

- Хы…

Он не ладил с устной формой, правду говоря, неизвестна была и его эпистолярность. Святик попытку рассказа, воспринимая на слух, преобразовал в более литературный текст, - вышло так:

В 1981 году Виктора призвали в армию.

Согласно конституции в назначенный срок пришла повестка. Сие послание, не дозвонившись в дверь, опустили с громким матом в почтовый ящик. Возможно, посланники слышали за дверью движение (Виктор видел в глазок, что пришли по его душу), и, выругавшись, пошли по наименьшему пути сопротивления.

Не придти было нельзя.

Лучше два-три года в армии, нежели пять-семь лет в тюрьме. И «козлу понятно», в чём разница, - оттого пояснять не следует.

Переведя мятежный дух, Виктор направился в военкомат.

Там его ждал неожиданно приятный случай, подвергнувший его же неизбежно большему сроку и невыносимым условиям, чем в армии. А вот подполковник, имени которого вспоминать Виктор не собирался, но всё же помнил неизбежно и вопреки (был это Соколов Илья Игнатьевич), сломлен был навеки.

Как обычно, в длинном сыром коридоре собралась сотня юнцов, «слегка оперившихся». Немногие из них могли похвастать удачно сложенной конституцией. Одни были тихи, другие стремились полезть на рожон, стараясь уже здесь, в преддверии службы показать, кто в казарме хозяин, но в голову себе не могли взять какое рабство их ждёт, особенно в начале пути…

Виктор стоял тихо. Холодный воздух пробирать стал насквозь. Трусы из хлопчатобумажной ткани, увы, не греют, тем более, если они на два размера больше. И таких полный коридор – юны, бодры, и голы. Каждый в ожидании своей участи.

Виктор рассматривает помещение, - наполовину беленое извёсткой, наполовину окрашено в грязно-зелёный цвет. Пол устлан кафелем «при царе Горохе», местами в трещинах и выдолбленных дырах, а где-то вовсе плитка отсутствует целыми секциями. Тусклый свет жёлтых лампочек, свисающих с потолка, «делит территорию» со светом, всеми силами старающимся проникнуть сквозь мутные стёкла окна. Форточка не закрывается, как видно уже, априори в любое время года. Свежесть, проникающая через неё вовнутрь, заставляет вздрагивать, и кожа тут же становится гусиной.

Ещё одно – зачем-то нужно быть босым. Во всём этом наряде, каждый из этой сотни ожидает в свою сторону вердикт – кому он такой нужен. Всем надо дождаться. Кто-то явно подхватит воспаление лёгких, кто-то отделается бронхитом, кому-то достанется грибок.

Слышно: кашляют, пару человек чихнули (наверное, в подтверждении мыслям).

Сколько ещё стоять?!

Запускают по пять. Уже полегче. Это сообщил женский голос. Слышится: «У-у-у!» - восклицают особо активные, проявляя, видимо, реакцию на обладательницу голоса.

Не видно. Толпа заслоняет. А можно было бы разрядить мозги, - взглянуть и тоже чего-нибудь представить. Как может выглядеть обладательница такого голоса?

Попытка: раз…

Попытка: два…

Попытка: три…

Всё как-то странно.

Что-то не складывается.

А вот глядя на лица тех, кто её увидел, явно могут что-то сказать о себе. Теперь часть из них будут о ней мечтать, а кто-то искать случай найти местечко и поработать рукой…

Прохладная свежесть превращается в холод, наверняка, мозги замёрзли тоже, точно, трусятся в голове, как и всё тело, а ещё покалывают череп, словно, возникшими на нём мурашками.

Наконец объявили фамилию в списке очередной пятёрки…

СТОП! – имя не то. Ладно, ждём дальше. Значит по логике – в следующей.

Коридор погрузился в тишину. Похоже, остыли и самые активные. Лишь шорох, вздохи, шёпот, пробегающий то здесь, то там, покашливание.

Логика не подтвердилась – вызвали других. Затем снова повторилось отсутствие логики.

- По районам вызывают. – Прозвучал голос стоявшего рядом. Виктор качнул головой.

Тогда ясно. Чего уж тут неясного...

А теперь всё верно – та фамилия, то имя, то отчество.

Пошли.

В кабинете тепло. Можно расслабиться.

А вот она – объект приятного случая. Она что-то спросила у подполковника. Этот голос уже услышал Виктор – там – в коридоре. Виктор не разобрал, что ею было сказано.

Она на самом деле красавица. Но эту красоту нужно уметь ценить. Каштановые волосы спадали на плечи, на грудь и скрывались концами за столом, за которым она сидела. На поверхности стола лежали документы, перед ней журнал, - на нём изящные ухоженные руки, тонкие пальчики с аккуратными ноготками, покрытыми прозрачным лаком, держали ручку. Губы естественно выдавались вперёд и были чуть приоткрыты, когда она получала ответ на свой вопрос и слегка кивала головой, а на зелёные, как два изумруда глаза опускались густые чёрные ресницы.

По достоинству оценить. Не устраивать диких возгласов по коридору.

И вот она сидит, навеки безразлична к пятёрке юных «парусов» из хлопчатобумажной ткани. Их для неё нет. Пять пустых предметов…

Боковым взглядом Виктор видит вошедших с ним. У одного испуганный взгляд, он ломает себе пальцы на ногах, второй стоит с безразличным выражением лица, взгляд отсутствует, но сложно и это понять, - смотрит на подполковника, - парень врос в пол. Лицо третьего напоминает енота – любопытного зверька, норовящего сунуть свой нос во всё и желательно постараться что-нибудь стащить. Он не в состоянии спокойно стоять на месте, и видимо это сильно раздражает подполковника, тот постоянно поднимает глаза на него, точно с недоброжелательным намерением, но всякий раз лишь покачивает головой, прицыкивая от раздражения. Четвёртому не хватает антенн – он, словно что-то ловит из космоса, намериваясь отыскать канал для получения сигнала. Просто его глаза, бегая по верхним векам, то ли рассматривали брови, то ли измеряли ширину потолка. Возможно, и Виктор вёл себя для них странно. Но глядя на них и ставя себя на место этой чудесной девушки, уж точно, вниманием их не одарил бы – не одного.

Она – младший лейтенант. Форменная рубашка с короткими рукавами несёт на плечах знаки отличия.

И вот она встаёт.

Зачем?!

Что она делает?!

 Она идёт в сторону Виктора. О, боже, она его обнимает, целует и при всех засовывает свою руку с нежными пальчиками в ХБ-шные «паруса». У Виктора подъём эмоций…

Конечно же, всё это – воображение молодого безрассудства. А младший лейтенант подходит к высокому шкафу и рассматривает то, что лежит на самом верху. Понимая, что возникла сложность, девушка берёт стул, становится на него и тянется за чем-то вверх.

На ней надета форменная юбка, которая, по всей видимости, должна быть гораздо длинней. Теперь часть её прелестей показываются на глаза едва повзрослевшему рассудку. И без того красивые ноги вызывали «интерес», а тут «его» подняли дальше некуда.

Потеряв контроль, Виктор стоял, разинув рот, и не заметил, как рядом с ним оказался подполковник, а в руках он держал линейку.

В одну секунду Виктор согнулся от боли – невыносимой, острой боли, в корне не похожей на нежные приятные прикосновения, которые себе начал представлять Виктор.

А подполковник уселся опять за свой стол. Красный, взбешённый и матерящийся.

Виктор согнувшись, не издал ни звука, он ждал – терпеливо, с трудом ждал, когда придёт на «конец» облегчение – оно приходило медленно. Злость и ненависть опережали. Боль приутихла, только пекло. Но это уже не мешало Виктору в мановение ока очутиться на столе подполковника. Тот никак не ожидал такого поворота событий и одновременно с действиями молодого человека растерялся, огляделся, и не найдя ответа, получил первый удар с ноги в лицо. В кабинете повисло безумие. Той же ногой отправлен был следующий удар, за ним ещё…, другой ногой…

Снова ещё…

И…

Между ногами, что били без устали пекло после линейки – двадцатисантиметровой, металлической. Голова подполковника повисла на бок. Сознание исчезло. Взгляд потух, веки опустились.

Четверо стояли застыв на месте. Младший лейтенант недвижима осталась стоять на стуле, пока не разразилась воплем.

Потом всё быстро.

Разбирались недолго.

Подполковник скончался за собственным столом от тяжелого кровоизлияния в мозг. Судебный процесс. В скорости вынесли вердикт – приговор сроком на десять лет.

Дальше колония строгого режима.

Четыре попытки побега… карцер…

Срок прибавлялся.

Пять попыток уйти из жизни, конечно, повеситься, вскрыть вены и… проглотить вилку.

Неизвестно откуда появился адвокат. Пожилой пронырливый юрист, явный «еврей со стажем». Как вышло, он наблюдал за Виктором, пока тот находился за решёткой, и всякий раз оказывался рядом, когда заключённого отправляли в тюремную больницу. Связей у человека было много, и влияние было весомым.

Спустя пятнадцать лет Виктора освободили. Когда он вышел из застенков, встречал его человек, знающий Виктора вдоль и поперёк, но весь покрытый неизвестностью для самого Виктора.

После двухчасовой поездке, Святика привезли к его дому.

Виктор странно посмотрел в след недавнему пассажиру. Мысль Виктора была скользкой, неспособной удержаться в суждении, чтоб быть распознанной. Святик подумал быстро, в скорости махнув рукой. Не получив ответа, был покинут. Спустя десять секунд «Хюндай» скрылся за поворотом – за углом малогабаритного дворика с огромной доминой в четырнадцать этажей ростом.

                                                 9  

Сольфеджио

. . .

(Лошадиная почта; глухая тварь; на правах учителя)                                 

Подняв голову в небо, скользнув взглядом по «телу» небоскрёба (может не такого уж и небоскрёба), Святик постарался стереть из памяти мысль о самоубийстве, подумав, - как хорошо, что всё-таки жив. Переведя дыхание, шагнул на ступеньку к двери парадной.

И таки да, навесы напоминающие поверхность матраца были натянуты над французской булочной, - их оказалось три (по количеству окон).

Усталость валила с ног. Хотелось, как можно быстрее добраться до дивана, и отключиться часиков на семь. Сейчас – половина седьмого. Можно встать в два часа ночи, и попытаться поработать.

Так хотелось… Нет…, подумалось.

Подумалось поработать, но желание поспать доминировало на сутки.

Через двадцать три часа, в шесть вечера ясная голова открыла глаза. Во всём тело появилась бодрость.

Практически все поделились своими историями. Кроме одного человека.

О Викторе, по всей видимости, должен был рассказать Эльдар Романович, в связи с косноязычием хозяина истории. Но всё уже решилось. В машине, с горем пополам, в не одну сотню матов, что-то вышло.

Любовь Герасимовна совсем не в силах изложить свою историю. Старику снова придётся взять на себя роль рассказчика.

Закинув в соковыжималку пучок сельдерея, две морковки и одно яблоко, и не найдя на кухне ничего больше, Святик получил порцию сока из того, что было.

Жаль – борщ прокис, - приготовив его и съев всего тарелку, Святик оставил остывать на подоконнике. Всё бы ничего, если б с самоубийством сложилось, но жизнь продолжается, а борща нет. Видимо, кто-то всё же должен был покинуть этот мир, и кастрюля скисшего первого блюда смыта была в унитаз. «Печально, - подумал Святик, - но жизнь также непредсказуемо капризна, как и прекрасна». Свежий ветер влетел в открытое окно, наполнив лёгкие. Этот день был не столь жарок, как предыдущий, - небо пасмурно, земля мокра, а воздух движем и прохладен.

Погода в это лето выдалась разнообразной, - бывало и жарко до невозможности, а бывало и настолько свежо, что приходилось надевать плащ. Когда нагонял ветер тучи, то тут же становилось прохладно, и температура мгновенно опускалась на пять-шесть градусов, а через время (совсем малое) градусник уже показывал падение температуры на все пятнадцать. Запах же струящегося ветра был осенний.

Святик подошёл к окну, вначале принюхиваясь, а затем выглянул, чтоб посмотреть вниз. Высота иная и ощущения вызывает другие, здесь можно рассмотреть посаженые молодые деревца и явней увидеть, кто проходит мимо. Но не это больше озадачивало, накатывала волной мысль – как так могла возникнуть идея о самоубийстве… Что подтолкнуло тогда рвануть, сломя голову, по пожарной лестнице? Да ещё и не остановиться на полпути, но зайти даже на парапет, вот-вот решаясь сделать последний шаг. Раньше, стоило узнать о чьей-либо подобной смерти, в голове возникали картины ранее страшно невыносимой жизни или серьёзной ссоры, и никак не из-за пустяка. А в его случае пустяк был на лицо.

Срывая со своей головы мысли, Святик не спеша пил сок. Как бы не старались морковь с яблоком, но запах сельдерея был сильней. Он это любил. Можно даже яблоко не класть. Больше всего на свете Святик не любил кофе. Этот напиток вызывал у него приступ нервозности с перерастанием в гнев, затем панику; а однажды он потерял сознание (если память не изменяет, то он этот случай помнил, как второй). После первого он сказал, что в рот не возьмёт ни капли этого «зелья», - тогда у него началась бешеная тахикардия, лицо стало бордового цвета, а давление превышало все положенные нормы. Ну, и вкус разошёлся с предпочтениями. Когда врач осмотрел его, то сказал: «… ещё два глотка и вас можно было бы выносить вперёд ногами…!». Но спустя лет пять, Святик проходил мимо кофейни, дверь была открыта, и запах исходил настолько приятный, аппетитный, что он вновь соблазнился, купил сто грамм кофе и, подороже, предполагая, что в прошлый раз выпил какую-то дрянь. Ожидания, конечно же, не оправдались... И после третьего, примерно, глотка «напиток богов» унёс его вдаль беспамятства. Он не знал, каким образом был доставлен (дома на тот момент никого не было), но очнулся в больнице. В дверях мелькала спина отчима. «Твою мать..! – всё, что могло прийти в голову Святика…». Да, момент оказался не из лучших. И ничто не могло отвернуть от смертоносного напитка его организм, как спасение со стороны этого человека. Тот разговаривал по телефону, и пока не замечал восставшего из подсознания пасынка. Святик в свою очередь подумал – лучше притвориться спящим, и снова прикрыл глаза, но внимательно слушал. Звуки шагов оставались всё на том же расстоянии – где-то в коридоре – вместе с обрывками скомканных и пожёванных слов. Отчим растворился в тех звуках. Сквозь щели глаз Святик видел пустую дверь. «Похоже, ты начинаешь приходить в себя, стервец…!» - Голос заставил вздрогнуть. Каким-то немыслимым образом отчим оказался рядом, а Святик того не заметил. А разорвала «идиллию», не дав развития монолога, ворвавшаяся мать Святика с паническим видом, влетевшей в окно вороны. Святик предполагал, во что могли развернуться те слова… Отреагировать на мать – надо более претвориться не пришедшим в себя, - иначе она измучит вопросами. «Уколы ему какие-то поставили… - начал объяснять ей отчим, - сказали, немного поспит – придёт в себя «огурцом»..!»…

В общем, с тех пор кофе не капли.

Да и «по чаю пройтись» - тоже не любитель. Так иногда, но не дома. Во рту после него вяжет, язык покрывается налётом, который не знаешь, чем снять. Так что, ни того ни другого в доме Святика впредь не было.

«Ты бы хоть завёл для гостей… - говорила мать, - а то и угостить-то нечем…!».

«Их у меня не бывает. – Отвечал Святик.», но она возмущалась, мол, а как же они с отчимом.

«Вы можете и дома попить… и вы не гости, а Савик может сельдерей поживать… полезно…».

Отношения у них со Святиком были не самые блестящие. Святик любил мать, но своей, особенной любовью, - она понимала, в чём дело. Её муж не давал ему покоя. Отец Святика уехал жить в Португалию, когда развёлся с матерью. А после него было трое мужчин, включая действующего мужа. С каждым новым браком матери, Святик становился, ни то, что грубей, ему поначалу было обидно, а потом безразлично. Конечно же, это не было схоже с жизнью Эльдара Романовича, но хотелось бы видеть более здравомыслящего человека – тебя родившего и вырастившего. Что влечёт людей друг к другу, Святик не понимал. То ли им хотелось утешения со стороны, то ли материальной поддержки, то ли нужен постоянный сексуальный партнёр, - говорят всё это важно, и ещё что-нибудь можно накопать. Во всём этом Святик не нуждался и, потому была не понятна надобность семейной жизни и просто «специальных знакомств». Так что Святику жилось вполне комфортно и одному. В свои тридцать лет он даже не поцеловал ни одной девушки…, ах нет, была одна, в шестом классе какие-то девочки играли на перемене на спор, проигравшей выбирали «жертву», и она должна была подойти и поцеловать «по-взрослому». Святик попал в поле зрение заигравшейся компашки, а после – месяц отмывался от слюнявого рта. Речи о половом контакте вообще быть не может – у него вовсе не возникает мыслей. Как-то его назвали геем, но это не так. Обижаться он не стал, проигнорировав, он быстро тем рассеял интерес публики, и скоро все позабыли о сплетни, которая тут же упал, где и взлетела. Святик был весь в себе, в своих мыслях и не далеко идущих идеях. В общем, жизнь матери находилась за рамками его понимания. А от Савика – отчима, ему не было бы ни холодно, ни жарко, не свяжись он с ним на профессиональной арене. Вопрос: как отвязаться от этого человека? – Был актуальным. Помощь же найти не так просто.

Пока Святик пил сок, а перед тем выспавшись, как следует, издательство «Нос» было опечатано федеральной службой, главный редактор арестован за антиполитическую пропаганду, а Ежов Савелий Стефанович – основатель издательства, скрылся в неизвестном направлении.

Споласкивая стакан одной рукой, Святик потянулся за требующим его телефоном.

Когда-то он уже встречал номер, светившийся на экране.

- Алло... – рассеянно протянул Святик в трубку, пытаясь вспомнить, с кем могли быть связаны эти цифры.

- Святослав…? Верно?...

Таких знакомых номеров посыпалось один за другим на экран.

Звонили издательства, предлагая сотрудничество. Договариваясь о встрече, каждую записав в блокнот, Святик поднял очередной раз трубку. Ошеломлённый случившимся, он ощутил в себе прилив сил и море непонимания, почему у всех поменялось отношение к нему. Сутки назад его никто не хотел слышать, а теперь его рвали не части.

Но голос в трубке смёл рассуждения. В мановение ока комната приобрела вновь привычно серые оттенки.

- На одном из мостов центрального парка вас будут ждать две лошади. Одна из них у вас попросит сигарету, но так как вы не курите, вторая попросит воды. Сигареты покупать не надо, а воды приобретите, пожалуйста, по дороге. Уж больно эти лошади потеют…

Это был женский голос, и он оборвался гудками.

 Святик стоял, точно обухом ударенный по голове, а гудки в трубке, словно стали звоном в ушах после оглушения. Пытаясь собрать сказанное, ему больших трудов составило найти куски раскиданного рассудка.

«Чёрт возьми! Какие на хрен лошади?! Мир, что, вокруг с ума сошёл?! Не понимаю! Кто вообще эта женщина…?» - Святик на секунду замолчал. Перебрал то, что пришло на ум. Искромётно. С трудом сумев удержать, тут же постарался развить: - «А может это из шайки-лейки старика? И не обязательно участник кабинетной сцены… Их вон, полон «дом офицеров». Даже тот, когда мы входили со стариком, подбежал, еле докурив, открыть дверь. Ещё так на меня покосился, будто я ему…, нет, им всем должен по гроб своей жизни. Ах, да и чёрт с ними со всеми. Старик мне предложил помощь, которой я так и не дождался, а в ней теперь и не нуждаюсь. Вон сколько звонков с предложениями… Выбирай любое издательство…»

Святик ещё долго продолжал беседу с собой, сам не заметив того, как оделся, вышел на улицу, и уже добравшись до центрального парка, очнулся, огляделся, и спросил себя вслух:

- Ну и, где мне их искать?

Вспомнив, что говорил женский голос, перебрал мысленно все мосты, что могли быть в парке. Так как стоял в ста метрах от одного, а их всего три, направился к нему.

Мост был пуст. Постояв минут пять, вспомнив встречу с художником именно на этом месте, двинулся дальше.

Второй мост был через эту же речку, но было там более людно. Сама переправа крепче, больше. Над речкой сильно не возвышается. В отличие от предыдущей, по ней можно проехать на машине. Свежий асфальт, белые балюстрады с самыми незатейливыми балясинами, те, что напоминают вытянутые амфоры, один тротуар и одна велосипедная дорожка. Нечасто проезжают медленно машины, переправляясь, въезжают на платную стоянку.

Понаблюдав за происходящим не много, Святик собрался уходить. Но вдруг на мост зашли две лошади, и направились в его сторону. Одна была поменьше, вторая покрупнее. Они шли и фыркали. Не решаясь предполагать дальнейшие действия, Святик стоял, как вкопанный. Коль всё так, как ему сказали, то эти действия будут изображаться в виде человеческой речи со стороны этих животных. Они подошли впритык, когда Святик вспомнил, что не купил воды. Ища ларёк, Святик оказался между кобылами, а не услышав ни слова в свою сторону, понял, что сходит с ума, и не на шутку распереживался. Одна из кобыл махнула хвостом, задев его плечо. Святик вновь стоял, рассматривая гуляющих людей. Ему самому жутко захотелось пить. В горле всё пересохло, и хотелось прокашляться.

На этот раз ларёк с водой попал в поле его зрения, и он поспешил купить бутылку холодной минералки. Двумя глотками он утолил жажду, и собрался идти к третьему мосту, - его трудно отыскать. Мало кто к нему наведывается. Старая, дряхлая переправа, заросшая кустарником и деревьями. Святик как-то был там в позапрошлом году, - еле прошёл по так называемой тропе, а на мост заходить побоялся – уж больно стар и не внушает доверия.

Только и успел закрыть бутылку, не совершив полного шага, услышал за спиной:

- Закурить не найдётся?.. – Голос, будто из бочки, а сказанное, точно, зависло в воздухе. Не дождавшись ответа, этот же голос заключил: - Если не курите – не беда – мы не огорчимся!

Святик повернул голову, и ему почему-то стало смешно, но он сдержал себя, лишь почесав затылок.

Сквозь лошадиный рот смотрело уставшее, но улыбающееся лицо, а рядом топтался такой же костюм. Две лошади – серые лошади в белых яблоках. Ну, прям, два орловских рысака.

- А водички можно?

- Неплохо было бы, а то потеем, как лошади… - на сказанное повисла тишина, и последовал двойной хохот. А Святик лишь улыбался, приподнимая озадаченно брови.

Не думая долго «орловские рысаки» опустошили бутылку в полтора литра.

Народ проходил мимо, каждый хотел заглянуть лошадям в рот. Маленькая девочка даже попросила папу, поднять её…

Когда один из костюмированных пошёл выбрасывать бутылку, второй подошёл к Святику поближе и сказал:

- За вами нету слежки…? – точно оглядываясь по сторонам, лицо в глубине костюма подвигало глазами. А Святик пожал плечами. – Надо быть осмотрительным. Вам тут передали… - из живота «лошади» высунулась человеческая рука. Всё внимание людей на себя взял «конь» отправившийся к урне (не иначе, так было всё запланировано), и без свидетелей удалось принять передачу. – И… мама попросила быть осторожней… - чудаковатый тон превратился в задорный смех.

«Идиотская работа..» - подумал Святик. Почему люди на неё соглашаются?  

В момент мысли Святик сказанному удивился и растерялся. «Лошади» стали фотографироваться с людьми, и задать вопрос – что за мама – было уже невозможно. А видя, что дожидаться показаний бесполезно, Святик решил уйти.

 Найдя отдалённую лавочку, и сжимая в руке нечто, умещавшееся в плотно сжатом кулаке, Святик какое-то время просидел в трансе. Он задумывался над жизнью, точно над сном. Теперь он не имел того запала, что был в нём сутки назад. Отмахнувшись от назойливой мухи, беспрерывно жужжащей, он, наконец, разжал кулак.

На ладони лежал маленький бумажный свёрток, плотно скрученный, похожий на гадальные рулончики, - те, что достают из коробки попугайчики. В своё время – незамысловатый промысел цыган – и самый безобидный…

- Дядя, а вам лошадка тоже конфетку дала..? – Неожиданный детский голос оборвал ход мыслей, и Святик улыбнулся в ответ, лишь покачав головой.

- Даша, не приставай к людям..! – Подбежала бабушка девочки, быстрым взглядом скользнув по внешнему виду Святика и более длительно засмотрелась на ноги… - Простите, она у нас очень общительная…

- Ничего, пустяки… - Отреагировал Святик, а сам опустил глаза, сопровождая взгляд пожилой женщины.

На ногах красовались домашние тапочки.

- Бабушка, а почему дядя в тапочках? У него, что, нету сандаликов?

Об этом они разговаривали уже отдалившись.

- Не знаю, наверное, нет… у него возможно и домика нет…

- Это как? – Не унималась девочка.

Бабушка же, явно не зная, что отвечать, как это привычно бывает, говорила, что зря:

- Как у собачек и кошечек...

- Ну, у нас же кошечка в домике живёт..!

- Но есть и другие кошечки…

- А это, по-твоему, другой человек..?

- Все люди разные…

Они уходили всё дальше, и слышно их было всё хуже. Скоро, их беседа растворилась в людской суете. А Святик посмотрел на свою поношенную домашнюю одежду. В голове его не укладывалось, - как мог так не задумываясь выйти. Ну, ладно – потасканная футболка; ну, бог с ними – со штанами, схожими на пижаму (в чём только не ходит молодежь), но тапки – две медвежьи лапы…

В машине валялись кеды, вытрусив мусор, Святик натянул их с большим трудом, - они стали какими-то маленькими. Здесь же, не выходя из машины, он развернул свёрток с ёмким содержанием:

«20.00, старый-престарый мост.»

Нужно быть полным кретином, чтоб потащиться сквозь заросли, туда, где не бродит ни души; по зову неизвестно кого.

«Не так уж и малы…» - Разминая ноги, рассудил Святик. А после вынесения вердикта кедам, он уже поставил на суд и самого себя, когда сошёл на чересчур узкую тропинку, раздвигая ветки: «Кретин…». Лаконично? – Да! Повернём обратно? – Нет!

- Я вас, здесь, вечность стою, жду! Где вы ходите? Поедимте! – Сказанное нос к носу, ошеломило Святика. – Давайте, прыгайте в лодку, а я следом за вами. Вы погребёте...

Непонятно, как, но перед ним, бог весть, откуда, возник взъерошенный мальчишка. Это был не Эрик. Святик о нём подумал сразу. Этот поменьше ростом. Его торчащие в разные стороны волосы, были светлы, а у Эрика – тёмные и стрижены коротко. Мальчишка стоял на камне и пробравшегося сквозь кусты Святика, встретил он тут же лицом к лицу.  

- …а, куда плыть-то? – Залезая в лодку, теряясь, спросил Святик.

- Туда. – Взмахом руки мальчишка указал направление.

- И что там?

На данный вопрос пацан не ответил. Но уткнувшись в какой-то квадратик в руках, задвигал пальцами. Погода была пасмурной, и смеркалось раньше, - оттого разглядеть предмет сложно. Если бы это был телефон, свет с экрана отражался бы на лице, а так оно находилось вместе с прочим во власти всё гуще сбивающихся сумерек.

Святик не был большим специалистом по гребле, лодка выписывала кривые зигзаги, а вёсла хаотично и невпопад рвали поверхность воды. От такого движения мальчишка выглядел, как шарнирная кукла. Его лицо даже смотрелось подобно фарфоровому и, как намеренно, волосы напоминали игрушечный канекалон. На кого-то он был похож – Святик не мог понять, на кого же. Пытаясь рассмотреть, Святик забывал следить за рекой, которая грозила то мелью, то торчавшими из воды ветками, корягами, то самими берегами, ведь речушка и не была слишком широкой. Мальчишка, точно, так и надо, не обращал внимание на нелепое управление судном.

Горе-гребец кряхтел.

- Во что играешь? – Спросил Святик, совершая очередной рывок веслом, от чего лодку повернуло.

Мальчишка хихикнул…

- В пятнашки…, правда, плохо уже видно.

- Это квадратики с циферками?

- Ага.

- Знаю.

- Откуда?

- Этой игрушке «сто лет в обед»..!

Мальчишка хмыкнул, чуть скривившись, словно удивился сказанному.

- Не могу последнюю цифру поставить...

- А это, как у меня с кубиком Рубика – вечно крышу собрать не получается… нет, два раза вышло, а потом как-то не давалось.

- Что за крыша?

- Верхняя сторона… - Святик бросил весла, и, образовав «колодец» одной рукой, другой накрыл сверху.

- А-а-а!

- Или ты…

- Та знаю я, что это такое. Я его собираю каждый раз, когда берусь. Даже алгоритмы меняю. А это – у бабушки в ящике нашёл. Думал, гораздо проще кубика…

- Ну, вроде, как – да!

- Значит что-то здесь… – Мальчишка постучал указательным пальцем по виску. Закрыв коробку, посмотрел на Святика, поморщил нос, сдвинул брови, оглядел воду за бортом…

- Первый раз?

- Что именно?

- Гребёте…

- Не приходилось раньше.

- То-то я и вижу... Ну, нам не долго ещё плыть.

- Ну, то ладно! А зовут хоть тебя как?

- Елисей! – Как бы восклицая, произнёс мальчишка. Его щёки, будто разрумянились на сером воздухе.

- Что за конспирация, Елисей? – Продолжал не сдерживать себя Святик. – Я, правда и сам не знаю, зачем всё это делаю. Если б такое прочитал в книге, то принял бы за явный абсурд… Недолжен человек, в нормальной жизни, ехать «наобум Лазаря».  

- Бывает, и небо видишь такое, что на картине выглядело бы выдумкой. – Мальчишка явно не собирался признаваться.

- Ну, так кто там меня ждёт…?

- Велено не рассказывать… - отрезал Елисей. И полез в лежавший на дне лодки рюкзак. Его сложно было рассмотреть (краски дня стали сливаться в один серый сумрак, ни тени, ни света, одни призрачные образы), но Святик понял это потому, что в руках у Елисея оказался телефон – довольно скромный, явно чтоб, лишь совершать звонки. Он быстро набрал номер.

Мгновение, - Святик слышал, как идут гудки.

- Ба…? Мы уже подплываем.

Сотовый вновь был отправлен в рюкзак.

А взгляд Елисея устремился вдаль.

Значит, плывём к бабушке.., это мало о чём говорит, конечно.

В голове Святик стал рисовать портреты, - какой могла быть бабушка Елисея. Взъерошенные волосы мальчишки никак не вписывались в образ, ждавший на каком-то из берегов проплываемой реки. И зачем?

Нос лодки упёрся в берег.

- Всё! Вылезайте… Вёсла в воду не бросайте…

Святик не знал, как поступить – куда деть вёсла, он ума не мог приложить.

- Ох, дайте! – Не выдержал мальчишка. – Это ведь гораздо проще ваших пятнашек. – Елисей налёг на вёсла и, перевернув через борт, уложил в лодку.

Дожидаясь мальчишку, Святик огляделся вокруг – ни души, ни фонаря, лишь сплошные деревья. Он не припоминал, чтоб здесь ему доводилось бывать. Более того, он удивился, что это всё ещё город, предполагая, всё-таки, что в этих местах ещё, и кто-то живёт. Иначе, зачем они сюда плыли?   

Елисей деловито подошёл к Святику, в его руке загорелся фонарик, который он направил на тропинку, пролегавшую сквозь высокие заросли.

- Нам сюда… - и будто увидев беспокойство на лице Святика, Елисей тут же подбодрил: - Нам метров пятьдесят пройти осталось.

Так и вышло – метров через двадцать они повернули, и увидели тусклый свет во дворе. Этот свет освещал крышу маленького домика, стараясь пробраться сквозь щели забора и калитки. Совершив ещё тридцать шесть шагов, они оказались возле двора. Елисей первым шмыгнул вовнутрь, оставив всё нараспашку. Когда вошёл Святик, - повисла тишина. По верху пролетал, хлопая крыльями проснувшихся ночных птиц, ветер, и заурчало в животе. То ли – нервы шалят, то ли таки кушать хочется. Кроме, как попить сок, Святик ничего не съел после суточного сна.

Калитка закрылась за спиной, клацнула щеколда. Мальчишка, наворачивая круги по двору где-то что-то закрывая, куда-то что-то убирая, наконец, точно, не обращая внимания на Святика, подбежал к двери дома, скрывшись в нём. А Святику оставалось ждать, когда его пригласят. Он чувствовал себя в дурацком положении, на нём старая поношенная одежда, маленькие, жмущие кеды, находясь «за тридевять земель» от дома в полной темноте, было неизвестно, как возвращаться обратно, документы и ключи оставлены им в машине; он, словно видел сон – не иначе, как продолжая спать после «сумасшедшей компании».

За дверью дом молчал.

На окне стоял ободранный фикус, освещённый тусклым светом оранжевой комнаты, на фоне стареньких, избитых временем занавесок. Больше сказать было нечего, - внешне обычный деревенский домик, пока покрытый вечерним сумраком, тишиной и прохладой.  

Над головой шелестела листва, выкрикивали свой клич птицы, нет-нет и хлопнув крыльями.

Рядом что-то подвыв, зарычало, издав звук похожий на чавканье, - так делают собаки. Но Святик отреагировал не сразу, он слил все звуки воедино, не придавая, ни одному особого значения. Когда же дверь распахнулась, и на пороге оказалась перед Святиком знакомая женская шевелюра, которую недавно он видел, но вспомнить сразу не смог, перед ним прошла, покосившись, кавказская овчарка. И тут-то его облило потом, да таким холодным, что он вздрогнул. Продолжая стоять на месте, он ни сразу сообразил, что в дверях его встречает Любовь Герасимовна.

Создавалось впечатление безмолвности в каждом её движении. Все её шаги запечатлевались полом беззвучно. Руки, свесившись вдоль тела, иногда пошевеливали указательным и средним пальцами, точно по какой-то странной привычке, - что-то перебирая. Будучи в кабинете она была одета в чёрное крепдешиновое платье с белым воротничком, теперь на ней был старый халат коричневого цвета, а поверх него повязан белый фартук в красный горох, размером со среднее яблоко. Лицо сейчас выглядело живым, она смотрела с остротой в глазах и слегка улыбалась. Там, в кабинете её вид был странным, словно принуждённым, её, будто всё тяготило, не давая покоя. Святик видел нового человека. Да, и уже не хотелось назвать её Эйнштейном, - не взирая, конечно же, на причёску. Также Святик уловил от неё запах рыбы, - что было, конечно, не очень приятно (рыбу Святик не любил).  Что касательно дома – это было весьма скромное убранство, - Святик не ошибся, взирая ранее на окно с ободранным фикусом… Кроме него здесь были ободранные крокусы, драцены, китайская роза, и по всей видимости, над этим постарался серый полосатый кот небывалых размеров, который сидел сейчас на стуле, то в упор смотря на незваного им гостя, то нервно полизывая одну из передних лап, не решаясь преждевременно её опустить. Ещё одно: в доме постоянно кто-то играл на фортепьяно. Мальчишки видно не было – может это – он. Самотканые половики устилали пол; у одной стены стоял «Сталинский диван», рядом с ним возвышался шифоньер, оставшийся с тех же времён. Так встретила Святика первая комната. Вторая – была с телевизором, накрытым скатертью, а сверху стояла ваза. Это сильно удивило Святика – он никогда такого раньше не встречал. Рядом стоял диван (поновее увиденного ранее), но почему-то не напротив телевизора. Полка с книгами, сервант полный хрусталя и керамики, швейная машинка с ножным приводом, два стареньких кресла с погрызенными подлокотниками – видимо следы «пушистого полосатого домоседа».

Тишина.

И… снова звуки фортепьяно.

Третья комната оказалась настолько отличённой от предыдущих, что возникало ощущение другого мира. Словно в трёх временах побывал Святик. В этой комнате всё было новым, ультрасовременным, - пол из ламината, натяжной потолок с точечной подсветкой, минимум мебели (один кожаный диванчик, длинный пенал из стекла с книгами и современными статуэтками, большая плазма, напольная ваза и такие же, как в кабинете Эльдара Романовича часы на полу, на столе ноутбук). И среди всей этой современности, казалось надменно, стоял музицирующий инструмент – самостоятельно.

Появился Елисей.

А Святик, как вкопанный стоял и смотрел на кем-то заколдованное пианино. Елисей видя удивлённое лицо, спешно комментировал:

- Это наша «Фонола Хупфельд»…

И воображению Святика предстал призрак, живущий плечом к плечу под одной крышей с хозяйкой дома (но вопрос: кто из них хозяйка?).

- Это пианола. Её отличие от обычных её родственников в том, что она может играть без музыканта. Её изобрёл Людвиг Хупфельд в 1887 году... – Разрушив сказанным полёт Святиковой фантазии, Елисей разулыбался.

Затянулась пауза. Внук посмотрел на бабушку, она сделала несколько жестов, а он показал ей также что-то в ответ.

- Бабушка хотела бы, чтоб вы присели на диван. У неё есть с вами… к вам… разговор.

В дверях показался кот. Оглядев присутствующих, а затем комнату, он фыркнул, потрусил головой, быстро развернулся, и убежал. Не по духу, стало быть, приходится ему это помещение.

А Елисей продолжал общение с бабушкой. После они присели следом за Святиком.

- Да, кстати, бабушка спрашивает, вы кушать хотите?

Есть, конечно, хотелось, но: во-первых: неудобно. Во-вторых: кухня чужая, а это самое главное, потому что, когда станет плохо (а Святик был в том уверен), то будет не до приличий.

- Не хочу, спасибо!

Елисей покачал бабушке головой, а она что-то показала рукой.

- Тогда начнём! – Чуть ли ни торжественно объявил мальчишка.

Любовь Герасимовна пересела на диван к Святику, а её внук сел на стул перед ними. Святик ощутил запах рыбы более остро.

Руки писали по воздуху свои загадочные иероглифы.

- 1967 год, третий класс фортепьяно.

Меня мать потому и отдала в музыкальную школу, что слух был у меня, более чем, идеальный. Хотя сама я того не понимала.

« А где ты ещё встретишь человека, - говорила мать, - чтоб так же, как и ты слышал Моцарта за три квартала, из тихо играющего патефона и нота в ноту его напевал…?»

Похоже, нигде я не видела! Да и, где мне было встречать и, когда? Мне отроду было-то восемь лет. Я, лишь думала, что слышать так в порядке нормы. Но маме виднее было, она в шесть раз больше меня прожила, - рассудила я.

Отправилась я изучать музыкальную грамоту.

Урок сольфеджио вёл сорокадвухлетний мужчина. Я жутко не любила его занятия. А его бесил мой слух. Слышала я в звучании ноты больше, чем следовало. И, когда я пропевала нажатую им клавишу, он кривил лицо и сквозь зубы процеживал: «Я что разве так нажал…?»

Дело в том, что когда я слышала настоящую… ну, оригинальную музыку, то там был всегда отлаженный инструмент. А в нашей школе лишь одно пианино было идеально настроено. Стояло оно в закрытом кабинете, но нам говорили, колки его стёрлись, и настроить невозможно. А так как на нём играл и обучал игре легендарный преподаватель школы, то оставили в память о нём, даже подписали.

Однажды кабинет был открыт. Там убирали. Я же пришла раньше положенного времени на полчаса. Никого не было в школе. Царила тишина и изредка гремело ведро. Я аккуратно заглянула, уборщица усердно тёрла пол. Я тихо вошла, и встала рядом с инструментом. За спиной тёрла пол тряпка, а мои руки открыли крышку, и коснулись клавиш. Сначала беззвучно, а затем: «ТАДАДАН - …» - первые три аккорда из «сонаты №8, Бетховена», а за мной раздался визг. Чуть ли не до смерти испугалась баба Валя, и выбежала прочь, бросив швабру. Я только вздрогнула и обернулась. В дверь спустя полминуты просунулась обмотанная платком голова с бледным взмокшим лицом.

- Ты что ли, Любка? – Лицо, как известью покрылось. А я лишь поздоровалась.

- А я уж думала, не иначе, как сам Никифор Палыч вернулся с того света… ой, Господи! Прости душу мою грешную! – И давай креститься, будто её заело.

А я продолжила играть.

Это был хороший инструмент – его звук напоминал мне записи, что лились из-под рук мастеров, там за пределами винила. Отбрасывая шуршание иглы, я внимала звучанию нот.

- Ты бы, хоть предупредила… - не унималась баба Валя, - …разве ж так можно?! Хорошая ты девочка, но спонтанная какая-то, неожиданная…

- Простите..!

- Да, что уж… ты это… недолго… оно ж вроде, как нельзя.

Я покачал головой, и через минут пять опустила крышку пианино. А баба Валя после меня протёрла пол и замкнула кабинет.       

- Эту пиянину* сам Никифор Палыч купил, ни одного настройщика до ней не подпускал… всё сам… Лет восемь стоит без хозяина. Как помер, так и умолкла. Ага, и вот с тех пор первый раз и услыхала… То ж и испугалась дюже. Ну, да ладно! – Махнула тряпкой и пошла выливать воду.

А преподавателя по сольфеджио бесило мнение других учителей обо мне, - те за меня сильно вступались и говорили, что тот ко мне чересчур пристрастен и помимо того относился с незаслуженным пренебрежением.

И вот очерёдной урок. У преподавателя окончательно сдали нервы, и он швыряет мне в лицо, схватив с пюпитра, нотную тетрадь.

Сразу я не плакала. Плакала потом, - когда произошло самое страшное.

- А вы, что, матери ничего не сказали!? – Возмутился Святик, сначала в сторону Елисея, а сообразив создавшуюся ситуацию, повернулся к рядом сидящей Любови Герасимовне.

Она покачала отрицательно головой.

- Но, почему?! – Не унимался Святик.

Последовал набор жестов. Их подхватил Елисей:

- А вы сказали своей матери о проделках вашего отчима, когда он был вашим учителем в школе?

- Она сама узнала об этом. – Быстро дал ответ Святик, но засечку сделал по поводу осведомлённости своих оппонентов о его жизни.

- Вот и моя мать позже всё узнала сама.

Я просто не стала драматизировать. Вышла из класса и больше не вернулась. Ходила целый месяц непонятно куда.

Одна из учителей пришла к нам домой, и спросила, почему я не появляюсь в музыкальной школе. А мать спросила с меня со всем, так сказать, пристрастием. По поводу сольфеджио я не заикнулась и, никто из учителей об этом случае ничего не знал, соответственно матери они сказать не могли. Сказала спустя три месяца баба Валя – наша уборщица. Она давно настраивалась, и мало того, чтоб сказать моей маме, чтоб устроить взбучку «мистеру сольфеджио» (ему она поставила солидный фингал, разбила нос и опозорила на всю школу), который вскоре вспомнил обо мне, решив отомстить. Но опять меня спасла баба Валя.

Я снова стала ходить в музыкальную школу. Преподавателя по сольфеджио уволили. На его место пришла женщина, и всё было тихо и спокойно. Пару раз я встречала его на улице, делая вид, что его не замечаю – быстро проходила мимо, спеша скрыться за ближайшим углом. А новая учительница была тихой, можно было подумать о её безразличии. Уроки свои проводила с полным равнодушием к работе и нам. Спустя время она уволилась, говорят, чем-то заболела, а позже дошёл слух, что она умерла. Городок был маленький, специалистов взять не откуда, приезжать никто не хотел. Пришлось вернуть прежнего… Он же изменился, и уже не вёл свои уроки, как раньше – теперь он был обходительный, объясняя всё до последнего. Он даже попросил у нас с мамой прощения. А баба Валя предупредила его, что за ним следит, но он повода усомниться не давал.

И вот подружившись с моей мамой, сделал ей через месяц предложение. Жили мы в маленькой комнатушке местного общежития, а у него был дом с палисадником. В общем, ясно, что мы переехали в его дом. Детей у них не было общих, росла я и дальше одна у мамы. А разговор один услышала – довольно неприятный. Он обвинял мать в бесплодии (но меня ведь она родила, что и старалась доказать ему). Тогда я первый раз услышала слово «импотент», которым назвала его мать. И в тот момент, когда я заглянула на кухню, мать крикнула и повалилась на пол, а у отчима в руках была сковорода. Лужица крови образовалась под головой упавшей мамы. Я остолбенела. Не могла сдвинуться с места, а он, явно предвидя заранее, спокойно на меня глянул, вымыл ручку сковородки, вытер полотенцем, поставил стул на то место, где стоял во время удара, завернул меня в полотенце, поднял на стул и, вручив орудие убийства мне в руку, вышел из дома. Вернулся он с милицией.

Вот тогда-то я и плакала. Понимая, что маму не вернуть, я не знала, как жить дальше.

- И вас посадили..? Ну, или, как там поступали с детьми..?

- Не важно, как поступали с детьми. Абсолютно не важно! – Любовь Герасимовна опустила руки, её внук замолчал, смотрел на бабушку. Она огляделась по сторонам, встала с дивана, и прошла через комнату. Наклонившись, подняла гантель, прикинув вес, раскрутила, поменяла блины и поднесла к Елисею. Он посмотрел странным взглядом на бабушку, а она жестом попросила его взять снаряд в руку. Было видно, что мальчишке следует стараться, чтоб держать. Следующим жестом была просьба поднять руку с этой тяжестью, стараясь замахнуться. Мало что вышло у Елисея. Любовь Герасимовна махнула рукой и села на место.

- Вот видите! - продолжили они.

Святик смутился.

- Я не могла поднять сковородку. И милиция это понимала, и безоговорочно приняли тот факт, что я не совершала этого преступления. Зарёванная, я сидела на корточках с ногами на стуле, опёршись подбородком в сковородку. Отчим, руководствуясь, не пойми чем, решил повесить на меня свой косяк. Но следователи, понимая всё стремление преступника свести тяжесть содеянного к минимальной мере наказания, а лучше вообще остаться безнаказанным, отправили его за решётку, без лишней арифметики, на пятнадцать лет.

Мать похоронили, а меня отправили в интернат.

Сильно переживала баба Валя, когда все лишь поохали-поахали, она хотела меня забрать к себе. Но… ей отказали, - мол, старая очень и ряд прочих проблем, которые на неё возлагались по удочерению, были ей не по силам. А навещать меня приходила. С гостинцами, подолгу что-то мне рассказывая того, что я не помню.

А потом я осталась одна. Настал день, когда баба Валя не пришла. Не пришла она и на следующий день, и на следующий… А я выглядывала в окно, - садилась и часами смотрела не идёт ли замотанная в платок голова. Она не шла.

Когда я выросла, то поняла, что баба Валя умерла и, как не крути, я всё равно осталась бы одна.

Елисей смотрел на бабушку сосредоточено, иногда переводя быстрый взгляд на Святика.

Святик пока не имел ни малейшего представления, зачем ему всё это знать, но для себя брал на вооружение, как материал для книг. Ведь столько историй им было услышано за короткое время. Он не страдал дефицитом фантазии, и мог с лёгкостью сложить текст из воображаемого. Но знал прекрасно, - что лучше не придумаешь, когда тебе на подносе подают готовые сюжеты, при этом так качественно изложенные.

Поэтому ему было интересно лезть сквозь заросли, ехать на встречу с псевдоживотными, выслушивать, на первый взгляд, маразматиков…, но видимо и стоит прислушаться, а ещё призадуматься – ведь просматривается существенная связь представленных образов и его с ними в том числе. И пусть некоторое призрачно, но, - по всей видимости, пока – например, та же баба Валя. Её ведь тоже напугали, как и родственника Святика, но не умерла она от разрыва сердца. А ещё приведённые его вниманию люди, имеют схожесть историй своих родственников, опять-таки включая Святика. В частности отличились матери. Затем стоит обратить взгляд рассудительности на намерения попыток суицида и то, что соискатели смерти разделены на группы, различимые в видах акта, но при этом же что-то ведь их объединяет – завуалированное от глаза людского – простого обывателя. И что хочет потребовать за помощь Эльдар Романович, можно лишь пытаться догадываться. К примеру – написать книгу – совершенно нового жанра. Так это было бы интересно, но к чему устраивать экивоки, и не сказать всё, как есть. Так и так мол, Святослав, есть возможность вылезти из этой ямищи, но надо написать книжонку на страниц, эдак пятнадцать, авторских, а, то и двадцать, только сюжетик такой вот хочется…

Ход мысли Святика нарушили  довольно громкие звуки «Фонолы-Хупфельд». Пианола заиграла неожиданно громкую прелюдию. На это не отреагировали Любовь Герасимовна и Елисей, их руки что-то бурно обсуждали. Для Святика же эта «речь» была, точно тёмный лес. И у него возник вопрос: А что же всё-таки случилось с Любовью Герасимовной? Она ведь, выходит, судя по рассказу, вполне была говорящей.

                                                     10        

«Нос»…

. . .  

( Душа нараспашку; Герасим…)

Кот снова появился. Он заглянул в комнату, где порхали руки, сидел задумчивый гость, и изливала свою «душу» в миноре пианола. Кот, явно где-то полазил мордой, - его нос был измазан чем-то белым, и именно там, где не в состоянии достать языком, но всё же, одновременно с тем, как он таращился на Святика, старательно вылизывал длинным языком свои щёки. Он, точно, принюхивался к атмосфере новомодной комнаты, стараясь не пересекать положенной границы – положенной им. Иногда кот быстро смотрел на хозяев, и вновь возвращал пристальный взгляд на Святика. Он это делал так ловко, что можно было не заметить. Тем более отвлекающим предметом работал язык – длинный, но неспособный достать там, где до сих пор были, скорее всего, сливки.

Напольные часы начали отбивать одиннадцать раз, говоря этим, что уже поздний вечер. Святик заволновался, - он упустил ощущение времени, и теперь переживал. Его тревожил неизвестный путь домой.

- Бабушка надеется, что вы переживёте одну ночь без своей постели… - Повернувшись к Святику, Елисей «подбодрил» его таким вот неожиданным поворотом событий.

Смутившись, но понимая, что деваться некуда, а истерики не про него, Святик неоднозначно согласился с выводами незнакомки.

А кот всё сидел в дверях измазанный. Глядя на него, Святик подумал об издательстве отчима. (Он ещё не знал, что произошло с «Носом»). Для него было, как pleasant surprise, изменившееся отношение издательств к нему, но в голову не могло прийти, чтобы могло случиться, ведь не так просто смыть ту грязь, которой обляпал его отчим...

Не обнаружил при себе Святик телефона, а там видимо много пропущенных вызовов. Главное, чтоб не потерялся – если в машине, нестрашно.

                                                   .

В помещении, в котором располагалось издательство «Нос» было перевёрнуто всё вверх дном – раз; сброшено, зачем-то всё в большие коробки и мешки для мусора – два; вывезена вся мебель в неизвестном направлении – три. Исчезла (бесследно) вся бухгалтерия – четыре. А пятым – стало объявление об аренде. И всё произошло без лишнего, за шесть часов и пятнадцать минут. Те пятнадцать минут, что прилепились к шести часам, ушли на прикручивание этого самого объявления.

                                                  .

Довольно яркий персонаж – этот кот, - подумал Святик, когда доедал тарелку, явно угаданного по вкусу, поданного Любовью Герасимовной борща. К нему приложились три куска ржаного хлеба, именно того, что любил Святик. Кто-то весьма хорошо знал его предпочтения, и возможно всю жизнь в целом – хотя это навряд ли, он был уверен, что жизнь его принадлежит только ему. Что интересно: мы все так думаем, а потом выходит, кому-то известно о нас всё. (Опять мысли).

А кот наблюдал за гостем с таким взглядом, точно возмущаясь и слегка негодуя на странную хозяйку – в данном случае странную для самого кота – (мол, что же ты делаешь? – кормишь чужого человека, а как же я…) Но и это снова мысли (не кота).

Вошёл Елисей, и принёс комплект постельного белья. Превратив диван в кровать, потянув за низ, мальчишка ловко застелил простынею, в изголовье бросил подушку и положил в ногах сложенное одеяло.

- Хорошей вам ночи! – Пожелал Елисей, и поспешил удалиться.

- Постой, Елисей..! – Остановил его Святик на выходе из комнаты. Сам приподнялся. Завидев его движение, кот спешно исчез, потрусив распушенным хвостом. – Можно задать тебе вопрос?

В ответ Елисей пожал плечами. Выглядело это, не сказать, что похоже на согласие, но не дожидаясь прямого ответа, Святик продолжил:

- Скажи, ведь твоя бабушка раньше разговаривала?

- Я этого не слышал. – Сразу ответил мальчишка.

- То есть ты хочешь сказать, что было это задолго до твоего рождения?..

- И до рождения моего отца – её сына… наверное…

- Почему так неуверенно? – Спросил Святик.

- Мне особо ничего не рассказывали.

- Значит, что-то произошло?

Взгляд мальчишки был равнодушным. И он вновь пожал плечами, определённо не желая делиться.

- Ешьте. – Всё, что позволил услышать Святику Елисей.

Есть было уже нечего, да и наелся.

Встав из-за стола, Святик пошёл по комнате. Кроме привычной уже двери здесь были два окна с опущенными жалюзи, и ещё одна дверь, закрытая на ключ, - провернув пару раз ручку, он в этом убедился. Настаивать более не стал.

«Фонола-Хупфельд» хранила молчание. Её массивное, деревянное «тело», словно, тяжело дышало от усталости. Святик подошёл к ней поближе. Точь-в-точь обычное пианино, лишь в корпус встроен баран, - зачем? - Святику было непонятно. Святик ничего не понимал в музыке.

Выключать свет не хотелось. Хотелось принять душ. Ложиться не свежим было неприятно. Хотя бы ноги помыть после мучительных кед. Не сказать, что они сильно измучили своим неподходящим размером, но неудобство причиняли. А постель пахла лавандой. Святик постарался закрыть глаза, но видимо, суточная норма сна утолила его организм, и теперь спать не хотелось. Встав снова, размяв ноги, Святик подошёл к пеналу с книгами. На полках не стояло ничего современного. Полные собрания томов Горького, Тургенева и два сборника стихов Тютчева. Святик не стал тревожить их покой, и подошёл к столу. Ноутбук, толстый блокнот, карандаш, ластик, две серебристые ручки, лежали так же, как у него дома. Он сел в кресло. Постучав пальцами по столу, открыл блокнот, в нём чисто, закрыл обратно. В голове роились мысли. Провести ночь в чужом доме – сродни было для Святика проведению ночи в кутузке. Хотя в кутузке не бывал – его представление о ней просто было не весьма приятным.

Постаравшись прислушаться к происходящему в доме, Святик задался вопросом: «Где могли сейчас спать хозяева дома?»

Образовавшаяся тишина показалась подозрительной. У Святика возникло явное ощущение одиночества. Куда могли запропаститься бабушка с внуком, невозможно было приложить ума. Те две комнаты, по мнению Святика, не могли быть пригодными для ночлега.

Этот ум не прикладывался и в попытке рассудить смысл своего пребывания в этом доме.

Медленно потекли минуты, отмеряя часы. Каждая минута была мучительным промежутком, и первый канувший час ознаменовался в разуме Святика, подобно вечности.

                                                   .

Эльдар Романович, совершив пару звонков напоследок дня и убедившись, что дела его идут, не сбиваясь с поставленного плана, застегнул свежевыглаженную пижаму, снял свои огромные очки, положив их на тумбочку, лёг в кровать, как всегда с надеждой, проснуться славным утром в полном здравии. Он с уверенностью намеривался прожить ещё лет двадцать плюс (не в коем случае минус) два года, - того, в общей сложности, дожить до верных ста двадцати лет. Тогда можно спокойно умирать, считал Эльдар Романович, когда дела все сделаны и удовольствие от того получено.

В планах старика было – открыть музей.

Такая мысль зародилась ещё в молодости.

Но ему все говорили, что это невозможно. И потому, как раз тогда – в молодости, Эльдар Романович прекратил общение с людьми на эту тему, а задался обеспечить себя сначала образованием, затем же финансами. При этом совершить это настолько, чтоб сделаться ни кем и ни чем непоколебимым. Только это обещало забрать кучу времени и сил, - но наивный молодой ум, решительно думал взять всё и быстро. А отдав двадцать лет на четыре высших образования, и работе сначала в школе, потом городском совете, стал понимать, что не так-то просто даётся карьера. С трудом добравшись до областного совета, повзрослел, приобрёл опыт, занимал разные высокие посты. Когда Советы развалились, и наступила волна произвола (извините время демократии) – на арену власти вышли разного направления партии, коммунисты стали не те, их власть потерпела крах, Эльдар Романович не стал засиживаться, понапрасну протирать штаны – не по-его. Положив партбилет на стол, он тут же вступил в ряды «новых», и вскоре был избран народом в депутаты. Окружив себя «сильными людьми» и научившись не только ими пользоваться за все эти годы, но и управлять, приобрёл личные «рычаги»…

- Музей?!...

Удивился однажды отец Анны.

- А что ты хочешь в нём представлять?

- Души…

Отец смутился, решив, что парень совсем спятил. Мало того, что пропадал понедельно, ещё начал идеи выкидывать бредовые.

- Какие такие души, Эльдар?...

- Человеческие.

- А как это возможно? Даже допустим, что таковые имеются в людях… Как? – Затем подчеркнул: - Да, и хорошо, что нас никто не слышит…

Эльдар на какое-то время впал в ступор.

В глазах своего приёмного отца он изменился довольно сильно после болезни. Сам же Эльдар знал, что его перемена произошла намного раньше, задолго до того, как случился этот разговор. Но об этом он ничего не сказал.

Для Николая – дочь без вести пропала, - как сообщили в местном военном управлении. А для Эльдара «перезахоронение» Анны стало второй её жизнью. Теперь её душа должна находиться под его присмотром. А «жизнь» - коей «это» здоровый человек не назовёт – дала порождение целям жизни Эльдара. И, несмотря на то, что Эльдар далёк от веры в загробный мир, ничто «нечеловеческое» не чуждо, даже самому закоренелому атеисту, - как думал сам Эльдар…

- Так что за души?.. – Слово «души», Николай произнёс, понизив тон, словно слово было какое-то запрещённое. – Или ты хочешь представить ум, чувства и способности человека? – При этих словах он чуть расправил плечи.

Эльдар не мог ответить на этот вопрос – он и сам-то не знал, и пожалел о том, что сказал отцу Анны. Ведь он подталкивал себя к тому, чтоб сказать о своей «находке», о «причине» своей недавней тяжёлой лихорадке и, понимая не весьма благоприятный исход разговора, выкрутился:

- Возможно, ты и прав, всё это глупость…

Отец Анны стал первым человеком, с которым Эльдар заговорил об этом. А вот первым свидетелем начала его коллекции мог бы стать мальчишка…

Не теряя ни секунды безымянный малолетний сожитель (он так до сих пор и не назвал своего имени), подслушав Николая с Эльдаром и дождавшись, когда второй уйдёт в свой очередной «поход», затеял слежку.

Зима в тот день сыпала снегом настолько плотно, что не было видно не то, что ни зги, своих рук рассмотреть было невозможно. Завидев такую помеху, следовало развернуться и ждать погоды. Но мальчишка без особого рассуждения, «встав на лыжню» своего предшественника, стараясь не терять след, что было весьма трудно, пустился вдогонку.

Эльдар перешёл заснеженный мост. Дорогу к землянке он знал отлично, и прийти мог с закрытыми глазами. А вот мальчишке досталось «будь здоров». Перейти мост, и ещё сделать шагов двадцать, вышло, но когда снега стало настолько много, что возвысились сугробы над головой, он попал в снежный плен. Не находя сил справиться со стихией, он затих и, если посмотреть со стороны – сдался – смирился под руку судьбы. Но мальчишка лишь дал возможность себе отдохнуть. Переведя дух, он не стал выкапываться, напротив – разрыл себе небольшое пространство, сел на корточки, отряхнул с фуфайки и шапки снег, втянул вовнутрь рукава, и затих. Снаружи мело, а под снегом становилось всё теплее.

Эльдар, зная местность, и будучи не раз застигнутым суровостью зимы, изучив её «повадки», шёл теперь по возвышенным участкам. Сойди влево, вправо – потонешь в снегу. Он это знал, а мальчишка нет. И возвращаться за ним не стал… Эльдар видел, что тот шёл за ним и, предвидя его неудачу, не оказал противления, наоборот, постарался как следует проложить ему след – туда, где мальчишка сделает привал. Непонятно было и поведение Николая. Отец Анны, наверняка заметил подслушивающего пацана, - в том был уверен Эльдар. Навряд ли Николай отправил бы мальчишку в такую погоду. Скорее бы сам пошёл. Но на самом деле, когда Николай кинулся, в квартире остался он один.

Расчистив от снега вход, Эльдар обнаружил снятый и брошенный под дверь замок. Кто бы это ни сделал – взять в толк он не мог. С трудом отперев примёрзшую дверь, Эльдар заглянул во мрак. Пахло сыростью и речной тиной. Запах реки не покидал костей Анны. Достав из кармана фонарик и совершив несколько нажатий на ручку, он осветил землянку наполовину, глубже свет проник, когда Эльдар вошёл внутрь. Согнув спину и колени, он смотрел исподлобья. Вокруг было, как всегда тихо, безмолвно и пусто. А на сооружённой из камней возвышенности в мертвенной немоте лежал кусок брезента, скрывая под собой останки «первого экспоната» вожделенного музея.

Безусловно, кости это – не душа; истрёпанная, прогнившая тряпка, не имевшая ничего общего уже с тем платьем – подавно отношения к душе не имела; да и туфли давно потеряли форму ног хозяйки. Душа должна иметь нечто большее, - то, что будет накладывать отпечаток на чьём-либо сердце, способном узреть эту душу в одной лишь истории – написанной, отпечатанной и окружённой стенами, впускающими в себя избранных. Тех, кто хоть на секунду подумал совершить над собой акт насилия – всё равно какой – не заметный или мучительный, даже до ужаса.

Усевшись на чурку за сооружённый из старых досок стол, зажегши огарок свечи и достав ручку, заранее наполненную чернилами, Эльдар открыл тетрадь, и продолжил писать, вспоминая жизнь Анны, вырывая очередную страницу с нескладывающимся текстом.

Мальчишке же под снегом было тепло. Он слушал завывающую снаружи метель, дышал в фуфайку и думал, куда же направился Эльдар.

А Эльдара встретила неожиданность, заставившая взмокнуть от испуга – в затылок что-то уткнулось, затем спросив:

- Что это ты здесь делаешь?.. – Голос прозвучал так, точно, говорил дряхлый старик.

Онемев на секунд десять, Эльдар выдавил из себя:

- П-пишу…

- Хм, пишет он… - Словно заранее в чём-то обвиняя, сказанное прозвучало пристрастно.

Эльдар, соглашаясь, кивнул головой.

 - А что у тебя там?

Говорившего хоть и не было видно, но ощущались жесты, которыми тот оперировал для уверенности, - было слышно, что человек за спиной переживает.

- Тетрадь… чернила… руч…

- Хв-ватит дурака валять… говори, а то… иначе убью..!

Само собой, в затылок упёрлось дуло с определённым намерением. Эльдар понимал цель вопроса – он не мог найти нужного ответа.

- Ну же…

- Вы о чём? – Задав этот дурацкий вопрос, Эльдар сам видел совершаемую им глупость – таким образом, он только отягощал своё положение.

- Сам знаешь… не делай из меня дурака… Что у тебя накрыто… там?.. – Старик замялся, стараясь найти ещё какие-то вопросы в своей голове. Ему, явно, это давалось с трудом. - …кто… что… эээ… с этим?...

- Если вы так спрашиваете, то всё сами знаете…

- Я… знаю… да… А что сделал ты с… этим… с ней… с ним?

Эльдар медленно покачал головой, к тому добавил:

- Ничего.

- Врёшь, поскуда! – Дуло сильней вдавилось в затылок. – Врёшь..! – Не унимался старик.

- Ну, правду говорю вам. Ни-че-го! – Эльдар сам надавил затылком на ствол, почувствовав, как приклад упирался деду в плечо.

На секунд пять затянулась пауза. Один не знал, что ответить, второй не знал, что спросить.

- А может это фашист?.. – Спросил старик, успокоившись, одновременно растерявшись… - Тогда так ему и надо… душегубу проклятому..!

- Это моя сестра. – Совершенно спокойно произнёс Эльдар.

Старик замешкался. Руки дрожью передали нервозность кончику дула, и снова вспотела спина.

- Как так…, сестра..? Ты, что её…

- Нет. Она утонула в реке год назад.

- Врёшь..! – Опять появился накал возмущения в голосе старика.

- Нет, я не вру. На берегу реки я нашёл туфли. Её туфли. Затем нырял, и достал со дна вот это всё. – Эльдар поднял руку, указывая на брезент. От его движения старик вздрогнул. – Давайте поговорим спокойно. Хотите, я вам место уступлю, сядете?

Старик обошёл Эльдара стороной, не опуская ружья – это было одноствольное охотничье ружьё.

- Не хочу сидеть… так поговорим...

- Не очень приятно находиться под прицелом…

- Потерпишь.

- Ну, ладно. Что ещё?

- Это я тебя хочу спросить: что ещё?

Эльдар посмотрел на старика, свеча облила его лицо оранжевым светом наполовину. Он, словно смотрел одним глазом, - вторая половина лица оставалась в тени.

- Не хоронишь чего?

- Так надо… - Рассуждать с первым встречным о своих целях Эльдар был не намерен.

- Ты что же это… не человек что ли..? – Кидая чудаковатые заявления, старик всё вопрошал.

- Да человек. Чего ж не человек…

- А коль так, то и похоронил бы по-людски… Ведь так? Али нет…?

Думая, что сказать старику, Эльдар так же, как его оппонент метался меж своих чудаковатых мыслей.

- Что ж медлишь? Кто чист, тот не медлит…

Эльдар пожал плечами.

- Кто знает…

- Что ввиду имеешь?.. – Обозреваемый глаз прищурился.

- Бывает сложно сказать, когда…

- Когда что…?

- Когда это тебя коснулась… и чужим людям… Да уберите вы ружьё, наконец..!

Старик не отводил ствол. А на сказанное сжал оружие крепче. Видя несгибаемость деда, Эльдар решил оставить всё, как есть.

- Мне хотелось разобраться, что с ней случилось. – Нашёлся Эльдар.

- А ты, что, специалист какой? Отдал бы следствию… да и сказал же сам, что утопла…

- Там никто разбираться не будет, а меня затаскают по кабинетам, и бог знает, что ещё сотворят…

Старик выдохнул, как-то тяжело.

- Ну, это ты прав… сказать нечего…

Дуло опустилось к земле. Напряжение с Эльдара сошло.

- Что тебе уже до тех костей… пусть бы с миром покоились… спробуй*, разберись поди, как оно всё случилось… Тебе-то не страшно самому здесь сидеть?

- А вам? Вам не страшно было меня здесь ждать?

- А чего мне-то бояться..? Ха… Смерть-то вокруг меня давно ошивается. Сразу, когда увидел это… - старик кивнул в сторону брезента, - моторошно стала, не иначе, саму «её» и узрел… подымись «она» в тот же миг и забери на тот свет. А потом, как рукой весь ужас сняло. Затем думать стал…, ведь слежу за тобой давеча, что этот нелюдь здесь творит…? (так подумал). Теперь мне не ясно, кто ты такой! Раньше-то и землянки этой не было… Сам что ли состроил?

Эльдар в ответ кивнул головой.

- Для неё, поди?

- Для неё. Чтоб не беспокоил никто…, а тут вы…

- И что понял…?

- Трудно сказать. Если она потонула, когда купалась, то понятно, зачем сняла туфли, а если решила утонуть – на туфли плевать…

- Ты вот послушай, что я тебе скажу… Я не ведаю наук, но знаю одно: трудно самому утопнуть. Несказанной силы воля потребна. Паника большая у человека, когда дышать он не в силах… Я-то знаю…

- Потонуть пытались…

- Нет. Топили меня… насильственно…

Землянка была настолько глуха, что метель, даже усилившись, не имела возможности заявлять о себе.

- Не выбраться нам из твоей норы… хоть и хорошо ты всё смастерил, и вьюги не слыхать… ща* снегом дюже привалит.

- Выберемся… - Дал ответ на сетования старика Эльдар. Дед всё ещё стоял неподвижно, уже вовсе опустив ружьё в пол. Его лицо оставалось хмурым, но он не смотрел былым взглядом.

Мальчишка под снегом не унывал. Имевший не по годам внутреннюю силу, он, точно, опытный воин-охотник затаился в ожидании того, как минует опасность. Он не страдал, не замерзал, не был напуган.

Вспомнив, как метёт метель, Эльдар подумал о преследователе, и представил его замерзающим под снегом. Но не знал он силы, содержавшейся в маленьком, всё ещё незнакомом человеке, - силы, которой не хватало ему самому никогда.

А в двух километрах от землянки: Николай с трудом добрался до моста. Видя невозможность продолжения пути, вздохнул с тяжёлой грустью…

В землянке сидели двое с потухшим желанием убить друг друга: один – ради установления справедливости и искоренения, по-его мнению, зла; второй – ради своей безопасности. Скомканный кусок бумаги Эльдар перекладывал из руки в руку. Старик, усевшись на предложенный чурбан, положив на колени ружьё, рассказал, как привязав его за ноги, опускали в реку.

- Я был тогда молод, - как ты. Моя бабка сильно захворала – её охватило безумство… да, так и есть – она сошла с ума. Потеряв в поле деда (годом раньше), она не находила себе места от печали, которой было так много, что весь её рассудок терялся напрочь. Они были всеми силами привязаны друг к другу. Куда бы дед не пошёл – бабка за ним, что бы дед не удумал – бабка тут, как тут. Дед уже психовал, - мол, вздохнуть самостоятельно не может, хотя сам же за бабкой хвостом не унимался. А однажды сел под деревом посреди поля ржаного, и не встал боле – сердце замерло его навечно. Пока бабка серпом махала, дед на тот свет и отправился безнейно*, - она оглянуться не успела, а его души и след простыл. Подошла взмыленная от работы и давай деду рассказывать, уже сама не помня что, а он уставился куда-то в сторону, будто о чём-то своём думая, а ею пренебрегая. Она на него: что мол, дурень не чуешь? – Не чуял… Ну, бабка до него, и в вопль…

- А какая связь?.. – Оборвал Эльдар старика. Тот, то ли не понял, то ли имел своё представление об изложении, не прерываясь продолжал:

- У неё глаза через неделю бордового цвета стали, а через месяц заявила, что они с дедом в баню пошли. Набрала охапку веников, взяла лохань, и, хлопнув перед нами дверью, ушла париться. Не было её полтора часа. Пришла довольная. И… голая. А на улице народ собрался – кто смеялся, кто возмущался... За год с бабкой перемена произошла такая, что мы – родные её уже узнавать перестали. Хозяйством она заниматься прекратила, хотя сама рассуждала, что всё хозяйство на ней и лежать стало, как дед помер. Он-то и знать не знал, что с его бабкой-то случится… - Старик странно прихихикнул, качнув головой. – Историю жизни связанную с бабкой неспроста рассказываю – ей обещался помочь один человек с намерением неровной души к моей матери. Он мне сразу странным показался. А мать моя сказала мне, чтоб я нос свой не совал в чужие дела… Сказала, - после пожалела, когда меня без сознания нашла на берегу реки. Хм, она-то знает, что я, вроде, как самоубийство решил совершить… Чёрта с два! Я жизнь люблю, несмотря на все её минусы – плюсов нахожу гораздо больше…

- Возможно, знала? – Внёс поправку Эльдар.

- В смысле… Ах, понял… - Старик странно отреагировал на вопрос, и тут же ответил: - Она всё ещё жива, ей девяносто четыре, и до сих пор помнит тот случай у реки… Да и причину тоже. Единственное, не желает она признавать, что я жизнью не собирался кончать. Говорит мне, наверное, с самого рождения и по сей день: «В могилу меня сведёшь..!». Раньше не смешно было – сейчас, сами понимаете…

Эльдар улыбнулся подмеченному сарказму.

- Ну, а на самом деле меня решили утопить... Помимо того, что мать меня упрекала, она ещё  и прощения постоянно просила за свою невнимательность… Так как я противником её (тому) браку был, (а он таки состоялся), отчим на меня зуб заточил.

- А бабка причём? – Не унимался Эльдар.

Старик посмотрел глазами осуждающего человека.

- Нет, ну ты что совсем ничего не понял..? Он хозяйство на себя решил взять…

- Так вам было, где-то двадцать пять лет, вы, что с хозяйством справиться не могли..?

- Какие двадцать пять? – Взгляд старика, словно, затерялся за ширмой прошлого.

- Если вы говорите, что были таким как я…

- Не говорил! – Возмутился старик.

- Как же? Вы так и выразились: «…молод был, как ты»… то есть я.

- И…

- Что и..? Вы так сказали..!

- Ты меня не путай… У меня память феноменальная…

«Ох, он даже такое слово знает…» - Удивился Эльдар, а понимая, что ничего «феноменального» нет, как и смысла спорить, решил изогнуться:

- Хорошо. Видимо я что-то вообразил.

- То-то… На чём я остановился…?

- Хозяйство на себя решил взять… - Помог Эльдар феноменальной памяти...

- Да. Я же тогда мал был…

- Ага…

Старик острым взглядом оглядел Эльдара, бросив глаз на брезент, вздохнул.

- Одной ночью я проснулся от ужасного неудобства и сильной тряски. Открыл глаза в полной темноте – думал: ослеп. А ощутив неподвижность – понял, что связан по рукам и ногам, и не просто, а в мешке. Также был перевязан рот, поэтому оставалось только мычать. Кто-то огрел меня по спине, - значит лучше лежать молча…, но я замычал пуще. Удары посыпались один за другим…  Я слышал, как скрипели колёса телеги, фыркала лошадь (причём наша), трещали сверчки, как колотилось моё сердце. Проехав же ещё немного, остановились. Никто не сказав ни слова, ни полслова стянули меня с телеги, взвалили на чью-то спину, и зашагали неизвестно куда. Там повязали на ноги верёвку, и подвесили вниз головой. Потом стали опускать, всё ниже и ниже, пока не намокла голова. Меньше было бы проблем, если б не мешок, - даже вытаскивая голову из воды, я задыхался. Вокруг лишь сверчки и всплеск воды – люди молчали (до сих пор не знаю, сколько их тогда было). Я же, как не старался, потерял сознание.

Очнулся я на берегу. Рядом со мной отчим сидел, в стороне мать разговаривала с дедом Матвеем. Голова ужасно болела и пекло ноги, - за них я был подвязан. Я помнил и помню по сей день, как всё было, но не помню то, что мне довелось услышать. Мне рассказали, как я сам повязал на себя камень, и бросился в воду… Не верю я тому. Въелись в мою память глаза отчима, которому не надо было ни в чём мне признаваться, ни о чём меня предупреждать, - я убеждён – это его рук дело…

Старик замолчал, уткнувшись в землю.

- А что с бабкой?

На вопрос старик поднял голову, округлил глаза, и возмутился:

- Вот сдалась тебе моя бабка..! Померла спустя месяц после того – чокнулась окончательно.

- А с отчимом, как потом жили?

- Полгода я жил, будто в рот воды набрав. Мать думала, что я, как бабка – одуреть решил, но я заговорил, когда отчим на войну ушёл. Откуда и не вернулся, в чём и была моя радость. А мать замуж так и не вышла.

Старик изогнул дугой губы в немом заключении, что и подтвердил словами:

- Так что вот так, не могла твоя сестра утопнуть… Или ей это далось с большим трудом.

Медленно встав с чурбана, старик пошёл к выходу, опираясь на ружьё. Воцарилось молчание. Эльдар уже не хотел ничего говорить, старик не собирался. Эльдар желал остаться один. Но незваный гость остановился.

- Я живу за вишнёвым садом. Не сложно отыскать – Герасим там один..., если помощь понадобится… и извини за нос… - Закончив, он стал толкать дверь, - та не поддавалась.

- Ну вот, я ж говорил: не выберемся.

- На себя тяните. И, какой нос?

- Мой не в своём деле…

Большая часть двери была присыпана снегом. Метель утихла, лишь падали редкие снежинки. Уже вечерело.

Под тем же снегом дремал мальчишка. А над ним пытался увидеть следы Николай. Метель занесла всё.

                                                .

Эльдар Романович почти уснул. Он думал.

Невзирая на множественные имущества, огромные капиталы и чуть ли не безграничную власть, Эльдару Романовичу всё же не терпелось легализовать свою коллекцию. Он видел себя подобно Третьякову, подобно Рериху, подобно Гастону Бакману. Чем он хуже мадам Тюссо или того же Виктора Жуэ с его усопшими душами. И многих других… Тем более, что его коллекция – это нечто невообразимое, непохожее не на что другое. Хотя это могло казаться только ему. Что все? Тот же Виктор Жуэ, собравший на стене кучку старого, кем-то испорченного тряпья и макулатуры, назвав всё это последствиями следов мучающихся в чистилище душ, пытавшихся воззвать к миру живых. Как не крути, а трудно поверить в то, что кто-то когда-то узрел чудо, а заезжий странник, проникшись историей того, подхватил её и понёс в мир, чтобы все знали, что есть на свете чудеса и, что просто так человек не умирает, но душа вечна. Не правда ли странно посмотреть на прожженную тряпку или книгу, и слепо поверить в прикосновение чьей-либо души… ну, или ещё кого-нибудь, не попытавшись разобраться. Все артефакты всегда служили по большей степени инструментом для повышения рейтинга религиозной организации. А Эльдар Романович совсем не преследует цель – доказать невообразимое своей коллекцией…   

                                               .

Святик тоже спал, склонившись над столом, когда в соседней комнате, точно, охраняя странного пришельца, чутко дремал кот с всё ещё испачканным носом, а где-то спали его хозяева.

                                               .  

Спало опустошённое уже не издательство «Нос».

И не спала только мать Святика – она не могла дозвониться ни к мужу, ни к сыну. Звонки с новостью о розыске Савика вводили её в необузданную панику.

Часть вторая

Основа современного рабства состоит в долге. Найдя способ наложить на людей долг, ты привяжешь их к себе. Чем выше будет размер долга, тем больше гарантий назваться системой. Будучи системой, ты сможешь владеть, как народом, так и их лидером…

Чтоб обвести вокруг пальца, необязательно нужна ложь, нужно верно распорядиться правдой…

                                                                      1          

Ящик…

…

(«Почта памяти»; Труба на крыше)

 Проснувшись за письменным столом, Святик с большим трудом и адской болью в шее поднял голову, оставляя её в том же положении, в котором она лежала на столе. Плечи затекли не меньше, и в пальцах стало покалывать. Посмотреть прямо было невозможно – позвонки, точно, срослись вместе и приросли к основанию черепа, при этом, словно, внимание всей нервной системы сосредоточилось на шее. На часах, на которые только и оставалось смотреть, стрелки указывали одновременно на цифру семь, а солнце, изливающееся в окна, старательно доносило о наступившем утре. Наконец.

Именно так и подумал Святик: «Наконец…».

Окончание бесконечной ночи можно было сравнить с долгожданной свободой из тюремного заточения. Опять-таки, Святика никогда не заключали, но ощущения его были далеко не из приятных, стоило ему лишь о том подумать, по телу пробегал мороз, и сводило под коленками, наваливалась паника. Ему очень не хотелось бы оказаться на скамье подсудимых, - представляя это, он был уверен, случись так – он неизбежно загремит в тюрьму. Наверное, это очередная фобия, так как в тюрьме он боялся умереть. Если поковыряться в голове хорошенько, Святик мог бы сказать, что проще найти себя сумасшедшим, нежели признать нормальным, глядя на малое количество здравых мыслей. Но возможно такой, как раз, и должна быть норма? Чёрт его знает.

Короче, хорошо, что ночь прошла. На часах – 6:35. Теперь бы домой и в душ. Душ – это самое вожделенное желание. Но наступил ли конец неожиданностям, - Святику оставалось лишь предполагать.

В дверь постучали.

Шею понемногу боль отпускала.

Правому глазу что-то мешало, - не понимая, что, Святику не удавалось освободиться от назойливой помехи. Стараясь размять залежавшиеся шею и плечи, он медленно и тем, и другим вращал. Каждый раз, когда голова смотрела вправо, что-то мешавшее глазу становилось настырнее…

…в дверь постучали снова…

Святик уже встал из-за стола, ощутив, как его ноги затекли не меньше прочих частей тела. Сделав очередной оборот головой, он заметил нечто длинное и тонкое, зацепившееся ему за волосы, щекоча бровь и глаз, спускаясь на плечо. Ухватив нечто, Святик стянул с себя длинный волос – тёмный и толстый… Он вспомнил вчерашних лошадей, сначала животных, потом костюмированных.

«Конский, что ли..?» – Подумал Святик.

Стук в дверь раздался опять.

- Да, иду… - Занервничал Святик, отвечая, а встав, кинул волос на стол.

- Вы всё ещё в кальсонах или можно войти..? – Прозвучал женский голос, заставив Святика растеряться и осмотреть свою внешность.

«Ну, мои штаны, в принципе, явно приличными не назовёшь…» - осудил мысленно свой туалет Святик. А не найдясь с неоспоримым ответом, просто сказал: «Входите…», распахнув настежь дверь. Тут же взъерепенился кот, поднялся странно на задние лапы, и быстро ушёл прочь. Кот, наверняка, проспал всю ночь под дверью. И на пороге этой же двери стояла Любовь Герасимовна.

Святик смутился.

А ведь голос именно тот, что прозвучал днём раньше в телефоне. Как так? – Оставалось лишь подумать.

Святик поднял левую руку, затем за ней – правую. Разводя свои конечности, скорчив по-идиотски пальцы, не понимая, что делает, он ляпнул вопросом, точно, лошадь на землю из-под хвоста:

- Вы, что, того..?

Осознавая свою реплику уже на многоточии, Святик поспешил исправиться:

- На самом деле?... – Но и тут видя неудачу в ретировке, добавил: «Ну…» - чем окончательно растерзав себя, как филолога, решил молчать.

Пауза затянулась. Любовь Герасимовна вдруг стала улыбаться, отчего у Святика запекли щёки и уши, и странно забилось сердце, вскипятив кровь в животе… Таких ощущений он не переживал никогда.

За окном послышался крик кота, Любовь Герасимовна озабочено посмотрела вокруг себя, а одновременно с ней из-за её спины показалась «золотая» голова Елисея, его брови образовали «крышу» над округлёнными глазами. Он глянул на бабушку, тут же побежав на улицу.

Вызванные ощущение – незнакомые для Святика, - исчезли вместе с умчавшимся прочь Елисеем, лопнули, скорее, как мыльный пузырь, где-то внутри заставив вздрогнуть.

Любовь Герасимовна теперь смотрела на Святика, тем – прежним немым взглядом.

- Так вы говорите? – Выдавил из себя уже внятный вопрос Святик. А Любовь Герасимовна отрицательно покачала головой, не заставляя мучиться в догадках своего гостя. Её рука поднялась в сторону убежавшего внука.

- Это говорил Елисей?

В ответ последовал кивок головой.

- Но вы всё слышите…

Снова кивок в ответ.

- Так как же…? – Святик впервые искал затерявшиеся слова.

Любовь же Герасимовна теперь кивнула вопросительно.

- Да я вот… вашего внука...

Святика перебил отрицательный жест указательным пальцем. И он на это смутился, словно, окончательно, промолчав в замешательстве с минуту-две.

- А кто? – Тихо произнёс спустя время.

Далее последовали примитивные жесты, чтоб понял Святик, - жесты, которыми оперируют все простые люди.

- Сын что ли?! – Будто не своим голосом прозвучал Святик…, получив вновь ответ.

- Ну, и ну… А почему Елисей сразу с вами общался, как с бабушкой…

На это Любовь Герасимовна махнула рукой.

Вбежал взмыленный мальчишка, таща на руках всклокоченного кота. Тот, прижавшись к Елисею, таращился на гостя.

Входя в комнату Любовь Герасимовна сделала несколько жестов руками.

- Бабушка спрашивает: почему вы ходите в кальсонах?

Святик посмотрел на себя, и перевёл взгляд на мальчишку.

- Скажи, что я сам не знаю, как так вышло.

Любовь Герасимовна покосилась на Святика, и он вспомнил, что она слышит, - извиняясь, прикрыл глаза.

- Ты почему маму бабушкой называешь?

Елисей быстро посмотрел на Любовь Герасимовну. Она ему улыбнулся еле заметно.

- Чтоб вас не травмировать…

- Ах, значит, теперь я должен был, по-вашему, отреагировать спокойно…

Любовь Герасимовна замахала руками.

- Я бываю резкой. Не отрицаю. Если вас это задело, то прошу простить меня. Так всё-таки, зачем вы ходите в неприличной одежде? Ведь в кабинете произвели впечатление довольно воспитанного молодого человека…

Святик хлопнул себя по ногам.

- Сам, признаться, не знаю, как так вышло.

Любовь Герасимовна состроила на лице выражение спорной брезгливости. И тема данного вопроса на этой ноте была закрыта.

Пробежавшая мысль о кабинете заставила вспомнить ящик.

- Помните ящик в кабинете?

Руки вновь поднялись, замерев в воздухе, как если бы способный говорить, приоткрыл рот для вступления, но цепляясь за какую-то мысль. Любовь Герасимовна долго ждать не заставила.

- Это затея моего отца. – Сказанное Елисеем завязло в молчании. Святик стал думать: когда отец этой женщины был с ней рядом?

- Вы, наверное спросите о моём отце… А точнее, нашей совместной с ним жизни…

Не считая данную ситуацию сверхъестественной, а просто логическим мышлением, Святик согласился с выводами.

- Я встретила своего отца спустя несколько лет после смерти матери. Он пришёл за мной в интернат, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Вернее, он пришёл не сразу. Причины их разрыва с матерью я не знала, как не знаю и по сей день. Мне было три года, когда отец куда-то уехал. И вот он вернулся. Каким образом он узнал, где я и о случившемся с матерью – мне оставалось лишь размышлять, - отец от вопросов увиливал. Такая себе, знаете ли, черта, - видимо от него Елисею досталась. – Переведя жесты, Елисей посмотрел на мать с возмущёнием. Святик соглашаясь, улыбнулся. Она продолжала:  – Откуда-то появился человек с тем самым ящиком… он достал из него письмо, а ящик попросил себе. Я не протестовала, да и, зачем он мне. Письмо развернула, когда незнакомец ушёл.

Текст содержал в себе извинения человека называющего себя моим отцом. Он не объяснял никаких причин своего исчезновения, лишь просил разрешения прийти, и если я того захочу – забрать меня к себе. А мне и сомой сидеть в приюте было не комфортно. Когда все находили себе друзей, я до последнего оставалась одна, что и привело к неприятностям. На меня стали косо смотреть – поначалу, затем говорить оскорбления, и, в конце концов, дошло до рукоприкладства. Так что там мне делать было нечего. Я согласилась.

Вернулся тот же человек, что приносил ящик. Он же сказал, что займётся оформлением документов. Выглядел он странно. Вроде, как все, но смотрел он по-другому, - будто видел плохо. Очков он не носил, но глаза… понимаете, так бывает, когда человек одновременно смотрит сквозь вас, только при этом ещё вас же и осматривает для изучения.

Далее об отце: это был уже старый человек – он был на много старше моей матери. И ему отказали бы также, как и бабе Вале. Но имелось различие между ними – за бабой Валей не стоял настолько сильный человек, как за моим отцом. Да, этот человек не имел тогда ещё той силы, что сейчас… Но уже тогда он добился многих успехов. Отец в письме попросил моего ответа – каким бы он ни был. Поэтому человек вернулся. Персонал улыбался ему во весь рот, точно был то министр. Мне после его визита принесли толстую чистую тетрадь, когда я попросила всего один чистый лист. Человек мог забрать меня не передовая письменного ответа – просто, устно, на словах. Ведь документы у него были уже на руках. Оставались формальности. Спустя два дня я увидела отца. Престарелый человек сидел в машине, он ждал, когда я выйду с вещами. Хотя, какие там вещи – они уместились в один небольшой кулёк.

Отца я видела редко. Чаще виделась я с его другом.

Отец был слаб, и так как хотел для меня хорошей жизни, невзирая на свою слабость, задумал забрать меня из интерната. А я, когда выросла, поняла, что если бы не его друг у него не вышло бы ничего.

С отцом общались мы мало. Это было связано с его здоровьем. Ему нравилось моё увлечение музыкой, хотя сам он к ней имел самое посредственное отношение. Любил он слушать о музыке мои рассказы. А спросить об их отношениях с мамой я так и не решилась.

Ну, а поселилась я со своим опекуном. Документы оформлены были на него изначально.

Святик сделал вопросительное выражение лица, и ему не пришлось раскрывать рта, - его поняли.

- Ну, вы же сами всё понимаете. Уже догадались, о ком идёт речь.

- Я задаю этот вопрос вам первой, хотя услышал от нескольких людей, что в их истории побывал некий влиятельный человек.

- Да, и в вашей, кстати, тоже.

Святик с ухмылкой задумался: - а ведь верно, его встреча с Эльдаром Романовичем и не отличается по силе от встреч того же пастора Алексея, как и Виктора. Сомнений быть не могло, что произошла встреча со стариком и у Милоша, и у Рафаэля, и у Всеволода. Одно Святику было непонятно: зачем всё это Эльдару Романовичу нужно? И, почему никто не рассказал продолжения? – но каждый из них буквально оборвал себя на полуслове.

Святик посмотрел на Любовь Герасимовну, перевёл взгляд на Елисея и почувствовал голод. Но еды его организм не хотел… Внутри возникло желание писать. Он обернулся, чтоб посмотреть на письменный стол.

- Так и всё-таки, каков смысл ящика? – Разглядывая комнату со стороны стола, вспомнил Святик, с чего начался разговор.

- Это «почта памяти».

- Так придумал ваш отец?

- Нет. Эльдар Романович. Хотя я считаю его своим отцом, а значит, может и так. Ящик должен выполнять задачу, так называемого транспортёра, что ли. От неприятностей приводить к приятному. Знаю это сложно понять – мне тоже до сих пор до конца смысл не ясен. Но следует самому найти в себе недостатки и положить в ящик вещи, предметы, которые могли бы быть связаны с этими недостатками.

- Тогда зачем их оттуда доставать..?

- Если вы внимательны, то заметили, что были те, кто ничего материального не положил, а кто-то и вовсе проигнорировал ящик…

Святик покачал головой.

- Каждый определяет сам то, что считает для себя нужным. Как это объясняется фразой: «Хочешь изменить мир, начни с себя». А навязанное желание или действие к изменениям не приведёт. Вы согласны со мной?

Святик опять покачал головой.

- Вы в замешательстве – я вижу.

- Нет, я в этом нахожу что-то правильное. Лишь хотел уточнить. Понятно, что вы можете говорить за саму себя. Мне интересно…

Любовь Герасимовна быстро замахала руками.

Святик не обращал уже на Елисея внимания.

- Что означают мои действия? Всё просто: в записке я написала о желании простить своего отца…

- Вы же говорите, как я понял, что вы простили его…

- Ну, да…

- И…

- Конечно, простила. Я и не обвиняла.

- Тогда я ещё больше запутался.

- Смотрите. Волей не волей в нашей жизни возникают порывы, то негативные, то положительные. Например, в тот момент мысль была именно об этом, в следующий раз будет что-то другое, - кто знает.

- Хорошо, тогда, зачем вы достали записку обратно.

- Напоминание себе, что не всегда так будет.

Святик пожал плечами.

- Мне кажется это абсурдным.

Любовь Герасимовна развела руками, покачала головой.

- Вы можете считать, как хотите. Ваше право. Тем более вас это может и не касаться. От вас требуются другие задачи.

Любовь Герасимовна одёрнулась, и далее уточнила.

- Ваше, опять-таки, право…

На лице Святика возникла странная улыбка, - такую мало кто замечает, её он чувствовал нутром, но при этом сдавил щёки большим и указательным пальцами правой руки, а левой подпёр под локоть.

 Не дав ответа на задумчивость Святика, которая читалась на его лице, как ясная книга, Любовь Герасимовна увлекши за собой сына, скоро удалилась из комнаты.

Святик, не сказать, что чувствовал себя идиотом, но идиотскую ситуацию ощущал всеми фибрами своего взбитого рассудка.

На подносе Елисей принёс стакан свежевыжатого сока.

                                                  .

Эльдар Романович проснулся, как всегда в пять утра. Лёжа в кровати сделал гимнастику для глаз. Затем встал, вслепую сделал зарядку. Повторил гимнастику для глаз. Снова вслепую сходил в душ. Выйдя, обмотанный полотенцем, подошёл к тумбочке взять очки.

Эльдар Романович радовался очередному утру. Надо было отработать речь, и он встал перед зеркалом.

                                                  .

За окном была опять дождливая погода, а порывы ветра усиливали удары капель о стекло. Жаркий день канул в ночь. Лето в этом году вело себе, как капризная девчонка, - без конца меняя настроение.

Медная труба стояла в углу рядом с раскрытым кофром. На ней не играли вот уже двадцать лет. Она, точно утомлённая от любви всю ночь напролёт, - похоже, радовалась, дышала полной своей медной грудью после долгих лет заточения.

На диване с расшатанными подлокотниками, вытертой обивкой, настырно упирающимися в тело пружинами, застланном обветшалым, затхлым покрывалом, спал старый музыкант. Он всю ночь играл, не давая покоя соседям и пил. И того, и другого он не совершал всё тех же двадцать лет. Запоев больше не было – в запой не пил, в запой не играл.  

Совершив глоток… второй, третий, - уложив в сто грамм, и дунув, что есть мочи в трубу, получил первую здравую мысль: «Какого чёрта?».

Соседи стучали по батареям, били по всем перекрытиям, даже раз пришли стучать в дверь, грозя вызвать полицию, и ещё пожаловаться, куда следует (люди так любят говорить, особенно старые), но ему было плевать. Музыкант играл. Он вернулся…

Он обвинял себя не переставая все эти годы. С тех пор, как умер за сценой его товарищ, он, отложив инструмент, и прекратив пить, медленно стал сходить с ума. Его крыша съезжала с катушек. Тогда он встретил человека, который подал ему руку помощи. Так это у того человека называлось.

Сколько можно идти на поводу у старого маразматика. Хватит складывать в эту «гнилую коробку» свои мысли, - да и, словно это поможет. Чёрта с два. Кому вообще пришла такая мысль. Он выходит из кабинет и всё начинается снова, он сидит в кабинете – это и не думает прекращаться.

Но теперь всё. Теперь он никогда туда не вернётся. Никогда больше не увидит этого дивного молодого писателя, которого Эльдар Романович, зачем-то решил сделать нормальным человеком, как и всех прочих. А себя лечить не пробовал? Хотя, он разве врач – шарлатан старый, ворюга политический.  С ним всё отлично. Больной старый кретин…

Будить стал телефон. Но сон был крепок, а сила его подчинявшая себе ещё крепче.

Набрав вторую сотню грамм, музыканту пришла вторая здравая мысль, а точнее повторилась первая: «…?». Посчитав её вновь гениальной, он дунул ещё крепче, и труба взвыла в два раза сильнее.

Тело на диване не шевелилось, хоть его уши и слышали призыв телефона, прочие части тела шли в отказную. Впервые, вот так лёжа, раздавленный напрочь своим ночным декадансом, Милош ощутил внутреннюю силу и храбрость.

 Никогда он и не отличался особой смелостью. Все время вёл себя, как трус, причём последний. Заяц и тот будет на порядок смелее его. Тогда – двадцать лет назад он мог спасти своего товарища по инструменту, но был унесён прочь волной хлынувшей из сердце, охладив ноги, и переполнив разум. Но не смог. Подчинившись «трусу» сидевшему в нём, Милош скрылся. Возможно, все и обвинили его в смерти бедного музыканта, он не знал.

Милош всей своей мыслью не хотел вставать, но даже если бы и захотел – не смог. Телефон не замолкал – делая короткие паузы, продолжал звать хозяина.

Сердце.

Этот орган настолько важен, что это понимает даже сам мозг. Но не понимают молодые мозги, затем не понимают старые – потому как всем своим поведением, разнообразно или однообразно прикладывают свои же старания, чтоб его остановить. При этом жутко боясь, если оно вдруг-таки остановиться.

Эльдар Романович нашёл Милоша под забором. Он не был пьян и не подавал внешне никаких признаков бездомной жизни. Чуть припылённое пальто, было немного засалено временем, а края заглажены до блеска утюгом не один раз, как и брюки. Всклокочена нестриженная голова. Всё это лишь показатели его одинокой жизни. А глаза предлагали внимательному «читателю» «текст», в котором описывалось это одиночество довольно глубоким и неизбежным. Эти глаза смотрели на Эльдара Романовича, одновременно прося помощи и в то же время ненавидя. Но эта ненависть не была к стоявшему перед ним человеку, он ненавидел себя. Эльдар Романович это чувствовал, и протянул руку. А тот лишь махнул, и стал подниматься сам. На земле оставался лежать кофр с инструментом, взглянув на него повисшим взглядом, собрался уйти, но вернулся, распахнул пальто и зачем-то спрятал кофр под него. Домой Милош попал спустя месяц – всё это время он жил в месте похожем на гостиницу. Он выходил погулять и общаться со своим новым знакомым, имя которого считал странным и редким…

Всё было хорошо пока Милош не начал понимать свою зависимость от этого человек и абсурдность его идей.

Теперь Милош никуда не пойдёт. Его сердце расхрабрилось – он, наконец, почувствовал себя человеком и свободным человеком...

Когда он вновь играл, обливая своё сердце обильным «огнём», приносимым кровью, думал о разорванном сердце своего друга. Он дул в трубу, а она, точно оказывала верно услугу, вбирая в себя накопленную, наслоённую горечь, выпуская в неизвестное пространство.

Пока сердце билось, он слышал телефон, затем стук в дверь, потом видел свою трубу, где-то на крыше, она играла громко, играла без него, пока не замолчала.

- Он мёртв, Эльдар Романович…

Старик покачал уныло головой. Очки сползли по носу, их он вернул на место указательным пальцем.

- Смотрите, чтоб никто не входил.

Двое стояли и слушали распоряжение. Дверь закрыли, сказав, что всё в порядке и следует расходиться по домам.

                                              .

Святик допил сок и поставил стакан на стол.

В комнату влетел разгорячённый Елисей.

- Обувайтесь, я вас отвезу на место…

- Какое..?

- Ну, обратно… или вы уже передумали возвращаться домой…

- Я, напротив – об этом лишь мечтаю.

- Значит по быстрей..!

Натянув (в этот раз существенно маленькие) кеды, завязывая второй шнурок, Святик посмотрел на запертую дверь.

- А, что там? – Спросил он.

- Сейчас не время. Спешите. Наверное, кладовка…

Когда комната стала пустой, в неё вошёл кот, - Святик обратил на это внимание, и проследил его путь до самого дивана. На нём зверь растянулся во всю длину.

«Вот тебе и животное…» - единственное оставалось подумать Святику.

Пересекая двор Святик увидел людей. Те несли большой по-армейски сбитый ящик, - в таких, обычно держат оружие и боеприпасы. Раззявив рот, он не заметил, как Елисей удалился от него на метров десять, а придя в себя, поспешил его догнать.

                                                    2

 «там, где двое или трое…»

. . .

(мотивы суицида; снова мама; каменный язык; семь лет скорби)

 Эльдар Романович прочёл лекцию и быстро покинул под аплодисменты аудиторию.

Семинар ещё продолжался. Чей-то голос начал свой доклад о проблеме воспитания современной молодёжи, а половина публики вышли за Эльдаром Романовичем, и разбрелись каждый по своим вопросам, - кто-то отправился в уборные, кому-то приспичило курить, некоторые образовав компании, позанимали места у окон, и что-то бурно начали обсуждать, подхватывая негромким смехом. Лекция на тему: «Психология самоубийцы…», куда интересней, особенно, когда её читал этот старик.

Эльдар Романович часто читал лекции студентам – будущим специалистам – криминалистам, психологам, психиатрам, спасателям (…), социологам и прочим.

В отличие от других стран, кто претендует на звание цивилизованного государства, наша страна мало обращает внимание на психологию человека вообще. Врачи не хотят общаться с пациентами, - им лишь бы наскоро поставить диагноз, что-то написать в истории (желательно поменьше), и отправить от себя подальше, чтоб, не дай бог, не помер при их лечении. А если уже умер, то постараться исправить ошибки в истории, коль таковы имеются, но никак не приложить усилий в начале пребывания человека на лечении. Сделал операцию с ошибкой, виноват ассистент-интерн, медсестра, санитарка, сам пациент, но не в коем случае не врач (он же «гуру», причём с первых своих шагов). А старательному интерну, что выписывает всё до последней буковки, начинают рассказывать, как нужно делать «правильно». Из них мало кто остаётся человеком. А оставшиеся старательные врачи, так и продолжают свою деятельность в рядовых (рядовых врачах, в рядовых заведующих, выше – ни-ни, не дадут, у них свои «правильные»). Наши дорогие следователи – им проще быстро дело закрыть, не пытаясь разобраться, как всё было, кто виновен на самом деле или не виновен вообще. Почему человек поступил именно таким образом или зачем человек решил уйти из жизни. Они не боятся сажать мелких воришек, приписывая им крупные кражи, лишь потому, что не в состоянии придать дело раскрытию. Раскрываемость всех преступлений близка к нулю из-за нежелания работать, из-за отсутствия таланта и призвания, и проданной бюрократии души. Проблемных преступников, либо быстро отправляют за решётку, либо в психушку, где с ними также долго не церемонятся и не ведут душещипательных бесед. Вы знаете что такое «психологическая лаборатория»? Нет? Звучит так, словно это такое место, где решаются глобальные проблемы, где на самом деле изучают душу человека, его разум, проводя психоанализы. А на самом деле это комната, в которой стоит стол и два стул, а бывает два стула или только один. Делают там следующее: начинают задавать вопросы на интересующие темы, а человек должен на них ответить в любом случае. Прикладывается столько пристрастия, сколько вопрошающие посчитают необходимым. Это пристрастие измеряется различными прикладными средствами – прикладными к телу несчастного. Средства прикладываются порой до отсутствия речи, чувств, дыхания… По прошествии времени, когда человек более или менее восстановится «психологическое исследование» продолжается.  Кипы папок с нераскрытыми, но, почему-то закрытыми делами лежат в архивах. Молодой прыткий специалист суёт свой нос в «замыленный документик» и обращается с вопросиком к ушлому специалисту, который советует ему «заняться делом», если ещё имеются карьерные цели. Учителя обращаются со своими учениками, точно со стадом овец. Воспитатели думают, что родители в детский сад нанесли кукол вместо детей…, ну, а сами родители воспитывают своих детей в режиме «одетый, обутый и сытый недоумок». О сферах обслуживания вообще говорить нечего. Процесс жизни настолько тухл, что, кажется, из этого порочного круга нет никакого выхода...

«Протест», «отказ», «самонаказание», «призыв», «возможность сбежать», что из всего этого выбирает каждый решивший покинуть этот мир. Не задумываясь о том, что будет, уже не важно, один самоубийца всеми силами стремится обратить на свою смерть внимание, так, как внимания ему не хватало при жизни; другой – своим протестом думает наказать своих обидчиков, думая, что причиняет им вред своей же собственной смертью. Третий наказывает себя – он же сам себя осудил, и вынес приговор (его цель уйти из жизни – итог диалога двух «Я» о его морально-духовном положении). Ещё два случая можно приравнять к побегу: у одного смысл самоуничтожения – полная капитуляция, у другого – это желание избежать наказания, уйти от правосудия и страдания, при втором, возможность тяжёлой болезни, - он видит вескую причину пустить себе пулю в лоб, накинуть на шею петлю, реже пустить кровь из вен и наглотаться «успокоительных».

Кто в этом всём старался разобраться, прежде чем делать какие-либо выводы, стараясь «перевоспитать», «вразумить», «вылечить». Делает, как считает нужным – бездельник и бракодел; живёт, как ему хочется – изгой, идиот, растлитель общества; - социум таких свободных называет по-разному, но смысл их отношения к ним не меняется. Люди думают, что они такие молодцы, занятые, но чаще мешающие сами себе, создавая вокруг себя гору забот и тем самым проблем. Человек стремящийся побыть в тишине, при этом не желая пояснять предлога своих действий, расценивается, как ненормальный – он для всех эгоист, снова бездельник, и вообще не уважающий остальных. Сами же будут вести себя так, чтоб изо всех сил навредить тому человеку. Поступки людей – это, как оголённые лезвия, - чаще ведут себя неадекватно, редко, когда их можно сравнить с мягкой травой, да и там можно наступить на г*вно. Иногда бьёшься об заклад и часто разбиваешь лоб, делая при этом ещё кому-нибудь больно.

«…Все приведённые типы суицидального поведения - это аналоги общеповеденческих стратегий в ситуациях конфликта, и что им соответствуют те же типы морально-психологических позиций личности: протеста и обвинения окружающих; призыва к помощи; уклонения от борьбы и бегства от трудностей; самообвинения; отказа от деятельности и капитуляция. (Всё это прописано в научных трудах людей, которые взялись так же, как мы с вами изучить проблему суицида).

Если проанализировать индивидуальный стиль поведения и разрешения конфликтов большей части суицидальных, то становится ясно, что решения, выбранные в качестве самоубийства, напрямую являются отражением жизненной ситуации каждого.

Состояния кризиса, нагнетающие посыл к самоубийству, как отделяющая стена источников жизненного смысла: блокируются жизненные цели, становится невозможной самореализация, возникает разрыв между собственной и окружающей жизнью. В результате – утрачивается жизненный смысл, стираются, даже возможности перспектив, и сгорает всякий стимул к деятельности. Возникает чувство отчуждённости и безнадежности, ощущение тягостности и отсутствия надежды на жизнь.

Эти состояния могут возникать в результате череды жизненных трудностей, а не лишь в итоге одного серьезного травмирующего события…».

Слова заученного текста продолжали крутиться в голове, а с ними и осмысливание тезисов, которыми Эльдар Романович оперирует из раза в раз. Возраст диктует свои правила, время не щадит разум, как и всё остальное, в принципе. Приходится повторяться, возможно, смотрится это довольно нудно и скучно, но публика чаще заинтересованно слушает. Хотя, кто тебе признается. Не иначе вся эта молодёжь стоит сейчас возле окон и высказывает друг другу свои рецензии в сторону старого лектора.

Но на это всё плевать он хотел.

Его дело искать. Искать ситуации и жертвы. Многие, из которых вовсе не являются жертвами суицида.   

                                                 .

Святик быстро прыгнул в машину, первым делом сняв невыносимые кеды. Затем схватился за телефон – там была уйма пропущенных звонков. Основной список занимала «Мама». Мама звонила раз тридцать. Святик никогда не получал от неё такого количества звонков (если она и позвонит ему пару раз в неделю и то хорошо). Это могло говорить лишь одно – у мамы большие неприятности с отчимом. Такое уже происходило.

Каждый раз, как мать Святика расставалась с очередным суженым, её охватывала паника – она моментально становилась той прежней мамой, когда времена Святика обозначали его детство. Она, теряясь в поисках настоящей любви, одновременно теряла чувство уходящего времени, и её сын находился для неё всё время в одной поре. Поэтому всегда Святик начинал переживать ни столько за мать, сколько за самого себя, - в эти моменты он лишался личного пространства, а она рада стараться – всячески стремясь ублажить сына, была не вовремя. Да и желание ухаживать не были теми осознанными действиями заботливой родительницы, - это Святик понимал с возрастом всё яснее. Матери требовалось больше утешать саму себя преумноженной заботой. Но встретит она «мечту своей жизни», и снова погрязнет в любовных передрягах, изредка вспоминая, что она где-то мать. Пока Святик жил с ней, это не так бросалось в глаза, но его самостоятельная жизнь, словно развязала ей руки. Наверно поэтому в глубине души, она старается откупиться, видя свои ошибки. Хотя Святик ни в чём не обвинял свою мать, ему порой делалось смешно и параллельно тому обидно за неё. И лишь, когда она в момент любви начинала оправдывать ошибки своих ухажёров, Святику делалось противно.

- …а, куда он мог деться?..

- Ума приложить не могу… - Рыдала в трубку мать. – Обычно он сообщал, когда уезжал…, даже если не было времени, заехать домой… не знаю…, не знаю…

- Ну, ладно. Не реви уже.

- Ага.

- А документы? Вещи?

- Вещи на месте. Все до последних носков и трусов. Я даже помню, в чём он… Я все больницы, все морги обзвонила… А документы при нём… А ты куда пропал! Тут я вообще думала с ума сойду..!

- Я телефон в машине оставил.

- А сам, где?! – Восклицая, вопрошала в истерике мать.

Тут Святик думал что-то выдумать, и ляпнул, что он дома.

- Тебя дома нету…

Возникла пауза.

- Ну, может мне в шкаф заглянуть стоило, ну или под кровать..? – Слышна была язвительность, которая чуть притушила её истерический тон.

- Как где?.. – Понимая, что мать у него дома, далее извертелся: - Так я ж спустился в машину за телефоном.

- Святик, да я у тебя дома со вчерашнего дня. И продуктов тебе накупила, и борща наварила. Холодильник совершенно был пуст – что ты тут ел..?

- В общем, ладно, я сейчас… - «Какого чёрта ей от меня надо?!» - Возмущался в мыслях Святик, положив трубку.

А то, что Савик пропал так спонтанно – довольно странно.

                                               .

Издательство «Нос». Это уже было не издательство. Святик решил проехать мимо, и, бог с ним, тем его внешними видом, зайти, чтоб узнать, в чём там дело.

Помещение было пустым, его окна заклеены с внутренней стороны бумагой, а на фасаде красуется объявление об аренде.

- Ого! И, что это может значить..?

Постояв недолго, Святик поехал домой.

                                               .

Симультанность происшедшего за двое суток, ошеломляла. Святик думал, что такой степени синхронизм, не иначе присущ замысловатому детективному роману или замудрённой фантастической повести, но никак не реальной жизни. Создавшийся «дурдом» вокруг него, напоминал слоёное испёкшееся тесто, из которого его мать поставила на стол хачапури – никогда не разберёшься в слоях. Вместе с тем Святик понимал, что, скорее всего, это малая часть айсберга, которую способен обозреть он.

Святик не стал рассказывать матери о закрытом издательстве, а она и не поедет на него смотреть. Она и не знает, где даже находится это издательство (по крайней мере, так говорила она).

Святик наблюдал за матерью, как она озабоченно крутится на кухне, и понимал, что так она действительно отвлекается и, возможно, излечивается. Она, словно, перестаёт думать обо всём, выказывая это всем своим выражением лица, точно, успокаиваясь.

Наконец она села и посмотрела на Святика.

Наступает следующая стадия, - этот взгляд Святик уже знает, - в маме начинает просыпаться философ.

- Вот ты можешь, Святик, сказать, чем отличается тишина, когда двое от тишины, когда ты один?

Святик покачал отрицательно головой, сам улыбаясь в глубине души тому, насколько хорошо он знает свою мать или она, настолько проста, как и предсказуема.

- А я вот заметила… Раньше думала, мне показалось, а теперь совершено в этом убедилась. Когда ты один – только твоё сердце бьётся и лишь твои лёгкие создают воздушный шум. Да…, я так заметила… Заметила разницу.

Святик ничего не мог ответить. Ему это было неизвестно априори. Когда он стал жить отдельно от родителей, то наслаждался именно тишиной, которой никогда не было в родительском доме. Там всегда что-то происходило, причём на фоне работающего телевизора. А он даже приобрёл себе беззвучный холодильник и решил не приобретать механических часов, дабы их тиканье не нарушало его идиллии. Был момент, когда мать, придя к нему, уподобила своим высказыванием его квартиру склепу, за малой разницей того, что в ней много света в отличие от усыпальницы. Как раз свет Святик любил. Его должно быть много, как и свободного пространства – минимум мебели, максимум воздуха. У родителей вечно задёрнуты шторы, нет ни единого свободного угла, а окна могут максимум находиться в положении микро-проветревания (когда воздух проникает сквозь щель размером в два миллиметра), и то, такое может быть лишь знойным летом. Мать панически боится сквозняков, после них она чихает, и её нос перестаёт свободно дышать. Поэтому сейчас у Святика было всё закрыто. А каково жить вдвоём, он не знал, и дать разницу, как ответ на вопрос матери он не мог. Но от того не переживал. Глядя же на мать, жалел её, и всеми силами хотел, чтоб она успокоилась. Успокоилась не только в данной ситуации, но в гонке за идеальной любовью. Сейчас она выглядела по-настоящему живой и натуральной.

                                                   .  

«Мир не без добрых людей».

Именно с этими словами Святик вышел от издателя – по счёту четвёртого и предлагающего условия, каких не было отродясь его писательской деятельности. В тот момент к нему подлетел очень бородатый, видно молодой, парень. Помимо длинной и густой бороды, голову, если можно так сказать, украшали длинные, всклокоченные волосы, поверх которых были надеты солнцезащитные очки типа «Авиатор». Очки, изрядно залапанные пальцами. В отличие от волос, борода была тщательно причёсана. Джинсы и куртка засаленные, местами в дырах, кеды новёхонькие, кожаные.

Бородач улыбнулся искренней улыбкой. Попросил прощения и закурить.

Святик, позабыв, что не курит, прошёлся по карманам, и нашёл пачку «Мальборо». Достал две сигареты и протянул бородатому парню. Тот тут же достал серебряный портсигар, раскрыл, и предложенные сигаретки приложил к уже имеющемуся трофею. Святик наблюдал. Парень вновь посмотрел ему в глаз, и потрусил портсигаром со словами:

- Мир не без добрых людей..! «С миру по нитки – хипстеру футболка…» Ха-ха!

И быстрым шагом помчался дальше.

А Святик остался стоять, словно заколдованный. Мысль же, откуда взялись в его кармане сигареты, посетила не сразу.

                                                 .

Эльдар Романович пришёл туда, где люди называют себя церковью. Именно себя, а не здание, где чаще бывает пусто, как говорили они. Ну, а само здание, невзирая на то, что это заброшенный «дом культуры», всё же называют храмом.

Так вот в этот самый храм вошёл Эльдар Романович. И первая мысль его была о том, что входя в храм, крестятся.

Прихожане этого места так не делали. Они считались протестантами, а, как все представители данного направления не имели нужды в осинении себя крестным знамением. Они не видели в священном писании воплощения апостолами, да и прочими уверовавшими людьми, этого действа.

Эльдар Романович человеком верующим не был. Его редкие посещения данного собрания не сопровождались желанием познать Бога. Библию он прочитал раз десять (делал он это, чтоб удостовериться в её противоречиях, каждый раз находя их всё больше, а ещё его интересовал взгляд христиан на самоубийство), но так и не изменил своего мнения на мироздание.

Пастор Алексей уже проповедовал. Держась за кафедру, он зачитывал место из Писания.

Эльдар Романович тихо присел на последнем ряду. Перед ним ещё было восемь пустых рядов, поэтому никто не заметил пришедшего старика.

Пастор продолжал читать:

- «Истинно также говорю вам, что если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, что бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного, ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я прибуду посреди них.» Евангелие от Матфея, восемнадцатая глава, девятнадцатый и двадцатый стихи. Дав нам это Слово, Господь даёт возможность принять верой дар Своего Присутствия с нами, с каждым из нас и давая ответ на молитвы каждого…

Эльдар Романович приходя, больше не садился на первый ряд, как сделал это однажды, переполошив всё собрание. Теперь он старался быть незаметным. А зачем приходил, - чтоб присматриваться…

С пастором Алексеем у него был уговор.

Пастор, как лидер своей паствы, должен быть рад новеньким и редким посетителям, в надежде, что заблудшая душа найдёт своё пристанище в доме божьем, а как заинтересованное лицо – что обладатель данной души станет посещать именно его собрание, и приносить, соответственно, в его собрание десятины и разного рода пожертвования. Здесь же он будет покупать литературу, участвовать в благотворительных ремонтах и строительстве храма, а когда нужно будет сделать ремонт в доме пастора, то согласиться на это за благословение божье (ибо блажен нищий духом, так, как он жаждет именно этого, а не рубля на хлеб насущный). Сформированное сознание решает дело в пользу формирующего это сознание.

И Алексей видел пришедшего на последнем ряду старика, которого ждал каждый раз с двоякими к нему чувствами. Он, как пастор давно изменил свой взгляд на церковь и всё что происходит в ней. Будучи оторванным от большой епархии, отказавшись вести их политику, Алексей остро уделил внимание спасению души человека, а не вопросу «постоянной нехватки финансов». За что и был поставлен вышестоящими лидерами на рассмотрение о пребывании в их рядах, ведь та же десятина – это важно (для них). Двоякость его чувств к Эльдару Романовичу заключалась в желании спасти его душу и нежелании его посещения собрания. Такое отношение Алексей считал абсурдным и лицемерным. Но поделать с этим он практически ничего не мог, от того постоянно страдал и измывался над собой многочасовыми молитвами, после каждого раза, когда Эльдар Романович наносил свой визит в собрание. Всякий раз язык его, точно, каменел, а мысли начинали подбирать слова, будто на ходу составляющего проповедь. Но, когда старик и не приходил, напряжение ожидания не давало раскрыться в полной мере, как бы он того не хотел. Эльдар Романович не вёл себе, как при первой встречи, но не лишал себя и Алексея возможности пообщаться.

- Почему вы, Алексей, сказали: «… с каждым из нас…», когда прочитали, что Бог прибывает там, где двое или трое собраны?

- Потому что в других местах сказано, что с каждым…

- А почему не прочли те места?

- Все знают их, и мне нет нужды повторять прочтение места каждый раз, когда я проповедую. Если так разобраться, по-вашему – я должен на всяком предложении подтверждать сказанное чтением библии.

- Хм, значит, говорите нужды нет… Ну, ладно.

Такому общению, естественно, Алексей рад не был, и потому удовольствие оно доставляло одному лишь Эльдару Романовичу, от которого не так просто избавиться. Оставалось надеяться, надеяться и ещё раз надеяться, что придёт то время, когда на последнем ряду не появится злосчастная старческая фигура, но ознаменует свой «не визит» вынужденной кончиной (как ни как, а годы есть годы). Но вот загвоздка: желать смерти – грех, молиться о смерти – равно колдовству, а просить у Бога, чтоб забрал Он старика, допустимо, если тот от своей старости сильно уже устал, ждёт сам смерти, ну или болен и от того мучается, и то – есть ли на это Божья Воля. Остаётся одно: мучиться от всех этих мыслей – ждать и каяться.

Эльдар Романович не страдал от своего преклонного возраста, ничем тяжёлым не болел, верил в своё долголетие. Он, вполне уже считался долгожителем, хотя сам таковым себя не считал – говорил, когда отметит сто двадцатые именины, вот тогда, пожалуйста, и жалуйте долгожителем, а пока… извольте ждать.

И пока Алексей истязал себя душевными бичеваниями, старик торжествовал – над ним и над всеми. Не посещать Алексею собраний Эльдара Романовича было нельзя. Их «уговор…», как его назвал сам Эльдар Романович, «… о семилетней скорби», - при этом всякий раз упоминал, прихихикивая, - имел одно из условий: не забывать кабинет. Хотя смысл, вкладываемый в это посещение, ему был неясен. Глядя на прочих посетителей кабинета, Алексею было неясно и то, насколько убедительны в своей искренности они были.

Алексей хорошо помнил их первую встречу. И это понятно – такое не забывается. Но самое важное было потом. Когда Эльдар Романович пришёл к нему домой.

Со всего прихода осталось двадцать человек. И не высказывание старика решило шеститысячную церковь свести к такому малому количеству. Люди после того случая, когда этот самый старик высказался по поводу воли божьей в момент авиакатастрофы, продолжали приходить в собрание. Да, некоторые отсеялись, но и многие остались, - хотя они не могли успокоиться, и всё время рассуждали над словами Эльдара Романовича. И, так как мысли их были тем поражены, то и это тоже послужило толчком для отказа от посещения прихода. Половина покинувших собрание, ушла в центральную церковь, где находилось управление епархией, третья часть разбежались по ортодоксальным обществам. Остальные вовсе перестали посещать какие-либо богослужения, находя их лживыми.

                                                   .

Звонок в дверь раздался вечером, когда Алексей с женой укладывали детей спать.

- Кто это? – Спросила Алексея жена. – Так поздно…!  

Алексей пожал плечами, и пошёл к двери. Не спеша, попытался разобраться, глядя на экран домофона. У ворот было темно. Почему-то не горели фонари. Соответственно, увидеть пришельца было не возможно, и Алексею оставалось спросить, но он оттягивал время. Оттягивал до тех пор, покат не зазвонил телефон.

- Алексей, вы дома? – Спросил, вроде, как, знакомый голос. Он не мог ещё определить, кто бы это мог быть, лишь слышал старческий тембр. Где-то Алексей слышал его, но прийти к выводу, что это недавний загадочный гость церкви, ему не хватало дедукции. Общие положения были сильно перемешаны в голове, что не давались в «руки разума» для восстановления портрета. Алексей был разбит, и в тот вечер старался найти утешение в семейной обстановке. Он, даже не встал в привычную вечернюю молитву, и не притронулся к Священному Писанию. Плюс ко всему этому строительство храма следовало заморозить на неопределённый срок. Кредиторы брали за горло, финансовые возможности позволяли с большим трудом отдать им лишь половину суммы – всё, что удалось собрать на последнем собрании (публика была вялой). Выплатить долг полностью – означало продать дом и переехать снова в трёшку на седьмом этаже, в доме с вечно зассанными подъездами и вонючими лифтами. Алексей, конечно, понимал, что не купи он этот дом, и не вложи в его реконструкцию, не было бы тех проблем, с которыми теперь ему пришлось столкнуться. Он постепенно накатал «снежный ком», который норовят разбить, и тогда не избежать скандала. Старший епископ позвонил уже с определёнными вопросами, и предложил руку помощи, в том именно случае если Алексей продаст ему свой дом (разумеется, по выгодной цене) – этого, как раз хватит уплатить. Но при этом он должен понимать, что «большая церковь» недолжна быть втянутой. И для этого следует «состряпать» раскол. Без каких-либо выборов. Ах, да, и ещё – недостроенный храм должен отойти к епархии. На самом деле, если продать дом кому надо и по нормальной цене, то всё будет в лучших картинках, но для этого нужно много времени и сил, а такой роскошью пастор Алексей не владеет, и остаётся отдаться в руки епархии.

- Кто звонит? – Спросил Алексей, стараясь высмотреть в экране домофона незваного гостя.

- Алексей, вы меня уже должны знать. Неужто ли я проявился настолько посредственно, что меня было не запомнить. Скажу, что меня весьма заинтересовала история авиакатастрофы…

Конечно же.

Именно, «конечно же», возникло первым ответом в голове Алексея. А затем: «Это тот самый старик..!»

- Узнал. И что вы хотите. Уже очень поздно для визитов.

- Простите, но для вас это важно в первую очередь… Не для меня…

- Что вы имеете в виду? – Задавая этот вопрос, Алексей и сам знал на него ответ. Но он никак не мог подумать, что этот таинственный незнакомец, этот старик, в состоянии повлиять на многое… Решить его судьбу, судьбу целой епархии. «Большая церковь» это далеко непростой механизм, - в его главе система, держащая огромные массы, которые готовы жертвовать своей личной жизнью, своей свободой. Эти массы будут верить до беспредела, потому что основу их составляет желание слепо верить, нежели помыслить, так как помыслы рождают сомнение, а сомнение, это уже не вера, - а такого быть не должно. Тем более умирать не хочется никому, а тут есть перспектива жить вечно. Ну и что, что уже не в этом теле, зато и многие неприятели будут отомщены – гореть им в аду. Людям-то надо что? – Унизить «зло» и дать восторжествовать «добру». А когда всю жизнь человека унижали, и где-то ему сказали, что он «принадлежит к царскому роду», притом, с правом говорить это открыто, он, само собой, будет торжествовать. Будет своё мнение ставить выше прочих, и всякое рассуждение самых умных людей расценивать, как бред, ну и что, что у самого нет образование, слова через три-четыре одно грамотное, главное он стал «духовным». Так вот за такие массы и держится эта система, их она и воспитывает с той же целью.

- Если вы решитесь на сей поздний разговор, то многого вы сможете избежать уже завтра. Ведь, поверьте мне, именно завтра у вас начнутся огромные проблемы.

Пауза сопроводилась учащенным сердцебиением и шквалом помноженных на невообразимое число мыслей. Алексей не дышал, он мог и забыть, как это делается, но глубоко с жадностью вздохнул, когда в глазах начло темнеть.

- Вы может подумать, что старик несёт вздор. Я в состоянии вам помочь, на самом деле. Но так не ведутся переговоры, согласитесь.

Отдалённо стояла жена, наблюдала за Алексеем. Он посмотрел на неё, нажал на кнопку домофона, и сам вышел во двор. Разговор продолжился в домике для гостей. Там было прохладно, и Алексей разжёг камин.

- Как вы думаете выходить из сложившегося положения? – Начал Эльдар Романович, когда Алексей прекратил суетиться и уселся в кресло.

На вопрос гостя Алексей смутился.

- Не делайте вид, будто я говорю невнятные слова или вы просто не знаете, о чём идёт речь!

Алексей продолжал молчать, ища ответ.

- Ну, ладно! Пока вы думаете, я вам расскажу вкратце следующее. Вашему старшему епископу, как вы его называете, грозит немало лет заключения. Правда, он пока ещё об этом не знает, но так всё и есть. Знаю, он вам предложил помощь, но эта помощь равна тому, если вы для решения своих проблем бросите в реку ботинок. Проще прикончить себя, и избавиться от страданий. Как вам такое предложение? – Старик сделал паузу и уставился на Алексея. А тот в замешательстве ошеломлённо смотрел на гостя. – Эльдар Романович. – Представился старик и протянул руку.

Алексей медленно протянул свою.

- Я предлагаю вам, конечно же, другой выход, хотя прекрасно мне известны ваши попытки уйти из жизни. В общем не буду растягивать надолго, а перейду сразу к делу. У вас хотят купить дом. Купить хотят за копейки. Вам это не подходит – я знаю, поэтому хочу, чтоб у нас с вами был уговор.

Алексей не переставал удивляться.

- Да, уговор (не писанный, без подписей). Уговор на семь лет. Так как вы вернётесь к тому, что для вас неприятно, то назовём это «Семилетней скорбью». Церковь ваша прежней не будет, однозначно. В вашей епархии поднимаются дела, из-за которых целостность всего предприятия будет разрушена. Вы пока не имеете той полной силы, как те конфессии, о которых мы с вами знаем – они пока нерушимы, но и там уже происходят расколы.

- Так, что вы хотите? – Точно придя в себя от глубокого транса, Алексей задал вопрос.

- Я куплю у вас дом за приличную сумму. – Эльдар Романович развёл руками. – Оставлю за вами право на строительство вашего храма, но строить вам, пока нельзя, да и денег у вас на то не будет ближайшие семь лет, если вы не нарушите уговор – тогда, конечно, не будет ничего. Затем, стройку заморозим по всем, так сказать, правилам. Ну, и будете посещать одно место.

Алексей ухмыльнулся.

- И на всём этом не будет стоять никаких подписей?

- Не путайте уговоры с договорами. Я привык всё подписывать и заверять. Но то, что касается уговора в нашем с вами случае – пункт второй, в котором мы решим всё, как джентльмены.

                                                 .

И вот заканчивался седьмой год «…скорби».

В «большой церкви» произошёл-таки раскол, как предупреждал Эльдар Романович, но сама церковь от того меньше не стала, а старшего епископа не подвергли заключению. Дело удалось перевернуть так, чтобы всё выглядело обычным разногласием.

- Как вы думаете, Алексей, во что должен верить священник сам и учить тому других?

- В божие спасение.

- А скажите мне, верна та проповедь, когда с кафедры кричат о вере в наличие колбасы в холодильнике?

- Где это вы такое слышали?

- У вас же в церкви и слышал. Ещё мне странным показалось высказывание: «Кто раньше уйдёт со служения, тот раньше уйдёт из жизни…!». Или вот ещё: «Кто опоздает на служение, тот опоздает в царство божие…». Это как связано с писанием? Скажите, пожалуйста!

Таких вопросов Эльдар Романович задавал Алексею уйму, чем и ставил его в неловкое положение.

- Я однажды сходил на занятие в ваш университет. Специально выбрал ту лекцию, когда читал ваш старший епископ. Я проходил всю неделю. Тема называлась «Взгляд Бога на человека». Такого пустословия я не слышал ни разу в жизни! Каким образом Взгляд Бога относится к его службе в армии? Я так и задал ему вопрос. Знаете, что он мне ответил? «Со мной там всегда пребывал Бог…». Гениально! Сказать больше нечего. Насколько мне кажется, теологическую, такого сложного характера лекцию ни в коем случае не следовало связывать с армией.

- Ну, а пример привести..?

- Привести пример! А не всю неделю грузить народ армейскими байками… Если я не ошибаюсь, этот народ заплатил, далеко не малые деньги – за духовное образование, - а не пойми за что…!

Алексей глубоко вздохнул.

- А от меня-то вы чего хотите?

- Мне печально, что такой человек, как вы, ничего не понял за все семь лет…

Алексей пожал плечами.

- Значит, не понял…

- Да, поняли вы всё..!

- Я понял тот лишь момент, что вы изначально от меня добивались правды перед людьми. Но мне не ясно, зачем я должен посещать ваши собрания в кабинете. Как я понимаю, туда приходят люди решившие покончить собой. И ваш интерес в них сугубо узок… Я не собирался кончать со своей жизнью в тот момент, когда с вами познакомился…

- Вы уверены?..

- Ещё бы! Все те попытки, которые были в прошлой моей жизни, канули в небытие. За них я покаялся перед Богом – Он меня простил, и освободил даже от мысли о суициде. Я согласен, когда-то давно я совершал непоправимые поступки, - употребление наркотиков, воровство, попытка убийства и много другого. Но я встал на иной путь, и исправиться мне помог именно Бог. Было время, когда мне хотелось уйти из жизни не раз. Теперь всё иначе.

- А что произошло с вами в момент перехода из одной жизни, как вы говорите, в другую.

- В смысле?..

- Из ветхого в новое состояние. Вы же сами говорили, что умирает старый человек…

- А-а-ах, вы об этом! Ну, знаете ли Эльдар Романович, с вашим мышлением, надо книжки писать или фильмы снимать…

- Пробовал. Не вышло ни черта.

- Извините, но это ведь духовное перерождение. Да, принятие решения. Но, ни как не в стремлении уйти из жизни, а напротив, жить по-новому…

- Да, да, да! Знаю, знаю, знаю!.. Уже много раз слышал…

Этот разговор даже не стоит продолжать записывать, но… стоит отметить, сказав, что все семь лет он повторяется снова, и снова. Алексей это терпел. Он видел невменяемость старика, и лишь не мог взять в толк: почему тот находится в одной поре? – маразм его не прогрессирует и сам он живёхонек.

Зато прекрасно на этот вопрос знал ответ Эльдар Романович.

- Ладно, - начал с новых слов Эльдар Романович, - вы вернётесь, так сказать, на круги своя, но… помните… меня помните.

Алексей смотрел на старика, словно, тот был другим человеком. Эльдар Романович отпускал его на «свободу».

- Стройте свой храм… но… правильно.

Эльдар Романович видел в Алексее очень интересный экспонат для своей коллекции.

                                                3

Кладбище однофамильцев

. . .

(«Острый…»; Наставления и просьба старого священника; перо и портсигар)

                                                     .

Святик думал над тем, сколько прибавилось в его жизни хлопот с приездом матери. С одной стороны ему не надо готовить и убирать в квартире, а с другой – мать пока не в себе. А пока она не в себе, то и будет жить у него. Святику приходилось её постоянно выслушивать – это раз, второе – терпеть неуместную заботу. Но так как её забота – это чистой воды терапия, то чем терпеливей будет Святик, тем быстрее эта «забота» съедет от него. Но он старался проявлять, как сам выражался: «это чёртово сострадание!».

Святик вспомнил, как мать, в тот момент, когда он думал о своём, не слыша безостановочного тарахтения рядом, что-то положила в его пиджак, пока вещь мирно висела на вешалке, со словами: «На всякий случай…». Слова пролетели, как обыденная стая городских голубей. Но он вспомнил всё до последнего, когда смотрел в след удаляющемуся хипстеру. Так она делала (Святик не считал это нужным), после того случая с ножом. Мать предельно была убеждена, что будь у сына в ту минуту сигареты – всё обошлось бы. Конечно же, она не знала корня случившегося, и удовлетворилась историей из уст сына, о самом банальном хулиганстве.  

Усевшись в машину и открыв блокнот, Святик посмотрел, какое издательство, следующее по списку. До встречи оставалось ещё три часа, нужно было где-то убить время, - в иной ситуации съездил бы домой. В голову ничего не лезло, потому продолжая стоять на месте, откинул спинку сиденья, и погрузился в мысли с большей силой.

А думать о чём – хватало.

Отчим не имел привычки исчезать вот так бесследно, - обычно уезжая по разным причинам, он оповещал мать, пусть, даже ставил часто перед фактом. Как он говорил: «Я, мужчина – поэтому поступаю в силу необходимости или против того, без всякого на то согласия со стороны…» или: «Во всяком моём действии может лежать разной степени потребность, и в силу своей природы я вынужден поступать спонтанно...». Эти слова мать не понимала, поэтому оспаривать не могла. А точнее, слыша это, просто качала головой, и более не продолжала возмущаться. Ну, с этим они уж разберутся. А вот, что произошло с Савиковым «Носом» - это загадка... Ход мыслей прервался.

В окно машины постучали.

Замаячила, уже знакомая, борода.

Святик удивился. Опустил стекло, и не произнеся ни слова, будто глазами задав вопрос, тут же получил ответ:

- Я не знаю зачем, да, и не моё это дело, но вон за тем углом, - бородач указал пальцем, коротко согнув руку в локте, - вас ждёт человек. Говорит, согласен проехаться на вашей машине... – Собравшись уходить, парень, точно опомнился: - Ах, да, если вы, конечно, хотите… Но помните, что это важно для вас… - Бородач снова выпрямился, чтоб уйти, повернувшись вполоборота, кинул: - Странные все сегодня. И… я вас, кажется, знаю, вы «хрень транспортную» пишите… да? – Святик отреагировал кивком головы. Он не отрицал факта устной уличной рецензии, и, лишь усмехнулся.

За столиком летней площадки сидел Эльдар Романович, потягивал дымящийся кофе и с кем-то разговаривал по телефону. Было видно, как запотели его очки. Два матовых пятна на остроносом морщинистом лице. Кофейные испарения туманили и без того никчёмное зрение, а теперь старик терялся в пространстве пуще прежнего.

«…второй ящик к вечеру... да, да, да… проведёте, как предыдущий…» - уловил обрывок сказанного Святик, и вспомнил, как покинул двор Любови Герасимовны…

Не вслушиваясь далее в разговор, Святик сел прямо перед Эльдаром Романовичем. Тот не сразу отреагировал на его появление. Но, когда поставил чашку, и поросевшие очки стали вновь прозрачны, старик удивился появлению неожиданного соседа по столику.

Святик приветственно качнул головой, не сказав ни слова. Старик вытянул уточкой губы, точно, выглядя недовольным случившемся. Святик от такой реакции смутился, - понимая, что его не ждали.

- Вы что-то хотели спросить?.. – Неоднозначно спросил Эльдар Романович, словно, имея ввиду: «Какого чёрта ты здесь делаешь?!..».

- Тоже самое хотел спросить у вас я.

-  Я…

Старика оборвал звонок телефона в кармане у Святика. Поспешив достать и ответить, Святик замер, уставившись на экран. Там было написано: «Савик»…

Эльдар Романович причмокнул, выказывая недовольство. На него бросил быстрый взгляд Святик, и, помешкав ещё с пару-тройку секунд, нажал на «вызов».

- Ты куда уселся, дурик..!

- Не понял…

- Не понял он… хм... Сел, говорю, куда? Ты знаешь кто это?...

Святик посмотрел на старика. Тот не думал перестать быть недовольным.

- Кто же?..

- Основной пакет акций Издательства «Нос» принадлежал ему… Он-то и пустил нас по миру… Хотя подожди, а ты что это «сучёныш» решил лагерь сменить?!..

- Вообще-то это ты меня решил «оставить с носом»! Что теперь от меня хочешь? Сам мне сказал, что я тебе не нужен… вот и ищу новые пути…

- Ну-ну! Кому оно только надо твоё высокое слово? И вообще, ты, возможно, ощутил силу моей влиятельности…

- Да, - перебил Святик отчима, - смотрю недолго поуважали твоё слово, звонки посыпались, не заставив долго ждать. И выходит всё наперекор твоему и слову, и мнению…

- Сука…

- Как хочешь..!

Святик собрался положить трубку, но в ней услышал: «Да, погоди ты..!»

- Что?

- Да, видел я тебя, какой ты счастливый выходил из «Страницы». И хипстера видел… Что там, мать у тебя сейчас? Я ж знаю, ты не куришь…

- Хм, с такими нервами…

- Брось, с твоим организмом…

Святик уже увидел через два столика от них того, кто на самом деле позвал его, попросив бородача. А Эльдар Романович уже основательно покривился лицом от негодования. Савик сидел почему-то взмыленный, пробежал стометровку. И говорил, стараясь одновременно отдышаться.

- Короче, Святик, смотри, чтоб Острый тебя «не порезал»…

Святик сделал вопросительным лицо, чтоб не сболтнуть лишнего.

- Давай, позвони мне сегодня вечером, и я всё объясню.

- Ладно.

- Удачи..! – Отчим усмехнулся, и положил трубку. Он заказал ещё кофе, натянув на глаза странную кепку, какой раньше не носил.

Святик отправил телефон в карман, и уставился на старика. Его губы вытянулись до невозможности, а ноздри раздулись так, что узкий нос стал выглядеть вполне широким.

- Увидел знакомое лицо, и подумал: дай поздороваюсь... – Нашёлся Святик, оценив опрометчивость своего шага.

- Спасибо! Здоровье – это всегда хорошо!

И образовалась пауза, из которой, как теперь выйти, Святик ума не мог приложить.

Эльдар Романович поднял руку с часами, и приблизил к глазам так близко, что Святик прочувствовал боль от давления в своих глазах.

- Не опаздываете? – Спросил Эльдар Романович.

- Ещё два с половиной часа. – Ответил Святик.

Эльдар Романович покачал головой. Позвал официанта, и заказал ещё кофе. Как для старик, в возрасте девяносто восьми лет, он пьёт чересчур много такого крепкого напитка.

- Знаете, почему я ещё жив? – Начал Эльдар Романович. А Святик, положив руки на стол, как школьник, неожиданно для себя, сделался весь вниманием. – Я перестал всего бояться. Чем больше страхов в человеке, тем короче его век. Знаете пословицу: «Чего боишься, от того и помрёшь.»? - конечно знаете. Так вот не спроста ей быть, ведь старинные люди приметили многое, а современный люд всего гнушается – старинное примитивщиной считает. Но я вот верю. Представьте теперь, того боится, сего боится, ещё много чего боится, - смотрите, сколько жизни-то теряется. Я раньше многого боялся – сердце заячье билось во мне, но в какой-то момент всё изменилось.

Эльдар Романович огляделся по сторонам. Святик тоже обратил внимание, что Савик покинул место, где сидел, - официант убирал со столика.

- Хотите, если у вас есть ещё свободное время, коль уж мы встретились спонтанно, я вам кое-что покажу? Это вам поможет в вашем деле. – Не дожидаясь ответа, Эльдар Романович в скорости рассчитался, и встал из-за столика, поправляя пиджак.

Святик, не кривя душой, тут же согласился, с интересом.

- Тогда если вы не против – поедем на вашей машине, а то к моей долго идти. И… можно мне за руль?...

Эта странность сильно удивила Святика, а Эльдар Романович поспешно объяснил, что у него какой-то «синдром лётчика», когда предпочитает сам управлять, не доверяя пилоту.

Святик не стал противиться прихоти, уступив место старику. И при этом поставил галочку, как пометку на не оставленном страхе…

Полпути проехали молча, не проронив ни звука. Святик подумал – всё-таки страх есть у старика, - видимо он боится попасть в аварию. Но выхода мысли не дал, посчитав приличным оставить старца в покое. Да и, господи, какая в том разница, что себе думает в старости человек. Это такой возраст, который сложнее всего понять, пока в него не войдёшь сам, а там уже и тебе самому будет «по барабану», что думаешь ты, как тебя оценивают люди, ведь ты их и сам поставишь на полку недооценённых товаров.

- Как ваши успехи? – Разорвал молчание Эльдар Романович. – Отчим не мешает?

Святик на него посмотрел, не удовлетворяя ответом, но вопросительно взирая.

- У меня к вам будет предложение… А, вернее, просьба. Просьба в том, чего я не в силах сделать. Я не понимаю, зачем ваш отчим – Савик – напоследок поступил так опрометчиво…

Святик, подумал, что Эльдар Романович об их разговоре телефонном знает…

- Не нужно было ему с вами так поступать. Ему следовало с вами согласиться. Я его просил… Ведь хороший роман… правда! Я читал. Не много ажурно, запутано местами. Но ведь, иначе, как пойти выше..? Как один писатель сказал: «Все мы сетуем на бестселлер – у него большие продажи, - и называем много-продаваемый роман ширпотребом, далёкой от литературы книжонкой. Но стоит нам, на наш взгляд, написать что-то стоящее, как рождается мысль, чтобы это продавалось. И ты гонишь прочь мысль о том, что ты поступил неверно… И это – болото…». Не знаю, что он имел ввиду до конца. Я лишь могу сказать одно: Все мы зависим от желаний иметь успех и деньги…

- Наверно это тот писатель и имел в виду, называя что-то там болотом…

Эльдар Романович посмотрел на Святика взглядом пытающегося разобраться в объекте.

Дважды старик не заметил светофор, трижды «матерились» клаксоны проезжающих мимо машин.

Думая над словами Святика, Эльдар Романович остановился.

- Пожалуй, стоит вам вести автомобиль... – Старик растеряно вышел из машины и пересел на заднее сиденье.

Когда они снова поехали, вернулось молчание.

Эльдар Романович о чём-то думал. Он выглядел, как неподвижная статуя. Покрой его серебрянкой или бронзой, вряд ли, можно было бы отличить. Тут Святик поймал себя на мысли: куда они едут? – Ведь он совсем не знает дороги, а точнее места, куда они должны приехать... Здесь стало понятно рвение Эльдара Романовича вести автомобиль.

- Куда мы едем? – Согласно своим размышлениям, наконец, спросил Святик.

- Увидите..! - Думая, что исчерпывающе, Эльдар Романович ответил на вопрос.

Святик усмехнулся, остановившись на жёлтый свет, который тут же сменился красным. Старик смотрел вперёд, а Святик – на него в зеркало.

- Вы считаете это шуткой? Я так должен понимать?!.. – С иронией возмутился Святик.

Лоб старика сморщился. Крупные уши, чуть приподнялись, подтолкнув тяжёлые очки. Тонкий нос не в силах был их держать. С видом растерянного, но интеллигентного хомяка, Эльдар Романович уставился на Святика. С его стороны не звучало ни слова. А Святик вопросительно расширил глаза. Снова тишина.

Загорелся зелёный свет. Машина тронулась. Делать было нечего – Святик продолжал движения. Эльдар Романович не прекращал таращиться. Святик ждал, и не торопился жать на газ. Спидометр показывал: сорок.

- Вы знаете посёлок «Острый», что в десяти километрах от города? – Прозвучал – для Святика – долгожданный голос.

- Да…, он был, если я не ошибаюсь, там лет двадцать назад… у меня там бабка жила, тогда и умерла. Затем посёлок быстро соединили с городом, построив три микрорайона. Его же так и не перестали называть посёлком…

- Да-а-а…! Так! Но это не то! Если вы заметили мы едем в другом направлении…

- Тогда… не знаю…

- Вы знаете, как здесь выехать из города?

Святик кивнул головой.

- Хорошо! А там я вам подскажу.

Когда машина выехала на трассу, Эльдар Романович махнул рукой со словами: «Пятый поворот налево, а там посмотрим…».

Следовало набраться терпения, чтобы выдержать этого старика, думал себе Святик, посильней поднажав на педаль газа, и крепче сжав руками руль, который мог бы передать его нервозность машине, будь она жива.

Часы на панели показывали остаток времени – два часа, - и Святик боялся опоздать на следующую встречу. От того нога вжималась в пол крепче и машину он старался вести по максимально свободной полосе, хотя и на ней оказывались автомобили, и их приходилось обгонять. Скоро минули четвёртый поворот.

- Сейчас будет невзрачная дорога, поэтому сбавьте… - Эльдар Романович покачал рукой в сторону спидометра.

Показался старый некрашеный указатель. Ржавчина на нём свидетельствовала о его многолетней заброшенности. Святик свернул с трассы на грунтовку. Здесь пришлось ехать аккуратно, и от трассы до посёлка минуло двадцать минут.

Когда же въехали в посёлок и проехали его половину, Святик усмехнулся.

- Что вас так веселит, Святослав Георгиевич?

- Да как вам сказать, чтобы быть вежливым…

- Как есть…

- Ну, ведь это всё тот же посёлок… Мы потратили кучу времени..! Могли бы здесь оказаться за пятнадцать минут. Вы, когда здесь были…

- Я, давно..! – Сказал Эльдар Романович, и повернулся к Святику с таким видом, будто ошибки – это не про него.

- С обратной стороны можно было заехать…

- Успокойтесь… Сворачивайте направо. Мы едем на кладбище.

Такая новость удивила Святика.

- Только нам на старое.

Святик остановил машину у ржавых с облезлой краской ворот. Рядом доживала свой век, сбрасывая с себя последние гнилые доски, капличка. Её почерневшая побелка давно превратилась в шелуху, а штукатурка местами оголила кирпичи. Окна забыли, что такое стёкла – внутри гулял ветер, а вместо прихожан выросли деревья и кусты. Всё разрослось изнутри наружу, словно, взяв стены здания в плен.

- Так какая просьба у вас ко мне? – Спросил Святик, когда выйдя из машины, они направились на территорию кладбища.

Эльдар Романович покачал головой и, верно, не решаясь реагировать на вопрос, сказал:

- Я здесь не был уже очень давно – с тех пор, как похоронил друга, прошло сорок два года, если не ошибаюсь. Здесь всё сильно изменилось.

Старик, будто рассуждал сам с собой, а Святик идя рядом, всё время смотрел на часы.

- Знаете, что особенного в этом кладбище? Здесь похоронены однофамильцы. Как похоронили последнего, так и решили создать на новом месте кладбище. Но это ещё не всё. Каждый похороненный на этом кладбище, оставил за собой право быть символом посёлка…

- Это как?

- Место названо в честь жителей посёлка. Дело в том, что раньше название было другое…

Герасим Яковлевич…

Один из тех жителей посёлка Спасский, кто носил ту же фамилию, что и Эльдар. Самого Эльдара это позабавило, притом, что число таких поселковых жителей было… аж сто. Конечно, не сравнить с тем временем, когда прочих фамилий было, раз-два и обчёлся. А в более раннее время одни лишь Острые и жили. А ещё не сравнить, как бы это печально не звучало, с количеством уже похороненных. Заходишь на кладбище, и можно «порезаться» - для кого-то это и не смешно, но Эльдара такая мысль очень даже позабавила. И из этого выходит, как не крути, очень интересная история. Такую историю довольно сильно захотел написать Эльдар – беря во внимание и кончину многих захороненных на местном кладбище по причине не чего иного, как самоубийства. Все чуть ли не через одного два перешли в мир иной через незамысловатую петлю. Многие пили, яро дрались – буквально сражаясь на топорах. В конечном итоге: повымирали, как мухи. Та сотня, что до сих пор была жива – лишь малая часть здравомыслия и достойной жизни. Они трудились, переживали войну за войной, отстаивали своё хозяйство, рожали и растили детей – позже отдавая их замуж. Да, акцент следует поставить именно на том, что отдавали замуж, так как основной процент рождаемости заняли девочки. Мужчин становилось всё меньше.

Самым же здравомыслящим из всех Острых был Герасим (так и есть, как он сказал Эльдару в землянке: один Герасим на всё село). Сильно преуспевшим в здравомыслии себя он не считал, но так за него говорили люди (позже из их рассказов о Герасиме узнал Эльдар). Эти же люди говорили и о кладбище злосчастных, - мол, слава богу, что покинули село – тише стало, спокойней. Позже стали заезжать новые люди. В основном это были мужчины (причины уже понятны). Острые так изловчились, что вместо того чтоб своих дочек отдавать в «примы», дали возможность жить и работать их новоиспечённым мужьям. И постепенно, помимо Острых, стали жить и прочие фамилии.   

Герасим Яковлевич был, когда-то местным священником. Так жители посёлка и встретили Эльдара словами: «А-а-а, отца Герасима ищите..?». И понятно, что церковь перестала работать с приходом советской власти. Пока у Герасима были силы, он без лишнего шума, старался содержать церквушку в порядке. По мере того, как здоровье подкачивало, состояние каплички становилось всё более убогим. Хорошо ещё, что не снесли, а то так и вовсе нечего было бы вспомнить.

- Придут времена, когда вера к людям вернётся. Да только церковь будет уже не та… - Говорил Герасим Яковлевич.

- Это как?

- Как, как… Просто. Ты видишь, что с государством-то происходить стало… Не смотря на то, что старательно огораживаются от прочих держав, всё, как пить дать, на публику играют, дабы народу голову задурить. А ведь весь строй новый с запада по камешку взят и выложен…

- Так власть-то наша – советская, всё поровну на всех поделить взялись…

- Взялись…! Да слёз, потом много будет. Ты сам-то, поди, в партию вступишь, ежели чего поболее для жизни-то своей советской, ха-ха, захочешь…

- А вы, я вижу, не сильно рады этой власти…!

- А чего мне ей радоваться..? Отца убили за священничество. Мне житья не дали. Благо церковь не снесли. Кто только в неё ходить будет..? Люди есть, кто и рады посетить, да страх на всех.

- А чего ж церковь-то не та будет?

- Ага. Ну, пришлось мне заграницу-то поведать. И разных священников видывал. И говорили мне там, что и до нас дойдут, вот только строй поменяется. Но хорошего в том нет ничего, потому как сила наша в нашем и лежит…

- Ну, так вон сила-то какая – всех под себя подогнём, всем жизнь равную и счастливую дадим…

- Молод ты ещё, не понимаешь, о чём говоришь. И хорошо будет, когда повзрослеешь, и всё поймёшь. Многие ведь так и останутся при этом мнении, и сетовать будут, что прошла власть-то советская. Но вопрос: будет ли после них, что путёвого?

- Ох, и опасные вы вещи говорите, Герасим Яковлевич..! – Возмущался Эльдар.

- Ну, ежели, ты меня не решишь пустить под откос…

- Я-то, нет…

- Ну, и чего переживать? – Усмехнулся старик и потёр руки. – Пойдём лучше чаем тебя травяным напою… Я, знаешь ли, всякого насмотрелся за свою жизнь. Людей разных повидал. И сказать одно могу, большую роль играет в человеке душа…

- А она-то есть..?

- А как же! Верно, есть! Душа – она важнейший – скажем для понимания – «орган» в теле человека. Без неё жизни быть не может, а коль жизнь-то стала, то опять же – от ней всё и зависит, как не крути. Воспитание человека, грамотность, образование, всё это – дело следующее – вторичное. А душа – первична. С одной стороны можно говорить, что душа чиста, а портит её сама жизнь. В некоторой степени так и есть, ежели не присматриваться, не разбираться. А будь повнимательнее, то и заметишь, что разные души в людях. Ты когда-нибудь видел, как смелы бывают дети и, как трусливы взрослые. Также и наоборот. Или, как подлость отличает человека или благородство. И при этом, несмотря на воспитание, потому как можно сказать, что человека таким сделали. Это тоже верно, воспитание играет роль в жизни, но я о другом. Ты меня понимаешь?

Эльдар кивнул головой, наблюдая, как старик готовит чай. Он понимал, о чём Герасим ведёт речь, - сам же в пример себе приводил мальчишку, поселившегося с ними. Не смотря не на что тот сумел выбраться из снега, смог отсидеться и не погибнуть. Эльдар думал, что ему бы и в голову такого не пришло, и будь на месте своего преследователя – не выжил бы.

- Нам в семинарии рассказывали, что душа чиста, невинна… Но сомневаться я стал, наблюдая, какие они на самом деле разные. Мне приносили детей крестить, я помню каждого глаза, они смотрели все по-разному, и не потому, что они разные люди и у них разные родители. Дитя, оно совсем ещё мало, и жизнь его вся впереди ещё. Но оно смотрит так, точно, там уже заложен характер – сильный или слабый, подлый или благородный, мудрый или глупый, хитрец или балван, трус или отважен – всё там, внутри…

Герасим Яковлевич ещё много говорил о душе, Эльдар внимательно слушал, вникая в каждое слово. И не произвольно заглядывая старому священнику в глаза, стараясь спрятать свои.

- Вот ты думаешь, что я не увижу твоих глаз… А я всё уже о тебе понял…

- И что же?

Старик пожал плечами, разливая по кружкам чай.

- Ты можешь быть и хорошим, и смелым, и не таким скрытным… Ты изначально уже такой, просто тебя испортили. Я не знаю, что… Но явно такое происходит не от хорошей жизни. Знаешь, человек может стать плохим или хорошим именно от хорошего воспитания. От плохого, он всегда станет плохим. Но если душа не такая, пройдёт время в отдалённости, и человек поменяется…

Прошла зима, Эльдар ходил к Герасиму Яковлевичу раз в неделю, по пути наведываясь в землянку. Также в одиночку он стал захаживать на кладбище, не раскрыв пока той тайны, что со старым священником они живут на этой земле под одной фамилией, и соответственно в земле рядом с церквушкой Герасима Яковлевича лежат и его однофамильцы.

Старик  показал Эльдару кладбище, когда стало понемногу теплеть.

А признание о своей фамилии Эльдар сделал спустя несколько лет, когда Герасим признался, что у него есть внучка от давно затерявшейся дочери. Девочка находилась в приюте для сирот. Но, как о ней узнал старик, осталось загадкой. В силу своего возраста, Герасим Яковлевич возможности забрать внучку не имел. А Эльдар на то время уже, как и пророчил старик, занял приличную нишу в партии.

- У меня будет к тебе, Эльдар, одна просьба… Чтобы ты удочерил эту девочку.     

                                                  .

- Вы, что всё время, жили неподалёку, и не знали о существовании этого места.

- Нет.

- А чем мне может помочь поездка в это место?

Эльдар Романович посмотрел на Святика, чуть помедлив, выставляя напоказ некую нерешительность, полез во внутренний карман пиджака.

В руках у старика оказалась ручка.

- Помните! Я вам рассказывал, как Анна подарила мне ручку...

- Николай. – Вставил Святик.

- Простите!

- Николай подарил ручку.

Эльдар Романович покачал головой. Вроде, как соглашаясь, но в то же время, ставя под сомнение слова молодого собеседника.

- Всё так. Но я ведь вам говорил, что произошло это по наитию его дочери. А для меня это важнее.

- Понятно.

Эльдар Романович одобрительно улыбнулся. Покрутил ручку в пальцах, и протянул Святику.

Святик, не решившись сходу взять предмет, развёл руки, вопросительно приподняв брови.

- Берите же. Это вам! – Пояснил своё действие старик.

- Зачем?

- Какой вы всё же странный молодой человек, Святослав Георгиевич..!

- Меня просто пугают такие неожиданности. Я прекрасно знаю историю этого пера, и отсюда мне не ясен ваш ход.

- Я же вам говорил, следует перестать бояться…

- Я не боюсь…! Меня это пугает…

- Не одно ли и то же? – Эльдар Романович растянулся в неприсущей ему улыбке – слишком открытой. – Пугаться, страшиться, бояться, трусить, быть неуверенным, в конце концов – итог один. И вы уже это слышали от меня.

Но Святик продолжал выполнять роль вкопанного столба.

- Берите же. Так должно статься. Несмотря на то, что я намерен прожить ещё прилично, всё же решаюсь вам это передать…

- И кто же для вас послужил наитием? Мне просто интересно…

- А это сейчас не важно! Так вышло, что я никого в своей жизни не называл так, как Николай свою дочь.

- А почему я?!

- Мог ли Герасим Яковлевич объяснить мне, как он видел в крещаемых детях разные души?.. Вот так и я вам не смогу дать ответ… Лишь скажу одно: перо продолжает свой путь, и даёт каждому «своё». Я хотел стать писателем, как Николай, пытаясь выдавить из себя хоть одну страницу. Но у меня выяснился талант в другом. Затем, когда я вырос, постарел, не торопился отдавать подарок. Да и дорожил я им всегда. Потом оглянулся, и не увидел ни одного достойного претендента. Пронеслась мысль, что я упустил того кому должен отдать ручку, и прожил так ещё пять лет. И тут появились вы…

- Так дело не в самоубийстве?

- Вы его не совершите.

Святик усмехнулся.

- От вас я хотел бы получить в замен книгу. Одну.

- Ну, я уже это понял. Непонятно мне одно…

- Что же?

- Почему сразу не сказали об этом?

- Времени и так прошло всего три дня. Чтоб я стал в вас уверенным, всё о вас разузнав, по-моему, даже очень маленький срок.

- И что за книга?

Эльдар Романович огляделся по сторонам. Шагнув к одной из могил, достал платочек. Могло показаться, что старик вот-вот начнёт протирать фотографию, но он, наклонившись, и разглядывая снимок, громко начал сморкаться.

- Странный очень взгляд. – Обтирая нос, Эльдар Романович свободной рукой потрусил в сторону памятника.

- Чем же?

- Чем же?.. А вы сами посмотрите. Что можете сказать?

Эльдар Романович выпрямился, и стал ждать действий Святика.

Святик присел, и скептически поморщив лоб, посмотрел на портрет. Снимок был затёрт. Различить, что запечатлено, весьма трудно, но снисходя к возрасту Эльдара Романовича, Святик, хотя бы попробовал сделать вид.

Пауза тянулась, - её оборвал Эльдар Романович:

- Не старайтесь… Там всё равно ничего не видно.

И тут до Святика дошло – старик ведь с плохим зрением.

- Вот я и хочу книгу, - начал запоздавший ответ Эльдар Романович, - в которой многое будет затёрто, но читатель не будет делать вид, как вы сейчас. Он должен докапываться вопреки всему, вы опять-таки ему должны помогать.

- Странно как-то… - Удивился Святик.

- Что странного?...

- О чём же я должен написать?

- О нас с вами…

- О нас?

- Да.

- Но я не черта о вас не знаю.

- В этом нет никакой проблемы. Я хочу рассказ о душах.

- О каких душах? О «мёртвых» что ли? – И на сказанное, Святик сам усмехнулся. – Мне кажется, мы опоздали с вами. О них уже написали, помнится.

- Смешно… Но я серьёзно. И вы в какой-то мере правы… Я именно о мёртвых душах и хочу. Но покой Николая Васильевича мы нарушать не намерены, так что оставим право на Чичикова, Ноздрёва и их крепостных за ним.

- Хм! Тогда чего же вы хотите?

- Вы знаете моё желание?

- Откуда мне его знать?!..

- Я за свою жизнь многого добился. Но есть то, что до сих пор мне не удаётся. Это музей.

- Музей?!

- Да. И я каждый раз сталкиваюсь с одной и той же реакцией… Не удивляйтесь, хоть вы…

- Простите. Ну, хорошо, а души-то тут причём? – Святик потряс руками, точно, указывая на захоронения.

- Я хочу, чтоб вы написали для моего музея летопись. Я перевёл тонны бумаги, уйму времени потратил впустую, только за тем, чтоб убедиться очередной раз, что здесь я бездарен.

- Но вы сами, довольно неплохой рассказчик и могли бы без меня вполне справиться. К тому же, кто, как ни вы, знаете ваши планы.

- Всё так. Планы мне известны. А вам они не к чему. Я вас не прошу вникать в мои планы. Есть немного жертв суицида, о которых хотелось бы поведать миру.

- Какой интерес может быть у мира к этим историям?..

- Вы себе не представляет насколько людям это интересно, даже если они говорят, что им страшно. Я читаю лекции студентам каждую неделю. Раньше делал это чаще. Публика слушает с разинутым ртом…

- Конечно, молодёжь всегда интересует эта тема.

- И не только молодёжь…

- Ага. Сорок-сорок пять, шестьдесят-шестьдесят пять...

- А вы я смотрю, осведомлены…

- Что тут осведомляться?!.. Всем известны годы возрастных кризисов. Будучи подростком, человек думает, что он никому не нужен, прожив полжизни, он понимает, что никому не нужен, а доживая жизнь – в этом убеждается. А отношение к этому у каждого зависит от силы духа…, ну, или стержня.

- Не плохо…

Эльдар Романович посмотрел на часы, чуть задрав рукав пиджака.

- Ну, вам уже пора.

Машина, словно, тоже думала, как думали двое отъезжая от кладбища. А спустя время, Эльдар Романович достал телефон, и в скорости набрав номер, приставил к уху.

- Алексей? Знаете Алексей, а у меня к вам предложение… Вы говорите у вас нет денег на строительство вашего странного храма? – Эльдар Романович затих, будто слушал трубку. – А я вам дам. Вы за семь лет ни чего не поняли. Я тоже подзабыл об одной просьбе, давнего хорошего друга. Я чувствую вашу ненависть ко мне… Да, я всегда это знал… А меня не надо обвинять в том, что от вас ушла жена… Вы с ней, когда супругами стали? Когда вы были в материальном рассвете…, выходит грош цена её верности… да это понятно – не моё дело, я знаю. Поэтому не будем об этом. Я же хочу, чтоб вы восстановили церквушку своими руками, пока я буду строить ваш псевдо-храм. Когда достроите – решите сами, как вам жить дальше.

Высадив Эльдара Романовича, по его просьбе, возле того же кафе, где они встретились, Святик поспешил на встречу с очередным издателем. Голова была одновременно набита мыслями и не думал ни о чём. Он пребывал в эйфории, получая непонятно откуда взявшееся наслаждение с обрывками подкатывающей тошноты. Иногда всплывало чувство, будто, что-то случилось нехорошее.

Остановившись на светофоре, Святик подумал о своей матери, и ему стало за неё страшно. Почему-то телефон молчал – ему давно пора было заговорить в ухо Святика её голосом уже раза три.

Святик сам набрал номер матери, удивляясь самому себе.

Машина со светофора повернула налево, и медленно проехав по бесшумной улочке, въехала на стоянку.

Телефон второй раз сообщил, что номер в зоне недосягаемости.

Святик вышел из машины, и пошёл пешком. Переходя улицу, он увидел несколько человек что-то шумно обсуждающих. Проходя мимо, постарался уловить смысл дебатов. Речь шла о какой-то аварии, - мол, под автобус попал человек. И, как всегда, людям тут же следовало назвать кого-то алкашом и наркоманом. Пройдя метров десять от толпы, Святик увидел, как под бордюром что-то сверкает. С мыслью, что это разбитое стекло, поспорил боковой взгляд, и был прав – это был портсигар, угол которого запачкала запёкшаяся багряность, напоминавшая кровь. Открыв его, Святик увидел недавно примеченную укладку сигарет, - под зажимом лежали, чередуясь валетом сигареты с фильтром, а на зажим, в аккурат, бородач  положил две сигареты «Мальборо» фильтр к фильтру.

«Вот оно – ощущение», - подумал Святик. А после двух оповещений, что абонент на связи, раздался звонок от матери, когда Святик входил в двери издательского дома «ЭЛЬ».

                                                  4

Плохое освещение

. . .

(Странное дело; портрет толерантности; «филетирование…»)

                                                               .

…Нет надобности, всем доказывать, что ты нестранен, если ты странен на самом деле, и это твоя привычная форма жизни и, если ты нестранен, а тебя окружают действительные странности. Но, тогда задаёшься вопросом: какой ты на самом деле, если вокруг тебя чересчур много странностей? Ведь коль судить, отталкиваясь от природности существа, то рыба обитает в воде, птица предпочитает воздушное пространство, а странный человек, соответственно прибывает в странной среде. Из этого вывод, понимает ли, к примеру, опять-таки рыба, что она на своём месте? – Нет! – Почему? – Её среда для неё привычное дело, а попади она на суши, тут же ощутить странное дело. Значит, не всегда странным окажется тот, кого окружает много странностей, ведь выброшенную на берег рыбу окружают бескрайние кубометры незнакомого ей пространства.

Пока мать Святика ломала голову, а точнее, пальцы в избавлении рыбы от костей, сам Святик старался не думать о постороннем, но внимать издателю.

На столе всё время мигал в аквариуме свет, а человек за столом слишком часто моргал глазами, и Святик уже чувствовал себя задёрганным, словно, он мигает и моргает одновременно.

Человек за столом совсем не был похож на того, кто мог бы управлять таким издательским домом, как «ЭЛЬ». Но, несмотря на габариты данного предприятия и обороты издаваемой литературы, в принципе, руководитель не должен так выглядеть и так себя вести. Помимо того, что его взгляд моргал слишком часто, смотрел он нерешительно и каждая попытка говорить, сопровождалась поиском вопросов и проглатыванием последних слов в предложениях. Складывалось впечатление, будто этот человек пришёл устраиваться на работу в какую-то зашоренную конторку. Можно сделать вывод, что человека подсадили. Но зачем? «И что, не нашлось кого-то порасторопней, если уж так?..» - думал Святик.

Об этом издательстве он слышал много отзывов. Это издательство пять лет назад не хотело иметь со Святиком никаких дел, когда сам Святик категорически отказывался иметь дело со своим отчимом, но тот тогда ещё грозил «палками в колёса». Его ли то было рук дело, Святик мог лишь предполагать. Впрочем, это было уже неважно.

Именно, уже.

Тогда он ещё мог пострадать. Но всё страдание заключалось не в том, что издательство отворачивалось от него, а в желании помахать рукой Савику. Ничем больше Святик заниматься не хотел, да и не мог. Рутинная работа в офисах, - глотание кабинетной пыли, облизывание «бумажных пальцев», стервозно-идиотские взгляды сотрудников и такие же безнадёжные разговоры, выслушивание умника начальника, у которого маразматический взгляд на работу, на жизнь и отдых – совсем не вписывается в нормативы Святиковых предпочтений. Стать простым рабочим… Здесь можно, как посмеяться, так и поплакать, - ведь Святик в делах ручных полный профан. Так что единственное, что было любимо им – это литература, выходившая из-под его пера. Но не та рутина и болото, куда затянул его отчим. Поэтому год пришлось Святику сидеть на сухарях. А лишь благодаря маме, «сухари оставались в мешках». Она наведывалась два раза в неделю, затаривая его продовольствием. С одной стороны Святику это жутко не нравилось, с другой – он понимал, что мигом бы загнулся. Прошёл год и заявился Савик со своей ехидной улыбкой, в которую хотелось съездить по первое число. Он предложил пасынку дело. Святик усомнился в странности того предприятия – нужно было позировать художникам-студентам. Вместо того, чтоб использовать время для наращивание писательской мышцы, Святик должен был отправиться на постамент в жертву мольберта. Как это ещё Савик не предложил пойти работать в стрипклуб. Святик согласился – делать было нечего – требовалось только лицо, и это позволило согласиться. Как возникает круговорот странностей, вопрос сложный, и ответа на него нет. Человеку жизнь преподносит странные дела, и по, не менее странным причинам, он соглашается их принять.

Перед Святиком сидел странный человек, сорок минут назад он встречался со странным человеком, три часа назад (примерно) мимо проходил странный человек, странные рассказчики своих жизней наполнили три дня жизни Святика. И всякий раз, как случалась странность, что-то происходило со светом. Конечно же, случайность, и следовало отнестись с пониманием.

С пониманием пришлось сидеть, и смотреть на моргающие глаза и терпеть сводящий с ума аквариум.

Завибрировал телефон – от неизвестного номера пришло сообщение: «Соглашайтесь! Не обращайте внимание, что перед вами лопух…)))».

Святик посмотрел на аквариум, затем на редактора, и не помня ни слова, что говорил этот человек, улыбнулся кивая.

                                                 .

Взгромоздив мольберт на сложенные кирпичи так, чтоб освещение, падающее из окна, было лучшим, художник, взобравшись на стремянку, который раз пытался совершить мазок. Казалось, кисть уже изнывала от боли. Чёрт знает, что, он старался повторить. Свет всё время убегал с натуры, а он настырно хотел выполнить увиденную на выставке картин технику. Он мог давно продвинуться в работе, но затирал постоянно одно и то же место, и заново наносил тщательно подобранную краску. Пот стекал по лбу, и вытирать его становилось с каждым разом сложней – глаза пекло от соли и паров скипидара и формалина. С натурой было не меньше проблем, свет, падающий на лицо, отражался бликами, не подходящими для задуманной работы. Модель менялась на глазах. Отдав четыре часа кряду сим испытаниям, он бросил кисть на палитру.

- Сделай чаю…

Беловолосый мальчишка подскочив, побежал набирать чайник.

- Боже, как же жарко..! И какой он вонючий..!

- Это ещё что! – Воскликнул мальчишка из кухни. – Вы вспомните прошлого.

- Ага…

- Вы зря над ним так убиваетесь…! Деду ведь не это нужно...!

- Деду твоему может и не нужно…

- А вам-то зачем? – Перебил из кухни мальчишка. – Всё равно ж вы его не поставите на ваших выставках. Этот холст сами прекрасно знаете, куда пойдёт…

- Он может идти, куда угодно, а я должен делать что-то новое…

- Ну, так и делайте в более приятной обстановке…

Раздался свист чайника.

- Когда?.. – В полтона буркнул под нос себе художник. – Вот что непонятно: когда?

- Когда, когда… - Внося огромную кружку чёрного чая с бергамотом, вроде как, поспешил дать ответ мальчишка. – Будто вы постоянно то и делаете, что рисуете покойников. И тем более вам следует их успевать запечатлеть вначале. 

- Да я какой-то уставший после всех этих работ. Они из меня силы все вытягивают.

Мальчишка поставил кружку возле палитры, сев снова рядом на стул. Оба уставились на труп.

- Странным мне всё это кажется…

- Что именно?

Они продолжали взирать на охваченное процессом разложения – несмотря на формалин – тело.

- Занимаемся чем-то странным мы...

- Мне кажется, надо поспешить… - Мальчишка, точно, не обращая внимания на негодование художника, сделал замечание. – Вы его не передадите в первоначальном…

- Он давно уже не в первоначальном… - С усмешкой сделал своё замечание художник, отпив горячего чаю, и вновь взявшись за кисть.

- И, что теперь?..

- Я всё и так помню…

На это мальчишка пожал плечами.

- Мне кажется это сложным…

Художник махнул кистью, набрал краску, и…

Спустя два часа работа была выполнена.

В мастерской стоял смертельный смрад. Мальчишка покинул помещение ещё полтора часа назад, не выдерживая вони. А художник, обтерев руки тряпкой, сделав последний глоток чая, удалился тоже. Через пять минут тело, запаковав в полиэтиленовый мешок, и уложив в ящик для гуманитарной помощи, унесли два человека в грузовик.

- Что ж вы творите-то?!.. – Возмущался один, а второй лишь прицыкивая, качал головой.

- Так вышло… - Пожав плечами, художник достал из пачки сигарету, и, не поджигая, сделал глубокую затяжку.

- Ну, не первый же раз..!

Машина отъехала. Дверь мастерской осталась раскрытой нараспашку. Художник глубоко вдыхал свежий воздух, стараясь освободить лёгкие от накопившегося трупного газа. Он понимал, что не следовало затягивать с работой, и в следующий раз надо поторопиться. Ему хотелось свободы, хотелось вернуться к прежней жизни, и продолжить свою работу – близкую сердцу.  Но нет, кому-то понадобился этот «портрет толерантности»… Только из какого сознания или подсознания его достать?! – Всеволод ума не мог приложить.

Третий год подходил к концу. Вот уже три года он пишет портреты людей, погибших от своей руки. Старательно ища в лицах нечто особенное, то, что подходило бы под тот самый «портрет…». Сам он не понимал, как такое возможно… Из-за этого он сильно запутался в самом себе и, теперь, только себя в этих лицах и искала. Искал и сходил с ума.

Три года назад к Всеволоду пришёл в мастерскую старик, и заказал портрет. Ничего особенного на первый взгляд. Работа, как работа. Будь она выполнена с фотографии или с натуры – никакого труда не составит, если ты видишь или знаешь над чем предстоит работать, но вот проблема – заказчик требовал портрет абстрактной формы. Причём абстрактность имел изначальный предмет, с которого этот портрет должен был получиться. Предмет был существенен, как воздух.

- Как вы себе это представляете? – Возмущался Всеволод.

- Меня больше интересует, как представляете это вы…! – Отвечал старик, и ухмылялся.

- Я не собираюсь здесь устраивать цирк, поэтому сразу признаю, что я пасс.

- Не торопитесь. Всё, что я хочу – лишь увидеть представляемые вами образы, которые вижу я.

- С чего вы взяли, что они будут такими же?...

- Я это чувствую. Я наблюдал за вами. Мы похожи.

- Это чем же?

Старик посмотрел на стул, стоявший в углу.

- Я присяду?..

Стул был измазан краской. Пробежавшись глазами по мастерской, Всеволод взял недавно принесённый пакет, и положил поверх стула.

- Ммм да, благодарю, любезнейший!

Каждое слово гостя звучало надменно, частью противно и, кто-то бы сказал, что старик играет… Но он не играл, и Всеволод это чувствовал – от этого, то, что было противным становилось тревожным, будто ты находишься в неприятном месте, откуда хочется уйти. Но он стоял, как вкопанный, а гость уселся на стул, и уходить не собирался.

- И так, чем мы похожи..! На одной из выставок я увидел вас перед картиной. Мне нравится, как вы воспринимаете мир. Я бы сказал – правильно воспринимаете. Можно рассудить, что, мол, каждый видит правильность в меру своих предпочтений, но мне многие взгляды не по душе, я бы сказал.

- Я перед многим могу остановиться…

- Знаю! Все мы так. Но любоваться предпочитаем тем, что для нас красиво.

- И чем же я, по-вашему, любовался.

- Ничего того, что всех почему-то сразу приводит в дикий восторг. Люди, знаете ли, кидаются, особенно нынче, на эдакое – диковинное. Только я лично, это называю – диковатое. Как так, не получить образования и, даже не попытавшись научиться рисовать правильно, пусть самостоятельно, изобразить безобразие, и назваться художником? И такие музеи сегодня открываются, и имеют успех. А вы видели эти разинутые рты, что стоят у этих самых произведений, вздыхая в задумчивости и рассуждая в попытке вложить философский смысл…? Они смешны. Некогда обкуренное, пьяное, с психоделическим опытом чмо плюнуло на холст, дав этому плевку ультра эксцентричное название, от которого публика тут же сходит с ума, не увидев ещё испорченного материала, увидев же наконец, хватается за щёки и перестаёт дышать от этого «великолепия». Уроды!...  

Поправив очки, старик, глянул на переполненную пепельницу, достал трубку, табак и спички. Молча набив, он окинул взглядом стены увешанные полотнами, посмотрел в окно, зажёг огонь, втянул дым, и с шумом выпустив его, вернулся к художнику. Всеволод ждал дальнейших действий.

- Мне понравилось, как вы наблюдали картину утопающего в своём безрассудстве мира…

Всеволод смутился.

- И где же такая висит?..

- Хм, да не висит она нигде… - Клуб дыма поднялся над головой старика. – Не висит она, но повесится от этого хочется.

- Не понимаю я вас...

- Я видел, как вы наслаждаетесь, когда кучка бездарей восхищается всякой мазнёй.

- Ах, вы об этом…

- Ну, согласитесь, ведь всё это невозможно терпеть…

- Не так чтоб прям невозможно, но… Мне лично смешно… И… страшно, что моё творчество для них свелось к бульварным распродажам. Хороший пейзаж теперь можно найти только на улице за копейки. А галереи переполнены не пойми чем. Шишкин для них фотограф, картины Айвазовского – десяти и пятирублёвые купюры (мол, такие же яркие, разноцветные). А скажи им, что они ничего не смыслят в искусстве, они тут же начнут твердить: «каждому своё». Противно от этого выражения – им спекулируют, пользуясь во благо своего никчёмного мировоззрения.

- Согласен! Потому и здесь. Хочу, чтоб вы мне сделали одну работу… Портрет. – Старик посмотрел на Всеволода, присосавшись к курительной трубке, после чего пустил облако дыма. – Вы же портреты рисуете?..

- Предпочитаю писать пейзажи.

- Знаю.

- Если вы знаете, то чего же пришли ко мне.

- Потому что нужны ваши руки, ваша голова, ваши глаза. Приложите всё это, и сделайте мне портрет.

- Ваш?

Старик пожал плечами, скривил губы, покачал головой.

- Не знаю. Как выйдет...

- Что значит, как выйдет..? Как вы представляете себе, работать с неопределённостями.

Гость почесал висок. Вытрусил из трубки прокуренный табак.

- Почему же? Определённость имеется. Я хочу, чтобы вы мне написали толерантность.

Всеволод остолбенел на месте.

- Не смотрите на меня так, точно я сумасшедший.

- Но вы заставляете так думать.

- Я никого не заставляю. Люди делают всё сами. Мне нужен «портрет толерантности». Ваш портрет. Мне всё равно, чьё это будет лицо, если я увижу в нём вашу, а соответственно и мою толерантность.

Художник смотрел так, словно видел чокнутого старика.

- Вы на самом деле сумасшедший...

- Возможно. Не буду спорить – не за тем пришёл. Но деньги заплачу хорошие. И вот ещё что: заказ может вам показаться абстрактным, но портрет хочу видеть красивым, - поэтому я собственно и у вас.

Гость встал, собравшись уходить, поднял указательный палец с намерением что-то сказать, но затянул паузу. Подумал. Спрятал трубку. И только потом сделал следующее предложение:

- А пока, у меня к вам будет работа. Опять-таки, с хорошей оплатой. Но, снова портреты…

Всеволоду сложно было отказаться. Он сильно нуждался в деньгах.

А ознакомившись со своей работой, Всеволод долго не мог на неё решиться. Как ни крути, а не каждый день приходится сталкиваться с покойниками… А тут ещё и проводить с ними немало времени. Не так просто и быстро написать толковый портрет, да ещё и успеть изготовить его в срок.

- Всеволод, идёмте картошку с селёдкой есть. Помогает. – Мальчишка улыбался во всё лицо. Растопырив перепачканные рыбой пальцы, он махал рукой. – Тут такие ароматы..!

- Хорошо, Елисей, я скоро.

Мальчишка исчез в доме.

- Здесь тоже ароматы, ещё те..! – Эти слова Всеволод сказал уже шёпотом. Вложив сигарету в рот, и совершая короткие затяжки, он чиркнул зажигалкой. Посмотрел на огонь. Но прикуривать не стал.

Спустя пять минут подъехала вторая машина.

В этот раз уборщики. Не желая вести с ними диалоги – как это обычно (надолго) бывает, Всеволод, всё же закурил, и ушёл к двери, откуда выходил мальчишка.

В четыре затяжки покончив с сигаретой, Всеволод исчез в доме.

                                                       .

Смеркалось. На столиках кафе горели торшеры, освещая лица и сигаретный дым. В полутень погружались руки, плечи, что-то держа и перед кем-то ужимаясь.

- Он говорит: «Никакого у меня нет будущего…». А я спрашиваю: «А ты, что же, мёртв..?», он мне: «В смысле?», будто не понимая, о чём речь веду. Ну, я и поясняю, что лишь у мёртвых нет будущего. Как так?! – Ведь он ещё так молод…

Левая рука сжимала телефон, правая подносила ко рту трубку, затем ставя её на подставку, чередуя с чашкой кофе. Очки, как всегда потели, и старик был похож на крота, снующего по столу своими «заточенными» лапками.

- А ты себя не помнишь, Эльдар..? – Следовал наставительный вопрос с той стороны трубки. – Сколько ты твердил об отсутствии своего будущего..? А я тебе говорил, что ты себя хоронишь раньше времени..! Ты меня, конечно, не воспринимал, ведь я был слишком молод…

- Ага, и не говорлив…

- Ну, это ради безопасности… Ладно, Эльдар, скажи своему художнику, чтоб порасторопней был. А то мои люди уже не выдерживают его творческого потенциала…

- Что такое? Опять страсть к импрессионизму?.. Ха-ха…

- Не смешно, Эльдар! И с ним, если я не ошибаюсь твой внук?..

- М-м-м, ну, да… Дюже художником стать хочет…

- А, по-моему, у твоего внука другие в этом интересы, и хорошо, если профессиональные…

- Та, брось, Тэд..!

- Ну, хорошо! Но есть ведь иные способы..! Не такие странные.

- Так он и занимается в художественной школе. А это так – ради опыта.

- Да какой к чёрту опыт, Эльдар?! Мальчишке одиннадцать лет, а он такое видит. Он же не сосредотачивается на опыте!

- Если ты, Тэд, переживаешь за психику парня! Напрасно..! Ой, слушай, да ведь ты его и не видел… Всё понаслышке. Говорю тебе точно – пацан ещё тот стервец...

- Вот-вот…

- Опять ты за своё…

- Ну, ладно! Бог с тобой! Внук твой, ты и разберёшься.

Эльдар Романович, словно почувствовал, как скривились губы патолога-анатома, тут же потерев свои.

- В общем, что я хочу сказать. Произвёл я, как ты говоришь, «филетирование…». Твой музыкант оказался не так прост…

- Что ты хочешь тем сказать?

- Я кое-что обнаружил.

                                                       .

- Ну, как? Полегчало?.. – Спросил Всеволода Елисей… - Маэстро..!

- Я же просил тебя, не называть меня так! – Возмутился Всеволод, но сразу улыбнулся со словами: - Спасибо хозяйке! Как всегда, всё очень вкусно.

- Да-а-а, мамка может!

Елисей продолжал накладывать куски рыбы себе в тарелку, точно не обращая внимания на разговор, но сам при этом отвечал.

- У неё лучшая селёдка в городе! – Восхищал свою мать Елисей, уплетая кусок за куском вприкуску с ржаным хлебом, обильно помазанным маслом.

- Не жирновато? – Обратил своё внимание Всеволод предпочтения Елисея, покушать. Он, улыбаясь, отрицательно покачал головой, радостно отправляя солидный ломтик картошки в рот.

- А что там наш писака? – Художник посмотрел на мальчишку, а он повернулся вполоборота, бросая косой взгляд.

- Святик?.. Дед, вроде, пригласил его к себе в одно из издательств…

- Нет! – Прервал мальчишку Всеволод. – К кому он принадлежит?

На этот раз Елисей посмотрел на Всеволода не так весело.

- Не нам это решать… - затараторил мальчишка, и, поспешив закрыть тему, ляпнул: - У кота рожа, скоро в дверь ни в какую не пройдёт…

Кот свернувшись, лежал на стуле, с трудом умещаясь.

Всеволод понимая, что ответа не светит, не стал настаивать. Доел картошку, закусив кусочком селёдки, обтёр рот, и встал из-за стола.

- Спасибо, Любови Герасимовне!

- Она улыбнулась бы, качнув вот так головой. – Пояснил Елисей. – Но она  уехала на базар.

Всеволод вышел на улицу, закурив.

«Уборщики продолжали свою работу в мастерской. Вот интересно, если бы не было со мной Елисея, убирали бы так часто?» – Думал Всеволод.

Желание написать портрет снова всплыло. Он до сих пор не знал, как должна выглядеть эта работа, но поддевало желание скорее расстаться с Эльдаром Романовичем, покончить раз и навсегда с этими «деловыми отношениями». Невыносимость выматывала.

                                                   .

- Устроил ты, я тебе скажу, Эльдар, забаву на старости лет… Оно тебе надо? Скажи, пожалуйста..!

- Тэд, а что ты мне предлагаешь? Сесть «мочить лапти»; отправиться на рыбалку, «трахать» удочкой мозг..?

- Ну, даже если и так…

- Нет, это не для меня! Тем более я должен довершить начатое.

Эльдар Романович и пожилой человек в белом посеревшем халате и такой же медицинской шапочке шагали по коридору с плохим освещением. Запах разложения тянувшийся по длинному помещению, становится всё боле концентрированным. А когда входишь в секционный зал, дышится более невыносимо. Этим же двум старикам привыкать не надо.

- Смотри, Эльдар Романович! Я может и поспешил с разделкой, но уже ничего не поделаешь...

- Да, что уже с ним такое? Не тяни кота..!

На одном столе лежали голые кости, на другом – отделённые от скелета гниющие мышцы и снятая кожа.

- Всё это… - указывая на второй стол, врач стал пояснять, - надо было давно сжечь.

- Так в чём же дело? – Потирая кончик носа двумя пальцами, Эльдар Романович спросил с сарказмом.

- Не торопился. У этого приятеля высокая кумуляция ядов в организме.

- Ты хочешь сказать, что он был адаптирован…

- Да… Как думаешь, отчего он умер?

Эльдар Романович прекрасно знал, отчего должен был умереть Милош. Но никак не мог предположить, что тот умрёт своей смертью.

                                                    .

Святик селёдку не любил. А его мать её обожала.

- Напрасно ты селёдку не ешь..! Это лучшая селёдка в городе! Я покупаю её постоянно у одной и той же женщины. Ни в одном магазине такой не найдёшь. Вкуснейшая!

Мать облизывала пальцы.

- Ну, и приятного тебе аппетита, мама! – Язвительным тоном высказал своё пожелание Святик.

Мать продолжала облизывать пальцы, чего органически не выносил Святик.

- И прекрати ты уже лизать свои пальцы! Это противно! Ты знала об этом? – Сетуя, Святик кривил лицо.

- Противно? – Удивлялась мать так, точно, издевалась. – Мне даже очень нравится!

Понимая, что его тон бесполезен, решил уйти из кухни, но остался сидеть на табурете, озарённый молниеносно посетившей мыслью.

Ему стало интересно, в курсе ли мать о том, что Савик в городе. Этого он озвучивать не взялся. Пожалел. А вдруг не знает, тогда расстроится, что тот скрывается от неё, а если знает, то, опять же, расстроить… Из-за чего? – Святику пока в голову не приходило.

- Мам, ну не надо, пожалуйста!

Она же такого никак не ожидала. Шокированная речью сына, она сразу опустила руки на стол, и собралась плакать. Святик знает отлично это выражение лица. Он спешно схватил мать за руку и, видя, что испачкался в рыбе, слегка скривился, тут же обратив внимание своё на мать.

- Ну, ты чего? Всё в порядке!

- Да, знаю я! – С лица сошла плаксивость в одно мгновение. Святик заметил что-то новое...

Мать устремилась к раковине, помыть руки. Над её лицом, будто нависли тучи или её лицо стало одной густой тучей. Однозначно, что-то новое в её внутреннем мире, подумал про себя Святик, может, это следствие начала климакса, пришла очередная мысль, ведь мать уже давно неюная.

- Ты вообще знаешь, что такое филетирование?..

Святик собрался ответить на вопрос, но был сокрушён маминой речью.

- Да я уже должна сделать себе сэппуку за такое оскорбление…!

- Чего?!

- Чего-чего… сэппуку… харакири…

- Ну-ну! И с чего это вдруг? Ещё скажи, что повар делал себе харакири из-за того, что его еду отказались есть…

- Не просто отказались, а пренебрегли его трудом.

- Ты говоришь какую-то ерунду. Это могли делать только самураи…

- И женщины…

- Ага… и кухарки...

- С тобой невозможно разговаривать!

Святик глубоко вздохнул.

- Ну, ты же прекрасно знаешь, что я не люблю селёдку с детства, и вообще – рыбу.

Святик подошёл к матери с желанием обнять, но передумал. Что-то его остановило на полпути к жесту жалости. А мать снова была готова расплакаться...

- А я ведь старалась, - все пальцы себе поколола, чтоб косточек не было ни одной. И Любовь Герасимовна тоже старалась…

- Кто?! – Святика мысли привело сказанное матерью в движение, в голове тут же всё вскипело, как в котле.

- Женщина, которая селёдку маринует.

Так вот отчего кот у неё такой здоровый, подумал Святик, но обеспокоился он, совсем другим.

В этот момент упало напряжение, свет стал тусклым, и через пару секунд вовсе погас.

- Вот так весь день…! Я даже холодильник выключала.

- Хм, странно! У меня ведь стабилизатор напряжения стоит…

- Но он не поможет, когда свет выключают.

- Напряжение падать не должно. – Пояснил Святик, и пошёл посмотреть состояние прибора, не подумав, что стабилизатору также нужно электричество.

Вилка была вытащена из розетки.

- А почему он отключен?

Заглянула мать.

- Так я, чтоб ничего не погорело…

- М-м-м да! Цивилизация!

- Я свечи купила. – Перепугано вставила мать.

- Ага, как в средневековье! У меня есть фонарь с аккумулятором. Свечи… хм!

                                                   5

«Весь мир – театр…»

. . .

(Вдруг снова невеста; Елисейские поля)

Пока Святик ковырялся с, почему-то, испорченным фонарём, мать, зажегши свечи, радовалась, помогая сыну. В том можно было рассмотреть и злорадство, что вполне чувствовал Святик, но ей было всё равно, - она очередной раз из малых победила.

- Не держи не пойми, где… я же тебе показал… и волосы мне не подпали, пожалуйста! – Святик уже злился на свою раздражённость.

А мать, просто улыбалась. Но в её лице не столько просматривалась перемена с грусти на радость, сколько истерика в ином амплуа. С одной стороны ей помогла ситуация с фонарём, а в общем она оставалась всё в том же подавленном состоянии. Внешне она выглядела весёлой, но внутри кипела лава. Глаза, хоть и смотрели на сына, что-то рассматривали, словно читая, в своих мыслях.

- Знаешь, а мне Савик сообщение прислал. – Не с того не с сего заговорила мать и Святик поднял на неё голову, вспомнив отчима за соседним столиком в двух метрах от Эльдара Романовича.

- И что же этот су... написал тебе? – Хотел было выругаться Святик, но сдержался, и продолжил ремонт.

- Он уехал.

- Уехал? Куда же?

- Этого он не написал. Куда-то далеко – откуда не вернётся… Да, так он и сказал, - то есть написал, да, не вернётся.

- Ну, и чёрт с ним!

- Ага…

Святик одёрнул себя, но было уже поздно – слова вылетели. А мать осталась в том же состоянии.

- Ты не переживай, сынок! – Очередную новинку выкинула мать, и Святик опять отвлёкся от дела. – Со мной всё в порядке. Я тут сидела, вспоминала нашу с ним жизнь...! Он – ты, верно, собрался подметить, - «сукин сын»! Причём – редкий! Я уже не хочу жить с ним. И пока ещё я в порядке, мне не стоит унывать.

- Это ты правильно решила. Живи для себя.

- Вот я и решила всё, и зарегистрировалась на сайте знакомств.

«О, боже! О чём она?! – Не сдерживая мысли, Святик прищемил палец плоскогубцами. – Она чокнутая! Определённо. Я думаю, ей пора лечиться. Какие сайты? Она, что не может жить, как нормальная взрослая женщина?»

Святик схватился за палец. Моментально вздувшаяся гематома острой болью ворвалась в мозг. Поморщив лоб и раздув ноздри, он смотрел на мать, будто та ребёнок, не прекращающий шкодить.

- Ты мне ответь… - начал Святик, но был прерван.

- Ничего мне не говори. Я взрослая женщина, и отвечаю за свои поступки. Ты снова начнёшь возмущаться. А мне триста лет не сдались твои малолетние советы.

«Вот и вернулось всё на круги своя. – Подумал Святик. – Теперь, главное молчать. Она взрослая… Ха-ха! Завтра утром уже уедет к себе домой…».

Святик хранил молчание, пока мать читала лекции на темы: «Любовь», «Семья» и… «Когда же ты женишься…». Святик, лишь кивал головой.

Наутро всё так и вышло – мать Святика уехала к себе домой. Она полная счастья, обняла сына, и покинула его квартиру. Сайт сработал – какой-то хмырь пригласил её на свидание.

«Весь мир – театр и люди в нём актёры...».  Разные (странные, злые, трусливые, нестерпимые, нетерпеливые, умные, глупые, грустные, весёлые, напрочь безрассудные и так далее).  

Видимо с матерью Святика будет уместно связать фразу: «Старость приходит в одиночестве к тем, кто так и не накопил мудрости».

Святик спорить с матерью не стал. Лишь остановив её на полпути к лифту, спросил, насколько хорошо она знакома с Любовью Герасимовной. Она же поиздевавшись над сыном, - мол, что селёдки захотелось, - сказала, что просто любовь знает гораздо лучше, а в этой женщине её интересует только селёдка. Вкусная душистая селёдка, заставляющая облизывать пальчики.

«Она неисправима…», - с этой мыслью, Святик захлопнул дверь.

                                                  .

1. «Если ты хочешь, чтоб от тебя зависели, отбери у людей то, в чём они сильно нуждаются. Убедив их в естественности положения, ты добьёшься от них возвращения. Не следует отдавать всё, если ты желаешь владеть их свободой. Давай понемногу, чтоб хватило на всю жизнь. Если же хочешь подарить власть своему потомству, научись давать надежду…».

Таков один из тезисов жизненного кредо Эльдара Романовича, вписанный в записную книжку, давно им потерянную. Записей в ней было немного. То, что пришло в его голову, - оно же и осталось там на всю жизнь. Эльдар Романович помнил каждую, но куда запропастился блокнот он, хоть убей, не помнил. Зато отлично знал местонахождение этой вещи его внук.

Однажды Елисей гостил у деда.

Такое нечасто случалось. Несмотря на дедову любовь, Елисей, в отличие от своих брата и сестры, не так сильно был им балован. Да, и не хотел он этого сам. Елисей не любил похвал, чужих денег в своих карманах, от чего категорически отказывался всякий раз, когда ему их предлагали, ненавидел жалостей и не стремился жалеть кого-то. Избегая лишних общений, он не имел друзей в школе, но в случае необходимости мог с лёгкостью поддержать беседу на любую тему. Любил книги, - читал их много, многие перечитывал по нескольку раз, а некоторые знал наизусть, но тем не хвалился, об этом знала только его мать и дед. Дед бы тоже не был в курсе, если б не мать. Ещё Елисей увлекался рисованием и любил геометрию, отчего приходил в экстаз, и всякий раз старался отвлечься, взяв в руки карандаш с бумагой. Тогда выходил либо эскиз чего-нибудь, либо решение задачи. Оба занятия были для него равносильно интересны. Но большую любовь он имел к книгам. А завидев старый потрёпанный экземпляр, пусть самой мелкой брошюрки, не упускал возможности ей завладеть. Так как Елисей презирал воровство, поэтому старался попросить или раздобыв денег, купить.

В тот день Елисей оказался в кабинете у деда, посягнув на запретную зону – письменный стол. Дом был большой, и Елисей знал, что дед находится далеко от кабинета. А вожделенное кресло манило, сокрушая разум. Кабинет не был закрыт на замок. И Елисей поддался силе искушения.

Кресло огромное, пропитанное властью (как ощущал мальчишка), пахло прокуренным табаком, старой кожей и старостью деда, что его вовсе не смущало, но подогревало стремление к власти большей, нежели у деда. Провалившись в это кресло, Елисей рассматривал предметы на поверхности стола, который был покрыт синим сукном. Он готов был забрать всё, что находилось в кабинете, но зная, что всё будет и так его, не выпрашивал ничего. Всё, что тогда хотелось ему – это посидеть за предметом вожделения. Он никак не думал  брать даже малой скрепки. Его рука, будто сама потянулась открыть ящик, где лежала гора беспорядочно сложенного разношёрстного хлама, что не сходилось с характером деда. Взглянув на всё, Елисей поморщился, постаравшись всмотреться поглубже, собрался закрыть, но остановила его небольшая, в затёртом твёрдом переплёте книжка. Её лишь и решился он взять в руки. Дед старательно перевязал книжку шнурком для обуви, порванным и связанным в трёх местах. Прислушавшись к звукам в доме, и убедившись, что рядом никого, Елисей живо освободил книжку, и открыл там, где пришлось. Она была заполнена рукописью наполовину. Первое, что он прочитал из неё, были такие слова:

7. «У власти есть много граней, которые открыты для людей и их пользы и, зная о них, люди думают, что всё знают о власти. Но есть одна грань, о которой не знают даже многие пришедшие к власти, поэтому не могут ей пользоваться. Эта грань – ложь!»      

Закрыв книжку, обмотав, как попало шнурком, Елисей сунул её за пояс, выпустил футболку, и поспешил удалиться из кабинета.

Это было первое и единственное воровство, за что он в тот день сильно себя ненавидел, решив вернуть книжку на место. Как он не старался попасть в кабинет, было бесполезно. Временами там был дед, - он же выходя, замыкал дверь.

Елисей успокоившись ближе к ночи, достал лист бумаги для скрапбукинга, обернул трофей, и попытался читать. Мало, что у него получалось, - то он не мог понять смысла, то – почерка. Стараясь прочесть то, что написано под двойкой, не мог взять в толк, как вышло у него это в кабинете. С трудом прочтя, спрятал книжку в рюкзак и лёг спать. Наутро не обвиняя себя ни в чём, пожал руку деда, и отправился домой.

Отказавшись от предложения ехать на машине, Елисей всю дорогу в автобусе думал над словами под двойкой:

2. Основа современного рабства состоит в долге. Найдя способ наложить на людей долг, ты привяжешь их к себе. Чем выше будет размер долга, тем больше гарантий назваться системой. Благодаря системе ты сможешь владеть, как народом, так и их лидером.

Дома Елисей быстро спрятал книжку, и не доставал её полгода.

- Картина получилась на славу. Портрет такой – какого не было никогда! О чём он в тот момент думал? – Причитал Елисей, сидя на полу рядом с котом, когда мать вязала шарф на диване, посматривая на сына. Он ворошил рукой шерсть кота, мурчание которого заполняло комнату. – Интересно! Прямо-таки, интересно! Так ведь не расколется же… Начнёт опять твердить: «Это объяснить невозможно…», и прочее.

Мать подняла руку.

«Может всё от настроения зависит?..».

- От настроения. Это я прекрасно понимаю. Вот это-то мне и интересно, что там в его головёшке.

«Тебе-то зачем? Новые приступы психолога?».

- Хм, ну, сказанула ты это, конечно! Приступы! Скажешь ещё. Разве такие есть?..

«Елисей ты меня порой поражаешь своей неожиданной прямотой. Я же пошутила!»

Елисей нахмурился, посмотрел на мать, убрал руку с кота, тот посмотрел, будто возмущаясь, на Елисея.

- Ну, ладно! – Продолжил мальчишка, снова взялся за кота, который от этого, словно улыбнулся, вновь замурчав. – Мне хочется понять у всех так, как у меня или у всех по-разному? Ведь, что выходит: если просматривается стереотипность, то всё ясно. А если этой стереотипности нет, то и дед, чёрт знает, чем прозанимался всю жизнь… Да, и мне там делать нечего. Психология, значит надуманная наука.

«Ты ещё мал! Тебе надо повременить, чтоб окончательно не запутаться…».

Елисей поморщил нос, пошевелил его кончиком, пожал плечами.

- Возможно!

«Люди, хоть и говорят, что разные, но всё равно, сильно схожи. Основная масса имеет несколько лиц, подражающих друг другу и единицы из них чуть иные…».

- Тогда, всё возможно и сходится..! – Утвердил жесты матери Елисей, покачав указательным пальцем, и тут же задал вопрос: - А ты нигде этого не читала? Случайно?!

Любовь Герасимовна посмотрела на сына, прищурившись. А он в одно мгновение, понимая, что совершает ошибку, подумал, если дед сам сочинил свои тезисы, пусть они и согласовываются с каким-то мнением, то книжка ведь одна. Уж, наверняка, дед в массы её не пустил бы, - больно уж она «противонародная».

Но Любовь Герасимовна через пару секунд опустила голову, вновь погрузившись в вязание. Славный, думала она, выйдет шарфик, но при этом улыбаясь выходке сына.

Елисей, видя, что мать переключилась, решил быстро сменить тему.

- Слушай, мам, а, как ты думаешь, кому подарит своё перо дед?

Любовь Герасимовна пожала плечами, выпустила спицы из рук.

«Кто его знает..! Ему ведь сердце подсказать должно…».

Елисей усмехнулся.

- Ха... А оно есть у него?!

Мать строго посмотрела на сына. Тот, замолчав, уставился на кота, не решаясь поднять глаза.

Спицы снова пустились в работу. Кот, почему-то уже не мурчал так громко, точно, сопереживая с маленьким хозяином высказанную нелепость.

После продолжительного молчания, Елисей решил ретироваться рассуждениями вслух:

- Оно-то, конечно, есть – сердце – у всех есть! И не только то, что бьётся… Тут в другом дело…

Елисей опять поднял глаза на мать, а она на него уже пристально смотрела. Этот взгляд Елисей не любил.

  При этом взгляде опускать голову уже было нельзя. Предстоял долгий разговор, а точнее, - Любовь Герасимовна, как бы это не звучало повествовательно (с сарказмом или глядя правде в глаза), на пальцах собирается устроить сыну взбучку. Елисей должен внимательно смотреть на мать и отследить каждый её жест, чтоб она убедилась – сын усвоил высказанное её руками. Елисей уже знал, что регламент маминой «речи» умещается в добрых пятьдесят минут. Что бы совершено им не было, мать, как по звонку, опускала руки, принимаясь за дело, которое пришлось прервать.

В этот раз ждать пришлось вязальным спицам, пока Любовь Герасимовна объясняла сыну важность положения его деда, и какая роль у него отведена для самого Елисея. И пусть даже не получит он этого пера, то должен помнит, что, именно на него поставлена дедова ставка, как бы он не любил прочих своих внуков. Но Любовь Герасимовна умалчивала правду о названном родстве с Эльдаром Романовичем, о чём знали только она, Эльдар Романович и её покойный родной отец. Внуков не так уж и много, - но вопрос о наследстве был решён давно. Прочим хватит материальных благ, а право на власть отпускается лишь Елисею.

«… Не забывай этого!» - Такими словами заканчивалась всякая «речь» Любови Герасимовны к сыну (без разницы, на какую тему, важно одно, - чтоб урок был усвоен). Она никогда его не ругала, не применяла никаких наказаний.

В раздумьях Елисей, оставив на полу кота, сел за стол, чтоб дорисовать начатый ночью портрет. В голове крутились слова Всеволода, - и он старался нарисовать портрет по памяти. Каждый раз, когда художник начинал свою работу, Елисей фотографировал натуру (это сильно не нравилось Всеволоду), и снимок музыканта также лежал у него в папке с остальными. Вместе с фотографиями в папке лежали перерисованные портреты. В этот раз единственным не перерисованным был музыкант. Полночи, мальчишка изо всех сил всматривался в лицо покойника, запоминая каждую линию, и сетовал, что у него не такая память, как у Леонардо да Винчи или той же Темпл Грандин, женщины с диагнозом «аутизм», у которой память феноменально фотографическая… Ну, да бог с ними, а Елисей напрягал своё сознание в попытке что-то из него достать, вспомнить то, что так, казалось, тщательно рассматривал. Карандаш шуршал по бумаге, оставляя продолговатые, прерывистые следы составляющие портрет. Спицы клацали друг о друга. Кот мурчал. Часы тикали, пока не начали отбивать половину десятого. Всё продолжалось, пока не прошёл час, и рядом с двором остановилась машина. Раздался сигнал клаксона.

Сложив вязание в корзину, Любовь Герасимовна встала с дивана и вышла из комнаты. Кот зарычал и тоже удалился в неизвестном направлении. Елисей по очереди проводил каждого беглым взглядом, посмотрел на часы, сдул с бумаги натёртое ластиком, подрисовал наскоро кончик носа, сравнил с фото, и быстро спрятал всё в папку с названием «Елисейские поля». Сунул папку в стол, и побежал во двор.

«Дед заезжает гораздо чаще к нам, чем я к нему. – Подумал Елисей. – С чего мне вообще к нему ездить?».

Кого он не ожидал увидеть, так это своих брата и сестру. Этим двум вечно не сидится так, как того хотелось бы Елисею. А они своего братца не понимают, и называют лунатиком. Их он никак не называет, даже не произносит их имён. А дед всё время стремится их свести в «одну песочницу». Эльдар Романович к своим троим внукам относится в равной степени баловано, но только двое из них пользуются его слабостью на полную катушку, а один, точно икона характера, беспристрастен.

- Здоров, «лунатик»! – В два голоса, выскакивая из машины, прогорланили Эрик с Нелли.

- Ага! – Лишь кивая головой, выдавил из себя Елисей.

- Он опять чем-то недоволен..! – Хихикая, Нелли, толкнула своего брата в плечо. Эрик пошатнулся, хмыкнув ей в ответ.

- Пошли, белобрысый!

Елисей не подавая звуков, покачал головой, а когда те зашли во двор, он шёпотом сказал: «Идиоты»! А вспомнив, что не закрыл свою дверь на замок, помчался в дом.

Однажды эти двое попали в его комнату, устроив погром. А Елисей любитель порядка, и его бесит, когда кто-то громит его территорию. Благо, - тогда думал он, - тайники все закрыты на ключ.

- Ты куда, чокнутый! Пошли лягушек ловить..!

- Ребята! Это ваш брат! Как вы себя ведёте?! – Сделал замечание Эльдар Романович.

- Ну, а чё он, как ненормальный себя ведёт? – Возмутился Эрик.

- Не то слово...! – Поддержала Нелли.

- Все разные…

- И что нам, деда, с этим делать прикажешь?

- Что-что..! С терпением относиться… - Попытался вразумить Эльдар Романович отпрысков.

- Ага! Щщасс! Разбежалассс! Держите меня семеро, а то вырвуссс!

- Хотя бы ты, Нелли была б поумнее! Ладно, этот оболтус..! – Эльдар Романович негодуя, кивал головой, поправлял очки и обтирал платочком губы.

- А чего это, я тупой, значит?! – Возмутился Эрик, и посмотрел на сестру, словно та враг народа, а он все силы положил на то, чтобы идеалы восторжествовали.

- Вы с собой разобраться не можете! Куда вам Елисея понять?!

После этих слов возникла пауза, и три пары глаз смотрели на Эльдара Романовича, точно он приземлился с марса, а они первые свидетели. Внуки, словно приговорённые к пожизненной ссылке, замерев всеми членами, стояли, вытаращившись на деда, как вкопанные. А Любовь Герасимовна, затаив дыхание на первых двух секундах, теперь наблюдала со стороны.

- Отлично, сестра, «сушим лыжи»! – Сказал, наконец, Эрик, и направился к машине. – Похоже в фаворе сегодня белобрысые лунатики..!

- Эрик, стой! – Позвала брата сестра, а он уже собрался открывать машину. – Дедушка, видимо не это хотел сказать…

- Что не это, когда всё ясно!

- Да, что тебе всё ясно?! И не «…лыжи», а «…вёсла».

- То, что мне здесь, вообще не место! Вот, кстати, ещё и указывать мне вздумала, что мне сушить надо. Отсижусь в машине, пока вы свои дела порешите! Я вижу, тебе тоже понравилось быть выделенной..?! Всё – оболтус вас в машине ждёт.

- Хватит тебе дурака валять, Эрик! Пошли во двор. – Вступил уже Эльдар Романович. – Просто…

Эльдар Романович не успел договорить, как со двора выбежал Елисей, и всё внимание переключилось на него.

«Ты чего такой взмыленный?» - Спросила Любовь Герасимовна.  

- Всё в порядке! Идёмте! – Указав жестом головы, странно пригласил Елисей.

- Ты чего, лунатик? – Произнесла Нелли, так и, оставшись стоять, разинув рот.

Затаив дыхание уже сидел в машине Эрик. Дверь была открыта, и он смотрел на брата также изумлённо, как сестра.

Взрослые лишь наблюдали. Они видели всякого Елисея, - и прекрасно знают его способности. Это для детей он странный и на их счёт не далёкий – им хочется видеть себе подобного, именно в их возрасте происходит формирование стадного или стайного рефлекса, без которого они потом не могут жить не дня. Мамаши с колясками стягиваются в группы, мужики сбегаются на пиво, чтоб поорать на кривоногих футболистов, старики у подъездов устраивают зоны обсуждений пропадающего напрочь молодого поколения и отсутствия будущего страны, а затем ушедших на тот свет (Клавки) и (Митьки). Для них являются странными субъектами люди, уединяющиеся с книжкой (а не с газетой или телевизором – что для них нормально), прогуливающиеся в одиночестве, о чём-то себе думая. И не стоит даже говорить, как они смотрят на тех, кто строит бизнес, сочиняет книгу, играет на трубе не свет не заря, пишет картины, думает над тёмными дырами, сутками таращась в телескоп, делает сложнейшие операции, и за это почему-то ездит на дорогущей машине, а убирает их квартиру чужой человек.

Вот и здесь та картина, когда с ранних лет двое сбившись в стадо, пусть такое маленькое, смотрят на того, кому хватает лишь себя и его занятий. Даже их покончивший собой друг, имевший странности, не был для них так чужд. Хотя они же сами и чудаковаты для своих сверстников, всё-таки не настолько, как Елисей.

- Что ты залез в машину? – Обратился Елисей к Эрику, тот не знал, как теперь себя вести, и куда деваться. – Вылезай! Хватит комедию ломать! Пойдём на речку…

Эльдар Романович засуетился, словно это было не в его планах.

- Елисей! – Эльдар Романович посмотрел на часы, и после паузы продолжил: - Ты мне будешь нужен через минут сорок. Постарайся!

Елисей глянул на телефон, соглашаясь с дедом, покачал головой.

- Ну, тогда свободны..!

И взяв под руку Любовь Герасимовну, оставил внуков разбираться самим.

Эрик какое-то время сидел в замешательстве, а Нелли подошла к Елисею впритык и чуть ли не на ухо спросила: «Спорим, Лунатик, он не послушается тебя?»

- Спорим! На твой телефон! – Это предложение могло привести сестру в шок, что и было первые три секунды, но ей кто-то рассказал, что Елисей рисует, и она тут же придя в себя, пошла ва-банк. Она знала, что братцу не нравится, когда суют нос в его дела. А Елисею телефон совершенно был ни к чему, просто знал её зависимости.

Нелли протянула руку. Последовал ответ Елисея – он смотрел на Эрика, который вылез из машины, направившись к ним.

- Ты проспорила, сестра!

Нелли обернулась, тут же опустив голову. Затем глянула на Елисея.

- А можно потом..?

- Что потом?

- Потом телефон отдам…

- Пари – есть пари!

- Да, я знаю! Я сегодня ещё с ним побуду..!

Елисей пожал плечами.

- Ну, походи!

- Спасибо!

Пока Эрик завязывал шнурки на кроссовках, Нелли дерзала момент:

- Может, всё-таки покажешь рисунки?

Елисею пришла в голову мысль.

- Хорошо! Тогда ты меня не будешь называть лунатиком, и заставишь Эрик делать то же самое.

Нелли напряглась.

- Пусть он меня называет по имени, а ты называй царевичем.

Напряжение Нелли переменилось возмущением…

- Но…

- Да-да! А я тебе покажу «Елисейские поля». Но лишь один раз.

- Почему один?

- Больше ты на это смотреть не сможешь...

- Но дедушка сказал – ты рисуешь хорошо!

- А кто сказал, что плохо?..

- Тогда, что же..?

- Увидишь! И про телефон не забудь..!

- Не забуду! – Нервничая, отрезала Нелли.

- Что не забудешь? – Подскочил Эрик. Нелли опустив голову, пошла вперёд.

- Чё это с ней, лунатик?!

- Не называй его так! – Резко повернувшись, выкрикнула Нелли на брата. Тот, опешив, остановился.

- Ну, это уж чересчур! Я, точно в машине подожду!

Нелли скрестив пальцы на обеих руках, зажмурилась в надежде. Елисей видя, что добыча уходит из рук, сказанул:

- У неё наверняка уже месячные начались…

На это зажмуренные глаза сестры раскрылись до немыслимых размеров, какие бывают в аниме. А Эрик расплылся в улыбке, с явным намерением поиздеваться.

- Это не смешно. – Прерывая процесс превращения мыслей в слова, Елисей не дал поглумиться над сестрой. – У женщин такая психология – они всегда ведут себя неадекватно в такие дни. А издеваться над этим нельзя. Ты мог тоже родиться женщиной.

Эрик нервно передёрнулся, и брезгливо скорчил лицо.

- Ну, подумай, что во время того, как ваши тела развивались в организме вашей мамы, вы могли бы обменяться…

- Что за чушь ты несёшь… как там тебя…

- Елисей.

- Что за имечко! Царевич выискался! – Возмутился Эрик.

- Между прочим, нам всем имена дед дал…

- Вот я у него и спрошу, почему он над тобой так поиздевался.

- Почему поиздевался? Имя мифическое – указывает на присутствие бога. А ещё покровителя усопших...

- О, господи! За что мне это?!

Ребята уже шли к реке. Среди кустов за ними бежал кот. Нелли шла, будто в воду канутая, и не обмолвилась не с кем ни словом. Мальчишки продолжали спор, - о том какие имена следует давать. И Эрик всё меньше задумывался, как называть своего брата. Нелли уже не думала о телефоне, - её беспокоил вопрос: откуда Елисей знает о её секрете?

Подойдя к реке, ребята отыскали спрятанные сочки, а кот уже сидел и ждал первого улова, - для него лягушки были особым лакомством, но сам он их никогда не ловил.

Это была первая их прогулка, что отличалась сплочённостью мальчишек, а общение с ними Нелли, было посредственным. Те много спорили, смеялись, и от души кормили ненасытного кота. Эрик снимал всё на телефон.

- Куда в него влезает?..

- Смотри, он уже подняться не может…

- М-да! Вечером опять рыгать будет!

Эрик скривился. Глаза его загорелись.

- Ты что видел?

- Он каждый раз так…

- Хотел бы я на это посмотреть..! – Вздымая грудь, не находил Эрик слов от восторга. – И поснимать...

«Ага, и выложить этот идиотизм на всеобщее обозрение в интернете!» - Подумал про себя Елисей. Глянул на часы.

- У нас время!

- Что время?

- Поторопиться надо. Дед ждёт.

- Что с ним-то делать будем?

Ребята снова посмотрели на кота.

- Вы два идиота! Зачем его было закармливать?

- А помнится, в прошлый раз ты сама ему лягушек кидала… - Съехидничал Эрик. – И вообще, женщина...

На эту реплику Нелли подскочила, схватила неподъёмного кота, и побежала по тропинке к дому.

Елисей с Эриком переглянулись и устремились за ней.

Догнать сестру не удалось, скрылась она очень скоро, а когда они подбегали к дому, Нелли стояла у ворот, склонившись над рыгающим котом.

Эрик, как обезумевший, стал снимать кота на видео. Он был так озабочен своим занятием, что не заметил, как остался один. Елисей, не выдержав этой сцены, поторопился уйти прочь. Его и без того тошнило от разыгранной дружбы, а видеть, как его придурковатый братец парит над котом в наслаждении, и вовсе готов был составить компанию бедняге.

Нелли увязалась за Елисеем. Сжимая в руке телефон, она нагнала брата на крыльце, схватив его за плечо. Он остановился, не успев взяться за ручку двери.

- Постой, лун… Ел… царевич!

Елисей посмотрел на сестру сожалеющим взглядом, словно она самый убогий человек.

- Ты же не такая, Нелли!

Она озадаченно свела брови.

- Какая..?

- Сделанная из испорченного материала…

- Я не понимаю тебе..! И… всего лишь хотела отдать проигранное… Я, ведь… я проиграла тебе.

В вытянутой руке перед самым носом Елисей видел телефон, который закрывал обзор, и ему пришлось склонить голову в сторону.

- Ты, что же, на самом деле подумала, что мне нужен твой телефон?

Рука не опускалась.

- Мне и мой-то не нужен такой. Показать, какой у меня? – С этими словами, Елисей полез в карман.

- Я знаю… не надо…

С паузой рука опустилась. А Нелли повторила вопрос:

- Так какая? Что значит из испорченного материала?

Теперь уже Елисей открыл дверь, и предложил сестре войти первой.

- Пойдём, я покажу тебе кое-что.

- Дед говорит – я рано вырос, мама – что я ещё ребёнок, - как и дед…

Елисей достал ключ, открыл шкаф, и достал папку…

- «Елисейские поля». – Прочла Нелли.

Елисей стянул с папки резинку, и раскрыл нараспашку.

Глазам открылись рисунки и фотографии.

- Какая красота, Елисей! – Воскликнула Нелли, и потянулась, чтобы рассмотреть поближе. – Это, правда, всё ты нарисовал..?!

- Ну, в общем-то, да!

- Подожди-ка! Ты сказал с каким-то сомнением…

- Нет! Никакого сомнения в подлинности моей работы! Я имел в виду, что меня ведь учили это делать.

- Ах, так это нормально! Всё же ты это сделал! А ты не знаешь, случайно, почему эту улицу так назвали?

Елисей взял в руку одну фотографию. Снимок был новый, изображение не затёртое.

- Это площадь Шарля де Голля. – Сказал и взял следующий снимок. – А это Триумфальная Арка…

- Я знаю! – поспешила уверить Елисея Нелли.

- Проспект получил название Елисейские поля в 1789-ом году, когда появились кафе, театры, цирки, прогулочные аллеи, потому что стало напоминать о своём мифологическом происхождении.

- А что за происхождение?

- В античной мифологии Елисейские поля – это была часть загробного мира у древних греков. Там без печали и забот пребывали усопшие (блаженные, смиренные при жизни, кроткие, а также выдающиеся герои). Все они имели там возможность наслаждаться вечным покоем и радостью. Это место противопоставлялось преисподней или, как её ещё называют те же греки – тартар.

- Ха… как соус..!

- Хм, ну, да! А Гомер (это поэт) в своих произведениях расположил поля «за Океаном, на Краю Земли»…

- Ну, а почему Франция..?

- Это же французы… - они тогда, наверное, хотели быть похожими на богов, и думали, что у них Олимп тоже может быть.

- Ну, да… Наполеон, всё такое…

- Наполеон, позже был…

- Ясно. – Нелли отреагировав совершенно с показной отрешённостью, и стала перебирать рисунки, сравнивая их с фотографиями. – А почему ты решил рисовать только эту улицу?

- Мне она нравится.

- Ты там был?

- Ты же знаешь, что не был. Но я хочу туда поехать.

За дверью послышались шаги.

Дверь открылась.

- Ну, Елисей, я же тебя жду.

Елисей перепугано посмотрел на часы, и подскочил со стула.

- Пойдём. Поговорить надо.

Эльдар Романович посмотрел на внучку.

- Он скоро.

Нелли кивнув головой, была оставлена в одиночестве.

Эрика нигде не было видно. Как, в общем-то, и кота…

Елисей оглядел двор, а выйдя наружу – осмотрел улицу.

Елисей не ждал, когда дед заговорит. И судьба кота заставляла его волнительно посматривать на дедушку, а тот, словно копался у себя в голове, старательно ища подходящую мысль. Не подавая виду, что наблюдает за внуком, Эльдар Романович, придерживая очки, той же рукой почёсывал висок.

- Как продвигаются твои дела в живописи? – Задав вопрос, Эльдар Романович не смотрел в упор на Елисея.

- Ты же знаешь, - отвечал мальчишка, приподняв брови, - мне нравиться рисовать, и я планирую делать это больше.

- Это хорошо… А… - Эльдар Романович по-мальчишески замялся, но Елисей понимая, к чему дед клонит, тут же нашёлся:

- Меня ничего не беспокоит… Ну, вчера немного затянули. Ты же знаешь, - я отношусь к этому вполне спокойно. Там, что опять твой «мясник» нагундосил? Пусть Тэд занимается своим делом, а в наши дела свой нос не суёт..!

- Да, прости! Ты прав!

- Ты читал Виктора Гюго?... – Точно, не обращая внимания на слова деда, задал свой вопрос Елисей.

- Что именно?

- Ну, вот послушай:

                Ты говоришь: чудак ужасный он –

                Нравоученье, спесь, ворчливый тон…

                О нет! В шестнадцать лет я ученик.

                Я скромно познаю премудрость книг:

                Я Монтескье читал, мне люб Вольтер,

                А «Хартия» - в ней строгости пример…

                Я консерватор?.. Нет, противник бурь…

- И что всё это значит? – Чуть растерянно спросил Эльдар Романович.

Елисей посмотрел на деда.

- Эти слова являются ответом на послание королю господина Урри…

- И?! Я же не король...

- Кто знает..! – Перебил Елисей деда.

- Брось, Елисей, ломать комедию. Объясни толком…

- Я занят делом вот и всё. И ты это прекрасно знаешь. А твои Тэды и прочие сотрудники, и их работники, видимо, не столь увлечены делом, чтоб не совать нос в чужие заботы.

Эльдар Романович вздохнул. Поправил очки, съехавшие по вспотевшему носу.

- Я уже сказал, что всё в порядке...

- Ну, хорошо! Я всё понял! Скажи своему Тэду, чтоб его санитары в рот нам не заглядывали, а то…

- Елисей!

- Sorry, деда! Роль такая!

- Роль?!..

- «Весь мир – театр, а люди в нём – актёры…»

- Понятно! Ну, в общем, я предупредил. Скажи художнику, настоятельно… А то он, как-то меня не особо слушается последнее время.

- Ага.

Елисей вертел головой в стороны, напрягая взгляд.

- Ты кого-то ищешь?

- Кот куда-то запропастился…

- А я его видел в доме, когда тебя искал. Что вы с ним сделали? На нём, словно морды нет…

- Да так. Ты же знаешь его аппетит.

- Как всегда, сиамские близнецы наши постарались?..

- Мне тоже пришлось приложить руку… Ты их сильно балуешь… Они скоро всем на шею сядут.

 - Не умничай!..

Елисей пожал плечами.

Эльдар Романович покачал головой. Снял очки, протёр глаза, и снова вернул окуляры на место.

- Ладно, я по-прежнему твой внук… – Похлопал по плечу деда Елисей. – Пойдём домой?

- Погоди! Нелли ничего не знает?

- А с чего ей знать, если за столько лет, даже Любовь Герасимовна.., то есть мама, во мне не усомнилась..? И, веришь или нет, а я её настолько воспринимаю, что всерьёз. Её взгляд, её указания, да всё…

Эльдар Романович потряс головой.

- Идём, дедуль! И успокойся, воплотим мы твои цели. Ещё немного, сам знаешь!

Место, где рыгал кот, было помечено горкой рыбных ошмётков, покрытых пищеварительной слизью.

- Блин, - выругался Елисей, - надо закопать.

А в машине сидел Эрик, увлечённый чем-то в телефоне. Елисей подошёл, постучал ему в окно. Тот не отрываясь, открыл дверь.

- Залазь…

- Нет, мне некогда! Ты можешь помочь?

- Чем? Глянь, как круто кот получился…

- Ага… - Елисей покачал головой. – Я, именно об этом.

- Ну, скажи ж…

- Скажу. Держи лопату. Тут прямо закопай всё это дерьмо, пожалуйста.

- О нет! Не пойдёт, ё-моё!

- Эрик! – Вмешался Эльдар Романович. – Это не сложно! Сделай!

- Ну, так пусть он и сделает! – Эрик не отрывал глаз от телефона.

- Он занят.

- А я нет?!

Эрик поднял глаза, и увидел, что лопату держит его дед, а брата, как и не было.

Нелли не прекращала рассматривать рисунки. Она увлечённо пересматривала каждый снова и снова.

- Вам уже пора ехать.

- Слушай, какие мы с Эриком болваны! Занимаемся, не пойми чем. А ты молодец!

- Пустяки.

                                                    6

Без определённого места жительства...

. . .

(Правда и ложь Виктора «Гюго»; Первая «месса»)

День Святика начался замечательно и всё бы ничего, если б неожиданный звонок не ворвался в его идеальную атмосферу.

Не успев поставить точку на третьем предложении второго абзаца девятой страницы, Святику пришлось взять телефон. На экране номер совершенно не говорящий ни о чём. На память не пришло ничего, что могло бы связаться хоть с одной парой цифр. Помедлив ещё секунды три, Святик провёл по экрану большим пальцем.

- Алло! – Это слово он сказал так тихо, что ему показалось – на той стороне его не услышали, и он повторил более громко. Он так погрузился в тишину своих апартаментов, выстроив своё рабочее состояние, что сказанное громче, прогремело, как гром среди ясного неба.

- Алло… - последовал, казалось ответ, - Святослав..! Вы дома? Я верно попал?

- Да, верно! А кто вы? – Святик постарался говорить так, как сказал второй раз «алло».

- Ну, слава богу! А то уж я думал: мне придётся снова перебирать номер…

- Да кто вы, в конце концов?

- Вы не узнали меня? Это я – Виктор! Ну, помните, п-подвозил вас домой… с этого хррр… ч-чёртового собрания..! Военкомат… всё такое…

- Да-да-да!

- Вы какой-то странный..!

На сказанное Святик улыбнулся: «Это я-то странный..?!» - прибавил он к своей улыбке мысль.

- …простите, если я вас отвлекаю… т-то… а в общем-то… - человек говорил прерывисто, точно волнуясь, но помня, что Виктор не силён в речи, Святик выдвинутое на его счёт убрал в сторону, и постарался помочь бедняге.

- Я могу говорить.

- Хорошо..! Фух.. надо бы встретиться…

- Встретиться?! – Такого Святик никак не ожидал. План завершения главы в этом случае срывался.

- Это о-очень важно..! Вот… прям… - было слышно, как Виктор набрал полную грудь воздуха, и моментально выдохнул: - сссейчас…

Теперь вздохнул сам Святик…

Помедлил. Пауза затянулась. Виктор тоже проявлял терпения, но первым сдался.

- Важно для вас, в том числе… - такое заключение показалось странным Святику (значит, кто-то ещё нуждался в его помощи – если уж так можно было всё это назвать). – Прошу..! – Последнее было высказано с какой-то даже болью.

- Ну, ладно! – Сдался Святик. Потёр рядом лежавший портсигар, отправил компьютер в спящий режим, надеясь уйти ненадолго, встал из-за стола, не отрывая телефон от уха, покрутил шеей, спросил: - Куда мне приехать?

- Я вас жду под вашим подъездом.

- Почему-то другого в голову мне не пришло...

- Что..?

- Нет-нет, ничего, всё в порядке! Я уже спускаюсь.

В лифте опять кто-то нагадил. Святик еле сдерживаясь, чтоб не стошнило, решил спуститься вниз по ступенькам. Где-то внизу слышны были разговоры, которые становились более чёткими. Хотя чёткостью сложно назвать пьяную беседу, но было понятно, что двое сетовали на недавно проведённые выборы, а третий пытался вставить реплику по поводу кривых ног футболистов. У кого они были кривые, Святик понять не мог (из-за речи), а как следствие – знал, хотя сам футбол не любил.

Пьяную компанию удалось минуть почти незаметно, - лишь один из них поднял руку, чтоб обратиться, но поник, двое были увлечены, и упустили из внимания прохожего.

Святик усмехнулся с облегчением.

Виктор стоял рядом со стареньким «жигулёнком», и активно махал рукой Святику. Покачав головой, Святик скоро сбежал по ступенькам.

- Садитесь быстрей! В-времени у нас мало..!

- Это обязательно?

- Что?

- Садиться… Может так, по-быстрому…

- По-быстрому только собаки п-плодятся…

Святик скривил губы.

- Очень остроумно.

- Садитесь. Я же говорю времени в обрез…

- Ну, хорошо-хорошо! Вы только не волнуйтесь так..!

Видно было, что Виктор негодовал на Святика, но из-за недостатка времени ему пререкаться было некогда, и он снова, лишь махнул рукой в направлении машины. Святик, недооценивая Виктора, вяло открыл дверь, и сел вовнутрь.

Салон пронизывал тонкий, но нагловатый запах бензина. Увидев сморщенный нос Святика, Виктор предложил открыть окно.

- Я недавно был на заправке, простите, я забыл про ваши проблемы.

Святик посмотрел на Виктора с удивлением, но промолчал.

- Надо сделать так, чтоб нас никто не заметил… Поедем, наверно, в объезд, а там вынырнем…

Куда вынырнем? Где объедем? Кто эти «никто»? – Святик не имел ни малейшего представления, и решил сделать то чего предпочитал не делать – отдаться течению.

«Жигулёнок» съехал на узкую, неровную грунтовку, когда минув жилой массив в виде новомодного микрорайона, Виктор суетливо повернул влево.

На скорости двадцать километров в час машина валко следовала по ухабам в послушании водителю. Воздух в салоне уже не пах бензином, как прежде или перемешался с влетающей в окно свежестью.

- Начну с того, что жить мне негде...

На эту реплику реагируешь, например, так: «Можно ли у вас пожить?»

Но Святик вслух произносить этого не стал. А Виктор не оправдал этой мысли следующим:

- Это.., не подумайте, вас не к чему не обязывает… Крыша над головой у меня есть… Только вот какая..? Знал бы я, что т-такое случится, - никогда бы не связался б с ним…

- С кем?

- А вы не знаете… не понимаете..?! – Занервничал Виктор.

- Вот уже, который по счёту день моей серой жизни одолевают странные краски. Всё бы ничего, если бы не происходило это так интенсивно… - Святик прервался, увидев выражение лица Виктора. Тот, словно, сидел водой облитый. А скорость машины, сначала поубавилась, а затем рывком её дёрнуло, и Виктор, глянув на дорогу, затормозил резко. По капоту стукнуло, на что Святик одёрнулся. Стояла старуха с мешком на спине, и крыла матом, на чём свет стоит. Виктор на удивление Святика, в силу своего попросту сложенного сознания, лишь качал головой. Наблюдая эту сцену, Святик переводил взгляд с одного на другого, стараясь уловить эмоциональность каждого. Ценная вещь, думал он себе. Насколько же эти люди разные и в то же время в них есть что-то совершенно одинаковое.

Наконец старуха отступила. Она уходила, но продолжала бормотать себе под нос возмущения, - её чётко уже слышно не было, пока она не выкрикнула: «Конь недоделанный! Чтоб тебе до конца дней таскать на себе эту шкуру..!»

Святик, почему-то сразу вспомнил лошадей в парке, и глаза, что смотрели на него сквозь рот костюма. Но не обладая способностью сопоставлять реальность с памятью, успокоил себя мыслью, что он может лишь надумать образ, а потому не стоит накручивать – «не мог Виктор быть одной из лошадей», - успокоил себя Святик.

- Хм, …от люди… от люди… что придумывают… не ума, не фантазии в головах нету… Хм… шкуру… придумала ещё, ведьма старая… Вот возьму теперь и, что же, в лошадь превращусь?! – Возмущался Виктор, трогаясь с места. - …Прокляла… хм!

Придя в себя, он вернулся к Святику.

- Так, что за там у вас краски такие? Тоже что ль ху-художник… Хм…

- Не художник я. Да и неважно уже…

- Не художник. – Повторил Виктор. – А то их поразвилось… вон… на каждом углу… н-норовят тебя срисовать… Да и… не плохо это, конечно…, но как-то всё… это… стало что ль пошло…

- Пошло? Почему же? – Спросил Святик, точно, это его тронуло.

- Вы так спрашиваете, как тронуло вас..!

- Я спрашиваю, потому что мнение от вас хочу услышать.

- А-а-а!

Виктор приподнял брови, в тот же момент, поспешив их опустить. Насупился.

Святик смотрел в упор.

- Думаете, раз выгляжу сомнительно, и говорить не умею, как вы – красиво, то всё – пропащий. Не-а! Я если хотите, историю изучаю, классиков читаю. А что уж ещё в моей башке завалялось – и то никакими пассатижами не вырвать... это уж извините, подвиньтесь… Возможно, не стараюсь избавиться… т-такой уж я…  

Святик не мешал. И не торопил.

Виктор сам продолжил.

- Меня знаете, как прозвали? Хм, «Гюго»… А отчего? Во-первых: имя подходящее, а во-вторых: всё за решёткой началось, когда военкома на тот свет отправил. Меня же думали в смертники записать… н-ну, а как же..? Такую фигуру с поста снял..! Куды там не на х... А потом дело стало в пользу мою оборачиваться. В кабинете в день гибельный пять свидетелей было… помните из рассказа-то моего?

Святик покачал головой.

- Вот… но зассали они признаваться, и дотянули до дня с-судного. Приговор мне не объявили тогда ещё… пока..! Но… знать я знал к чему дело меня приведёт… П-по п-правилам мне адвоката приставили… типа, суд наш гуманный, и защита потому требуется каждому, что б не сделал. Вот и меня за-защитой не обделили. Только это знаете, какая защита..? Хм… да, как мёртвому припарка – грей не грей, всё сдох… - слушание по делу проходило… в-в рамках обвинения. А адвокату была отведена роль куклы, он зачитал пару раз мои слова, в роде, как оправдаться мне перед судом, и снис-хож-дения в мою пользу попросил. Но так как свидетелей не было в зале… так, как мать моя не смогла уговорить тех пятерых, а потом ещё, как и тем, ей угрожали, то верить мне никто не собирался, и грозила мне – по словам адвоката «вышка». Семья военкома была настроена против меня так, что готова была привести приговор в исполнение прямо в зале суда. Но… вот… не задача дл-ля всех вышла, когда в суд неожиданно попросились люди. Там были мои друзья, родственников прибавилось, с-секретарша того военкома и один пацан из тех, что со мной в кабинет вошли тогда. Остальных призвали.

Для п-пересмотра дела п-пригласили врачей, чтоб исследовали мой отбитый член. Те подтвердили, что было для меня удивительным. И отправили меня за решётку.

Родня военкома изошлась на нет…, но поделать ничего не смогла.

Так вот… в местах не столь отдалённых, я увлёкся к-классикой и историей. Я хотел поступить в институт и изучать историю…

Пока за решёткой был, матери не стало, отца – чуть позже, но с ним как-то не ладилось, поэтому, что был он, что его не стало. Есть, конечно нюансы…

Виктор призадумался.

- «Гюго». Кому-то в голову п-пришло сказать так на меня. Но я сомневаюсь, что зеки понимали что-то в этом… Я с-спросил, с чего вдруг столько чести! Мне последовал ответ уместный в тех кругах: «Какая тебе честь фраер..?!»… И всё! А там… пойди, догадайся. А мне это понравилось. Затем, спустя несколько лет один признался, что «погоняло» дали не последние люди, и п-приказали не трогать… Они знали всё обо мне, и причина моей «отсидки» им по душе приходилась, но до своего п-поднять меня – не п-по понятиям было. А так, как к «делам» я отношения не имел, но и не лохонулся в нужный час, то и ос-стался в фраерах.

Виктор почесал затылок.

Святик сидел насупившись.

- Вы хотите домой! Знаю! Что же я думаю о ж-живописи?

- О художниках.

- Да. Хернёй многие занимаются..! Сегодня, что нельзя нормально рисовать..?! Надо холсты, краски переводить; экскрементами мазать; жопой, членом возить? А как две линии проведённые – за миллионы продают...

- Может, мы к делу перейдём? – Выказывая нетерпение, Святик занервничал, оборвав «искусствоведа» на полуслове. – Мне время невыносимо дорого.

- Да-да! Все вы так спешите…

- Я вас прошу, давайте без философий..! У меня уже вот, где всё это..! – Святик постучал пальцем по кадыку. – Меня вполне устраивала моя равномерно серая жизнь. Я не нуждался, чтоб в неё кто-то вмешивался, добавляя свои оттенки..! Вы, хоть теперь меня понимаете или снова будете принимать за художника, и учить, чем положено рисовать..?! А ещё – скажите, к чему мне ваша жизнь, как, собственно, и прочих людей..? Вы самоубийца? О вас мне тоже писать? Да-да, я помню, вы мне рассказывали о своих попытках суицида. Но, что вы делаете…

- Я это и хочу вам сказать. – Похлопав по карманам, Виктор попросил сигарету.

Святик, не задумываясь, достал пачку «Мальборо».

- Они используют вас и выбросят, как ненужный хлам. Так они поступали со всеми. И хорошо, если закроют глаза, и сделают вид, что не заметили, как вы уехали из страны. Хуже будет, если другой летописец найдётся, и опишет вас, как сами понимаете кого. До вас было три писателя, - и это только на моей памяти. Один застрелился, второй повесился, а третий взял пудовую гирю, выпил залпом бутылку водки, включил воду и лёг в ванну (больше он оттуда не поднялся). Только я вам скажу, с ними было всё в порядке – ни один не имел желания распрощаться с жизнью.

- Что же тогда?

Виктор расширил глаза, и провёл по воздуху рукой, точно, в знак возмущения.

- Их убили!

- А вы?

- Что, я?

- Вы какую роль выполняете?

- Мне кажется, я уже отработал..! – Вид Виктора сделался безумным. – Они забрали у меня всё. Живу я в сарае, охраняю угодья.

- Какие ещё угодья?

- Что за рекой. Два старых кладбища…

- С однофамильцами, что ли? Так зачем их охранять?

- Хм… Вы наивный.

- И что же на самом деле? – Спросил Святик, заметив, что Виктор поменялся в лице, как и в речи.

В салоне клацнуло. То была «бортовая зажигалка», - её Виктор взял и, прикурив сигарету, вернул на место. Глубоко затянувшись, так, что осталось, чуть ли ни полсигареты, Виктор затаив дыхание, взглянул на Святика и, повернувшись к открытому окну, выпустил дым.

«Лала-лааа-ла…» - Напев что-то из попсы, Виктор в такт постучал по баранке, одновременно выворачивая её, чтоб не въехать в прогалину. Вновь вернул сигарету в рот, повторив в той же мере силу затяжки. Теперь он не смотрел на Святика, но дыхание на пару секунд задержал. И в этот раз дым выпустил с шумом. Делал он это так аппетитно, что в жизни своей не выкуривший ни сигареты, Святик сглотнул слюну, - а запах дыма, частью оставленный в салоне, показался чем-то съедобным.

«Лала-лааа-ла…» - Точно продолжение повторил Виктор ту же мелодию. А окурок улетел прочь.

- Вы помните Милоша? Такой чудаковатый старик – трубач…, Он рядом с вами сидел…

- Помню-помню…

- Вы скоро будете его описывать. Историю его смерти разложит, сами знаете, кто – он на это мастак. Опишет в таких красках, что вам и не снилось… Он вам говорил, почему не пишет сам?

Задумавшись о скоропостижной смерти человека, которого не давно видел, Святик замедлил с ответом…

- Говорил или нет..? – Повторил Виктор.

- Ах, да, да, говорил…

- Ну, и, что же он вам говорил..?

- Способностей нет, всё такое…

- Способностей! – С ухмылкой какого-то лярва (существо для Святика неизвестное, но на слуху – из мира астрального – от одного названия противно), отреагировал на ответ Виктор. – Всё есть у него. Вот мне только интересно, как этот крот слепой машину водит..? Не может он долго в одну точку смотреть, потому и читает помалу, но часто. Память у старика хорошая, - помнит всё до мелочей, и книги многие по памяти знает. Кроме кофе может чай раз в полгода попить, а так не водой, не алкоголем свой организм не балует, но кофе хлещет, будь здоров. Откуда только у него здоровье, глядишь, до сотни дотянет! Не хочется, чтоб такой умный человек, как вы Святослав, таким болваном оказался.

- Мне нужна была лишь работа! – С долей возмущения сказал Святик.

- Святослав, всем нужна работа..! Думаете, Всеволоду она не нужна? Или тому же Милошу… была не нужна? Мне..? При чём признайтесь, ведь и деньги не самое важное… просто каждый фанатик в своём… на грани…

Что имелось в виду: «на грани», - Святик не сообразил, но промолчал, дабы окончательно не прослыть болваном.

- Каждому хотелось что-то с собой сделать – это верно, но за что тут цепляться, спросите вы. А я вам отвечу. Самоубийц на самом деле предостаточно, - можно собрать солидную коллекцию, но будет это не то, потому что всех их кого не возьми, то наркоман, то алкаш, то обиженный судьбой. А не найдёшь кого? Как вы думаете? А?

Святик пожал плечами. Собрался выдавить из себя слово: «фанатиков», но был опережён прорвавшейся речью Виктора.

- Хемингуэй, Радищев, Акутагава, Такэо Арисима, Цвейг, Цветаева… Березовский, Кобейн… Уильямс, Фогель… Репин Юрий Ильич, Ван Гог... Список можно долго перечислять, но найти таких самоубийц довольно трудно. К примеру, взять Стефана Цвейга – писатель – он отравился вместе с женой барбитуратами на нацистском флаге в феврале 1942-го года. Арисима Такэо – тоже писатель, в 1922-ом году познакомился с замужней женщиной, редактором одного известного в Японии журнала, и у них завязался роман. Арисима растил троих детей, жену похоронил в 1916-ом, с которой прожил всего шесть лет. А с любовницей Акико, вместе отправился на тот свет через петлю, когда об их романе стало известно мужу Акико. В результате – двойное самоубийство… Не буду продолжать. Интересного много, но добыть такое сложно. Даже такому человеку! Результат..? Дайте ещё сигарету…

Святик сразу не сообразил, заслушавшись – он, словно, заворожённый был резким перевоплощение Виктора.

- Сигарету, дайте…

Святик опомнился, и, вынув пачку из кармана, отдал полностью. Но Виктор, взяв одну, отдал пачку обратно, и нажал на кнопку зажигалки.

«Лала-лала-лала… лала-лала…» - Запел снова Виктор, когда сигарета коснулась его губ. Теперь звучал «Призрак оперы».

Зажигалка нагрелась, и дала об этом тут же знать. Скоро вытащив её из панели, Виктор, как и в прошлый раз, совершил могучую затяжку, уничтожив табак наполовину. Также затаив дыхание на пару секунд, он выпустил в окно дым.

«Лала-лала-лала… лала-лала…» - «Призрак оперы» продолжился. Последовала следующая затяжка – последняя – так и вышло.

«Ла-ла-ла-ла-лалаааа… лала-лалаааа… лала-лала… па-паааа… па-па-па-па-па-па-па-па… папа-папа… баба…» - Вид Виктор был в этот момент отрешенный и одновременно вдумчивый.

- Результат..? – «Вернулся из дыма Виктор». – Чтоб стала коллекция интересной, её нужно сделать самому. Как любой другой музей. И людей нужно найти, пусть невеликих, но помешанных на своём деле, уж точно. Чем отличаются обычные пивные банки, валяющиеся в урне от банок, которые притащили в какую-нибудь арт-студию, и сваляли так, что вышла экспозиция..? А..?

- Но вы же не за современные инсталляции…

- Нет! Но тема сейчас о другом..!

Святик дёрнул плечом, мол, затрудняется сказать.

- Я всё скажу..! – Махнул рукой Виктор. – Они отличаются тем, что их сделали способными заинтересовать публику. Народ во все времена был с разинутым ртом, только и ждал, чтоб что-нибудь туда кинули, та пожирней… Развлекуха, жратва, секс... в общем: оргазм, сарказм и обжиразм… ха-ха! За всё это человек готов пахать, аки проклятущий..! Так вот, к банкам. Сваляют их в кучеподобную достопримечательность вперемешку с клеем, кинут сверху силиконовый манекен, например, синего цвета, обольют какой-нибудь жёлтой жижей, измажут чем-то коричневым, да чтоб всё это как бы стекало до самого пола и растекалось вокруг, и всему этому дадут название поувесистей, чтоб ахнули все, скажем: «Абстиненция народного сознания, как жертва протеста мировому контролю…». А ниже приписка: «Как следствие человеческого идиотизма порождённого всеобщим бессилием…». Да, а в спине манекена чтоб торчала флэшка.  И что с этого мы получим? Искусствоведов, философов, критиков, журналистов, телевизионщиков, политически несогласных; начнутся ток-шоу, на которых будут рвать на себе волосы все кому не попадя, лишь бы доказать свою абсурдную точку зрения. Вот так!

Виктор подумал, осмотрелся вокруг, свернул вправо, и машина скоро выехала на асфальт.

- Так вот! Коллекцию надо создать. Зачем всё это нужно? Мне кажется и тот, кому эта коллекция нужна, на вопрос этот не ответит. И мне ещё кажется, что им руководят маниакальные инстинкты… Это, конечно не удивляет…

Святик слушал так, будто это не Виктор.

- Вот вы чем думали, когда он вам предлагал писать? Нет! О чём вы думали? Ведь он вам так и сказал…

- Подождите! – Остановил Святик поток слов, мыслей, эмоций струящийся из Виктора. – Всё, что мне было сказано Эльдаром Романовичем… - Виктор скривился, когда Святик произнёс это имя. – Я понял, как за людей, погибших когда-то..! О чём вы вообще толкуете?!

- Я хочу вас предостеречь…

- С чего такая щедрость?

- Причём здесь щедрость?! Будь я, где в другом месте, вы бы мне триста лет не сдались. А сейчас мои интересы имеются.

- Какие же?

- Отец у меня имелся…

- Вы это говорили. Но у вас отношений с ним не было...

- Не было! Верно! Но домик был общий…

- Он вам его в наследство оставил? Документы есть?

- Есть, но не у меня они… Есть человек, который имеет прямое касательство и к этим документам, и к документам театра…

- Какого ещё театра..?!

- Маленького театра, кукольного… Хорошее подспорье…

- Ваш отец держал театр?

- Мой отец в этом театре жил. В последние годы жизни его так и называли «призрак оперы»…

- Подождите, подождите! Он, что…

- Он сначала работал в нём актёром, затем стал художественным руководителем. А когда СССР развалился, никому не до чего дела не стало. Театр потянули из последних сил, актёры и прочие работники разбегаться стали… В конечном итоге осталось «две вшивые калеки». И тогда в театр пришёл он…

- Эльдар…

- Да, - не дал договорить Святику Виктор, - он. Пришёл и сказал, что вытянет театр из дерьма... Ведь надо детишек просвещать, - к культуре приобщать надо. Что важно заметить – приходит он всегда тогда, когда всё плохо…

- Так, а что у вас не так было с вашим отцом?

Виктор вздохнул.

- Дайте сигарету.

Святик достал пачку, протянул, и стал ждать, когда начнётся запев, Виктор нажал зажигалку. Но отправив сигарету в рот, в этот раз он молчал. Скурил также быстро, как предыдущие.

- У моего отца, рассказывала мать, была страсть – он любил женщин. Всех, без исключения. Толстых и не очень, стройных и чересчур худых, с большой грудью, с маленькой грудью, высоких, низких, - без разницы. Какого бы они не были статуса. Его не удерживало ни что. Мать работала в этом же театре. Она постоянно заставала отца в непристойной ситуации, и каждый раз прощала, закрывала глаза, пока не застукала его со своей подругой. Та клялась, что, словно по наваждению попала в кровать. Она клялась, что никогда и не думала об этом, но стоило ей прийти к ним домой, как возьми и очнись в тот самый момент, когда их застала мать – в момент этой самой проникновенной ситуации. Родители расстались. Мать ушла в другой театр.

Виктор остановил машину. У дороги стоял ларёк, там он купил воду и вернулся обратно.

Пока Виктор ходил, Святик успел немного подумать. Значит, что получается? Когда Эльдар Романович возил его на кладбище, зачем-то вёз длинным путём. И занервничал, когда Святик обратил внимание, что это тот же населённый пункт… А сам Святик этому значения не придал. Более того, к Эльдару Романовичу, каким бы неприятным он ему не был, Святик чувствовал доверие. Напрямую он не знал, в чьих издательствах побывал, но догадывался, а в некоторых прямо-таки всё Эльдаром Романовичем «дышало». Да и Савик, по большому счёту руководил издательством, опять-таки, Эльдара Романовича. А какой такой летописи от него старик захотел, - видно будет.  Собственно, и, какая разница ему, что хочет выиграть во всём этом Виктор..! И какова гарантия правды, подаваемая с его стороны..? Старик появляется тогда, когда всё плохо? Но его – Святика – увидели случайно… Ведь, так..?! – В этом, конечно, стоит уже и усомниться. Издательский дом был акционерным обществом, основной пакет акций которого принадлежал Эльдару Романовичу – он, собственно, и распорядился им на своё усмотрение, не взирая на мнения прочих сторон. А раз так, то знал старик прекрасно, кем является Савик… Выходит и Святик ему был известен… И тут Святика осенило следующее: он упустил из внимания важнейший момент – Эльдар Романович говорил, что ему понравилась его книга…

Мысль прервалась, не успев достигнуть и минуты по времени, - в машину вернулся Виктор.

- Я знаю, где вы будете описывать… Если я не ошибаюсь, вы там уже были…

- Я не понимаю, чего вы от меня хотите?

- Я вам открыл их карты, но не полностью…

- Какая гарантия, что ваши слова – правда?

Виктор подумал, открыл бутылку, отпил глоток.

- Вы видели большие ящики?

Святик вспомнил, как он выходил со двора Любови Герасимовны, а Елисей его подгонял.

- Ну, один. Странный такой, на военный похож…

- Странный..! Туда в полный рост человек помещается, чтоб вы знали!

- И что?!

- И в этих ящиках они возят трупы…

- Зачем им это..?

- Это коллекция...

- Мумии..? Они делают мумии..?

- Нет.

- А что тогда?

- Хотите это увидеть?

Святик неопределённо кивнул головой, дав нейтральное согласие.

- Хотите, значит… Я вам могу показать... Но ради удовлетворения вашего любопытства… - Святик поморщил лоб (явного любопытства в нём не было)… - надо кое-что сделать. И пока вы думаете, я вспомню предыдущих до вас писателей. Их было трое… нет, их было гораздо больше... трое на моей памяти…

- Вы говорили.

- Да! Это хорошо, что вы внимательны. Вам понравилась душещипательная история про писательское перо? – Виктор приподнял густые сросшиеся брови. – Всем понравилась…

- Я не старался проникнуться, лишь…

- Лишь, когда вам его подарили, сердце ёкнуло…

- Наверно…

- Все писатели надменны, как и некоторые художники. Вторые, потому что внешнее способны сделать более глубоким, а первые, потому что внутреннее способны достать на всеобщее обозрение…

- И к чему же надменность..?

- Ну, посмотрите на себя. – Виктор повернул зеркало к Святику. – На вас сейчас лица нет. Вы понимаете, что я прав… Их… вас распирает гордость за собственный ум и проникновенность. И не стремитесь убедить меня в обратном, - я вашего брата изучил…

- Так что там с пером..?! – Святик заелозил на кресле.

- Не нервничайте вы так. Нравится всем, когда внимание особое к ним проявляют! Согласитесь! Все и тронуты были за сердце…

- Не знаю! Для меня такие жесты странноваты..! Да, приятно! Но, сказать, что: «Вау, меня избрали…». А кто? Человек, которого ты второй раз увидел..! Как по мне, так больше дешёвые трюки психологов…

- Вот поэтому я на вас и надеюсь…

- Тоже дешёвый трюк…

- Что..?

Святик усмехнулся.

- А-а-а! Вы думаете, я решил поиграть на вашей психике? – Виктор отрицательно покачал головой. – Вы для меня не избранник там какой… Я задет вашей холодностью. Вы не тронуты сентиментализмом.

- С чего вы так думаете?

- Если я не ошибаюсь, вы всё ещё девственник..!

Другой бы на эти слова обиделся, засмущался, занервничал, и ещё сделал бы уйму тех проявлений, когда задели за живое. Но не Святик, - для него был поразителен факт осведомлённости о его личной жизни. Но и на это он постарался отреагировать непринуждённо, не выказывая каких-либо эмоций. Только Виктор оказался не так прост, как мог тогда подумать Святик и кто угодно, встань лицом к лицу с этим человеком. А Святик старательно маскируясь, сказал:

- Не вижу большой нужды в этих занятиях...

Виктор качнул головой.

- Нечета моему отцу. Тому только было дай повод «ворваться»… Ха-ха!

Святик по привычке пожал плечами, - на подобные реплики сказать нечего, да и не к чему что-то говорить.

Лишь: «Как это относится к делу..?» - Но так он подумал. А Виктор сказал:

- В вас не задета сакральность…

«Чего..?!» - Вспышкой возникла мысль в голове Святика, - «Это что-то новенькое…» - Виктор со своим образом ни как не вписывался у Святика в подобное.

- Вот снова вы удивлены. Откиньте вы от себя хоть на время этот цинизм… Хотя и эта ваша черта вселила в меня надежду.

Высокопарные фразы бесили. Святик не любил, когда на него надеялись, когда в лицо ему говорили, какой он талантливый, гениальный… Будь он женщиной, и приди на свидания с каким-нибудь «красноречивым молодцем», что начнёт говорить о необыкновенной глубине глаз, великолепном характере и любви с первого взгляда, то скорее всего стол, если бы дело происходило в ресторане, накрыться б не успел…

- Надежду? С чего вдруг вы решили, что я со своим, как вы говорите, цинизмом захочу вас, хотя бы обнадёжить?

- Всё это, - я так и думал. Я знал, что вы начнёт сопротивляться.

Святик вздохнул.

- Вы мне даже ничего толком и не объяснили. Как можно довериться человеку, который на глазах изменяется..?

- А с чего вы взяли, что я изменился?

- Вы, к примеру, даже два слова связать не могли...

- Не мог. Мы ехали в чужой машине… А так я всё тот же…

Святик вспомнил, как Виктор по указания Эльдара Романовича подвозил его домой. Верно, машина была не та, - Святик упустил этот момент.

- У старика вечно везде уши.

- Но о жизни своей вы мне рассказывали..?

- Так положено…

Тут Святик смекнул.

- А может и сейчас положено..? А может и сейчас вы действуете по указанию..? Откуда мне знать, что теперь иначе..?

- Верно..! – Виктор сделал паузу.

- Верно?

- Верно, вы замечаете. И доказать свою правоту я вам не могу. Всё лишь на доверии. Я могу доказать насколько вас хорошо знаю…

- Ну, в этом я уже не сомневаюсь...

- А вот в остальном лишь прошу доверия.

- Ладно! Так что вы там, говорите, девственники не могут быть ранимы? И влюбиться не в их характере..?

- Просто вами не правит животный инстинкт, основной…

- Я думал, что основной – пожрать…

- Он тоже. Но не на ваш счёт. Здесь вы тоже выигрываете.

- Мммм! Выигрываю, значит?! Что я ещё способен сделать?

- Многое. Но вы об этом даже не подозреваете…

Невыносимость диалога начинала выводить Святика из себя.

- В общем, перо досталось каждому… Каждому писаке досталось по перу. Вам в том числе… Но мне было интересно посмотреть на вас, на вашу реакцию…

- Мне, на самом деле, такие подарки не нравятся… В них вечный подвох… Ну, с чего такая неожиданная щедрость..? Если предмет настолько ценен, то отдать его первому встречному, глупо получается… Есть ещё внуки, - вон какой у него Елисей, - почему бы ему не отдать, как наследие. Так только в кино бывает, когда разбазариваются фамильные ценности направо и налево. Я не хотел брать. Но старик посчитал… (это глупость, как по мне), что именно я… Я взял, но не из какого-то сакрального соображения, а всего лишь из уважения…

- А ваши предшественники так не считали. Они были уверены в своей избранности. Это вас и отличает от них. А Елисей, - вы правильно подметили, - ещё тот. Теперь, дальше!

- Постойте! Перо-то существует настоящее?

- Честно, уже не известно, где правда, а где вымысел… Хотя история остаётся неизменной, - возможно всё и есть так, а может, правда спрятана. Но знаете, как говорят, «Чтоб обвести вокруг пальца, необязательно нужна ложь, нужно верно распорядиться правдой…».

- Не слышал такого…

- Неважно. Однажды я решил быть наблюдателем. Мне многое стало странным, и я начал с художников и писателей. У художников свои задачи, - они должны рисовать…

- Что рисовать?

- Портреты. Думаете некому этим заняться..? Есть. Тот же Елисей прекрасно рисует. Он мог бы рисовать. Но, дед щадит его, потому что рисуют художники тех самых покойников перед тем, как с них содрать шкуру…

- Зачем?

- Такая у них концепция. Соответственно каждый художник пишет в изоляции. Им устраиваются выставки…

- Но…

- Выставки их ранних наработок. И время от времени им даётся возможность написать что-нибудь новенькое. Со временем художник пишет своего всё меньше, пока не прекращает вовсе. Затем он окончательно сходит с ума, - как понимаете, крыша у него начинает ехать с самого начала. Ни один из них не планировал в своей жизни работать с покойниками... (да Винчи умер с да Винчи), но деньги делают своё дело, особенно, когда их нет, и вдруг их предлагают много, да ещё удовлетворить жажду тщеславия. С сумасшествием приходят мысли о суициде. Художники выходят в мир, общаются с людьми, но за ними внимательно наблюдают. Вы что же газет не читаете, новостей не смотрите?

- Нет.

- Никто не смотрит. Все увлечены своим делом. Ведь работы задаётся невпроворот. Старик даёт какое-нибудь замысловатое задание, а тот ломает голову, как его сделать. Так вот, художники, - из них делают сенсацию, а потом: «БАЦССС», и очередной Ван Гог – чокнутый и мёртвый.

Подобное происходит и с писателями. Каждому даётся право печати, продажи, слава, всё, но и заданиеце… Вам ещё не дали? Я не о летописи. С летописью у писателей, как у художников с портретами. Значит, всё ещё впереди.

Виктор открыл бутылку, отпил глоток, прокряхтел из-за газов, откашлялся, и продолжил дальше:

- Я говорил об этом с Милошем, но парень чересчур был слаб, труслив и стар не по годам…

- В смысле, не по годам..? – Спросил удивлённый Святик.

- Парню пятьдесят два, а выглядел, точно на семьдесят. В общем так и пропал… Кстати, тоже дома не было своего. Документы подчистую переписаны. Людей стирают с лица земли под корень. А с финансами каждого тоже хитро поступают. Как я сказал, деньги платятся не малые, а вот пользоваться ими не так-то просто. Счета закрытые, но обещанные… Так, что сами скоро всё почувствуете на себе, а если затянете, то ощутите всю прелесть.

- А…

- Нет. Больше я вам ничего не скажу. И так слишком много сказано…

- Чего вы хотите?

- Ни с кем из предыдущих я этого сделать не мог, по причине их одержимости. А Милош был первой надеждой, но впустую. А вы приглядитесь, наткнитесь. Но помните – они действуют слишком быстро. Документы на жильё проверяли..? Нет. А что ж вы будете их проверять, если не знали об этом…

- Так, у меня в квартире-то никого и не было...

- Как знать, как знать…

Сказанное насторожило Святика, и он начал копаться в своей памяти, - мол, всё ли так в квартире или… но на память пришла лишь мать, которая перевернула своей уборкой всё вверх дном... Ну, она же не могла быть посыльным? Это уж совсем форменный абсурд..!

Виктор свернул на тихую улочку, там и остановился.

- Не обижайтесь. Здесь пока наши пути разойдутся. И… обратитесь к Рафаэлю – он в курсе – и тоже нищий. – А отъезжая, Виктор добавил в открытое окно: - Врач… вра-ач…

Святик «зарубил на носу», что надо пообщаться с врачом, но решил съездить на кладбище.

                                                    .

Жизнь Святика, как было сказано вначале, в отличие от жизней прочих людей, воспринимается им в сером цветом, практически ровном без лишних примесей. И то, что с этим цветом начали происходить, определённо, изменения, - его это никак не радовало.

Совсем другое дело обстояло с жизнью Эльдара Романовича. Началась его жизнь в убедительно чёрном цвете… Нет, может на какой-то момент она где-то и была светлой (когда он успокоился, и решил, что мир не так уж плох, чем, как только он в нём оказался), его первые укачивания ещё не были ограничены, пока он не сел. Затем белый цвет становился не таким белым, и даже не цвета слоновой кости, - мир просто стал приобретать неразборчивые пигменты, радости которые не вызывали. Далее хуже – пятна, что появились, слились в одно гигантское пятно, с этим нельзя было поспорить, так как всё было явным на лицо. Кроватка превратилась в болото, одежда в оковы, запах экскрементов стал обычным делом, ему вечно хотелось есть, и он начал есть – то, что было под ним. Он ещё не мог говорить, но твёрдо знал – жизнь повернулась к нему жопой, а точнее жопами – разнообразными мужскими жопами, которые мелькали у маленького Эльдара перед глазами на день по нескольку раз, - считать он ещё не умел, но слово «до-хрена» выучил… Когда он кричал, пытаясь воззвать к помощи более рьяно, помощь случалась, но было это редко, затем снова жопы. С возрастом становилось попроще, но не лучше. В туалет он научился ходить на горшок, а вот с кормёжкой – туго. Но углубляться не стоит, как с этим ему удалось справиться, - только лишь то, что «говнецом» этот человек «поднабился» изрядно, с малых лет – факт. В итоге жизнь воспринималась окончательно чёрной к годам пяти, и потянулась до тех пор, пока ему не протянули руку помощи. И помимо того, что она стала светлеть, в ней начали появляться краски, которым Эльдар был доволен весьма, а позже утратив их, долго приходил в себя, пока не приобрёл целей. С ними, не хаотично, молодой, повзрослевший Эльдар без сумбура, методично, собственными усилиями приступил к раскрашиванию своей жизни. Он научился противостоять всему, что вставало неверностью у него на пути, и менял путь так, как считал нужным, опять-таки сам. Кто-то скажет: «не может быть всё так просто», но просто и не было, лишь выбрав для себя такую жизнь, Эльдар Романович был счастлив.

Но счастливы ли были те, кто вставал у него на пути..?

Подъезжая к кладбищу, Святик увидел машину Эльдара Романовича. Мысль, не быть замеченным, пришла сразу.

Порывшись в машине, Святик достал старую куртку, лежавшую на тот случай если с машиной происходил на дороге казус, всё те же малоразмерные кеды и шапочка (навитая модой 90-х…) – выйти в ней страшно, а на случай ремонта машины самое то.

Осмотревшись вокруг, Святик, взяв всё это тряпьё под мышку, направился в сторону дикорастущих клёнов и каштанов, - там не было ни души, но была прекрасная пыльная дорога, а в тени тех самых чудных деревьев сверкала крупная лужа. Туда и направился первым делом Святик.

Бросив на дорогу шапку, Святик втоптал её в пыль со всей душой. Затем, кинул куртку, предварительно застегнув её, чтоб внутри она сохранила более-менее чистую поверхность, одним рукавом омочив в лужи и, измазав в грязи; кеды, одетые заранее в машине, познали эту грязь так нагло, как неожиданность настигает девственницу, если она попала в руки к страстному наглецу. Сменных штанов не было, и пришлось те, что есть, подвергнуть такому же поруганию. Выпачкать руки и лицо, и оставить, как есть, было бы чересчур костюмерно, поэтому платок, что лежал в заднем кармане брюк, пришёлся кстати, - им он вытер попачканные лицо и руки, сделав это так хорошо, что «рисунки» на порах и вокруг ногтей приобрели достойный характер в образе бездомного обитателя. Натянув посильней шапку, Святик взглянул на кеды, аккуратная шнуровка которых заставляла, как подумал он, посмотреть ему в лицо, а этого Святик не желал. И часть шнурков улетела в кусты. На одном кеде связаны стали три пары дырок, а на втором – одна.

Удовлетворившись своей работой, Святик прихрамывая, совершил первый шаг своей маргинальной внешности.

Доковыляв до каплички, он расположился у разбитых ступеней, в двадцати метрах от машины Эльдара Романовича. Стёкла машины старика тонированными не были, и Святик видел, как внутри вели беседу двое. Старика было видно лучше, нежели его собеседника. Теперь следовало выждать. Свидетелем чего хотел стать Святик, он сам не знал. Только думал, не сможет ли он зацепиться хоть за что-нибудь эдакое.

И не ошибся…

Прошло около получаса, когда дверь машины распахнулась, и из неё вышел Виктор. Час назад они вели с ним умалишённый диалог, с противоречиями в сторону Эльдара Романовича, а теперь сам же Виктор о чём-то разговаривал с Эльдаром Романовичем.

Сорвав травинку, и закусив её, Святик заострил зрение, стараясь не подавать на то вида. Как ни крути, а его заметят, но то будет лишь представитель бездомного класса. Выдвинув нижнюю челюсть вперёд, и слегка прикрыв глаза, Святик сделал себя более неузнаваемым.

- Чего тебе здесь надо, убогий? – Наконец обратился к нему Виктор, разведя руками. – Как видишь – запустение..!

Святик томно покачал головой, и махнул рукой.

- Ты прав! Всё рушиться, а строить некому… Кругом буржуи, бюрократы и прочее ворьё развелось…

Подойдя ближе, Виктор посмотрел на бездомного. Молча присел. Теперь его глаза могли прямо смотреть на грязное скривившееся лицо.

«Хоть бы он меня не узнал…» - Всё, что мог подумать Святик, сердце которого вот-вот могло вылететь из груди. Он тяжело задышал.

- Тебе, что же дружище, плохо? – Спросил Виктор.

А тем временем машина Эльдара Романовича отъехала.

- Посиди… Сейчас я приду. Знаю, что тебе надо…

Святик сделал вид невменяемости.

- А знаешь, - вернулся снова Виктор, - тебе не следовало бы здесь сидеть… Пойди, - Виктор указал направление, - вон там сядь…

Но Святик продолжал оставаться всё тем же невменяемым, точно «кол на голове теши», а не сдвинусь с места. Видя непробиваемость бомжа, Виктор посмотрел на церквушку и махнул рукой, - это движение уже знакомо Святику. За собой же он настойчиво следил, делая всё, как можно сильнее не по-своему, чтоб не быть рассекреченным.

Виктор ушёл. Святик дождался, когда тот исчез за поворотом, а спустя ещё пару минут, встал, и зашёл в капличку.

Внутри, конечно, не пахло воском и ладаном, не читали псалмов и молитв, но Святик ощутил мирное состояние этого места. Его никогда не впечатляло церковное убранство, - с пышностью служителей, образами иконостасов, возвышенностью голосов, набожностью лиц, вселяющих лишь сомнение в реальность. Для кого-то может и есть в том грамотный подход к жизни, но Святик видел только предрассудки и отсутствие способности познавать что-то буквальное, имеющее, пусть абстрактную, но всё же, форму с её решаемой задачей. Наверное, потому он и далёк от любви, так как видит в ней эфемерность. Всякая духовная форма является, по мнению Святика, надеждой зацепиться хоть за что-то безграмотным людям, дав оправдание себе, даже если это неосознанно. На вопрос: «А как же, если верить начинают люди с несколькими высшими образованиями, учёными степенями? Что за них тогда сказать можно – что их толкает на такой шаг?», пожалуй, ответил бы: «Их вынудила слабость, что привела к безысходности…». В Святике, возможно, ещё не проснулся тот пилигрим, что ступил бы на путь к таким познаниям..? Или он не утратил  пока рассудка..? А рассуждать можно об этом сколько угодно.

Под куполом кричали птицы.

Ранее Святик видел здание со стороны, когда с Эльдаром Романовичем они сразу пошли на кладбище, минув ворота.

Будучи маленьким, он не был в этой стороне посёлка, - сторона, точно, отрезана и по сей день. Здесь мало кто появляется, а жителей всего на всего вблизи пять домов, и те приспособлены под дачи, - а в былые времена их не было и подавно. Сам же Эльдар Романович говорил, что люди старались заходить сюда редко, а кто-то и вовсе постарался забыть в это место дорогу: «Померли, и чёрт с ними…» - покой в село только и пришёл с их смертью. А капличку советская власть трогать не стала, - хотя снести хотели, но кто-то предложил оставить памятником архитектуры, всё равно на кладбище не одной души живой не является. Один отец Герасим наведывался, но редко, пусть никто его и не трогал, но следили. Новую землю под захоронение посёлку выделили, а со временем (когда решили, коммунизму не быть), и храм новый построили. Так место старое и забылось. Одно время, говорил Эльдар Романович, на кладбище молодёжь промышляла. Они разрыли шесть могил, в поисках костей, и совершали какие-то ритуалы… Когда их заметили, поздно было – те ушли, и больше не появлялись.   

Из окон торчали ветки деревьев, выросшие и заполнившие всё внутри. Понизу всё забивал кустарник. Теперь Святик мог видеть поросль воочию, дивясь тому, как ещё не лопнула капличка по швам. Ещё что удивило, это узкая тропинка, чистая, ровная под низким арочным сводом растений. Кто-то тщательно следил за тем, чтобы создался туннель. Всё было аккуратно остриженным.

Над головой Святик слышал птичью суету. Здесь было явно укромное место для птиц. С тем самым, как сердце Святика ощущало мир и покой, оно было одолеваемо, словно, пролетавшими порывами ветра, тревогой. Возможно, не будь этого рукотворного туннеля, не было бы и тревоги. А возможно, это и прихоть его разума, и основа беспокойства совсем в другом. Или вообще нет ничего, что могло нести этот периодический дискомфорт, лишь просто разум противится незнакомому месту.

Выглянув на улицу, и убедившись, что никого, он закрыл дверь.

 Святик вошёл в туннель. Пахло так, будто попал в лес, но этот запах был неединственным, пронизывал его ещё один – тонко как редкая паутина, которую невозможно одолеть, расходилась по воздуху сырость, давно перегнивших досок и запрелого камня, высыпающегося из стен раствора, и осыпавшейся извести.

Туннель не вёл прямо, он изгибался. Высота позволяла идти в полный рост, а в ширину помещались плечи. Но было это, пока Святик не продолжил путь в глубину туннеля. Свод становился ниже, а ширина, оставаясь до последнего той же, что вначале, под конец сузилась. Дошло до того, что пришлось перейти через четвереньки к положению по-пластунски. Сориентировавшись в пространстве, Святик сообразил, что прошёл по кругу. Круг не замкнулся, но, как будто изогнулся в спираль, завершившись маленьким проходом. Осторожничая, Святик постарался заглянуть в пространство, где было совершенно пусто, - в том, убедившись, и приложив усилие, он проник туда, и ошеломлённый увиденным, встал во весь рост.

                                                   .

Виктор, купив в магазине две пачки сигарет, полтора литра пива, килограмм сарделек и буханку хлеба, поспешил на старое кладбище, пока не ушёл бездомный…

                                                   .

Святик стоял в «колодце» из стриженных деревьев. Над ним зиял купол, фрески которого осыпались лет пятнадцать, а может двадцать назад, - зато весь облепленный гнёздами. Теперь, птичьи голоса были пронзительней и звонче, чем когда Святик открыл дверь, чтоб войти. Снаружи здание казалось небольшим, а внутри, вполне бы вместило в себе человек пятьдесят, как полноценный храм. Знаний у Святик не было, чтоб определить разницу между капличкой и храмом, но первая для него была чем-то маленьким, что и ощущалось с улицы, внутри же это представление сразу рассеивалось. Святик, точно сам превратился в трубу, сквозь которую прямым потоком вселенная подавала энергию земле. Он словно переродился в одну секунду, его распирало от эмоций, - чего не испытывал он никогда. Счастье, любовь, радость по пустякам, и много ещё того, что Святик считал незначительнее воздуха, теперь влилось в него, и подобно втекаемой воде переживалось движением, чуть ли не в каждой его клетке. Крики птиц пробуждали в нём песню (безнотную и бессловесную), что просто течёт по миру, мало каким ушам доступную, а кого-то страшащую, но готовую отдаться любому, открывшемуся ей. Там, где тишина перекликается с голосами природы в бездонном звучании вселенной, наполненной, казалось, летучими песками и пылью, нечто содержит в себе жизнь непонятно по каким причинам зародившуюся. И Святик почувствовал себя одновременно ничтожным и великим в этой гигантской машине, которой на самом деле дать имя или название невозможно, а вернее сказать – глупо.

Но что делать дальше – Святик не знал. Всё что он хотел получить от этого «прихода» - встречу с кем-то. С тем, кому предложил Эльдар Романович восстановить это место. Но Святик, находясь в эйфорийном чувстве, считал перемены всего этого лишними. А выходя постепенно из транса, думал, как найти того, кто по версии Виктора, выходит должен являться одной из жертв.

«Кому надо строить храм? – Думал Святик. – Кого стоит привести на ум? Или это кто-то ещё помимо известных посетителей кабинета? Кто бы не был, он всё равно мог оказаться полезен… Алексей..! Старик, тогда в машине, назвал по телефону это имя… Из «посетителей» я знаю одного лишь – это пастор… Или как он ещё там себя называет? ...»

С этими мыслями, стоял неподвижно Святик, не решаясь сдвинуться с места. Но сделать это было пора. И Святик, аккуратно передвинув одну ногу, и убедившись, что всё в порядке, проделал подобное со второй, а окончательно удостоверившись в обычном порядке вещей, не спеша зашагал по кругу. Ветер, будто кружил в этом «колодце», влетая откуда-то сверху, опускался до самого дна, описывал круг вслед за Святиком, снова подымаясь обратно, повторял путь вновь.

А пол скрипел, - чего пока не замечал Святик. Убедительно твёрдые стопы и поддувающий в спину ветер плюс мысли, это всё, что было. Но в один момент начался наверху хаос. Привычный ритм местных птиц был взбудоражен неожиданным визитом незваного гостя...

Это влетела ворона, и в секунду разорвала птичьи лепет, щебетания, по веткам пения своим истошным «КАРРР». Задребезжали ветки, зашелестели листья, встрепенулись, точно сотни, крыл. И Святик с ними вместе придя в себя, опустил голову на звуки скрипов.

Под ногами лежала земля, её покрывали листья, - но всё это явно не могло так скрипеть. Святик опустился на колени, принявшись разгребать землю.

                                                       .

Бездомного и след простыл.

Виктор с полным пакетом стоял перед ступенями церкви.

- Дурак я бестолковый..! – Запричитал он. – Что ж спокойно не живётся…? Ведь следовало ожидать, что он уйдёт..! Чёрт! – Виктор спохватился, взглянул тут же на церковь, и трижды перекрестившись, зашевелил губами.

Развернувшись, посмотрел на ворота, затем глянул на часы.

- Скоро должен приехать… - Проговорил себе под нос.

Затрусил рукой с пакетом…

- Куда это теперь деть… Чтоб его..! – И собравшись опять повернуться к церкви, приготовив перст, передумал, разжав пальцы, еле заметно махнул, и направился к мусорному баку, стоявшему в ста метрах от церкви.

На полпути остановил звонок телефона.

- Куда ты пошагал? – Спросила трубка знакомым голосом.

Виктор оглянулся по сторонам. К церкви подъезжал старенький автомобиль.

- Приехал?

- Как видишь, п-приветливый дя-дядька..! Чего у тебя там в пакете?

- Да, так… - Виктор поднял ношу, чтоб рассмотреть. – Купил одному тут бездомному пожрать, а его и след простыл…

- Какому ещё бездомному..?! Здесь их отродясь не водилось..!

Виктор, скривив губы, пожал плечами, раскрыв широко глаза, всмотрелся в водителя. Он уже передумал выкидывать покупки, и зашагал обратно.

- Мне всегда интересно б-было узнать? – Вопрошал телефонный голос.

- Что?

- Почему все п-прищуривают глаза, чтобы всмотреться, а ты их растопыриваешь..?

- Чего я их растопыриваю?

- Ну…

- Раскрываю я их. Не черта не вижу я сквозь ваши щели..! – Возмутился Виктор.

- Вот я и г-говорю – странный ты..! Ну, ладно! Чё там у тебя – п-пивас? Тащи его сюда..!

- Ты не исправим...

- Ха..!

Виктора теперь подбивали слова: «Здесь их отродясь не водилось..!», - «…а ведь верно. Откуда ему было тут взяться… Да и странный этот бомж какой-то, совсем от него не воняет, - с такой рожей должно за километр нести. Штаны, как обоссанные выглядят, а вонь не чувствовалась…».

Осмотревшись, Виктор бросил пакет в машину.

- Посиди немного…

- Ты куда..?!

Виктор помчался к ступенькам церкви.

- Да что п-происходит, Вить..?

- Сейчас.

Виктор подошёл к двери, засов которой был не в петле.

С одной стороны, войти мог бы кто угодно, но за двадцать лет сюда не входил ни один посторонний. Всем это было известно. Местных здесь ничего не интересовало, дачники вечно были заняты своими делами. Сатанисты канули в лету, - это Виктор точно знал (ему известна была каждая группировка в округе). Специально приехать кому-то, чтоб посмотреть на заброшенное место? Городом не интересовались туристы, а, опять-таки, местным, хоть поселковым, хоть горожанам интереса не содержалось здесь никакого, - своих проблем гора.

Виктор открыл дверь, и тут же присел.

Он постарался вспомнить, во что был обут бомж. Проблема состояла в том, что Виктор не обратил внимания на обувь, ниже, чем зассанные штаны его глаза не опустились. Как он не старался, даже самые отдалённые уголки памяти не зафиксировали ничего более.

Из машины вышел человек и направился к Виктору.

- Ты не помнишь, мальчишка, когда был последний раз..? – Спросил Виктор.

- В любом случае, он д-дверь закрыл бы, хоть будь он в-внутри…

- Думаешь?

- Уверен! Этот су-сученыш ещё тот п-педант..!      

- Ты прав! Но, кто его…

- Так, а что за бездомный?

- Обыкновенный бездомный! – Возмущённо ответил Виктор. – Самый стандартный бомж..! Грязный, местами мокрый, вонюч…

Оборвав себя на полуслове, Виктор задумался.

- Ты чего, Вить..?

- От него, по-моему, ничем не воняло… - Продолжая оставаться в пределах своего сознания, Виктор, не подняв на приятеля головы, отвечал так, точно рассуждал, чтобы понять самому.

- И..? – Приятель, явно не стараясь вникнуть в суть ответа, и связать с забежавшим сюда маргиналом, вёл себя, как малое дитя.

- Ну, что и..? – Занегодовал Виктор на отсутствие логики… - Если бы ты увидел этого бродягу, то тут же…

- Да, ч-чего тут же..?

Виктор не стал продолжать, а его приятель прекратил задавать ему вопросы. Задвинув засов двери, они направились на кладбище.

- Ты д-думаешь, это не бомж?

- Ты сам сказал, откуда ему здесь взяться? – Виктор посмотрел на приятеля, чуть скривив лицо. – А вот от тебя разит…

- Ч-чего?

- Ты же за рулём?! Когда ты перестанешь пить? Пивас ещё ему подавай..!

- Да… я… да… Вить…

- О! Вот уже и родная речь пробиваться начала!

- Да, ну тебя… Вить..!

- Братец, ты не исправим. Пятнадцать лет колонии тебя не воспитали, а сделали из тебя животное, из которого ты выходить не хочешь, вижу..!

- Ты… ты с-сам знаешь, всё это заключение д-до задницы! Как мёртвому припарка, клади не клади, а всё сдох… Ха-ха!

- Опять ты со своими прибаутками…

Они замолчали, и часть пути прошли, не проронив ни слова, минуты две.

- Куда идём? – Приятель сделал серьёзное лицо. – К выходу..?

Виктор покачал головой.

- Думаешь, выйдет..?

Виктор снова покачал головой.

                                                     .

Спустившись по деревянным ступенькам, Святик достал зажигалку. Перед ним была чёрная дыра, без малого просвета. Огонёк в его руках не освещал далеко, - охватывая шага на полтора путь, свет помогал идти. Спустя шагов десять, Святик убедился в чистоте, и в тот момент, когда зажигалка накалялась, опекая пальцы, Святик решался идти по тёмному. Глаза начинали понемногу видеть в темноте.

Что он здесь забыл – сам не знал. Его первоначальной и единственной задачей было осмотреться в церкви, попытаться найти того, кто мог бы там оказаться. Спускаться в какие-то катакомбы ни целей, ни желаний не было. Возможно, думал Святик, следовало на всё плюнуть и вернуться, а лучше, не спускаться никуда, а поспешить убраться прочь, и хотя бы просто пройти по кладбищу, - может там кого-то и встретил бы.

Зажигалка вспыхивала с периодичностью, - когда остывала, - и скоро осветила три двери, две из которых были заперты на тяжёлые замки, а одна дверь, имела лишь задвижку. Её и попытался сдвинуть с места Святик. Особого труда не потребовалось – когда Святик налёг на дверь, массивный засов тут же поддался. Не теряя ни секунды, он потянул ручку на себя. Проник тонкой полосой свет... Будучи внутри, Святик услышал снаружи споры.

Их голоса были одинаково басисты. Разобрать, что они говорят, было трудно, - пока они звучали отдалённо. Святику всё же показались они, кроме того, что схожи, ещё и похожи на знакомый ему голос. Следовало попытаться выйти наружу.

Мысль, что идут за ним, Святику в голову не пришла, поэтому переживаний, быть пойманным с поличным, у него не возникло. Открыв шире дверь, перед собой увидел старые могилы среди множества деревьев; местами рос кустарник, и возвышалась трава. Голоса смолкли, точно притихли. Притих и Святик. Затем один из голосов задал вопрос:

- Куда идём..? К выходу..?

Пауза.

- Думаешь, выйдет..?

Это был голос Виктора... Память озарила именно теперь, когда он услышал разборчиво слова. Но.., кто же мог быть второй человек, что в этот раз молчал.

«Видимо схожесть голосов была случайной..! Находились они далеко, вместо слов слышны были лишь слоги, а то и звуки…» - думал Святик. А рассудив вопрос, предположил, что ищут его.

Набравшись смелости, а сердце, начав биться учащённо, выдавало возникшее переживание, он прошмыгнул на улицу и скрылся в густой траве.

Дверь в катакомбу осталась распахнутой.

Святик сделал всё вовремя. Двое подошли впритык. Надо было затихнуть, но сердце стучало так сильно, точно намеревалось вырваться наружу, - оно требовало много кислорода, и, стараясь громко не дышать, Святик стал задыхаться.

- Похоже, не успели…

- А может, он там?

- Не думаю... хотя… стоит проверить… Постой здесь.

Святик видя, как один Виктор вошёл в катакомбу, а второй –тоже Виктор – остался снаружи, распереживался ещё сильней.

                                              7

Квартирная лихорадка

. . .

(Нищий врач; Новое разочарование; Кукла-мама)

 Контролировать себя было сложно. Но Святик хоть и знал свою проблему, начал терять и контроль, - от чего неизбежность потерять сознание увеличилась в несколько раз. Перед глазами всё поплыло…

На секунду глаза моргнули. Свет вокруг был приглушённый, звуки далёкими, объекты туманными. «Что произошло?» - Лишь мог подумать Святик.

«Видимо всё обошлось...» - была вторая мысль, пришедшая на пару секунд позже.

«Или нет?» - выдержав тот же интервал, пришла третья мысль.

«Или нет!» - мысль вернулась утвердительно. И в груди вновь заколотилось сердце.

- Парень.., ты… как... как… как..? – Голос, точно пролетел мимо, зацепив слух обрывками. Мозги, значит на месте, если сумел собрать разлетевшиеся слова, подумав это, Святик порадовался за себя. Хотя, чему было радоваться, если над тобой стоят люди в белых халатах, а ты лежишь обездвиженный, с плохим зрением и мозгами, почти, как у курицы.

Замечательно! – Сказать, а точнее подумать больше нечего.

«Что они хотят сделать со мной..?» - Количество слов в голове росло. Происходило это медленно, но верность того, что вопросов появлялось несметное число, напрямую обозначало, что он вновь в себе. А раз так, то время прошло, не задев сознания. Вопрос: на какое время он отключился? Было неизвестно. А кто эти люди, нельзя было рассмотреть. Их голоса были растянуты и басисты, иногда ускорялись, и превращались в писк…

- Он всё время бредил... Нёс какую-то чуууушь... Что он делал на кладбище?

- Спроси лучше, что он делал в церкви? Кого он хотел встретить? На угодья никто не заходил не разу за всю историю их существования.

- Старику говорить будем?

Образы становились более ясными, хотя глаза раскрыть было тяжело, на веки, точно повесили пудовые гири, что не напрасно ассоциировалось с тянущей болью. И правая сторона лица не ощущалась, словно её не было, но неожиданная резкая боль, отдаваемая в шею, в глаз и куда-то глубоко в голову, пробегая иголками по затылку, виску, мышцам век, впиваясь и тут же одним махом срываясь, давала понимать, что лицо на месте.

Огромная лампа раздражал своим светом.

- Нет! Старика, пожалуй, оставим в неведении. И, желательно, чтоб не пронюхал пацан…

- А близнецы..?

- А что близнецы… Тем дай только поиграть вволю...

- Как знать..! Если они пронюхают, то всё сделают так, чтоб деда лишний раз подоить.

- Хм! И то верно! Но, всё же я думаю, если мы оба… трое будем молчать о случившемся, то никто и не узнает.

Святик видел над собой двух людей в белых халатах. Один – Виктор, второй – врач (его вспомнил Святик со встречи в кабинете), а кто был третьим, он не знал. Третьего в комнате не находилось…, а может это сам он, думал Святик.

- Ладно, я поеду, а вы тут думаю, разберётесь…

Виктор ушёл.

«Что теперь будет? – Задал про себя вопрос Святик. – С чем мы должны без него разобраться? Меня, что уже решили пустить на фарш? Хм, чудно как-то получается, сам решил остаться живым, но кто-то меня жизни всё же лишит… Чего же он медлит? Так понимаю, наркоз уже действует, ведь тела своего я уже не чувствую… Давай, рви меня на части, собака..! Нет, хм, черти! Рвите меня на части черти! Я, так, понимаю, вас теперь следует называть – «черти». Сколько вас ещё в этом всём замешано? А здорово придумали, срывать кожу с мясом под наркозом…, гуманно, я бы сказал. Сволочи! Людоеды несчастные! Потом жрать наверно будут (здесь даже запятых не поставил бы, сто уверенных процентов дал бы), и не подавятся… А хорошо бы было, чтоб так, все вместе взяли да и подавились, да и сдохли вместе, уроды… Давайте дерите, а я специально буду возмущаться, чтоб желчней мясо моё было, с горчинкой, для гурманов, ублюдки! ...».

Святику показалось, что он долго ещё возмущался, долго лежал под операционным прожектором, думая, что что-то происходит, что с ним вершат чёрную судьбу; что пока он без чувств, его разбирают на части. Он вспоминал тем временем и жизнь свою, такую короткую, и бесполезную. Да, бесполезную, - а что такого было стоящего, чем можно было похвалиться, чем можно было гордиться, и не о чем было жалеть. Школа, университет, справка: «не годен к военной службе» и куча никчёмной писанины; пренебрежение людьми, бесполезность дружбы, пустое сердце, ненависть, прекрасное одиночество. Ещё отдаление от матери, отказ от общения с отцом, желание убить отчима. Всё воспринималось в штыки, даже бабушка – сам ангел во плоти, желала только лучшего, а Святику нужен был только он один. Почему так всё происходит? Что в нём самом? И возмущаться сейчас не стоило бы – его мясо давно горчит. И ни чем он не лучше того же Эльдара Романовича, того же Савика, пацана, пырнувшего его ножом и кого-нибудь ещё, о ком он на данный момент вспомнить не в силах сходу. Всё, что было, происходило для пользы… И этот прожектор – для пользы…

«Глядишь, и человеком помру…» - Мысль незаметно приобретала ясность. Глаза уже не только открывались, но и видели всё, как нельзя лучше. А голова могла отвернуться от раздражающего света. Шея безболезненно вращалась. В кончиках пальцев, сначала рук, а затем ног,  почувствовалась колкость. Даже заурчал живот, - его посетили болезненные колики, от которых хотелось скрутиться, но они, пробежав по кишечнику, раздули у выхода прямую кишку и шумно вышли наружу. Руки можно было поднять, ноги поджать, спину согнуть и перевернуться на бок.

В комнате никого не было.

Опершись на локоть правой руки, Святик попытался сесть. Он увидел своё тело целым, а встав со стола – мобильным.

- Чёрт его знает, что..! – Выругался Святик, а от неожиданности отскочил в сторону.

- Что вас так напугало во мне? – В углу, в кресле сидел бородатый человек в белом халате. Отгородившись от света ладонью, Святик узнал Рафаэля.

- Это вы? – Вопрос прозвучал непринуждённо и глупо.

- Вас, будто ничего не смутило...

- Как знать… Что произошло?

- Это вы у меня спрашиваете? Вы очередной раз в жизни потеряли сознание…

- Где мы? – Святик будто не отреагировав на слова Рафаэля, спросил и осмотрел помещение.

- У меня дома…

- Вы дома практикуете..?

- Видимо, так получается...

- Я понял, мы будем с вами беседовать, и вы мне расскажете какую-нибудь историю из своей жизни… - С неким ехидством сказал Святик, но при этом его вид был пассивен.

- А не за тем ли вы ехали на кладбище? Хотели кого-нибудь там встретить?

Святик покачал головой со смущением, и почувствовал в ней свой мозг – он, словно болтался. А уши слышали перегоняемую по сосудам кровь. Святик приложил ладонь ко лбу.

- Присядьте. Вы ещё слабы. – Рафаэль почесал затылок. – В кабинете вы были ещё тот.

- В смысле..?

- Пытливый вы! Это хорошо! Уважаю таких! Вот только хамства много показали… этого не люблю…

- А что же вы думали..?! Смотреть, на всё спокойно прикажете, когда вас привезли не понято, куда и зачем?!

- Вас же никто не заставлял…

- Как и прочих..! – Перебил Святик, чуть превысив тон, но выглядело это так, словно он старался себя взбодрить.

- Как сказать. – Рафаэль наблюдал за Святиком, будто он для него подопытная крыса, которой ввели препарат, и теперь отслеживают реакции на него, ну, или ждут, когда сдохнет. А раз пока Святику, вроде, только лучше, то характерней первое.., хотя и то не исключено (бегает-бегает себе животина, а потом – БАХ, - и замертво). Рафаэль сам по себе не был в образе пушистого кролика, его внешность была также брутальна, как у курицы – глупа. Чёрная густая борода, острый прямолинейный взгляд, крепкие пальцы. Теперь он вводил в заблуждение, - ведь, тогда в кабинете Рафаэль вёл себя не так развязно, не по-хозяйски. Там все, за исключением Эрика, не проявляли возмущений, и лишь Святик, в силу своего неведения чего-то, воспринял многое в штыки. – Не каждый по своей воле приехал…

- Я это и имел в виду.

Рафаэль вопросительно прищурил глаза. Святик поймал этот взгляд.

- Как и прочих, наверное, под каким-то заблуждением...

- Вы хотите сказать – под гипнозом..? Все, знаете ли, любят сваливать всё на гипноз…

- Ну, или что-то типа транса.

- Интересно..!

Было неясно, издевается сейчас Рафаэль или он в серьёз озадачен версией Святика.

- А вы, сами-то, как к нему попали? – Вопросом Святик попытался заполнить пространство, в котором царило непонимание. – Вы, по-моему, тогда не договорили. Кто вошёл к вам в кабинет? Что за мальчишка..?

Рафаэль улыбнулся.

- Память у вас, я вижу, неплохая.

- Память, как память! Не так уж много…

- Кому, как..! – Оборвал на полуслове его Рафаэль. – Кто-то и два слова запомнить не может.

- Так, что за мальчишка? – Шатаясь на ногах от слабости, Святик устремился к делу.

Рафаэль задумался на секунду. Погладил бороду, потеребил ус, упёршись взглядом в пол, и вдруг, точно подпрыгнув, его глаза резко уставились на Святика.

- Тогда я начал бы не с этого. Кофе будете?

- Я его не пью… Думал вы об этом знаете..!

- С чего это вдруг..?

- Все слишком много обо мне все знают…

- Я не все! – Отрезал Рафаэль. Затем констатировал своё наблюдение. – Да и все ничего толком о вас не знают…

- А как же тогда…

- Есть ключевые моменты, которые способны зацепить человека. Их узнать не так сложно, как может показаться невооружённым глазом. Стоит, лишь спросить у кого нужно, и ты будешь подкован и непобедим. Помните Остапа Бендера? Этот человек ни о ком ничего не знал, но стоило ему зацепиться за мелочь (а талант его находил мелочи важные), как тут же человек попадал в оборот.

- Так как к вам в кабинет попал Эрик?

Рафаэль приподнял брови.

- С чего вы взяли, что то был Эрик? – Многозначительно прозвучал вопрос Рафаэля, и не иначе, как с упрёком, - типа «плохо учитесь Киса», продолжив навязанную тему, вообразил Святик.

- Ну, он тогда… на крыше… снимал меня на камеру…

- Ага! Я понял! В вас живёт буквальный детектив.

Святик смутился – сказанное показалось ему непонятным и чем-то обидным, но опять-таки непонятно чем.

- Скучно пишете… - Рафаэль на высказанное поднял руку, и сделал указательным пальцем несколько вращательных движений у виска.

- Это было вынужденное. Книги бурно продавались…

- Да не читал я ваших книг… Я о вашей мысли. Она видимо погрязала в ваших книжонках..! – Сымпровизировал Рафаэль.

Святик ощутил внутри себя обиду. И стоя на всё ещё ватных ногах, не решаясь сдвинуться с места, почувствовал растущую слабость где-то глубоко в душе. Человек перед ним, подобный вампиру, высасывал из него жизнь. Без напряжений и крупными глотками. Точно упиваясь превосходством, как думалось Святику, он восседал на троне, этот нищий бездомный врач, даже не думающий сделать что-либо плохого, человеку, стоящему перед ним, который абсолютно не представлял, как ободран до последней нитки этот так называемый «вампир».

- Когда пришёл мальчишка, я сидел на диване, - с непринуждённостью начал Рафаэль, - а в руках я держал скальпель. Я сделал вид, будто рассматриваю инструмент. Само собой ничего нового я в нём открыть для себя не мог. Позже этот пацан мне так и сказал, что я смотрел на скальпель, точно студент первокурсник. Он не поверил мне… Сравнение со студентом было издёвкой, мол, не к чему мне сидеть так просто, ради какой-то забавы, словно мне больше заняться нечем. Так и прокомментировал: «Что день гнетущий настал…?». От этих слов меня в пот бросило, я даже не сообразил спросить, чего ему в моём кабинете понадобилось. Притом, что я кабинет закрыл, как сам помню, на замок. А тут, БАЦ, и дверь нараспашку. Да, в неё постучали. Но затем самостоятельно открыли. Открыли именно со словами: «Что день гнетущий настал..?». Я пережил свой идиотизм в ту минуту, так как вместо того чтоб спросить, что ему нужно, я разглядывал скальпель, а сердце билось сквозь пятки об пол. От сказанного аж кеды внутри взмокли.

Святик посмотрел на ноги Рафаэля – обут он был в белые кеды.

- Да, я люблю эту обувь, особенно на работе… когда работал. – В конце он, точно сделал поправку.

- А что сейчас? Сейчас вы не работаете?

- Это разве работа?!

Святик пожал плечами.

Рафаэль покачал головой.

- Ну, а… - Святик подумал, стараясь вспомнить, - «сигнал смерти», о котором вы говорили тогда в кабинете, он ещё повторялся после визита мальчишки?

- Пока нет. Даже предпосылок никаких…

- Так выходит, что параллель не такая уж и параллель?

Рафаэль усмехнулся.

- Не знаю, не знаю…

- На что-то надеетесь?

Рафаэль отвёл взгляд.

- Мне теперь нужно разобраться в одном деле. И я думаю, это отведёт все «сигналы…».

- И что за дело?

- Мальчишка принёс мне конверт. Положил на стол и ушёл.

- Сразу?

- Да.

- Не сказав ни слова?

- Господи, какой же вы нудный, Святослав! Да! Пришёл, вытащил из кармана конверт, положил на стол и удалился. Видел ли я его потом, спросите вы? Видел, конечно! Не раз!

Рафаэль поднял руку с просьбой выслушать не перебивая.

- Я смотрел на конверт. Сидел на диване, и смотрел на конверт на столе. Спустя минут двадцать я его взял.

Из кармана халата Рафаэль достал лист бумаге, и развернул. Исписана была одна сторона. Письмо потрепалось по углам.

- ……………………………………………………………………………………………………..

Уважаемый Доктор!

Ввиду Вашего положения, которое выбивает Вас из колеи обычной жизни, а именно это Вас и не устраивает, осмелюсь предложить небольшое дельце. Оно Вас должно спасти, достать из трясины сытого благополучия… Простите, Вы спросите, как такое может быть? Но Вам это лучше знать! А я лишь называю вещи своими именами. Как есть! Как есть! И сидя здесь, когда Вы там, пытаетесь вспороть себе сердце хирургическим ножом, приостановив написание, я ощущаю на расстоянии Ваше возмущение и раздражение ко мне. Кто этот безумный человек, спросите Вы? Я тут же отвечу: «Тот, кто всем сердцем желает Вам помочь…». Оказание моей помощи – дар, на который я не скуплюсь всякий раз, когда дело заходит о том драгоценном, что зовётся Жизнью. Да, вот так просто – Жизнью! А кто-то этого не ценит, - ни поступков, не своей личной жизни. Держась за руки, люди могут поддержать друг друга.

Я понимаю, Вас сложно убедить в моей правдивости, но всё же я буду надеяться, что Вы не поспешите с опрометчивыми действиями, но согласитесь на встречу со мной. А там Вам решать, как поступать дальше.

Пусть моей убедительностью для Вас станут написанные слова, подтверждающие знания о Вас!

                                                          Жду Вашей реакции..!

                                                        С Уважением к Вашему Труду!

- Что можно было на это подумать? Не иначе, как бред сумасшедшего. Но что-то меня подстёгивало. Ведь откуда кому знать, что я собрался делать. И что за поведение пацана, - его слова? Для меня появились загадки. В одно мгновение. Я перерыл весь кабинет в поисках предметов наблюдения… Ну, знаете, там, разные электронные штучки (жучки, микрокамеры и прочая лабуда). Не обнаружил я ничего, что могло бы даже показаться чем-то таким...

Из-под кресла Рафаэль достал бутылку воды, и отпил несколько глотков.

- Я сел опять на диван, и задал вопрос: А каким образом я узнаю о встречи? – Что только подумал. Во мне всё потухло, и о суициде не кричало. И неделю я прожил с мыслями о встречи. Таки мне позвонили. На предложение я был уже настроен, а они об этом знали, и тут же назначили встречу. Меня же нисколько не смутило место встречи. Тридцать восьмой километр от города, - а там лес. Но никак не мог подумать, что в глубине леса стоит особняк.

Встретила меня женщина. Вы её не знаете. Не видели. Она меня проводила в дом. Из него я не смог выйти. Повсюду были огромные собаки. Они меня не трогали, но всякую мою попытку выйти наружу, пресекали рыками. Провёл я там неделю.

Один неделю в особняке. К собакам я привык. Да и они ко мне тоже, как к родному прикипели. Да так прикипели, что отпускать меня не желали пуще прежнего.

Однажды я подошёл очередной раз к окну, чтоб посмотреть на происходящее во дворе. Всегда там была тишина, ни души. Кто была та женщина и, куда она запропастилась, оставалось лишь строить догадки, но и те не выходил, стоящими выводами. Я вообще ничего сказать не мог – откуда мне было знать… А на улице в тот раз произошло движение. Открылись ворота, и въехала машина. Вышел из машины старик. Да, был это Эльдар Романович, - как он же и представился, - у меня нет привычки ходить вокруг да около, поэтому я вам буду открыто называть имена, а не устраивать загадок…

«Ага, мальчишка мне уже известен..!» – С ехидным выражением лица подумал Святик.

- Я сказал что-то не так? – Заметив недовольство на лице Святика, спросил Рафаэль.

Святик отрицательно покачал головой, не собираясь дать ответ, но высказал своё негодование по поводу скрывания имени мальчишки.

- Я думал, вы и сами поняли, кто это?! – Спохватился Рафаэль. – Да ничего такого здесь нет… Это один из внуков Эльдара Романовича, Елисей.

Про него Святик совсем забыл.

- Встреча со стариком была самой обыденной. К чему меня держали в закрытом особняке, я понять в то время не мог. Старик вошёл совершенно спокойно. К нему подбежала свора. Повизгивая, каждая псина отдала дань уважения своему хозяину, тот погладил их по загривкам. Каждую похлопал по боку. Затем посмотрел на меня, и протянул руку, представившись. Я же, не успев раскрыть рта, был оповещён известностью моего имени, и утруждаться мне совершенно не стоит. Всю неделю я ходил возмущённый, а тут, будто меня подменили. Когда следовало возмутиться, я, словно язык в задницу засунул. И не то чтобы высказаться боялся, нет, - я не нашёл это целесообразным.

Усевшись в кресло, старик посмотрел на меня, и, предположив, что я истукан, указал на кресло напротив. Я сел. Разговор начался не о чём. Эльдар Романович спросил, как мне жилось в особняке, хватило ли провианта, не обижали ли собаки… И, началось необычное со слов: «Не докучала ли своим присутствием Тамара Павловна? Хотя она человек тихий и незаметный..!». Я же пояснил, что не видел кроме псов никого. Старик, попросив меня не называть псами его питомцев – мол, они этого не любят, – покачав удовлетворительно головой, дал понять, что иначе и быть не могло. Далее он рассказал историю о двух своих товарищах на войне – хирургах, в одного из которых была влюблена его сестра, но так вышло, что сестра погибла, утонула. Служила она в санбате. Потом стало известно, что она без вести пропала, и никто её не видел. А Эльдар Романович нашёл у реки её обувь. Никому не сказал он ни слова, а сам сделал вывод о её смерти. Два хирурга оказались людьми из разных поколений, - один лечил Эльдара Романовича, когда тот был тяжело ранен, а второй позже, спустя несколько лет хирургом стал. Нашёл он его в одном погребе, тот сидел, затаившись в углу с автоматом в руках. Это был ещё мальчик, лет девяти, точно не помню. Долго он не называл своего имени, лишь спустя пять лет он назвался Теодором. Эльдар Романович стал звать его просто Тэд. Этот Тэд  оказался фигурой своеобразной. Он изначально, говорят, был себе на уме. Спустя годы хирургической практики ушёл в патанатомию, так там и остался...

- И что в нём своеобразного?

- Он выследил однажды Эльдара Романовича. Старик в молодости кое-что припрятал, - с чего собственно всё и началось…

- Музей..?

- Да..! Хм… музей! Он, якобы сестру свою прятал…

Святик, снова не выдержал.

- В каком смысле прятал? Она же, говорите, утонула...

Святик слышал эту историю в интерпретации Эльдара Романовича. Тот рассказывал более длинно и подробнее. Говорить он этого Рафаэлю не стал, решив, что настал шанс сверить информацию.

- Старик рассказал, как он нырял в речку, чтоб кости собрать. – Продолжал Рафаэль. – Как вы думаете, Святослав, подобное возможно?

Святик растерялся, попытался думать. Но Рафаэль ждать долго его не стал.

- Нужно быть опытным ныряльщиком, иметь опыт в водолазном деле, чтоб провернуть такую операцию. Ну, согласитесь же!

Святику сложно было сделать какие-либо выводы, - он не смыслил в этом совершенно. И оставалось ему лишь покачать головой, соглашаясь с Рафаэлем.

- Но старик таки припрятал скелет не только в шкафу, но и в заброшенной землянке. Он говорит, что построил её сам, но у деда руки далеко не из того места выросли… Поэтому наткнулся он на место заброшенное, которое стал использовать. А с Тэдом у него концессия образовалась, когда уличенному им, Эльдару Романовичу тайной своей поделиться пришлось. Она заключалась в том, что молодой Эльдар, помешавшись, убил соседку свою, когда та купаться на речку пришла. После он её оттянул подальше, где людей не было, а там к дну реки её прибил, поближе к берегу. Раки, рыбы, крысы своё дело сделали согласно квалификации. Спустя время Эльдар кости отнёс в землянку…

- Постойте..! – Остановил Святик поток. – Вам откуда всё это известно?

То ли Рафаэль не ожидал этого вопроса, то ли его голова, двигающаяся в определенной мысли не смогла быстро переключиться, и он растерянно посмотрел на Святика.

- …есть третье лицо, задействованное в их предприятии. Женщина. Но в отличие от них она давно раскаялась, и теперь стремительно старается всячески остановить всё это. Они этого не знают, а она хранит молчание вот уже несколько лет…

- Любовь Герасимовна?!

- Она самая.

- Я спрашивал у Елисея о причине её немоты, но он не признался мне. Сказал, что причины не известны никому.

- Елисей хороший малый, хоть и стервец редкий. Он если что и знает, то молчать будет. Делать готов всё, чтоб ему удобно было. Умный он очень. В школе его никто не понимает, но ему на всех плевать. В свои одиннадцать лет он школу заканчивает, - остался последний год. Но и его он настроен раньше времени закончить. Дед ему место уже нагрел в университете. Пацан всё мечтает миром владеть. Все над ним смеются, а он говорит, что, как кубик Рубика мир может разобрать и снова собрать. Ну, это всё детское... Но что-то он всё равно сделает. Если Эрик с Нелли готовы за смартфон мать родную продать, то Елисей на много выше цели имеет. Не стоит ему задавать лишних вопросов… ещё неизвестно на чьей он может оказаться стороне…

- А зачем это понадобилось Тэду?

- Тэд патологический садист… когда Любовь Герасимовна обо всём узнала, её Тэд убить хотел. Но не дал ему этого сделать Эльдар Романович. С чего-то он сильно уважал её отца, которому пообещал о ней позаботиться. Взяв слово с неё, молчать, он заверил Тэда, что всё будет в полном порядке. Тэд долго наблюдал за девчонкой, пока не убедился, что она из-за сильного стресса онемела. Как собственно и не услышала ни единого звука, она ничего и не произнесла…

Святик тут же хотел внести поправку, но спохватился, решив оставить и для себя кусочек тайны. Хотя, что с ней делать он ещё не знал.

- Вы что-то хотели сказать?

Но на вопрос Рафаэля, Святик отказался ответить, дав возможность рассказывать дальше.

- Что обо мне..? Я остался без жилья, как и многие. Хм… как все, кто попал в их лапы. Одному хотелось жертв, второму жертв и власти, а вместе они хотели ещё и чужого добра.

- Но Эльдар Романович и без того мог иметь всё! Зачем ему эта мелочность..?

- Мелочность? А вот вы завтра останетесь без квартиры, будет для вас это мелочью..?

- Всё это понятно! Для простого народа всё это важно. Но для человека…

- Святослав, послушайте! Я понимаю, к чему вы клоните. Но этот человек успевает везде. Такова его система. К ним ещё не подкопался никто.

- Ну, а, что с самоубийцами? С ними, как дело обстоит?

Рафаэль ухмыльнулся. Отпил из бутылки воды, поставил её на пол и посмотрел на Святика.

- С вами Виктор разговаривал? Так? Он вам всё и рассказал… Нам, просто нужны люди, с которыми можно поладить, и закрыть «стариковскую лавочку».

- А который из них?

- Что это ещё значит? – Не понял вопроса Рафаэль, и задал свой.

- Который Виктор? Тот, что два слова связать не может или блещущий красноречием? Который..?

Рафаэль смотрел в проясневшие глаза Святика. Он, естественно, знал, что парень увидел рядом с катакомбами, но и знал прекрасно, как можно сыграть на его обмороке. Можно сделать скидку на галлюцинации, мол, в памяти образы всплыли. Виктору пришлось с ним быть разным, - вот и помутился рассудок.

«Что ж это он, не думал услышать от меня такого вопроса? – Думал Святик, глядя на твёрдый, но вдруг потерянный взгляд Рафаэля. – Всё-таки надо найти этого Алексея… Где он может быть?».

- Виктор один…

- А кто, как две капли воды похож на него?

- Нет никого больше…

«Если они так сильно хотят от меня помощи (если это так, конечно), то к чему устраивать этот маскарад? Что они обо мне на самом деле думают?».

- У вас, скорее всего после потери сознания...

«Я так и думал. Бла-бла-бла... Они воспринимают меня за дурака… Ну, ладно, я сыграю тоже.».

- Возможно. Так уже бывало...

Святик с лёгкостью уверил Рафаэля, что тот прав, и на том решили закончить разговор. Рафаэль не рассказал цель своей работы у Эльдара Романовича, но это было неважно. Прозвучала такая информация, от которой нормальных людей в дрожь бросает, поэтому было над чем подумать.

                                                     .

Мать Святика лежала на диване, держась за сердце. Её свидание не ознаменовало приличных отношений, а вселило новое разочарование.

Святик не отвечал на звонки. А Савик прислал новое сообщение. На этот раз обозвал её аферисткой, обвинив в потере издательства. В квартире пахло валидолом.

                                                     .  

В дверь постучали.

Святик еле таскал ноги от усталости. А горячий душ, вместо того, чтоб взбодрить, нагнал сонливость.

Стояла соседка с пятого этажа.

Затасканный банный халат был той самой «визитной карточкой», которую память не упустить при случае из внимания. От неё пахло промасленной и прожаренной кухней вперемешку со странным запахом, напоминавшим, вроде, какие-то духи из столетних залежей. Он не знал их названия, но был точно уверен в их «древности». Здесь на соседей плевать, - каждый живёт в своём свёрнутом мире. И Святик не был исключением, более того, он был иконой изоляции. С него можно было бы брать пример, если желаешь в этом преуспеть. И понятно, что замечать соседей не в его интересах. На данный момент же всплыло всё, что связывало его с этой женщиной, вплоть до самых интимных мгновений, - когда они не раз ехали вместе в лифте, и он дышал с придыханием, взирая сверху вниз на её залакированный припыленный начёс, стоя сзади. А потом ещё преодолевая несколько этажей в одиночестве с мыслью об одном: «Когда же, сука, я выйду из лифта…». Подъём на этаж казался вечным, а мысль томила, упрямо атакуя нос.

- А Тамара Павловна дома?

- Кто?

- Тамара Павловна..! – Женщина растерялась и стала оглядываться по сторонам. Видимо разбираясь в верности выбранной квартиры.

Святик не сразу сообразив, что речь идёт о его матери, остолбенел от созвучия двух слов. Он где-то их уже слышал. И очень выругался на себя, когда вспомнил Рафаэля.

…«Не докучала ли своим присутствием Тамара Павловна? Хотя она человек тихий и незаметный…».

- Вы хам, молодой человек! А ещё писатель..! Я вам в матери гожусь, а вы на меня «сукой» бросаетесь…

- Я не на вас! Простите ради бога! Я в мыслях весь…

- Что-то новое пишете? – Глаза тётки загорелись, теперь она была готова всверлиться Святику в голову. – Я всё ваше прочитала..! А выругались, думала, всё, даже забуду то, что прочла. А раз в мыслях – это хорошо..! Ну, мамка-то дома?

«Мамка..?! Она ведь тоже Тамара Павловна…» - Мысль, взорвавшись, пропекла грудь и брюшину, отразившись в ногах, - что чуть не свалило, подкосив колени.

- Ты что это бледный такой, сынок? – Расширив глаза, было кинулась через порог незваная гостья.

А Святик, настойчиво контролируя себя, не дав своему телу рухнуть, перегородил дверной проём, лишив женщину всякого доступа в квартиру. Он потрусил головой, сделал глубокий вдох и уже был в порядке.

- Она у меня погостила и уехала к себе домой… - Ответил Святик.

Женщина мученически покачала головой, скривила губы, выпучила глаза и выдохнула слова сожаления.

- Чему быть, того не миновать… Ох, живём в этом мире, как куклы… - С этими, к чему-то сказанными словами она развернулась, и поволокла свои огромные тапки к лифту.

«Куклы..?»

Закрыв дверь, Святик вспомнил про документы на квартиру.

                                                   8

 « Жертвенный агнец»

. . .

(Всё ясно без слов; Жертвенник)

 Когда ты решаешь, каким должен быть мир, то забываешь, каким должен быть ты. На слова: «Хочешь изменить мир – начни с себя!», реагируешь так, точно уверен в непогрешимости своей жизни, ведь ты не принимаешь высказанное на свой счёт, а делаешь вид просветлённого человека, и, соглашаясь с этой философией, говоришь: «Вот-вот..!», покачивая наставительно пальчиком. Здесь для тебя становится всё ясным без лишних слов, а лучше и вовсе без слов, что мир пропал, а ты один умный настолько, что это окрыляет. Но тебе становится не ясно одно: почему же все такие идиоты и не могут жить по-человечески? Ведь у тебя получается… Только вот, что выходит, когда другой встречается тебе со своим правильным мнением, и смотрит на тебя, как на идиота? Затем встречается третий, и смотрит на двух разных идиотов. Четвёртый на троих и так далее. Вот мы и собрали целую кучку непогрешимых идиотов со жгучим желанием изменить мир, но при этом замуровавшихся в собственной раковине, иногда высовывающих глаза, чтоб испугавшись, спрятаться обратно. Мир стремящийся измениться, учит начать с себя, наставляя друг друга, друг с другом препираясь.

- «Благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа.

Непрестанно благодарю Бога моего за вас, ради благодати Божией, дарованной вам во Христе Иисусе,

Потому что в нём вы обогатились всем, всяким познанием,-

Ибо свидетельство Христово утвердилось в вас, -

Так что вы не имеете недостатка ни в каком даровании, ожидая явления Господа нашего Иисуса Христа,

Который и утвердит вас до конца, чтобы вам быть неповинными в день Господа нашего Иисуса Христа.».  

- Слова, написанные апостолом Павлом и посланные коринфянам. – Зачитав слова приветствия, как уже было заведено, выбрав для того место из библии, проповедовал с кафедры пастор. – О том свидетельствует Священное писание, «Первое послание к коринфянам», первая глава. Павел молился за каждую церковь, о существовании которой он знал. А знал он обо всех церквях, что были на то время и, что появлялись новые. Не терял он из внимания ни одной из них. Со всем рвением стремился попасть в каждую, и поделиться словом, которое имел от Бога. Он не имел ранее возможности встретиться лицом к лицу со Христом, когда Тот нёс учение первым ученикам. Тому же Анании, которому Бог сказал пойти в Дамаск и молиться за Павла, чтоб тот прозрел не только глазами, но обратился к Тому, Кто послал его с этим словом, и прекратил гонения на христиан. На то время Павел был Савлом. Он был закоренелым законником, фарисеем и рьяно ненавидел христиан. Затачал их в тюрьмы, распинал подобно тому, как распяли Христа, закидывал камнями заживо. Его рука не щадила никого, кто прорекал учение Назарянина. А когда пришло время, к Савлу явился Тот, Кого он не знал, и будущий апостол спросил, чей голос он слышит, так как не видел он Пришедшего, но слышал. И сказал ему голос, что Он – Тот, Кого всё это время гонит Савл. Конечно, Савл знал, что голос принадлежит никому иному, как только Господу, но никак не думал, что с ним может заговорить, ни кто иной, как сам Христос. И узрев в том чудо, Савл спросил повеления, объявив о готовности служить. Направил его тогда Господь в город. А так как Савл, встав после услышанного с колен незрячим, был поведён за руку своими людьми. Он три дня не видел, не пил и не ел. И пришёл тогда Анания, и возложил руки на Савла, чтоб тот прозрел и исполнился Святого Духа. И, написано, что, как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; а встав, крестился.

Павел пожертвовал всем, что имел ради одного – чтоб служить Христу и тем самым, людям. Так же, как Христос отдал в жертву себя, подобно жертвенному агнцу.

Стоя за кафедрой, пастор Алексей излагался перед пустым залом. Он продолжал.

- «Будьте подражателями мне, как я Христу.» Также писал коринфянам Павел…

И задумавшись, на этом месте Алексей остановился. Он закрыл библию и положил руки на кафедру, посмотрев в тёмную глубину зала. Там происходило движение, которое его взволновало. Постаравшись всмотреться, он прищурил глаза и выдвинул вперёд шею. Но лучше видеть от того не стал.

- Здравствуйте! – Прозвучал незнакомый Алексею голос, сам его обладатель остался на том же месте.

- Здравствуйте..! – С желанием к кому-то обратиться, Алексей сказал незакончено.

Закашляли.

- Вы на служение пришли?

На вопрос не ответили. Молчание затянулось, заставив нервничать. Кто бы это ни был, вёл он себе странно.

- Сегодня служения нет. Должно быть завтра. – Алексей решив, что повести разговор, пусть, даже и не будет ответной реакции, всё же лучше, чем нагнетать молчанием тревогу.

Его глаза продолжали видеть тень, а мысленно он молил Бога, чтоб только это не был старик. А распереживался он так, что упустил из внимания незнакомый голос.

Теперь тень с шумом вздохнула, точно набираясь сил. Алексей стал это понимать, когда успокоился сам. Был бы это Эльдар Романович, тут же завязался разговор, а в этот раз всё было не так. Но вдруг возникшее спокойствие начало испаряться, и его былая тревожность приобрела оттенки явного страха, самого банального страха, заставляющего думать, куда сбежать от надвигающейся опасности.

                                                .

Святик документы на квартиру нашёл, и нахлынувший холодный пот тут же испарился, и на душе стало легко. Но ненадолго. Его взволновала Тамара Павловна. Кто эта женщина? Как спросить правильно свою мать, - вопрос ведь сложный. И если мать замешана в этом, - что кажется на самом деле бредом, - она не признается ему. Если же она ко всему этому непричастна, то эта тема будет, как гром среди ясного неба, да ещё и с молнией в темечко. Как действовать в этой ситуации, Святик ума не мог приложить. И потому, раз документы на месте, в порядке, то не следует торопиться и можно пойти обходным путём – встретиться всё-таки с тем, кого встретить не удалось. Но за окном ночь – время на то чтобы всё, как следует обдумать.

Святик посмотрел на письменный стол. Чувства были спорными – писать или не писать…

Но он не смог писать, как не получилось и уснуть. Его не покидала мысль, где ему искать Алексея. Возвращаться снова на кладбище он не хотел, хотя понимал незаконченность дела. А где найти те пути, которыми он сможет выйти на этого человека, трудно было представить. Если бы это была традиционная православная церковь, то стоило проехаться по приходам, потратить на это пусть и весь день, но отыскать нужного священника удалось бы. А так как это то, что люди обзывают сектой (баптисты, адвентисты, пятидесятники, евангелисты, свидетели Иеговы), найти непросто. Даже те, кто открыто заявляют о себе, Святику неизвестны. Он слышал, что где-то есть баптисты, и у них три молитвенных дома в городе; как-то проезжал мимо «Зала Царств», - узнал, что это свидетели Иеговы; ещё какая-то постройка с крестом ему встречалась, но забыл, где. Один костёл в городе есть, - но Алексей не католик. Можно объездить то, что ему известно, но, опять-таки, есть сомнения. Кто мог собираться такими большими собраниями, как рассказал Алексей? Святик, избегая всех этих тем, мест, боясь этого панически, даже самых что не на есть традиционных, не к чему не принуждающих храмов, старался обойтись слухами.

Затем пока Святик лежал в кровати, втыкая глаза в потолок, кто-то прислал сообщение на телефон. Но Святик смотреть не спешил, прикинув мысль, что очередное уведомление от оператора, продолжил размышления.

Что толкает людей обратиться в церковь? Его раньше этот вопрос не волновал. Он просто отмахивался, и шёл дальше. Как успел недавно подумать, его мнением было то, что он считал людей идущих в церковь слабыми, неспособными справиться с трудностями самостоятельно, и ищут каких-то невообразимых чудес. А получись у них что-то, они, точно в силу неуверенности в себе, кричат, что им помог Бог. Возможно оно и так, Святику не понять. Не понять – так думал он, а мать его твердила, что он безбожник, и если бы Бог в нём, хоть немного был, то был бы Святик более добродушным. А сам Святик рассуждал, что если Бог и есть, он никуда от человека не девается, но прибывает с ним всегда. А то, что у людей характеры разные так этого не изменить, как ты кого не умоляй. А если, к примеру: Бог и есть, как они твердят, то, что же это такое происходит на земле?! Неужто ли не может усмотреть порядок? На это тоже отговорка имеется, мол, испытывает Он людей, чтоб те более верными Ему становились, а те, что уже верны, становились ещё верней. Странно всё это звучит. По-человечески как-то, не по-божески. Если уж Бог и есть, то, по мнению Святика, Он создал природу, и вложил во всё смысл не нуждающийся в испытаниях, в противном случае, Бог неуверенный в Себе парень, ведь Он создал, насколько известно, Своим словом. А раз испытывает, то и Слово Своё ни во что не ставит. Сам Он с Собой, выходит, спорит, воюет, и не может ничего поделить. По-человечески: оно ведь, как? Людям всё испытывать нужно, - женишься – испытать; влюбился – испытать; на работу устроился – испытать и так далее. Во всём сомнения. Вот и бога себе придумали такого, чтоб им понятен был. И ладно, если только так, верьте себе и верьте, так нет же, им нужно побольше народу, - а то, что это получается: кто-то будет по-другому думать. И не страшно, если бы думали, мы же все разные. Но чересчур «умные» придумали, как этим можно пользоваться, используя людей. И тут понимаешь, зачем тебя прировнять стремятся. Ведь, ты и сам верить можешь, и те же Священные Книги читать можешь, - какие захочешь (выбирай на вкус).

И тут Святик вспомнил, как однажды мать принесла две книги, сказав, что ему будет полезно почитать. Прокрутив в голове, куда мог он их забросить, предположив место поклажи, встал, включил свет, и пошёл рыться на книжной полке.

Спустя полчаса поисков литература была найдена. На одной из книг было написано: «Закон Божий». На второй: «Евангелие», в которую была вложена также брошюрка: «Символы веры», - её Святик и открыл.

«Основа христианской веры есть утверждение, что Бог ради спасения людей от бремени первородного греха послал своего Сына на землю, который родился от Приснодевы Марии и воплотился в человеческом образе — Иисусе Христе, был распят, умер и воскрес в третий день, победив смерть.

Первые отцы Церкви излагали пред своими учениками учение Иисуса Христа и апостолов, составлявшее ту норму их пастырской деятельности, которая обозначалась словами: regula veritatis, и входила в состав христианской disciplina arcani(арканское учение). Сами отцы церкви нередко замечают, что regula fidei(правила веры), преподана апостолами, которые сами получили её

от Христа. Письменное изложение некоторых деталей этой regula fidei впервые появляется около 140 года в евангельской формуле крещения («во имя Отца и Сына и Святого Духа»), у Тертуллиана, Киприана, Фирмилиана Кесарийского, в канонах церкви коптской.

Первый прообраз Символа веры появляется у апостола Павла:

«Ибо я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть, что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию, и что явился Кифе, потом двенадцати; потом явился более нежели пятистам братий в одно время, из которых большая часть доныне в живых, а некоторые и почили; потом явился Иакову, также всем Апостолам» (1Кор. 15:3-7).»

Многое Святику было непонятно.

Он взял в руки «Евангелие».

Первые четыре места показались Святику, точно кем-то прожёванными и растёртыми по бумаге. Далее, ему стало понятно, что начинается повествование. Об Ироде, царе Иудейском он что-то слышал, прочих же имён не знал. Дальше он дочитался до рождения Иоанна Крестителя. Как выяснилось, у этих незнакомых Святику людей родился мальчик, которого назвали: Иоанн, - оказывается, эти люди родили Крестителя. И вот много высоких фраз, и наконец – Мария, - зачатие без присутствия мужа. А мать Иоанна, оказалась старухой, что по природе своей уже не репродуктивна. Обе вдруг узнают, что родят непростых детей. Эти дети должны повлиять на мир (что-то вроде революции).

В принципе так и произошло, подумал Святик.

Тут он узнаёт, что Иоанн рождается раньше Иисуса. Когда же родился Иисус, поубивали всех младенцев...

И Святик на этом месте пришёл в негодование. Зачем Бог допустил столько смертей ни в чём не повинных младенцев, а многие из них могли бы тоже сделать много чего. Но, всё, как выяснилось, ради жизни одного лишь уникального ребёнка. Так и есть: вот первые проявленные способности вундеркинда, - ребёнок не учившись, показывает весьма учённым, образованным, умнейшим мужам неописуемые знания в области теологии, войдя в храм. И тут же ошеломляет безграмотного отца, Иосифа, которому никак не понять высоких материй... (Мол, Ему сказал Некто названый Отцом). Иосиф разочарованно жалуется своей молодой жене. Та его лишь успокаивает… А что ей ещё остаётся делать?

А вот и Понтий Пилат, фигура Святику известная из романа Булгакова. И Святик из-за любопытства заёрзал на стуле. Но далее скучная иерархия (кто, где, чем правил). Потом Иоанн Креститель в пустыне слышит чей-то голос, что он должен идти к людям и рассказать о пришествии Господнем…

«Ну, конечно, - думал Святик, - питаться насекомыми и запивать их диким мёдом, чего уж не услышишь..! Вот, где он только его нашёл в пустыне – этот мёд..?» Задавшись вопросом, Святик полез в интернет. И первое, на что Святик попал, как раз описание пищи Иоанна Крестителя. Что такое акриды, Святик знал, а мёд оказался соком пальм, смоковниц и прочих деревьев, - «…значит не такая уж и пустыня у него там была, - поразмыслил Святик.».

Описывается родословная Иисуса, - Святик всё это пробегает глазами очень быстро, прочитывая в конце: «…Адамов, Божий. Ну, ладно – Божий! Но откуда все остальные родственники взялись? По Иосифу никого и быть не может..! Ну, разве, что по матери – по Марии. Но написано вначале: Сын Иосифов. С чего вдруг? – В такой серьёзной, ведь, книги! А в другом вот месте написано: Сын Давидов и Авраамов. Похоже, это какая-то довольно сложная, система генеалогического дерева, и решая прекратить эти «раскопки», Святик двинулся дальше. И теперь Иисус отправился в пустыню, а Иоанна отправили в темницу. Ситуация, видно, стара, как мир – власть убирает тех, кто им не угоден. А тем временем Иисус в пустыне встречается с дьяволом. Вопрос тоже весьма скользкий, - человек находится сорок дней в пустыне, где печёт солнце, нет еды, и без единого глотка воды – запросто поедет крыша, «как пить дать», поедет. Тем более, написано, что Его стал мучить голод. Проблема на лицо, - так может развиваться только шизофрения.  Ну, если человек необычный, то, возможно, с ним будет всё иначе, - но пока Святику такие люди не встречались в жизни, поэтому данную описанную ситуацию он подверг всё-таки сомнению. Ему трудно поверить в чудеса – их у него, попросту говоря, не было. Может и действительно, то время было другое, и на каждом шагу попадались пророки и целители, но в наше время полно лишь шарлатанов, готовых содрать с тебя три шкуры, наговорив с три короба. А тут столько чудес начиная с самого начала, ещё не успели родиться. Вопрос один в данном случае волнует больше всего: Куда подевались все чудеса? Как и с обезьянами: почему обезьяны не продолжают превращаться в людей? – Тоже, человек уехал на Галапагос, и непонятно, что там разглядел… Но, вот классика: беседа человека с дьяволом, и Святик задумался на моменте, где дьявол толкает Иисуса на самоубийство: «…бросься вниз, ибо написано…» - написано, что Ангелы спасут – подхватят, не дав разбиться. Если мысль такая посетила человека, то он однозначно спорить с собой так не будет. «А может Он так же, как и я, - думал Святик, - уселся на краю скалы, и давай рассуждать..?». Но в отличие от Святика, человек в пустыне перенёс сильнейший стресс, - он был голоден и жаждал, и почему-то не совершил-таки самоубийства. Видимо, на какой-то момент Его посетила невыносимость положения, но Он поборол слабость… Значит, всё же, описан сильный, весьма сильный человек. Но Он описан. Кто-то написал эту историю, - так подумал Святик и продолжил чтение.

«И возвратился Иисус в силе духа в Галилею; и разнеслась о Нём молва по всей окрестной стране.

Он учил в синагогах их, и от всех был прославляем.

И пришёл в Назарет, где был воспитан, и вошёл по обыкновению Своему, в день субботний в синагогу, и встал читать.

Ему подали книгу пророка Исаии; и Он, раскрыв книгу, где было написано:

«Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим, и послал Меня исцелять сокрушённых сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу,

Проповедовать лето Господне благоприятное».

И, закрыв книгу и отдав служителю, сел; и глаза всех в синагоге были устремлены на него.

И Он начал говорить им: …».

Далее из прочитанного, Святик понял, что Иисуса не приняли в родном городе… Ну, а что ж?! Такие уж эти люди. Они видели Его в разное время и, тем более, зная, что он сын простого плотника, даже не сын какого-нибудь священника, не приняли его высокие слова. Люди не любят, когда над ними возносятся. Тем более их же ровня или того ниже.

Дальше Святик перечитал все чудеса не комментируя; увидел, как Иисус сталкивался с властями, - те тоже не понимали, как человек из народа такое может говорить; снова чудеса и опять проблемы со святейшеством, с законом; снова чудеса и проповеди, притчи. И тут Святик дочитался до предательства. Рвение власть имущих, избавиться от неудобного человека, не удивление, а напротив –естественно. А тут ещё и сам исполнитель приходит, и предлагает свои услуги, зная, как можно всё провернуть и выйти «чистыми».

Святика впечатлили сцены бесед Иешуа с Понтием Пилатом в романе: «Мастер и Маргарита». Здесь, в библии нет таких красок. Но Святика поразила способность Булгакова увидеть между строк, равно, как и смелость всё это вынести в мир в непростое время, когда «псы» могли запросто загнать в угол и разорвать. Но, конечно, то, что сделали с Иешуа и, если так и было на самом деле, то пределов человеческой жестокости абсолютно нет. И говоря о жестокости, не будешь здесь говорить в сторону Пилата, он, как и у Булгакова проявился слабостью, таким же предстал и у Святика в момент чтения Евангелия. Ведь он мог повлиять на приговор в пользу Иешуа, но испугался. А жестоким и неблагодарным, как всегда оказался народ, предпочтя для себя преступника, разбойника и убийцу.

Святик шокированный сценами насилия, что всплыли в его воображении во время прочтения, не стал читать дальше. Ему хватило. А больше возмутило то, что Бог это всё допустил. И ради кого, спрашивается, - того стада, что выбрало вместо честного справедливого, помогающего им человека, какого-то разбойника, который, спустя время будет их же мучить, грабить и убивать.

Святик чувствовал, как раскраснелись глаза; веки чесались, внутри пекло, и давило затылок. Бессонная ночь дала свои результаты.

За окном серело. На часах половина седьмого, - что для Святика было неожиданным. Хотелось прилечь. По сравнению с нежеланием спать семь часов назад, теперь убийственно валило с ног.

Упав на кровать, Святик, как есть уснул незамедлительно.

Проспав три часа, и ощущая в теле прилив сил, Святик открыл глаза, - они были ясными, как и голова. Он вспомнил, что всё то время, которое проспал, видел измученного Иешуа. И почему-то портрет Булгакова на стене в школьной библиотеке. Тот ему на последок сказал: «Жертва…» - как-то незакончено, и странно скривил губы. Святик во сне подумал, что те писатели так делать не могли. Но, когда проснулся и вспомнил сон, понимал, что вполне могли, и, судя по всему, такая мысль выныривала из глубины детства. Тогда всё странно судишь. Даже в туалете таких людей представить не можешь, ну, как так – чтоб Лев Николаевич Толстой и на горшке, - конечно же, категорически НЕТ.

Поднявшись с кровати, Святик взял телефон.

Более взбодрило сообщение: «Хотите меня видеть, приходите по адресу ул. Свободы, д. 5. Только не затягивайте! Алексей!».

«Вот это поворот! – Подумал Святик – Но откуда он знает о моём желании..?»

Кто мог сказать Алексею, вариантов у Святика хватало, но какой мог быть верным, а то и вовсе не быть не одного из них, ему знать этого было не дано.

Наскоро сходив в душ и живо одевшись, Святик вылетел из квартиры в новую неизвестность. Можно расценивать, как идиотизм, думалось Святику, но, да и чёрт с ним.

Что называется церковью, ну, или храмом, собором, базиликой и прочим, на поверхность понимания обывателя – простого человека – всплывают образы помпезных зданий, сложной и не очень архитектуры, но символично, с религиозным шармом. Обязательно купала, острые крыши, кресты, могут быть сложные элементы строения, скульптуры, лепка. Менее вычурно преподнося себя, здания такого рода имеют хотя бы, фасады, указывающие на религиозность своего характера и догмы своей конфессии, но и они будут на тебя дышать своим религиозно-властным настроем. Человек в своём сознании привык давать всему определение. Без определения и сам человек боится перестать быть собой. Во всём, чем не займётся он, обязательно даст и делу, и себе название. При этом должны быть определяющие образы. Человек живёт подобно в паранойи. До боли в душе он переживает отсутствие определения, видя при этом пустоту. Так что человек сам для себя определил, и ждёт ответного действия от каждого, и не дай бог, если кто-то думает иначе.

Думая, что приехал к какому-то клубу, Святик весьма удивился, когда прочитал скромную вывеску, прикрученную к стене рядом с дверью:

               СОБРАНИЕ ЕВАНГЕЛЬСКИХ ХРИСТИАН      

                    Время посещения богослужений:

                         Вторник: 19:00;

                          Воскресение: 10:00, 18:00.

                            СЛАВА ИИСУСУ ХРИСТУ!

Святик тут же вспомнил ночное чтение. Евангелие перед сном (видимо так и поступают эти люди). Поэтому и название дали себе, используя писание, как корень слова. Пораздумав немного над филологией и поморщив лоб от смущения, обозревая внешнюю архитектуру здания, Святик постучал.

Постояв с полминуты, стараясь расслышать жизнь внутри, Святик повторил стук, совершая его на пару тонов громче. Не имея желания прислоняться ухом к двери, он лишь приблизился, чтоб попытаться, хотя бы понять, есть ли там кто-нибудь.

Но изнутри не доносилось ни звука… Тянулась одна тишина… Длинная многоточечная тишина…

Крайние меры – не что иное, как шаг по последнему плану. Когда не остаётся ничего, как только совершить единственное, что остаётся… Но у Святика в запасе, как минимум два варианта: уехать, не дожидаясь, когда кто-то соизволит открыть или не откроет вовсе, чтоб не торчать зазря и не вляпаться снова; не уезжать никуда, а рискнуть открыть дверь, и войти, чтоб вляпаться снова.

Святик взялся за ручку, ещё раз подумал, не поступает ли он опрометчиво, и потянул дверь на себя.

В помещении царило безмолвие и запах сырости. Распахнув дверь настежь, Святик вошёл. Это был самый обычный холл, какой бывает в клубах советских времён. На полу старые выкрашенные свежей краской доски, на стенах остались с давних пор символы пролетариата – «серп и молот», на фоне которых висит большая картина, размером с полтора на два метра. Содержание холста несёт зрителю сюжет крещаемых людей, - их много, они у реки, среди них один одетый в серое потасканное рубище и второй в белом виссоне. Одежда эти двоих ярко отличается от одежды толпы, как и имеет между собой две показательные крайности. И в силу появившихся у Святика за ночь знаний, он быстро сделал вывод, что эти двое не кто иные, как Иисус Христос и Иоанн Креститель. Постояв ещё недолго перед картиной, Святик осмотрелся. В холле было ещё четыре двери помимо главного входа. В какую войти дальше, Святик не знал, и попробовал дёрнуть каждую. Одна вела в туалет, вторая была заперта, третья грубо заколочена гвоздями, а четвёртая без труда поддалась и впустила в большой зал.

Сквозь два огромных окна падал свет на пустые ряды. Висели длинные, до самого пола шторы светлого бирюзового цвета, точно небесного. Впереди сцена, в центре которой расположена была кафедра, рядом с ней маленький столик, на нём ваза с цветами. Пройдя по залу, Святик увидел в глубине сцены деревянные порожки, какими пользуется обычно хор. За порожками стоит высокий крест без распятья, а над ним большими буквами: МЫ ПРОПОВЕДУЕМ ХРИСТА ЖИВОГО! «Должно быть, поэтому и нет распятья…» - Подумал Святик. И он поднялся на сцену. Закулисье съедала тьма. А тишина съедала уши, прогрызая нутро. Дискомфорт сменяла паника. Теперь Святик осуждал себя за дурацкую недавно приобретённую привычку совать свой нос в неизвестности. Он повернулся к кафедре лицом (на двух металлических никелированных  трубах с подножьем прикреплена с наклоном к ритору из тёмного дерева полка, между трубами длинный узкий крест, как и большой он был без распятья, сделан крест, из того же куска дерева, что и полка), на ней покоилась раскрытая книга. Святик подошёл ближе, чтоб рассмотреть. На каждой странице в два столбика содержался текст, разделённый какими-то сносками, а верхний колонтитул кратко давал понять, что человек читает. А читал на этом месте кто-то «1-е КОРИНФЯНАМ». Святик взял книгу, и посмотрел на обложку, - на ней золотыми буквами было написано БИБЛИЯ. Проявляя любопытство далее, Святик стал рассматривать книгу в разных местах. И открыв её в конце, нашёл фотографию, на которой запечатлены темноволосая молодая женщина и две белокурые девочки, одна старше другой лет на пять. С обратной стороны Святик прочёл посвящение: «Дорогому, любому мужу и папочке от его девочек! Живи вечно!». Эти слова показались Святику, точно, содранными с надгробия, и если для этих людей это означает что-то наполненное жизнью, то несведущему человеку, они, лишь взбудоражат воображение в самых негативных красках. И Святик поспешил закрыть снимок…    

Неистовый, пронзительный крик, заставил вздрогнуть, и окатил холодной испариной от макушки до пят. В груди заледенело сердце. Подкатил к горлу ком. Из темноты со скрипом излился на Святика электрический свет. С высоты сорвался прожектор, кем-то включенный, и пронёсся мимо, чуть не снеся голову. Святик соскочил со сцены. В руках осталась библия.

- Вы, что с ума сошли?! – Не узнавая своего голоса, завопил Святик. Он только сейчас начал понимать, что был то не крик, а лязгнула металлическая балка, слетевшая вслед за прожектором, что теперь валялся на сцене, и освещал кулисы. Напрашивался вывод, что кто-то умышленно это сделал, - чтоб его убить.

- Хорошенькое дельце… - проворчал себе под нос Святик, - местечко, что надо… убьют и отпоют в одночасье… надо сваливать отсюда подобру-поздорову… пока не поздно…

Но было поздно. Не с того не с сего, непонятно откуда взявшись, ворвалась полиция, и Святик в мгновение ока уже лежал на полу.

Выяснилось, что за крестом лежал труп.

Один полицейский всё причитал: «Хорошенькое дело придумали – жертвенник устроить, сектанты…».

                                                      9

«Собор Парижской Богоматери»

. . .

( Тиран «метр с кепкой»)

Произошло самое страшное, что могло произойти в жизни Святика, - ему грозила решётка, а соответственно, его одолевал страх умереть на нарах. Это самая ужасная картина, всплывавшая перед глазами с детства. Вот теперь, точно хотелось удавиться, и поскорей.

Пока выяснялись обстоятельства, Святик сидел с «непонятными лицами» в ожидании вердикта.

                                             .

«Нотр-Дам де Пари – величие французской епархии, Парижского архиепископства, один из символов французской столицы, гордость французов. Его строили почти двести лет, а с большей точностью – сто восемьдесят два года – (с 1163 по 1345 годы). Построенный на месте некогда служившей верующим католикам базилики Святого Стефана, которая в свою очередь заняла место галло-римского храма Юпитера, Нотр-Дам де Пари украшает восточную часть острова Сите. Впечатляет простотой вертикальной конструкции за счёт использования новаторских архитектурных достижений готического стиля в присутствии отголосков романского стиля Нормандии, - коими проявляется двойственность влияния в архитектуре этого собора. Его фасад разделён на три равные части пилястрами по вертикале. А по горизонтали на три яруса галереями. Первый содержит три портала: Страшного суда (посредине), Богородицы (слева), святой Анны (справа). Выше аркада (Галерея Королей), где находятся двадцать восемь статуй царей древней Иудеи. В силу своего готического характера Нотр-Дам де Пари, как его архитектурные «родственники» не содержит на своих стенах живописи. Но несёт на себе единственный источник цвета – витражи, закованные в высокие стрельчатые окна.

Собор хотели снести, когда пришёл к власти Наполеон... Нет, Бонапарт не был против этого великого сооружения, более того, он потребовал вернуть собор церкви и освятить. В своё время, в конце XVIII века над его упадком постарался Робеспьер, он обозвал храм «твердыней мракобесия», и потребовал от парижан уплаты мзды Конвенту. Так как это время было эпохой переломной, ознаменовавшей себя Великой Французской революцией (с 1789 года), то собор должен быть снесён или сохранён за счёт карманов граждан на блага и нужды всех революций, которые должны были произойти во всех странах. Собор остался жить, но Конвентом было объявлено стереть с лица земли все эмблемы царств, а сооружение переименовать в Храм Разума. А по личному распоряжению Робеспьера, обезглавили каменных королей, украшавших церкви. В XIX веке с приходом к власти Бонапарта, смотреть было практически не на что, но справились с поставленной задачей. Вдохновил людей роман Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери». Гюго вдохнул в нацию любовь к родной архитектуре. В 1841 году Виолле ле Дюк взялся за реставрацию собора: заменили разбитые статуи, соорудили знаменитый шпиль, которому посветили двадцать три года, также великий архитектор воплотил в жизнь идею галереи химер, установив их на верхней площадке у подножья башен. В те же годы образовали перед собором площадь…»

- Что там Эрик? – Елисей отвлёкся от чтения. – Всё ещё дуется на меня?

Нелли листала журнал.

- Он этого и не прекращал делать… А теперь ещё и меня назвал предателем, потому что я не поехала с ним на каток..!

- Понятно! А ты не знаешь, куда дед заторопился? Постоянно на телефоне, какой-то весь взбудораженный...

Нелли только пожав плечами, дала понять, что не в курсе дела.

- Странный он сегодня… Сам не свой…

Нелли опять пожала плечами, не произнеся ни слова. А Елисей смотрел на неё так, будто выискивал недосказанность на лице. Сестра, как кукла, что увидела, в том и убеждена. Елисей знал – от сестры добиться чего-то большего, так просто, не выйдет.

- Может ты всё-таки, что слышала..? – Задал Елисей вопрос без всякой надежды получить ответ.

Сестра вновь повторила те же действия. Но остановилась на очередном кивке головы, и подняла глаза на Елисея.

- Всё, что я знаю – дед отвёз братана на каток, и резко свалил…

Елисей скривился, ему явно что-то не понравилось.

- Ну, что? – Возмутилась Нелли, точно посчитав, что брату мало ответа. – Это всё, что я знаю..!

Теперь покачал головой Елисей, - объяснив свою нелюбовь к «словечкам». На что Нелли тяжело вздохнула, вернувшись к журналу. Молчать же не стала:

- Всё же ты нудный и странный…

- Какой есть… какой есть…

Нелли хмыкнула, и продолжила глазеть в журнал.

Елисей постарался читать…

- Слушай, Нелли, а что тебе до меня? – Вопрос прозвучал слегка раздражительно. Сестра отреагировала не сразу. – Всё равно ты занимаешься своим делом…

И тут глаза девочки округлились. Она, точно вот-вот могла заплакать, - обычно у неё из таких глаз катятся слёзы, - но сдержалась, узко прищурившись, следом пустив остроту:

- Я не хотела ехать вовсе..! – Пауза продлилась секунды три… - Дед сильно просил..!

Елисея не задевало хамство брата и сестры. Ему не нравилось их отношение к жизни. К речам в подобном тоне он привык. Его зацепило содержание сказанного. Что значит: дед сильно просил?! Старик, что, знал планы внука, и решил помешать?

«Да, нет! Он не мог знать, куда я собрался..! Я никому не говорил. Значит, старичок что-то затеял без моего ведома..! Вот комбинатор хренов! Ну, ладно! Мы ещё посмотрим, кто кого!»

- А что же ты тогда брата кинула? – Елисей решил сыграть на дурачка. – Сказала бы деду, что сильно хочется на катке покататься. Чего вдруг Эрик на тебя накинулся? Он что не знал, что дед с тобой разговаривал?

Видя, что Нелли совершила не поправимую ошибку, Елисей продолжил свой напор. Сестра не могла быть в курсе стариковских планов, но и Эрик не особо блистал способностями ассистента.

Теперь следовало додавить девчонку.

Елисей пробежался глазами по вещам сестры. Обычно, она всё выкладывает, словно, устраивая показательную выставку материальных достижений, но на самом деле ей так удобно. И всё же при этом она не упускает возможности похвастать новинками. В этот раз она сидела тихо, листая свой любимый «COSMOPOLETEN». Журнал совершенно новый.

«Неужто каток на журнал променяла? Вот это сила глянца..!» - Елисей не успел подумать об этом, как на руке сестры заметил тонкую золотую цепочку, которой никогда у неё не было.

- Красивая цепочка..! – Нелли бросила взгляд на украшение, и перевела тут же на брата, странно и неестественно закивав головой.

А Елисей поднажал:

- С чего такая щедрость? Не расскажешь своё задание?

- Какое ещё задание..?! – Растерянная Нелли заёрзала на диване.

- Ну, я не знаю! Вам видней, какое! Куда Эрик поехал? Он ведь тебя предателем не называл? Ведь так?! Или я чего-то не «догоняю»? – Так оно, по-вашему? Чтоб язык тебе был понятен.

Осознавая, что перегибает палку, Елисей не думал тормозить. А Нелли испуганно смотрела на брата. Таким она его ещё не видела.

- Пошли со мной! – Соскочив со стула, Елисей схватил Нелли за запястье, сорвав её с дивана с небывалой силой.

Нелли попыталась вырваться, но усилие было напрасным. «COSMOPOLETEN» упал с колен на пол, и, стараясь притормаживать, она семенила ногами, делая короткие шаги.

- Прекрати ты сопротивляться! – Возмущался Елисей. – Я тебе всего лишь хочу кое-что показать, а ты мне взамен расскажешь правду..!

- Да, какую правду..?! – Начиная хныкать, сестра трепеталась в крепко сжатой руке брата, у которого вместо пальцев были, как будто пять откованных прутьев. – Я, блин, ничего не знаю! – Перешла на крик Нелли, точно в надежде быть кем-то услышанной. – Не называл..! Не называл меня он предателем! Всё, отпусти меня! Мне больно! Придурок! – Нелли, продолжая искать выход из создавшейся оковы, копалась в голове в поиске убедительных слов. – Чего тебе от меня надо, «царевич» ты долбанный?!

Не обращая внимания на оскорбления, Елисей отступать не намеривался.

- Зачем тебя ко мне прислали?

- Не знаю!

- Не верю!

- Станиславский хренов!

- Зачем тебя ко мне прислали?

- У тебя, что, заело?

Нелли начала плакать, но сдерживалась, чтоб не разреветься. Она сжимала крепко губы и прищуривала глаза, но слёзы ручьём текли по щекам.

Любови Герасимовны дома не было. Она должна была прийти час назад, как привычно было заведено. Но уходя в этот раз на рынок с селёдкой, она сообщила Елисею, что зайдёт к подруге, с которой не виделась полгода, - та сильно просила.

Нелли, надеясь, что их услышат, стала возмущаться в два раза громче.

Но на шум явился только кот. Он, как обычно, измазав где-то морду, смотрел перепуганными глазами на детей, периодически стараясь слизать с носа белое пятно. Округлившиеся глаза создавали вид ошеломлённый, одновременно испуганный, одновременно возмущенный. Остолбенев от увиденного, кот, точно боясь пошевелиться, стоял в дверях, когда споткнувшийся через него Елисей, упал на спину, потянув на себя Нелли. Сестра схватилась за плечо, и сильно расплакалась. Кота, словно ветром сдуло. А Елисей не обращая внимания на причитания Нелли, подскочил, и потянул её дальше.

- Та, ну, больно же, Елисей! Что тебе от меня нужно?!

Выйдя из дома, Елисей не отпускал Нелли, а повёл к реке. Признав бесполезность своих попыток вырваться из руки брата, сестра мирно зашагала следом. Было, конечно, больно и неудобно.

На запястье остался запёкшийся след, когда Елисей отпустил, и приказным тоном заставил сесть на землю.

Нелли схватившись за руку, перепугано смотрела на брата, когда тот что-то пытался найти в рюкзаке, который непонятно как оказался у него. Нелли переводила глаза с руки на Елисея и обратно.

Когда же Елисей достал верёвку, Нелли уставилась на предмет, а когда следом появился молоток и металлический колышек для разбивания палаток, её что-то встревожило. Но это была ещё не та паника, когда взяв верёвку, Елисей молниеносно зайдя сзади неё, смотал руки с грудью.

- Ты что делаешь..? Зачем это..?! – В панике затараторила Нелли.

- Тихо. – Совершенно спокойно произнёс Елисей. – Будешь сидеть тихо, ничего не случится.

- А что может такого случиться? – Понизив голос, с иронией пролепетала Нелли.

В этот момент Елисей взял молоток с колышком, и встал во весь рост, возвысившись над сестрой.

- Что ты..? – И не договорив вопрос, она громко завизжал.

Елисей оглянулся по сторонам. Вокруг ни души. Пока сестра вопила, он, намотав свободный конец верёвки на колышек, вбил с двух ударов в землю, а затем молоток отправил обратно в рюкзак. Достал новую головоломку, и уселся в шаге от Нелли.

- Ты долго ещё? – Спросил Елисей. И тут-то Нелли прекратила визжать. Она открыла глаза и посмотрела на руки Елисея. Он спокойно перемещал два длинных бруска в лабиринтах кубика.

- Что это?

Елисей не издал ни звука.

Нелли посмотрела на него, поморщив нос.

- Ты, в самом деле, странный до идиотизма… - С некой брезгливостью обозначила Нелли.

- Чем же? Тем, что основная масса тупа, она и права? И если кто-то не живёт так, как все, он идиот? Так что ли выходит, по-твоему?

- Нашёлся мне особенный..!

- Я так не считаю.

- А что же тогда ты тут несёшь?

- Говорю… не несу… говорю. И вообще, мне предпочтительнее выражаться правильным языком…

- О, господи! Что с тобой произошло, когда тебя рожали?

Нелли закатывала глаза, цыкала и мотала головой.

- Сам я помнить не могу, - но из сказанного мне известно, что остановилось сердце. Пришлось вводить адреналин.

Елисей выложил, как на духу и глазом не моргнув в сторону издевательств сестры, у которой отвисла челюсть от изумления.

- Не фига себе! Чё правда?

- Можно подумать, вы с Эриком родились, подобно всем..!

- А что мы..? Как многие двойни..!

- А как же…? – Но оборвав себя на полуслове при той мысли, что дед просил держать в тайне их «сиамский союз», не стал давать развития вопросу.

- Что: а как же?

- Так, ничего. Просто сказал: А как же, конечно, обычные…

- Хм…

Это «хм», Нелли произнесла не однозначно. С некоторой обидой, и неким недоверием к собеседнику.

- Ты Достоевского «Идиота» читала?

Нелли смутилась.

- Ясно, не читала. Там один парень, названный князь Мышкин…

Нелли выпустила смешок.

- …он попадает в одно общество, в котором с первых же встреч воспринимается, как «идиот». В каждое время имелись свои порядки. Что-то нельзя говорить, во что-то нельзя одеваться, как-то по-особенному себя вести. Всё, что могло быть сказанным, совершённым, выказанным, - делалось автоматически неприличным.

- И что же сделал этот Мышкин?

- Он выглядел вполне порядочно по тем временам. Был приветлив и услужлив. Даже имел хороший почерк…

- Хм, почерк?! – Засмеялась Нелли.

- Да, почерк! А что здесь такого? Вот ты, например, красиво пишешь?

- Я органически не переношу писанины..!

- Зато в телефоне сообщения строчишь за милую душу!

- Там другое дело совсем…

- А с ошибками всё…

- Всё Елисей, достаточно! Мне школы и предков хватает! Вот уже где у меня всё..! – Нелли хотела, видимо, поднять руку, и похлопать ладонью по шее, но верёвка не дала ей этого сделать. – Да, развяжи ты меня уже! Достал!

- Говорил он так… - продолжил Елисей, не обращая на сестру внимания… - этот Мышкин, как нельзя было высказываться на то время. Впрочем, и сейчас не хорошо выкладывать свои мысли перед всеми. Для людей идиоты те, кто высказывает своё сострадания в сторону тех, о ком и подумать неприлично, - жалеют заключённых, продажных женщин, злых людей, потому лишь, что их сделала такими жизнь без их на то согласия. Ещё люди не любят, когда за них всё выкладывают, как на духу, причём истинную правду. Вот и Мышкин так… Там ещё много чего произошло. Я в чём-то его поддерживаю, а в чём-то и сам считаю «идиотом». Мне кажется Достоевский с себя, отчасти его списал, как и многих других своих героев.

Нелли вздохнула очень тяжело.

- К чему мне всё это?

- К тому, что ты меня можешь считать идиотом, а я тебя идиоткой, Эрик может считать меня придурком, а я его, но от этого ничего не изменится, - всё, как было, так и останется. Лишь один из нас останется умнее если промолчит.

- Мне кажется, ты несёшь абсурд..! Ты меня развяжешь? Мне уже дышать нечем…

- Развяжу, когда ты мне всё расскажешь.

- Да что я тебе должна рассказать?

- Ну, как хочешь! Я пошёл домой… Но сначала…

Елисей достал из рюкзака тряпку, скомкал, и поднёс ко рту сестры.

- Не надо! – Выкрикнула Нелли, а Елисей в этот момент всунул комок ветоши ей в рот. Борясь с сопротивлением, Елисей изо всех сил постарался протолкнуть предмет в полость, а Нелли стала подкатывать глаза, выказывая рвотный рефлекс.

- Что произошло? Говорить будешь?

Побледнев и позеленев, Нелли борясь с тошнотой, покачала головой.

Елисей вытащил тряпку, а Нелли стошнило прямо на её ноги. Наружу вышел весь завтрак. После она раскашлялась, и заплакала пуще прежнего, навзрыд.

Елисей хладнокровно ждал.

Выплакавшись от души, Нелли, всхлипывая, задала вопрос:

- Ты в своём уме?

Елисей пожал плечами.

- Дедушка с Эриком поехали тебе подарок покупать на День рождения…

- В чём смысл?

- Не поняла!

- Ты зачем здесь?

- Чтоб тебе отвлечь…

- Никогда не нужно было этого делать, а тут понадобилось. Ты темнишь. И абсурд сейчас говоришь, больше ты!

Наступила минута молчания, после которой заговорил Елисей.

- Знаешь, почему я тебя притащил сюда?

Нелли вопросительно кивнула головой.

- Видишь вон ту церквушку? Она далеко, и рассмотреть её трудно. – Елисей указал пальцем вдоль реки чуть наискось на противоположный берег.

- Вижу. Плохо, но вижу.

- Там кладбище, которое я назвал «Елисейские поля»…

- Чё, те самые что ли?

- Не ломай комедию…

- Да, я не ломаю..! Я знаю, что там не Париж! Что я – дура, совсем, по-твоему..? Я про то, что ты мне рассказывал…

- Ясно! – Не церемонясь,  подбил Елисей слова Нелли. – А церквушку «Собором парижской Богоматери», хоть она и далека от образа Нотр-Дама, мне просто очень всё это нравится. Знаешь что за собор в Париже?

- Фильм смотрела…

- А знаешь, кто такие химеры?

- Какие-то страшилища… Их зачем-то посадили на этом соборе…

- Я так и думал, ты не знаешь зачем..!

Нелли скривила не довольно рот.

- Химеры – это воплощения грехов человеческих. Они смотрят сверху вниз на своих обладателей, - смотрят и ухмыляются.

- И что? Что с этого? Да! Согласна, звучит впечатляюще, но к чему всё это?

- Дедушка не знает, но я назвал церквушку для него.

- А смысл? Ведь он не в курсе..!

- Я так сделал, чтоб самому помнить, с кем я имею дело.

Смущение Нелли выразилось в её округлившихся глазах, теперь таращившихся на брата.

- Так куда поехали мужики? Только не надо рассказывать мне о подарках ко Дню рождения! Ты знаешь, что на тех «…полях»? – Елисей снова указал пальцем на церковь.

- Мёртвые! – Не скрывая сарказма, произнесла Нелли. – Там же кладбище!

- Верно, но не простое! А зачем вы с Эриком делали съёмки, фотографии для деда? Не знаешь?

- Ну, чтоб деду помогать – людей спасать.

- Ты, что же это, и впрямь не в курсе?

- В курсе чего, Елисей? Ты тиран, братец! Ты это знал? «Метр с кепкой», - а уже тиран! Так дети делать не могут!

- А я и не ребёнок! – Утверждающе отчеканил каждое слово Елисей.

- Ты снова начинаешь! Сколько можно?! Опустись же, наконец, на землю..!

- Ты себе не представляешь, насколько я на ней крепко и уверенно стою. – Елисей улыбнулся так, как это делают только взрослые.

- Знаешь, братец, я вижу, что теперь больше ты темнишь…

- Я хочу, чтоб кое-кто цел остался.

- Кто же? Ты, например?

- Твой брат…

Нелли посмотрела вдаль – в сторону церкви.

- Так кто там… закопан…?

- Скажи, мне, как долго не будет деда, и я покажу тебе достопримечательности…

- До вечера!

Елисей покачал одобрительно головой.

Зная сестру, её любопытство, Елисей был уверен, она никуда не сбежит, но для перестраховки освободил от верёвки, когда сели в лодку.

- Ты, может, объяснишь, что значит «…не ребёнок»?

Нелли теперь растирала руки и плечи. Всё затекло.

Елисей налёг на вёсла. И на вопрос сестры отреагировал коротко: «Да…».

- А причём здесь химеры? – Не унималась Нелли. – Какое отношение к деду имеют?

Елисей приостановил греблю.

- Мне тяжело грести и говорить. Лучше быстрее приплыть, а там всё тебе станет ясным…

До церкви от речки следовало ещё проделать немалый путь. Могло лишь показаться, что добраться быстро.

Но, как не ждала Нелли рассказа, Елисей продолжал молчать. Сестра, не успевая за братом, чаще бежала, чем шла.

Елисей был уверен, что там территория сейчас пуста.

Вскоре они, прячась за деревьями, оказались перед кладбищем. Дабы перестраховаться, Елисей, взяв за руку Нелли (отчего девочка вздрогнула), повёл её по посадке, с намерением выйти к кладбищу, где-нибудь с задней его части.

Он чувствовал вспотевшую ладонь сестры и лёгкое содрогание, та нервничала, и того не скрывала.

Затаив дыхание, Елисей остановился, а повернувшись к сестре, приложил указательный палец к своим губам. Они уже находились у одной из могил, что располагались по краю. Большой густой куст и часто поросшие деревья, позволяли оставаться незаметными. Узкая, еле протоптанная тропинка давала место, лишь одному небольшому человеку, а то и вовсе одной его ноге, - поэтому место было укромным, предоставляя отличную возможность прятаться. А «в могилах десяти» от ребят происходило движение, - что и вынудило на какое-то время затаиться.

Кто-то орудовал лопатой. И делал это настолько рьяно, что слышно было тяжёлое дыхание взмокшего лица, на расстоянии.

- Кто это? – Не смотря на знаки Елисея, Нелли не держала вопросы в себе. – Что он делает..? Кого-то откапывает или закапывать собирается?

Елисей более твёрдо приказал молчать, сам не издав ни звука. Нелли нахмурила брови.

Когда копавшая фигура выпрямилась, и поддалась обзору, Елисей чуть слышно с удивлением выдохнул: «Мама..?».

- Что? – Спросила, довольно, громко Нелли, на что Елисей отреагировал устрашающим взглядом, схожим на хлесток плётки, от которого девочка, словно онемев, сглотнула слюну, - теперь она знала – Елисей несёт опасность.

                                                    10

«Кони-люди»

. . .

(Легенда о химерах; Викториада; Костюм на вырост)

- Так причём здесь химеры?

Этот вопрос задала Нелли, когда Любовь Герасимовна покинула кладбище. Женщина положив «выкопанное» в сумку, быстрыми шагами удалилась.

- Тебя больше ничего сейчас не интересует?  

- Что именно? – Нелли подумав пару секунд, выдала следующий вопрос: - Почему ты сказал, что ты не ребёнок?

В тот момент, когда Елисей наблюдал за происходящим на территории кладбища, Нелли на него дулась, и Любови Герасимовны не увидела, - а лишь обратила внимание на удивление брата, который своим взглядом, точно, парализовал её.

Он с облегчением выдохнул – благодаря судьбу за невнимательность сестры. Нет, Елисею не известно было, зачем пришла Любовь Герасимовна, но хорошо и то, что глаза Нелли были отвлечены, и не увидели, кто копал землю.

- А кто там рыл, ты не знаешь?

- Не-а! – Елисей старательно сохранил эмоции при себе, а затем отвлечённо сказал: - Химеры есть у всех... У каждого свои – личные химеры... Изначально, химера – это персонаж греческой мифологии, - чудовище с тремя головами, одна из которых была львиной, вторая – козьей, а третья – голова змеи, собственно, чей был и хвост. Породили её Ехидна и Тифон, по легенде. Туловище чудовища также имело анатомическое несогласие…

- Что-что?! – Оборвала рассказ Елисея Нелли.

- Туловище выглядело несогласно законам природы, - наполовину – лев, наполовину – коза. Пасть извергала огонь, - им оно уничтожало труды жителей Ликии. Люди были убеждены, что это делает именно химера. Никто её не видел, но были убежденны, что обитает чудовище далеко в горах, местах безлюдных и недоступных...

- Ха…, как про нашего змея-Горыныча! – Нелли, явно веселила история.

- Все легенды, по сути одно и то же. Каждый народ говорит об одном, только называет по-разному, чтоб своим сделать. Так вот! Не один человек не решался пойти в те места. Люди говорили, что якобы видели жилище монстра отдалённо. Там царил тошнотворный запах смерти, ведь вокруг валялись убитые, обезглавленные разлагающиеся трупы животных и, даже людей. Всё же находились смельчаки, себе на беду, а кого-то химера притаскивала из деревень, чаще то были молодые незамужние девушки и дети…

- Ну, точь-в-точь, наш змей-Горыныч..!

Елисей покачал головой.

- Царь Ликии посылал войска, - и те не возвращались… Но нашёлся один особый смельчак, сын царя Коринфа, Белерофонт. Он оседлал Пегаса, и полетел к логову химеры. В отличие от змея-Горыныча, химера была на порядок меньше, - всего лишь размером с большую лошадь, но силищи неимоверной. Когда тот подлетел, она извергала пламя и рычала так, что сотрясались земля и воздух. Долго они сражались, и вскоре Белерофонт изловчился, и выпустил много стрел в химеру, затем спустился, отрубил ей все головы, и преподнёс в доказательство своей победы царю Ликии.

- Как это может быть связанно с собором? – Ухмыляясь, вопрошала Нелли. – А уж тем более с этой церквушкой? – На что указала кивком головы в сторону.

- Неизвестно, о чём ещё думал ле Дюк, кроме, как воплотить в химерах нравы, характеры и пороки людей. В них показаны и слёзы, и радость, боль и насмешки, злоба и хитрый ум, безрассудство и глупость, жадность и тщеславие, обжорство и смертельный голод, вспыльчивость и чрезмерная пассивность. А с тех времён пронесли в современный мир легенду за легендой, - например, что якобы химеры оживают по ночам или от долгого пристального взгляда на них. А самая популярная из них – это Стрикс, женоподобная химера с крыльями летучей мыши, лицо которой больше походит на обезьяну, чем на женщину. Стрикс похищала новорождённых, и пила их кровь. В общем странного много…

- Ну, а ты почему назвал эту церковь так? Там же ничего такого и близко нету..!

- Внешне нет! Согласен! Вся тайна заключена внутри.

- Ты хочешь сказать, что мы пойдём в церковь..! – С паникой на лице посмотрела на Елисея Нелли. – Но я жутко боюсь находиться в церкви! Я туда никогда не хожу..! – Тараторила Нелли. – Я даже в момент крещения орала, как резанная, схватив попа за бороду, - так рассказали мне родители…

- Ну, ладно, ладно, успокойся! Это непросто церковь... И попов там нет, и иконы не одной, и ладаном не пахнет. Да и в неё мы не пойдём.

- Что же тогда?

- Увидишь. Но прежде запомни слова…

- Заклинание, что ли, чтоб войти или выйти? – Съязвила Нелли, но выражение лица Елисея, заставило её остепениться.

- «Следует умерщвлять свои страхи, уничтожать свои недостатки и слабости. Чтоб в будущем, когда где-то будет отсутствовать сила или доброе намерение, не одно из худшего не имело возможности заполнить образовавшуюся пустоту.».

Нелли смотрела с разинутым ртом на брата. После возмутилась:

- Это, что, всё мне нужно запомнить?!

Елисей вздохнул.

- Хотя бы улови смысл. – Елисей снова повторил слова.

- А чьи это слова? – Теперь с другим лицом задала вопрос Нелли.

Елисей же прежде чем отвечать, подумал, не допускает ли он опрометчивости, посвящая в дела сестру. Но в ней он увидел для себя необходимого агента, чей характер и настроение помогут быть во многом в курсе. Он, наблюдая за стариком, - тот давно начал выживать из ума, - стал обращать внимание на отвлечённость его от дел, а значит, привлечены посторонние лица. Дед ничего не может сказать. Или не хочет. Поэтому Нелли смогла бы стать вполне удачным инструментом. Эрик бестолков. Надо вновь подозревать старика (ведь странно то, что «недоразвитый братец» резко проявил интерес к Елисею, - а теперь ещё и подослана Нелли), - он тогда разговаривал с Любовью Герасимовной, о чём-то неизвестном для Елисея. Странность и загадочность этой женщиной, заставила мальчишку особенно насторожиться, увидев её на кладбище, и – принять меры.

- Дедовы. Он их написал в одной своей записной книжке.

«Следует умерщвлять свои страхи, уничтожать свои недостатки и слабости. Чтоб в будущем, когда где-то будет отсутствовать сила или доброе намерение, не одно из худшего не имело возможности заполнить образовавшуюся пустоту.».

- Так он и написал.

Нелли задумалась, а Елисей за ней следил. После спросил, чтоб убедиться окончательно.

- Запомнила?

- Да! – Чуть нервно дала она ответ. – Постараюсь не забыть..!

- Главное смысл… - Старательно повторил Елисей. Сестра кивнула.

Через две минуты они стояли перед дверью, на которой висел замок.

Елисей не стал рыться по карманам в поисках ключа, а надавив на одну из досок, заставил дверь открыться вовнутрь.

Было темно и пахло сыростью.

                                                  .

Святик сидел тихо.

Камера, куда посадили Святика, имела самый убогий вид, который он и не мог даже представить себе. «Сто лет назад» беленые стены и потолок с выкрашенными в человеческий рост панелями, облупились ещё, наверно, в позапрошлой декаде. Остатки извести потемнели, в углах порос чёрно-зелёный грибок, по местам выбилась штукатурка, оголив кладку; в двух местах выбрали кирпич (там что-то лежало), видимо изобразили полку. Пол, возможно, и мыли, но смотрелась его поверхность до ужаса тошнотворно, - грязные прерывистые разводы, были лишь полосами грязи, точно увековеченной на непроглядной плитке. Далее кровати, которые они называют здесь нарами: их, будто, привезли с тех мест, куда ссылали каторжников во времена ещё Царской России, на них страшно было сидеть. И Святик сидел, не двигаясь, прикрыв рукой нос. Стояла умопомрачительная вонь – гниль всего, что могло здесь оказаться – старые вещи, грязная плоть, «цветущее» помещение и экскременты у входа в углу (ничто не назовёшь парашей, как только – это место). И для Святика, парашей было всё, что здесь было.

Люди. Здесь некого было назвать этим словом. Каждый из них для Святика был чем-то несуразным, уродливым, опасным для жизни и просто для здоровья. Пятеро, - двое из них не прекращая кашляли, у одного распухшие руки были покрыты язвами, которые он расчесал до крови. Ещё двое держались вместе и в отличие от тех троих не выглядели, как гнилая капуста, но несли другую опасность. Перешёптываясь между собой, они бросали косяки в сторону Святика, и что-то решали. И Святик знал, они его начнут цеплять, и если он не покинет этот вертеп заблаговременно, то «пиши: пропало» - уничтожение Святиковой личности начнётся неизбежно. Словом их не возьмёшь, а драться он, в принципе не приучен и не научен. И каков исход всей этой кампании – одному Богу и известно.

Наконец, один встал, и направился к Святику. Второй остался сидеть за столом, наблюдая со стороны с ухмылкой. Святик опустил голову, сомкнул руки, уложив их между колен. Он видел теперь один пол и приближающиеся к нему ноги. Сердце стремительно забилось под ребрами, с явным желанием пробить их, и убежать прочь, - но, как не старайся – клетка крепка и надёжна.

- Курево имеется?

- Что? – Святик растерянно, задыхаясь, переспросил, на самом деле, не понимая сказанного. Он поднял голову, и посмотрел в глаза сокамерника. Тот имел твёрдый взгляд на грубом лице с толстой кожей и обветренными, сухими, потрескавшимися губами. Он стоял неподвижно в ожидании, лишь вены на его бритой голове, пульсируя, вздрагивали.

Святик чувствовал свою невменяемость, когда его спросили вновь, изменив ключ вопроса.

- У тебя сигареты есть?

Святик в доли секунды подумал, что если бы он и сейчас переспросил, то парень, явно слетел бы с катушек, и закатил бы промеж глаз, как пить дать.

С положительным кивком головы, Святик полез в карман, достал «благословенную» пачку «Мальборо», нашёл в том же кармане зажигалку, и живо передал сокамернику.

Парень усмехнулся, постучал зажигалкой об пачку, развернулся, и пошёл к своему приятелю.

Святик с облегчением выдохнул, и ощутил, как сердце стало биться спокойней. Но радоваться было нечему, как и рано было расслабляться.

Двое за столом раскурили трофей. Один другому что-то сказал, и он снова обратился к Святику, у которого от обращения взмокли пятки, а сердце опять решило устроить побег.

- Слышь, малый, какой-то ты чахлый..! Закуришь с нами? Видать, мусора шьют впервые?

Святик покачал головой в ответ.

- А чё за дело?

Мысли Святика превратились в кашу, и среди них сложно было разобраться, чтоб дать правильный ответ.

- Да, ты не суетись, всё по порядку давай..! – Повёл разговор второй. Он прозвучал более авторитетно, нежели первый. Спокойный голос помог прийти в себе, хоть на малую долю.

Святик прикрыл глаза, сделал глубокий вдох, и с выдохом открыл, и обратил внимание, на тех троих, которых на какое-то время, словно, не стало.

- Всю ночь я читал Евангелие...

- Уже цепляет..! – Вырвалось у одного из тройки, но Святик не видел источника, он уже смотрел на двоих за столом, один из них бросил взгляд именно на сказавшего...

- Там было написано: «И повёл Его в Иерусалим, и поставил Его на крыле храма, и сказал Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, Ибо написано: «Ангелам Своим заповедает о Тебе сохранить Тебя; И на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою твоею». Иисус сказал ему в ответ: сказано: «не искушай Господа Бога твоего».

В камере воцарилась тишина. Даже перестали кашлять.

- А ранее, Христос, написано, пошёл в пустыню и сорок дней ничего не ел. И вот явился Ему сатана, и стал искушать. Ничто меня так не заинтересовало из искушений, как именно это. Он там, обязательно должен был тронуться умом, и кинуться вниз. Но нет же, удержал Свой разум при Себе, прогнав мысли, и вернулся к людям.

Думая об этом я лёг спать под утро, и проспал часа три.

В камере воцарилось внимание к Святику. Он же никогда не думал, что сигаретный дым может быть настолько приятен, и со всем старанием выхватывал его из протухшего воздуха.

- Ты верующий? – Спросил тот, что брал сигареты.

- Нет. – Не задумываясь, ответил Святик.

- А зачем тебе это нужно..?

Святик пожал плечами.

- Сам не знаю. Помню, что интересно стало. Мать всё меня безбожником называет. А я не вижу Бога в людях. Люди в основном злые и лицемерные. Тут же крестятся перед храмом и тут же проклинают друг друга. Вот тебе говорят, помогут и здесь же отказываются от своих слов, будто их и не произносили. Куда не посмотришь – двойные стандарты.

- Да, ты парень, чё-то обижен на мир…

- Когда я проснулся, - не обращая на реплику слух, Святик продолжал: - …посмотрел в телефон – ночью, когда читал, прислали сообщение – указан был адрес, куда приехать. По моему предположению, это должна была быть встреча нужная для меня – и я поехал. Прибыв на место, раз пять пожалел, что лезу, куда не нужно, и всё же не отступал.

- Что за место? – Спросили из-за стола.

- Есть такие Христиане, которые собираются…

- В домах культуры… - кто-то перебил Святика, - и по квартирам… Знаем таких..! – Хрипел голос. – Их сектантами называют. Да, только эти сектанты почище традиционных попов будут… Хотя и там грехов с «дедову телегу» знайдется. Любят они денежки! Будь здоров, как любят…

Удар по столу заставил возобновить тишину.

Святик перевёл дыхание.

- Вот я и приехал в такое местечко. Побыл там пятнадцать минут, может и того меньше, как возьми, да и сорвись на меня сначала прожектор, а затем металлическая балка. Благо вовремя отскочил. Потом не успел опомниться, как наскочили на меня, завалили на пол, заломили руки. Я, точно в тумане, не понимал, что происходит, лишь слышал причитания одного человека: «Хорошенькое дело придумали – жертвенник устроить, сектанты…». Понятно, что он имел ввиду, дело плохое, - потому как нашли на сцене за крестом труп.

Сказанное вызвало минуту молчания в камере. За столом достали из пачки сигарету, оторвали фильтр, и закурили. Затяжка с треском сожгла третью часть сигареты.

- И на тебя решили повесить эту хрень..!

- Получается так.

Трое снова увлеклись своими делами – кашляли и чесались. А двое за столиком не собирались прекращать разговор.

- У нас знаешь, как оно тут... – никто невиноват – все считают себя правыми, в кого не плюнь. Зато знаешь, как оно там для нас, за пределами… - все, до одного ни правы, какими бы они святошами не были. А первые в этот список попадают мусора. Садись сюда. – Человек указал на место рядом с собой.

Святик понимая, что отказная не котируется, пересел к столику ближе.

- Угощайся..! – Предложили ему его же сигареты, - отчего Святик опешил, но виду не подал.

- Я не… - Как быть в данной ситуации, решить было непросто. С одной стороны: Святик не курил. С другой – было не логично носить с собой пачку, и раздавать всем подряд. И не согласись он принять «угощение», кто его знает, как всё обернётся. - …не откажусь..! – Довершил Святик, вынимая сигарету из пачки.

Поспевая, чиркнула зажигалка.

Святик не ведал этого действа, и от одной затяжки повалился навзничь.

Сквозь щели глаз просматривались знакомые прожекторы, что-то звенело рядом, сменяясь звоном в голове. Голова же болела. Мелькал с боку белый халат.

«Что они хотят со мной сделать?» - Спрашивал себя Святик, и тут же осознавал, что остался жив.

- Давай, давай, приходи в себя…

Голос был Святику знаком, но память не поддавалась.

И лишь, когда прошло минут тридцать, а голова становилась ясной и могла вращаться, Святик увидел Рафаэля.

«Что за чёрт?! Я, что, схожу с ума?!» - Пронеслась у Святика мысль, но озвучить её, как не пытался он –  не мог. Он помнил, как потерял сознание, при виде двух Викторов, и навязчиво звучали слова: «…бросься вниз, Ибо написано: «Ангелам Своим заповедает о Тебе сохранить Тебя…», - где он мог слышать эти слова или прочесть, вспомнить не получалось, пока на ум не пришла цель встретиться с Алексеем. Пастор, помниться, рассказывал историю про старика, явившегося к нему на служение, которым оказался Эльдар Романович – это не осталось секретом для Святика. Но откуда-то из глубины сознания веяло тошнотворным запахом, - запахом того, что настырно не желало преображаться, не хотело принимать формы. Святик  откуда-то знал это зловоние, но не мог  дифференцировать в памяти. Она была настолько скудной, что сложно было подумать о чём-либо, в принципе.

Перед глазами мелькал незнакомый человек с густой чёрной бородой, и одет он был, зачем-то, в белый халат. Святик мучительно, точно, ища затерявшийся пазл, собирал картинку. Из головы, будто выливали содержимое, нещадно. Белый халат не сопоставлялся ни с чем…

Вновь пастор Алексей… С ним Святик хотел встретиться, - он думал попытаться встретить его возле кладбища в церкви. Но там никого не оказалось. Одни птицы раскричались, когда он вошёл, видимо за что-то переживали… «Только, зачем же в храме серп и молот?.. Хм, чудно! Тоже, скажешь, - Зачем? А будто непонятно..! Место-то, ведь для простых людей – рабочих и крестьян! Ох, и чудак же ты, Святик! Ох, и чудак..! Вон, сколько люду на картине собралось, чтоб воззреть на Христа, да у Крестителя креститься. Народу сколько в рванине..! Чай не богачи, какие, а всех до единого Бог принимает, ни кем не пренебрегает. И грязи не страшится…».

… «…А Что это он делает? – Спросил Святик. Его вопрос никто не слышал, - убеждён он был в этом наверняка. – Бедняга, бороду с себя сдирает..! Вот сволочь, даже себя не жалеет! А что же он сделает со мной..!? Страшно подумать! А может уже сделал? Я же не чувствую тела…! О, господи, я не чувствую тела..! Но и боли я не ощущаю..! Меня обезболили… этим, как его…? Тьфу, чёрт бы его побрал… Ну…, ардуан… будь он неладен… ардуан..! – И, возрадовавшись самому себе, Святик заликовал, но тут же спохватился: - Боже, но это не ардуан! Я бы всё равно чувствовал боль! Значит, что-то другое! – И волна новой паники овладела Святиком. – Оно отойдёт, и будет адская боль! Везде!».

Комната стала переворачиваться. Человек до конца оторвал бороду, когда Святик увидел свои ноги, - там, где они и должны быть: «Приделаны к моему заду…» – Объявил себе этот факт Святик, чему весьма обрадовался. А человек уже умывал лицо, будто только что побрился. Но остатки бороды, аккуратно лежали на столе, пока не подошёл второй человек. Он вышел из-за спины Святика и направился к тому самому столу. Возможно, они что-то друг другу говорили, - этого Святик не слышал, по причине глухоты (но об этом он не переживал). Первый взял полотенце, и вытер лицо, которое Святик сразу узнал. Это был Виктор. Второй рассматривал на столе бороду и, когда Виктор его о чём-то спросил, он повернул голову к Святику, и кивнул. Ещё один Виктор. Как замечательно, - Святик уверился в своей здравости. Но ему были непонятны причины такого их поведения.

Стол, на котором лежал Святик, сделался наполовину креслом. В голове прояснялось, и он понял, что с приклеенной бородой ходил Рафаэль, но был на самом деле Виктор. А зачем они менялись ролями (борода была уже на другом) – вопрос оставался без ответа.

Пока двое что-то решали, удалось вспомнить вонючую камеру. Только, что всё это было? И было ли вообще? – загадка, куда более мудрёная.

Спустя время открылась дверь, и в комнату вошёл… ещё один Виктор.

«Вот это тебе триада Викториада..! А старик-то в курсе такого дела?! – Возмутился Святик так, точно Эльдар Романович являлся его ближайшим родственником, а тут такое перед его носом вытворяется. – Кто они все на самом-то деле..?!».

Затем произошла совершенная неожиданность...

Откуда-то у двоих в руках оказались большие лошадиные головы. И Святику пришло на ум, - глаза Виктора – ему они тогда в машине кого-то напомнили. А теперь он был уверен – это участники кампании «лошадиная почта», «кони-люди».

Комната опустела наполовину. Двое ушли, а искусственный бородач остался, видимо охранять Святика. Только, как раз Святик и не разумел, зачем весь этот спектакль был разыгран у него на глазах. От этих, так называемых открытий всё становилось более запутанным и непонятным. Куда кто пошёл? Кто кого привёл, нашёл, обманул, убил, закопал, содрал кожу с мясом, оставив кости в дар потомкам? Ничего неясно! Если нашли убитым пастора, то кто его убил и зачем?..

Святик чувствовал, как устал. Адски устал. И хотел только одного – выбраться из этой комнаты, и исчезнуть, убежать, уехать, - всё равно, - лишь бы не находиться в этом дурдоме.

P.S.   

Выбраться Святику удалось…

Ценой одного удара, - но последствия для Святика станут известны позже.

Держался он, как мог, до последнего, чтоб себя не выдать, когда пришёл в чувства. Всё точь-в-точь повторилось, как в прошлый раз.

Святик потом узнал, что анестезия, под которой он находился, держит в полуобморочном состоянии ещё какое-то время, и для неспециалиста, будет казаться, что человек до сих пор не в себе, как это и случилось со Святиком. А не один из «Викторов» ничего в медицине не смыслил.

Оглушив задремавшего «Виктора», Святик вытащил из шкафа затасканный кем-то костюм не со своего плеча, - а значит, выходит на вырост, - натянул, и, что есть силы, помчался к реке.

Часть третья

Следует умерщвлять свои страхи, уничтожать свои недостатки и слабости. Чтоб в будущем, когда где-то будет отсутствовать сила или доброе намерение, не одно из худшего не имело возможности заполнить образовавшуюся пустоту.

                                                     1

Театр трагедий

. . .

(Ирония судьбы; Музей костяных фигур; Неожиданная смерть)

Собрав впопыхах чемодан, Святик спешно покинул квартиру, направившись на железнодорожный вокзал, чтоб уехать самым простым вагоном без всякой регистрации, хоть в каком-нибудь направлении. Найти отдалённый аэропорт, а там уже по всё ещё действующей шенгенской визе выбрать возможное направление и улететь.

Как это поможет, было Святику неизвестно, но терпеть происходящее, он был не в силах.

Когда выходил из парадной, нос к носу встретился с соседкой. Исходивший от неё аромат не заставил себя ждать, но, буквально, прокричал всеми своими оттенками.

- Святослав Георгиевич, вы спешите?

- Да! – Святик, ненамеренный вести душещипательных бесед, ответил коротко.

- Тамара Павловна не приехала? – Не унималась женщина.

- Нет! – Не отступал Святик, и «надавил на шаг».

Он спиной почувствовал накатившее на соседку разочарование и неудовлетворённость его ответами. Но лишь ускорился, не думая никого ублажать.

- Так матери ж позвони, окаянный..! – Реплика была спонтанная, - такого Святик вовсе не ожидал, и оглянулся, сам того не осознав.

Женщина, точно почувствовав опасность, вся съёжилась, как лысый дикобраз в поношенном халате, голову которого украшает шевелюра из сбитых в комок волос, названная причёской. Она смотрелась настолько жалкой и безобидной, что Святик промолчал, сострадая несчастной. Хотя сам несчастным стал не меньше.

Взявшись за ручку двери, женщина, приоткрыв, собралась занырнуть внутрь, но добавила:

- Неизвестно, когда теперь увидитесь..! – И исчезла, захлопнув дверь.

Поразительные люди. Насколько им важна чужая жизнь. И, что за такое вмешательство, - вместо того, чтобы помочь, раз уж влезают, вредят.

Но Святик достал телефон, где не было, ни пропущенного звонка, ни неизвестного сообщений.

«Не понял, а где СМС с адресом..?»

Из телефона пропало сообщение от Алексея, - если от него, ведь теперь уже всё окончательно запуталось.

«…Запуталось. А будет ли распутано? – Святик катил чемодан, а сам рассуждал. – С одной стороны, как стариками было сказано: «Сколько веревочке ни виться, а конец будет», - да, возможно, но только уже без меня! Увольте!».

Святик намеренно не вызвал такси, а поехал в общественном транспорте.

На вокзале выбрав направление на Минеральные Воды, он подумал о море, но приобрёл билет в общий вагон до Ростова-на-Дону, планируя там совершить пересадку, возможно, даже на автобус. Такой метод Святик видел запутанным. А море, - думал, - подаждёт.

                                                      .  

Елисей завёл Нелли в катакомбу.

- Сколько у нас ещё есть времени? – Спросил Елисей.

Нелли посмотрела на телефон.

- Ну, так чтоб с запасом, то полтора часа.

- Хорошо! Хватит!

- На что?

Ответа на вопрос не последовало. Елисей куда-то полез, и скоро, в результате загорелся жёлтый электрический свет «расфасованный» по редко весящим слабо-ваттным лампочкам на низком потолке. Коридор тянулся вглубь, упираясь в тёмное пятно.

А рядом с дверью, в которую ребята вошли, находились ещё две двери, - к одной из них и направился Елисей. Здесь он уже достал из кармана ключ, и снял с петель замок.

Не спеша Елисей открыл дверь. Навесы издали глухой скрип. Изнутри повеяло холодом. Нелли съёжилась. Тонкие руки девочки покрыли такие крупные мурашки, что можно было бы подумать, что это две общипанные гусиные шеи. Нелли ощущала внутри дрожь. Сама не могла определить, от чего, - то ли ей стало сильно холодно, то ли её сковал страх, от которого онемел и пересох рот. Хотелось прокашляться, хотелось попить; хотелось сомкнуть зубы, чтоб не стучали, - а они никак не поддавались. В голове опустело, вокруг стало глухо, - лишь сердце трепеталось так, точно беспорядочно прыгая из стороны в сторону, ища лазейку, билось обо всё подряд. Она уже не видела брата, - Елисея поглотила темнота, он видимо что-то и сказал сестре, но Нелли была отрешена от реальности происходящего, и просто стояла, как вкопанная, пока не загорелся яркий свет, и сам Елисей не потянул её за руку.

Свет был значительно ярче в этом помещении, нежели в коридоре, но потолок всё также был низок.

Нелли не сразу сообразила куда попала. Её голова ещё какое-то время пустела, она видела Елисея, идущего впереди неё, и размахивающего руками. Он что-то, по всей видимости, рассказывал. Ей ярок был свет, белы стены и пол, покрытый плиткой.

Затем руки Елисея махали перед её лицом, потом трясли за плечи и, наконец, она начала слышать…

- … каждый, из здесь присутствующих, воплощение характера. Каждый при жизни имел тот ярко выраженный недостаток, в котором нуждался старик. Умерщвление собственных страхов посредствам убийства кого-то, но не себя (не изменяя, в смысле, себя). Дед, когда встречал человека с вопиющим, на его счёт, пороком, то тут же определял его в себе…

- Что это такое..? – В недоумении стала оглядываться Нелли… - Где мы?..

Завидев нарастающую проблему, Елисей быстро приблизился к сестре, и, охватив её талию одной рукой, ладонью другой зажал рот...

- Тихо! Я прошу тебя – тихо, пожалуйста! Я сейчас тебе всё объясню..!

Елисей понимал, что сделать это не так-то просто, - но дело зашло уже предельно далеко. И выход оставался только один. Нет, поступить с девочкой так же, как с теми прочими, чьи останки демонстративно лежали в этом подвале, занимая свои ниши, он однозначно не мог. Уж больно она известный и приближённый к старику «экспонат», который вечно потешает его, давая силы на продолжение старческой жизни. Убить, как бы это не звучало жестоко или возвышенно до рамок искусства, к примеру: «перевоплотить», всё одно – имеет единственно-принятое решение, которое никак нельзя было привести в действие в силу обстоятельств настоящих и будущих. Бесследно исчезнувшая внучка, - она не растворится в памяти деда, а лишь даст ещё один повод заподозрить самого же Елисея. Хотя сам Елисей этих поводов и не давал, но под крылом старика собралось немалое количество доброжелателей, кто норовят, то культурно отрезать, то беспардонно наломать кусков от его прилично долго и кропотливо нажитого состояния и положения. Взять того же Тэда, который большую часть жизни идёт плечом к плечу со стариком, и рука об руку решает, ставшее общим, дело. Тэд – фигура не из простых, - при всём его ремесленническом положении, он занимает место «первого советника». Это Елисей знал, не смотря на то, что сам дед называл Тэда «вторым…», а Елисея считал, как говорил, «первым…». Кабинет деда так и был закрыт для Елисея, как и для прочих, - хотя и это не было известно. Елисей мог всячески подумать, догадаться до чего-либо, а старик большую часть времени жил своей жизнью – скрытой и неизвестной никому. А ещё ко всему был причастен старческий маразм. Вот поэтому и не оставалось в Елисеи никаких чувств доверия к Эльдару Романовичу. А возможность использовать Нелли утекала прочь сквозь пальцы его руки зажавшей ей рот. Он старательно контролировал дыхание девочки, но сам при этом начинал терять контроль над собой.

На висках Нелли надулись вены, кожа под пальцами брата стала багрово-синей, а глаза налились кровью, в которой смешались паника и ужас, устраивая между собой трения, перегревали рассудок, и помрачали.

Гудели лампы, словно монотонно шепталась между собой, здесь под носом, загробная тишина, разложив свои бесцеремонные пожитки. А под ладонью брата глухо визжала сестра, не внимая просьбам прислушаться.

Нелли никогда бы не поверила, скажи ей, что Елисей довольно сильный парень, пока не окажись она в его руках, подобных тискам. Сама она не понимая, что происходит вокруг и с ней, будучи испуганной происходящим, сумела вспомнить слова Елисея, и вновь подняв в себе любопытство, «взять себя в свои руки».

Елисей ощутил, как через пальцы перестали проникать паника и страх сестры. Он снизил давление на лицо, и глаза, которые покраснели от кровавого прилива, смотрели на него с мольбой, слезоточа. В этих же глазах он увидел живой интерес и, где-то личную надежду.

Рука брата опустилась, и Нелли, вздрагивая, несколькими глотками схватила воздух.

- Ты меня выслушаешь? – Спросил Елисей, не выпуская девчонку из объятий.

- Да. – Утвердительно постаралась ответить Нелли, продолжая смотреть на уже неизвестного ей мальчика. Кто он для неё, - ей и предположить было нельзя. Она его не знала тогда, хотя сама была вполне уверена в обратном, а теперь же не знает и подавно. Её обнимал совершенный незнакомец, который, не смотря на внешность ребёнка, больше походил на взрослого мужчину за сорок, а может и за пятьдесят. А она находила себя, далеко не девочкой, пережив полтора-два часа шквала агрессии, какой не видела в жизни. Глаза Елисея смотрели на неё так, словно власть над ней взята им до последнего её выдоха, где-то там, в глубокой старости.

Елисей выпустил Нелли, и предложил сесть на стул.

Он достал свой телефон, и выключил его. Нелли последовала его примеру на безусловном автомате, получила от брата указание, выключить лишь звук, а при случае отписываться и отвечать на присланные сообщения, но при этом каждое показывать ему. Но телефона при ней не оказалось.

Нелли была у него на строгом поводке. Елисей теперь был в том уверен, но оставалось последнее.

- Ты должна понять, что я тебе не враг. Никогда им не был, и быть не собираюсь. Всё, что мне нужно – это союзничество.

Нелли стала рыться по карманам.

- Ты слышишь меня?..

- Ну, подожди ты! Я телефон потеряла!

- Тем-то лучше..! – Отрезал Елисей.

- Чем же это?! – Возмущённо, но аккуратно спросила Нелли.

- Мешаться не будет! Так вернёмся. Ты должна меня понять…

- Да, поняла я! Но, зачем тогда ты со мной поступил так..? – Спросила тут же Нелли, не взирая на боль и немощь повсюду. До глубины души, до мозга костей – стонало всё.

- По-другому я не мог… Ты сама закрылась от меня с самого начала. А я ведь просил тебя ответить мне. И я ответил бы тебе на все твои «долбанные» вопросы! Ведь у тебя их ко мне много? Верно?

- Хватало..! Теперь не знаю..! Не знаю, как быть, понимаешь…?

Елисей смутился.

- Ты думаешь, я спятила. А я тебя теперь считаю психом, как равно и себя, и готова отправиться вместе с тобой в палату… Хотя с тобой уже боюсь. Пожалуй, в разные. – Нелли через силу усмехнулась, и замолчала. В душе она стала бояться себя. Не Елисея, не все эти «костяные фигуры», не присутствия в этом «театре трагедий». Бояться она стала своего превращения – её резко покинуло детство.

- Ладно! – Отрезал Елисей. – Времени у нас совсем мало. Пройдёмся по главному. Всё, что здесь видишь – жертвы деда. С молодых лет он старательно избавляется от своих пороков именно так. – Елисей раскинул руки в стороны, а Нелли прикрыла глаза, показав тем, что смотреть она по сторонам не имеет никакого желания. – Тебе придётся согласиться на просмотр…

Нелли покачала отрицательно головой.

- Но, как я тебе расскажу о каждой... – И оборвав себя на полуслове, напомнив себе об отсутствии времени, Елисей поправился: - Ну, или хотя бы о нескольких, чтоб дать понять тебе…

- Я и так пойму… Начинай! – Оттараторила Нелли, вытаращив глаза на брата.

- Ну, что ж…! – Елисей видя уже лишним спор, который только отберёт время, подумав, продолжил: - Пусть так. Ведь всё, что я хочу…

- Не тяни резину…, а начинай, хоть с середины. Мне уже плевать!

- Ведь всё, что я хочу – твоего понимания!..

- Да поняла я уже! Рассказывай! Кого дед убил? Начинай…

- Здесь сто пятьдесят шесть человек. То есть их останков. Каждый…

- Каждый имеет… имел свой порок… - Не выдерживала Нелли. – Ты уже это говорил..! Дальше!

Елисей сохранял спокойствие, старательно.

- Каждый имел свой дар...

И Нелли приподняла брови, точно удивившись сказанному.

- Да, имел дар. – Повторил Елисей. – Мы все талантливы в чём-то. Так и они – художники, артисты, писатели, критики, искусствоведы, музыканты и так далее. Деда не интересовали простые люди. Ему хотелось собрать богему. Но, вот в чём загвоздка. Хотелось-то собрать ему эксклюзивную коллекцию…

- Это как?

- Суицид. Старика интересовал суицид. Но попробуй, найди таковых. Уже хорошо то, что все, кто попались, принимали попытки самоубийства. Дед же им помогал.

- Помогал..? – В замешательстве спросила Нелли.

- Помогал… - Ухмыльнулся Елисей. – Только он не выглядел, как Дональд Ритчи, что живя рядом с высоченной скалой, и видя, как на неё приходят отчаявшиеся, приглашал к себе на чай, и за разговором отвлекал от бедственного решения. Таким образом, он спас около шестиста людей. А вот дед, напротив, помог каждому бедолаге отойти в мир иной.

- Какой ужас! – Стала не сдерживать эмоций Нелли.

- Согласен.

- Я потеряла ещё и цепочку..!

- Ах, ты об этом..!

- Я обо всём. Продолжай… - Нервно отреагировала Нелли.

- Дед, когда-то хотел сам покончить жизнь самоубийством, поэтому и считал это основным пороком, что посещает его и по сей день.

- Погоди, ты хочешь сказать, что всех их убил наш дедушка?!..

Елисей покачал головой.

- Непросто убил. Поручил разным людям разные задания. Вот вы с Эриком, чем занимались?

- Отслеживали, и снимали на камеру. Но мы... я… не думала, что всё так… Для меня существовало общество, которое решило найти выход. А дедушка им в этом помогал, как психолог…

- Дед психолог отменный! Только старость сильна над всеми. У старика маразм уже давно. И неизвестно, что ему может прийти на ум, - возьмёт и выбьется из плана, да и убьёт кого из своих, к примеру: тебя или Эрика. - Елисей следил за Нелли. – Вот куда они поехали?

На этом вопросе Нелли заёрзала на стуле, и её глаза забегали.

- Ты хотела бы оказаться здесь..? – Елисей давил, как мог, и у него это получалось. Нелли вздрогнула и, оглядевшись по сторонам, закачала головой. – То-то и оно! У меня тоже нет такого желания.

- Что ты предлагаешь? – Нелли вжалась в стул, сцепив руки между колен. Её голос прозвучал так, точно она замёрзла.

- Есть один вариант..! Но прежде – уговор между нами! И первое – ты должна мне сказать, куда поехали дед с Эриком.

- А ты мне скажешь, зачем всё это деду нужно?

- Я же тебе сказал, что дед убивает в себе химер. Но, при этом из этого хочет создать музей…

- Музей..?!

- Ага. Не слышала такого? Но никто не разрешит ему этого сделать, и он это знает, и боится. Есть подобные музеи в мире, но они были открыты на научной базе для совершенствования знаний в медицине. Ещё есть религиозные музеи, только в них либо лежат мощи святых, либо реликвии… Ну, знаешь, куски тканей, одежда, предметы быта, всё чем пользовались святые. Или плащаница, в которую заворачивали Иисуса, и куски его креста. Этого всего правда настолько много, что хочешь не хочешь, а если грамотен, то не верится. Ещё есть музей «усопших душ», где собраны мнимые, как я считаю, доказательства посещения мира живых мёртвыми. Но всё это не сравнится с тем, что натворил наш старик.

Нелли выглядела чересчур плохо. Её бледное лицо с синяками от пальцев, трясущееся нервно тело, проваленные глаза с почерневшим абрисом, придавали жалкий вид угнетённого человека.

- Эльдар... старик боится не успеть, в то же время он не может ничего поделать. Что он может сказать в своё оправдание. Для этого он привлекал не один десяток писателей, способных написать историю коллекции, но каждый оказывался не тем, кто был ему нужен, и отправлялся в «коллекцион». Приходил новый, и история повторялась, как с предыдущим. Также поступали с художниками. Мне кажется, пора положить конец всему этому.

- Почему же не сделали этого раньше?

- Раньше было не время. – Прищурив взгляд, ответил Елисей.

- А что сделаешь ты?

- Мне нужно для начала, чтоб ты держала меня в курсе дел старика. Он уже не бывает таким открытым, как раньше.

- Они поехали к этому писателю… Ну, знаешь, тот, что был в кабинете. Больше я не знаю ничего. Честно! От меня, видимо, тоже больше скрывают, чем посвящают в дела. Так что я не в курсе, зачем они к нему рванули… ну…, поехали…

- Пойдём на поверхность.

В этот раз Елисей оставил сестру в покое, а Нелли спокойно встав, оглянулась вокруг, вышла сама, и остановилась возле двери, чтоб дождаться брата.

- А кто за всем этим следит, уже идя по кладбищу, спросила после долгого молчания Нелли.

- Я и ещё один человек. Но обо мне знают не все.

- Ты оказывается жестокий, царевич..! У меня ещё два вопроса к тебе… Можно?

- Валяй…

Нелли усмехнулась на это слово.

- Ты сказал, что не ребёнок. Что это значит? И признайся, ты видел, кто копал на кладбище?

- Есть проблема. Я забыл дома очки, и разглядеть не смог… - Отвязался Елисей, и продолжил отвечать сестре: - …Потому что не ребёнок.  

- Я что-то не поняла. Не видишь, потому что не ребёнок…? - Нелли потрусила головой. – Ну, правда, Елисей не смейся, - выходит неразбериха какая-то.

Елисей не смеялся, он сам понял, что наговорил каламбур.

- Не видел я, кто копает из-за близорукости. А то, что я не ребёнок – ответ на второй вопрос.

- Подожди-ка, но внешне ты, ведь, вполне ребёнок. Я знаю, что в отличие от нас с Эриком ты уже оканчиваешь школу, и поступаешь в университет… Не уж то ли только поэтому ты не считаешь себя ребёнком?

- В этом плане всё так. Мой мозг работает ни так как ваш. Но есть ещё одна причина.

- Какая? – Лицо Нелли засветилось жизнью, как прежде бывало, когда она решалась на авантюру. – Как в фильмах – вы с дедушкой поменялись телами? Оу, дедуль, это ты?! Ах, нет, - Нелли опустила глаза, - дедушка со мной не стал бы поступать так грубо.

- Дедушка, дедушка! – Язвительно произнёс Елисей дважды, затем повторил снова и снова. Лицо его кривилось, он, точно, становился вне себя. От этого Нелли делалось вновь беспокойно. Она опять занервничала. Но, постаравшись, взяла себя в руки, хотя с ужасом переживала увиденное ранее. И до сих пор не могла принять, сказанной Елисеем правды, если она такова есть в его словах.

- Ладно, я не буду задавать тебе больше никаких вопросов...

Елисей посмотрел на сестру. Его лицо менялось, чуть ли не каждую секунда, происходило это резко и пугающе.

- Тебе надо умыться. И раз так ты решила, то не задавай вопросов никому… Даже своему любимому дедушке..! – Над этим он, словно, задумался, и закончил: - Тем более ему! Мало ли, как старый отреагирует..! А то глядишь, пустит на разделку…

- Да хватит тебе уже..! – У Нелли задёргалось лицо. – Я всё поняла! Ясно?!

- Чего ж не ясно? Ясно! Как белый день, ясно! Только потише говори, чтоб нас не услышал никто.

- Здесь глушь! – Нелли развела руки, остановилась и развернулась вполоборота. На неё оглянулся Елисей с выкриком:

- Нет!

Но было поздно. Удар девочке пришёлся прям в лоб. В то же мгновение, когда Елисей поймал взглядом падение, сокрушённой трубой, сестры, сам услышав звон, погрузился в темноту. Опомниться было некогда.

                                                    .

Эльдар Романович, сожалея о гибели Святика, возвращался домой с внуком. Эрика он попросил слушать внимательно всё сказанное в СИЗО, и наблюдать за ним. Эльдар Романович чувствовал себя плохо и боялся, что память его подведёт. Тем более, позвонили с незнакомого номера, объявив новость. А полагаться на чужих людей было никак нельзя.

Тело отправили на экспертизу. Но по предсмертным симптомам, о которых говорили заключённые, что находились на тот момент рядом с погибшим, предположили смерть от анафилактического шока.

Отстоять право на присутствие во время обследования, как то было раньше, Эльдару Романовичу не удалось. Точно побитая старая собака, он ехал с Эриком домой, в мыслях надеясь, что Елисей не в курсе сложившихся обстоятельств. Сам Эльдар Романович весьма удивился аресту Святика, как и сильно огорчился из-за смерти ещё и Алексея. Одно за другим выходило из-под его контроля. Он сам словно умирал в глубине своего сознания, не находя сил этому противостоять. Передавать эстафету некому, - несмотря на кандидатуру в лице Елисея, Эльдар Романович уверенным был через раз. Последнее время он чаще, лишь сомневался.

                                                 .

Залив маринадом новую порцию сельди, Любовь Герасимовна подняла зазвонивший телефон, и молча приставила к уху.

- Он уехал…

Не понятно кому, покачав головой, Любовь Герасимовна положила трубку. Лёгкая улыбка пробежала по её лицу. Сняв с себя фартук, она вышла из кухни, заперев дверь на ключ. Посмотрев в зеркало на рукомойнике, поправила покосившуюся причёску, точно съехавшую в сторону, стряхнула волосинку с белого воротничка своего крепдешинового чёрного платья, Любовь Герасимовна взяла заранее приготовленную дорожную сумку, и покинула двор.

                                                  .

Бывает ли смерть неожиданная?

Да.

Она неожиданна всегда и для всех. Для прекративших жить и для продолжающих. Шаг за шагом отсчитывают ноги, словно стрелки часов, секунды жизни, - чьи-то длинней, а чьи-то короче, - соизмеряясь с сознанием их проживающего. Каждый шаг, то более скор, то более растянут. А самые правдивые часы, те, что не идут верно, отстукивая каждую секунду по равной доле, но которые будут хоть изредка хандрить, при этом устраивая своего хозяина. Обманывает себя человек пунктуальный, думая, что если он везде приходит вовремя, то всё у него под контролем. Он себе придумал сказку, что он хозяин времени, а на самом деле его раб. И чем больше он за ним следит, тем быстрее оно заканчивается. Не зря говорят: «Счастливые часов не замечают». Человек ускоряет время, наблюдая за ним, а потом говорит, что ничего не успел, хотя времени для всего предостаточно. Просто мы думаем, что умнее Того, кто нам дал и время, которое дано прожить, и дела, которые нам следует выполнить.

Мучаясь в своих мыслях, Эльдар Романович выпивал третью чашку кофе подряд, пытаясь понять верность своей жизни. На этой недели он отменил все лекции, и теперь читал их лишь себе в голове. Он давно не рассказывал студентам ничего нового, и сам это периодически понимали, а чаще принимал, как за само собой разумеющееся. И как раз с разумом и не было смысла спорить – тот был уверен, что тема новая, неизбитая.

                                                2

Тэд

. . .

(«Портвейн за трояк – и мы в расчёте…»; Убийца на полставки)

Тэд грыз ногти.

Эта привычка жутко не нравилась Эльдару Романовичу. А Тэд это делал с таким азартом, что порой, словно забывался, и упрёков со стороны мог не слышать.

Уже раз пять сделал замечание Тэду Эльдар Романович, а тот хоть бы хны, продолжал, ворошить своё сознание пальцами во рту, прогрызая путь через ногти, словно, именно так, и не иначе, это делается. Зачем люди это делают? – Эльдар Романович знал, - чаще всего, связана эта привычка с тем, что человек (ребенок, подросток или взрослый) не может выразить «отрицательные» эмоции. Это происходит в ситуации стресса. Обычно это скорее злость, и поэтому онихофагию (а так это и называется) также относят к одному из видов аутоагрессии. Когда субъект злится на самого себя, но в силу своей слабости обходится лишь «поеданием себя же, частично». Невысказанные самообвинения, самоунижения, не проявленные телесные наказания, вплоть до суицидного поведения, - всё может явиться причиной онихофагии. Таким следствием проявления психических расстройств, как сгрызание ногтей, может быть и вырывание волос, и раздирание поверхности кожи, ковыряние в носу и много другого, что мы просто называем вредными привычками, но сами не задумываемся при этом, какие проблемы за всем этим скрыты.

И лишь, когда Тэд пришёл в себя, до него донеслось: «… что ж ты всё никак не воспитаешься..?!»

- Что?

- Ты же врач, Тэд! Сколько же ты за свою жизнь заразы из-под ногтей съел? Сколько тварей в себе наплодил? – Эльдар Романович качал головой. – Тебе уже ничто не поможет… и никто…

- Ну, если ты был не в силах справиться с моей привычкой…

- Я до тебя пытался донести всегда, что ты сам для себя, в первую очередь, спасение…

- Это всё – громкие слова! И ты знаешь, как я к этому отношусь..! Ты мне лучше скажи, Эльдар, ты точно не видел труп этого писателя, как его там, Святика… что за дурацкое имечко…

- Ну, почему же дурацкое?! Святослав вполне красивое, благородное имя...

- Святослав, возможно, и звучит благородно, но Святик…

- Если так разобраться, - любое сокращённое имя звучит, как ты говоришь, по-дурацки.

Тэд усмехнулся.

- Моё мне нравится… А твоё, как сорт пива «Эль».

- Это не сокращение. Есть имена, которые не сокращаются, - и именно моё и становится в тот ряд…

Тэд скривил губы, и поморщил лоб.

- Пусть. Но вернёмся к Святику. Ты видел тело?

- Нет.

- Тогда с чего такая уверенность в подлинности его смерти?

Эльдар Романович пожал плечами, повертел пустую чашку в руках, заглянул внутрь неё.

- А чёрт его знает, какова! Похоже, это тот случай, когда люди говорят: «Не про нас…!».

 - Не понял!

- Ну, что тут не понятного..!? Я в своё время много колотился, чтоб быть в курсе всего, а когда стал, то позабыл, как оно – быть простым смертным. Все мне двери открылись (ну, возможно, и не все, но их было так много, что такое впечатление таки создавалось). Теперь же когда меня не пускают куда-то, спустя столько лет власти, я начинаю осознавать приближение настоящего «конца».

- Просто понимаешь, Эльдар, в тот момент, когда для простых смертных, всё вокруг, как само собой разумеющееся, для тебя же это, подобно канцерогенезу. Было время, ты ещё не замечал развития, а теперь всё перешло в ту форму, когда «нате, получите».

- Ты хочешь сказать, кто-то заранее планировал…

- Что с тобой, Эльдар? Ты рассуждаешь, будто ребёнок! Тебе уже, страшно подумать, сколько лет…

Эльдар Романович покосился на Тэда. Тот замолчал.

- Видимо, кто-то очень умный, если выбил меня из колеи…

- А ты заметил это только сейчас…

- Они долго выстраивали эту систему.

- И какие твои могут быть предположения? Кто мог бы это быть?

В глазах Эльдара Романовича наступил ступор. Зрачки замерли, точно, за что-то зацепились. Лицо разгладилось, вытянулось, по нему съехали очки, и остались висеть на губах, что-то мямлящих, удерживаясь за уши.

- Бррр… мллли… кишишь…

- Похоже, никаких предположений уже нет; и дай-то бог, чтобы, вообще, хоть что-нибудь, та было… Рановато Эльдар ты отключаться решил…

Тэд скоро схватился за телефон, спеша одной       рукой набрать номер скорой помощи, а другой – снял покосившиеся очки с Эльдара Романовича.

                                                   .

Ночной прохладой воздух уже больше походил на осенний, нежели на летний. Вдобавок, с порывами ветра налетали редкие капли дождя, - своей мелкодесперсностью, схожие больше на морось. Где-то на горизонте сверкала молния, после чего доносил свои раскаты гром, с каждым разом гремя всё сильнее, а значит, становясь всё ближе.

Всеволод стоял на своём привычном месте, рассматривая с моста даль реки. Он думал, - почему стал свободным от своей странной работы? Пусть, даже на один день. Привычного звонка, как это стало обычным, в этот день не было, и в душе таилась надежда, что не будет никогда. Одновременно с переживанием теснилось облегчение, и только сейчас, впервые за столько лет, пришла мысль, уехать, не страшась быть найденным.

Мимо пробежала парочка хохотливых подростков, загулявшихся допоздна. Мальчик и девочка крепко держались за руки, перебегая мост, озирались на одиноко стоявшего человека в темноте. Всеволод не делал лишних движений, чтоб не пугать детей; а когда те скрылись с поля зрения, утонув в полумраке, сам решил распрощаться с мостом, и словно пожав ему воображаемую руку, провёл по балюстраде ладонью со словами: «Ну, прощай, дружище..!», покинул место встреч.

                                                     .

Скорая помощь доставила Эльдара Романовича в больницу с инсультом.

Тэд не покидал старика ни на минуту. И ожидая в коридоре, встретил родственников, прибывших с новостью о том, что пропала Нелли.

Эрик сидел в тот вечер, точно, набрав в рот воды. К нему подсел Тэд.

- Я убью его, определённо! Решено!

- Кого, Эрик! – Спросил Тэд, покосившись на палату, рядом с которой расхаживали из стороны в сторону родители Эрика. По ним видно было, что о старике они переживают меньше всего.

- Елисея! Этого придурка!

- С чего это вдруг? – Глаза Тэда округлились, и морщины со лба полезли выше по лысине.

- Он не берёт трубку…

- А зачем он тебе, Эрик?

- С ним Нелли была..!

Тэд взглянул на озабоченные лица у палаты старика, и снова обратился к мальчишке.

- А родители, что?

- Что?

- Они-то, что предпринимают?

- Говорят, надо полицию привлекать…

- Зачем?

- Чтоб искали! – Возмутился Эрик. – Что значит, зачем?

- Ну, да! – Со странным видом отреагировал Тэд. – Ну, да! А когда она к нему поехала?

- Утром…

- А Эльдар..?

- Что? Дед? Да он не в курсе был. Цепочку напялил на руку Нелли, и мы уехали. Я ещё спросил, почему без неё, а он сказал, там женщинам делать нечего, тем более ей, пусть, мол, дома посидит...

- А откуда ты про Елисея знаешь?

- Мы с ней переписывались в сети, - она и написала, что поедет над царевичем поиздевается.

Эрик, не закончив, помолчав секунд десять, продолжил:

- А затем куда-то связь пропала… точнее, нет, связь не в тот момент пропала, позже… просто Нелли почему-то прекратила отвечать…

- Что значит: не в тот момент? Что за момент?.. – Назойливо спросил Тэд, как если бы это заискивал маньяк, ну, или полицейский.

- А что это вы так интересуетесь, дядюшка Тэд? – Прищурив глаза, теперь спросил Эрик. – И чего улыбаетесь?!

Тэду нравилось, когда Эрик его так называл, и потому открыто расплылся в улыбке.

- Вы что, - продолжил вопрошать Эрик, - собираетесь заняться поисками?

- Почему бы и нет! – Без промедлений отреагировал ответом Тэд с выражением лица, в котором сомнений быть не могло. И удерживая внимание мальчишки, ловя, буквально, на лету его настроение, сортировал у себя в голове реакции и причины. Не спеша Тэд повторил вопрос: - Так что же значит: не в тот момент? – И его глаза пристально припали к взгляду Эрика.

Тон Эрика поменялся, когда он снова заговорил.

- Мне пришло сообщение: -чокнутый читает, я слюнявлю «Космик».

- Что значит: слюнявлю «Космик»? – Озадачено спросил Тэд, «чуть не потеряв Эрика».

Эрик, было, хотел повысить тон, но что-то его остановило, и он продолжил таким же спокойным и тихим голосом.

- Она листала КОСМОПОЛИТЕН, когда Елисей читал.

- Ясно, - Протянул Тэд, - а потом?

- Потом, всё! Больше она ничегошеньки не написала…

- Хорошо…

- Чего хорошего! – Будто возмутился Эрик, но тут же вернулся к флегматичному тону. – От неё, ведь, ни словечка…

- Понимаю. Но, и ты пойми, чем ты больше будешь переживать, тем твоя сестра дальше будет отдаляться.

Только Эрик хотел возразить, как Тэд убедительно сказал:

- Мы что-нибудь придумаем… Но обращаться в полицию не будем. Вот скажи, много пользы было от них сегодня в тюрьме?

Эрик покачал отрицательно головой.

- И я о том же! Толку от них ни на грош! Мы сами разберёмся! Только, знаешь, что?

- Что?

Тэд призадумался.

- Надо отвлечь внимание родителей ваших, а то они со своими эмоциями «дров наломают», «будь здоров». Согласись.

Эрик мог прикинуть в голове: с чем же ему соглашаться, но был в состоянии не своего сознания, и поэтому согласился кивком головы.

- Посиди здесь, пока я не вернусь. – Похлопав мальчишку по плечу, Тэд пошёл к людям возле палаты.

Родители Эрика и Нелли были самыми заурядными представителями общества, как, впрочем, основная масса человечества. Но ничто не могло бы тут же броситься в глаза, если узнаёшь, что их дети не являются им внуками, это возраст. Только их история деторождения начинается далеко не с Эрика и Нелли, а их брак для обоих давно не первый. Если внимательно присмотреться, то сравнивая их с детьми, можно с твёрдой уверенностью подумать, что люди они совершенно разные, и ничего общего у них в жизни нет. В принципе так можно не только подумать, но и увидеть. Как и с прочими своими детьми эти два родителя, с Эриком и Нелли общения практически не имеют, - как воспитаны были дети своим дедом Эльдаром Романовичем, так с ним и проводили основное время, живя чаще в одном из его домов под наблюдением гувернантки. Эльдар Романович не был позитивно расположен к своему сыну и к его жене. Он называл их самым большим неблагополучием, которое могло произойти в его жизни, - по его словам, так он не страдал, даже в детстве с родной матерью. И пусть высказывал он своё негодование старательно в сердцах, само сердце страдало, что так вышло с сыном, и тем более с матерью. Всё это писалось на его лице, и Тэд видел. Он и видел, и знал.

Тэд…

…был в курсе всего, что происходило в жизни Эльдара Романовича, прошлой и настоящей. Более того – Тэд стремительно развил дружеские отношения с этим человеком, когда спустя несколько лет разлуки он встретил успешного чиновника. Эльдар Романович ко времени встречи со старым другом, коим посчитал молчаливого мальчишку, добился больших политических высот. Тэд, тогда получив медицинское образование и отслужив девять лет в военном госпитале, был рекомендован в общую хирургию города «N» в Подмосковье. Продвижений по службе он не имел, и чаще ругался с руководством и коллегами, нежели дружил и содействовал доброй работе. В конечном итоге всё закончилось тем, что от него потребовали увольнения по собственному желанию, либо скандал, благодаря которому он не смог бы больше проявить себя в своей профессии. Естественно, деваться было некуда, - по определённым причинам работу свою Тэд любил, и отказываться от специальности не собирался. Он спокойно, на удивление всем, подписал заявление, и не проронив ни слова, покинул стены той больницы, не оглядываясь. Но просто так эта неприятная история не прошла мимо, как думалось Тэду, а каждый раз, устраиваясь на работу, получал он, словно, «тяжёлым мешком по голове», отказ. И, конечно, когда встретил он Эльдара, то помимо того, что ему он обрадовался, ещё и стал завидовать. Хотя сам Эльдар и не хвастал своими заслугами и достижениями перед старым другом, а наоборот – задумал помочь, Тэд же задумал своё. Старик, коим Тэд уже в то время начал считать Эльдара, был довольно щедр и открыт, не взирая на способность создавать тайны и их хранить. Тэд знал, что он никогда не сможет достигнуть таких высот, но зато прекрасно может прижиться рядом, и таким образом создастся некий симбиоз – сожительство двух организмов на взаимовыгодных условиях. И для каждого будет своя польза. Над пользой со стороны себя, Тэду надо было подумать. Иначе, пройдёт время, и старик пойдёт в отказную, - продержится всё до поры до времени, а там и «поминай, как знали». Кому понравится, что у тебя висят на шее? И первое, что Тэд сделал, это пожаловался на отсутствие работы при наличии прекрасной квалификации и опыта. Он видел, как Эльдар Романович менялся в лице, каждый раз, когда совершал очередной звонок, рекомендуя Тэда, как хорошего специалиста. В конечном итоге сказал: «Всё! Портвейн за трояк – и мы в расчёте..!», при этом сделав такое лицо, от выражения которого Тэду захотелось провалиться на месте. Возникла безмолвная пауза, - продлилось молчание секунд пять, как в театре: «Дайте зрителю отдышаться (погрустить, посмеяться, посетовать), но не затягивайте, ведите дальше, к следующей кульминации…», - пауза, после которой Эльдар растянулся в улыбке, похлопав Тэда по плечу со словами: «В морг пойдёшь, - там тебе и место..!». Старик сказал, что пошутил, но, как говорят: «В каждой шутке есть доля правды!». И для Тэда этой правды было в словах старика «вагон и маленькая тележка». Ведь, как не крути, а Эльдар из воздуха такого брать не будет, - значит, кто-то так ему сказал, а он, сделав вывод, согласился. Как не верти, а даже высоко поставленному чиновнику приходится с кем-то считаться. Да и, в конце концов, добыл-то старик Тэду место заведующего. Это есть тоже весомый плюс. И пусть Тэд за «…шутку» «заточил зуб», но с мыслью о возможности наживы, пусть не в весьма приятном месте, согласился. Покойников привозят разных, а живым хочется и дальше свободно жить, а врачам ещё и не потерять лицензии. И пока Тэд быстро прикинул полезность будущего предприятия, Эльдар посоветовал, зная приятеля, посидеть первые пять лет тихо: «… не знаю, кому ты так не угодил, но даже мне было сложно договорится..!».

Спустя пять лет, Тэд вспомнил историю с утопленницей, в негодовании разминая труп, чтоб разошёлся формалин.

Он помнил ту зиму, когда просидел под снегом всю ночь, теоретизируя ситуацию, которая должна была произойти. Тэд знал, что нашёл в реке Эльдар, и его беспокоили два момента: знает ли обо всём Эльдар и, зачем ему нужно хранить останки?

Тэд, находясь под снегом, боролся с наваливающимся сном. Несмотря на то, что ему было не холодно, - но даже наоборот – спина покрывалась испаренной, - Тэд боялся уснуть и не проснуться.

Разбудил Тэда шум над головой. А затем морозный воздух заполнил маленькое пространство и стал стремительно стараться проникнуть под фуфайку. Тэд аккуратно тогда выглянул в отверстие, поняв, что всё-таки проспал, увидел Николая. Тот держал в руке палку, которую потом протянул, чтобы Тэд схватился.

Ни Николай, ни Эльдар ещё долго не знали его имени. Тогда в подвале, в руках с ППШ, он старательно говорил по-русски, скрывая акцент. Там было проще, когда перед ним сидел испуганный от неожиданности человек. Да и сам он в страхе был не меньшем (спроса с него о том никакого). Но дальше стало сложнее. С одной стороны, конечно, Тэд не хотел идти с Эльдаром, с другой, понимал, что так выжить будет легче. А Эльдар, в свою очередь, будто не слышал, как разговаривал мальчишка, ведь Тэду всё время казалось, что тот его подозревает, но признаваться не намерен. А потом появился Николай. Этот человек другого характера, - что-то всегда думал, что-то писал. И Тэду повезло в том, что мало кто из них обоих был разговорчив. И пусть он документов своих не имел, но и выдумать имя не додумался. Выходить из квартиры старался редко, чтоб не показываться на глаза местным, которых пусть ни так много оставалось, но даже те вспомнить его могли.

Сильный страх обуял его, когда приблизились они к реке. Ведь, как раз здесь, на этом самом месте, он до того год назад совершил первое убийство. Убийство, которое не имело благородных оттенков (он это знал, как этого можно было не понять…), совершённое не во благо советского народа, с позволения войны. Тэд это понимал, но и  поделать с этим ничего не собирался, когда увидел у реки девочку, мать которой на днях того времени застрелила полицая – отца Тэда. Поляк по происхождению, который абсолютно не имел в себе ни грамма человеческого сознания, но напрочь продавшийся, верной на его счёт, сытости. Он таскал сына за собой повсюду от самого дома, а тот видел все детали отцовского садизма. Но вскоре всё прекратилось, когда, войдя в очередной дом, получил пулю в лоб «…за всё!», - как высказала уже ждавшая в комнате с винтовкой женщина. Тэд стоял за дверью, когда прозвучал выстрел, но тут же забежал. Отец лежал распластанный на полу, а над правым глазом зияла багровая точка, аккуратно проделанная пулей толщиной в детский мизинец, но при этом под головой растеклась, вырастая в размерах, багряная лужа с белыми разводами, как если бы это был такой породы мрамор. Тэд смотрел, не моргая, не шевеля ни одним мускулом, как своего окаменевшего лица, так и остолбеневшего тела. А на кровати, рядом со своей матерью сидела, вжавшись в подушку девочка. Ей на то время исполнилось двенадцать лет, - этому было  суждено засесть в памяти Тэда на всю его жизнь (он заглядывал в окно, когда пришла красивая стройная девушка и, поздравив её с Днём Рождения, подарила сумку с вещами). Анна, - так звали девушку, - оказалась названной сестрой Эльдара. Она, как неожиданно появилась, так и исчезла. О названном родстве Тэд узнал на много позже…

Платье, которое на глазах у Тэда достала из сумки девочка, развивалось теперь у реки, когда он переходил мост. Мысль была молниеносной. Подойдя ближе, Тэд услышал, что она плачет, а рядом стояли туфли. Босыми ногами девочка перебирала траву. Тэд, спрятавшись поближе, сидел в кустах, стараясь понять, что произошло и, что собирается сделать девочка. Она содрогалась от каждого всхлипа, и её почему-то клонило к земле, после чего она тут же выпрямлялась и, всё повторялось вновь. Тэд сидел тихо, пока не повернулась девочка в его сторону, и он увидел на её шее камень, который она придерживала руками, а затем села, не выдерживая тяжести. Мысль о том, что человек перед ним собирается покончить с жизнью, взорвала в голове Тэда все процессы. А девочка теперь успокоилась, и стала всматриваться в куст, где спрятался, наблюдая кто-то. Она попыталась снять верёвку с шеи, но та была утянута до предела, - и взялась развязывать узел, только под тяжестью камня он затянулся так, что поддаваться и не собирался. Видно было, как будущая утопленница занервничала. Ясно, что в её планы не входило суицидальное представление перед публикой. Поэтому следовало разобраться.

Вспышкой гнева, как проектором в кинотеатре, озарилось полотно памяти Тэда, выдав картину с убитым отцом, и ему стало всё равно, от чего так страдает девочка. Он видел, как она стремится освободиться от смертельной ноши и, схватив попавший под руку булыжник, стремглав выскочил из-за куста, налетел на жертву, словно хищный зверь, и глухим ударом по голове проломил ей череп. Энергично бьющееся тело обмякло в одну секунду. Немедля Тэд оглянулся по сторонам, и не увидев ни души, потащил убитую в реку. Камень пришёлся кстати. Единственное неудобство – было тяжело. Убийца был уверен в смерти, но смерть ещё не сделала выбор времени и, когда тело ушло под воду с головой, то тут же забилось в конвульсиях, вцепившись руками в Тэда. А он, продолжая тащить тело по дну, сам уже практически покрывался поверхностью воды. Тянул до последнего, пока не начал чувствовать, что тонет сам. А руки девочки крепко вцепились в него, и не отпускали даже тогда, когда смерть сделала выбор времени. Поразмыслив ещё две секунды, Тэд ударил костяшками пальцев по запястьям своей жертвы, и, освободившись, всплыл, глотая жадно воздух.

Больше он не возвращался бы сюда, если б не Эльдар.

Никто не любил полицаев. Даже немцы, которым те прислуживали, их не уважали, а при малейшей оплошности, не задумываясь, расстреливали, как паршивых собак. По этой простой причине Тэд и прятался везде, где была возможность, пока не нашёл заброшенный подвал. Он вылезал из него, когда хотел есть, хотя чаще приходилось возвращаться в укрытие голодным.

Выбравшись из-под снега, Тэд молча, поплёлся за Николаем.

Дома всё в том же молчании, Тэд сел у окна, уткнувшись в небо. А Николай, понаблюдав ещё какое-то время за ним, подставил рядом стул, последовал примеру. Оба глазели в пустую бледную массу, когда, наконец, заговорил Николай.

- Чего тебе от него надо было?

На вопрос Тэд отвечать не спешил, а продолжал думать.

- Так нельзя…

- Как? – Неожиданно вырвалось из мальчишки.

- Ты, точно, дикий! Как с тобой можно жить, когда ты молчишь? Твоего имени мы даже не знаем..?!

- А Эльдар нестранный?

- Все мы разные… Но было время, Эльдар попал в этот дом, также, как и ты, и для него мы стали семьёй! Понимаешь!? Моя дочь стала для него сестрой, я отцом. Он для меня стал сыном. Да, он странен! Я и сам не знаю, куда он ходит, но не мешаю ему, только потому, что тоже страдаю без дочери…

Николай замолчал. Посмотрел на небо, затем сказал нечто, что заставило Тэда «покрыться льдом»:

- Эльдар не в курсе, а я всё знаю и о тебе, и о твоём отце…

Тэд сглотнул слюну, точно, превратившуюся в тот самый камень, что висел на шее девочки.

- Соседи тебя узнали…

Тэд ощутил, как паника накрывает его с головой. В глазах стало темнеть, пока не произнёс Николай следующее:

- Соседи рады, что ты жив… им печально, что так вышло с твоим отцом…

- Что им мой отец? Им всё равно нет до нас никакого дела… Тот, кем он был для них – это враг…

- Ты прав..!

- Они его убили, я остался один, и меня им теперь жаль!? Это русская логика?

- Да причём здесь она? Им жаль, что отец твой выбрал такой путь…

- Не вы ли сейчас говорили, что у каждого свой выбор..?

- Этот выбор плохой…

- Значит, по-вашему, следует выбирать только хороший путь…

Николай задумался, а теперь продолжал Тэд:

- Не выходит ли так, что мой отец, посчитав тот путь за «хороший», принял его таким для себя и меня. Все хотят выжить на этой войне! Ведь так?

Николай нерешительно качнул головой, и сразу поспешил с уточнением:

- Есть люди, которым совсем уж плохо, но они не пускаются на низкие поступки…

- То есть, вы хотите сказать, что мой отец низкий человек?! Так получается?! Да…

- Ты знаешь, что произошло в Ленинграде?

Тэд отрицательно покачал головой.

- Напрасно! И жаль! Я расскажу… Там была блокада. Город был перекрыт со всех сторон Немцами, Финнами, Испанцами, Итальянцами… Ну, углубляться не будем. А то, что город держали закрытым более восьмисот дней. Погибли сотни тысяч жителей из-за голода. И, что хочу тебе сказать, - люди ели людей…

Тэд скривился.

- …да, ели, поджидая удобного случая. Но, лишь люди высокого духа на такое не шли. Даже своих домашних питомцев не трогали. И главное то, что, конечно, соглашусь, умирали все, и людоеды и те, кто не шёл на подобное, важно остаться человеком. Ведь, кто пошёл на бесчеловечность, тот человеком уже никогда не станет…

Тэд опустил голову. Николай замолчал. Он больше ничего не сказал, а значит, Тэд подумал, никто не знает об убийстве.

- Теодор. – Вырвалось у доселе безымянного для Николая мальчишки.

Николай посмотрел на него, почесал бороду, которую нечем было сбрить, но желание было огромным, пошутил:

- Прям как тореадор..!

Тэд смутился, нахмурил брови…

- Ах, ты не знаешь, кто такой тореадор..?!

И Николай полночи рассказывал мальчишке про Испанию. А тот хоть и понял, что отец был плохим человеком, всё же продолжал жалеть о его смерти, и несколько не пожалел девочку. Он только вспомнил, как таща её тело по дну реки, глубоко в душе получал нечто приятное…

На следующий день явился Эльдар. Покосившись на мальчишку, он ушёл в кабинет к Николаю, и они долго о чём-то беседуя, вышли с объявлением.

Николай сказал, что Эльдар уезжает.

Уезжает, как кончится зима.

Зима 1945-го, - Красная Армия освободила территории Западной Украины, скоро сместив вражеские войска до Вислы. Страна находилась в ожидании. Битва за Будапешт, Висло-Одерская операция. Наконец весна. К апрелю 1945-го года нацистская Германия на грани разгрома. Штурм Зееловских высот Красной Армией состоялся, - что облегчило взятие Берлина к маю восьмого числа.

(Голос информбюро сообщал каждый шаг советских войск, и наконец, произнёс долгожданные всеми слова: «Приказ Верховного Главнокомандующего по войскам Красной Армии и Военно-морскому Флоту! Восьмого мая, тысяча девятьсот сорок пятого года в Берлине представителями германского верховного командования подписан «акт о безоговорочной капитуляции германских вооружённых сил».

Великая Отечественная война, которую вёл советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершилась! Германия полностью разгромлена!

Товарищи красноармейцы, сержанты и старшины, офицеры армии и флота, поздравляю Вас с победоносным завершением Великой Отечественной войны!

Во знаменование полной победы над Германией, сегодня девятого мая в День Победы, в двадцать два часа Столица нашей Родины, Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Красной Армии и Военно-морского Флота, одержавшим эту блестящую победу, тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий!

Вечная Слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Да здравствует победоносная Красная Армия и Военно-морской Флот!

Верховно Главнокомандующий, маршал Советского Союза, Сталин!»)

Эльдар, точно, чувствовал, что произойдёт в тот год. Он, словно, заранее запланировал свой отъезд. И уехал на восстановление северной столицы, - там продолжив жить какое-то время и получать образование.

Тэд остался жить с Николаем. Писатель научил его читать и писать. А спустя год после войны Тэд пошёл учиться в местную школу. С того времени маленький Тэд начал помышлять о медицине, что сильно понравилось Николаю, и он всячески стал содействовать интересам мальчишки. И, готов был признать Теодор, благодарен он этому человеку был весьма. Николай добыл два тома большой медицинской энциклопедии от первого издания под редакцией Н.А. Семашко, которые читал и перечитывал Тэд в течение пяти лет. С раннего возраста погружаясь в анатомию, его привлекла хирургия, - ни что не вызывало такого интереса, как плоть человека… И Тэд решился на очередное убийство уже в четырнадцать лет.

Разница от первого случая в том, что на этот раз его повлёк эксперимент, а прежде он совершил убийство из чувства мести. Но никто этого не знал… И не узнает, - так Тэд думал, - будучи в том уверен, он утешал себя. Ещё он утешал себя, что ничего плохого в его поступках нет.

Заканчивался четвёртый учебный год. Тэд был отличником, и очень нравился учителям. Он был тих, спокоен, всегда уверен в своих знаниях, что без доли сомнения отражалось в его ответах. Читал он лучше всех, писал, не задумываясь, без ошибок, решал примеры и задачи достаточно скоро… Но всё это было весьма для него скучным, - ему требовалось то, чего в школе не преподавали, даже на уроках естествознания…

Их класс состоял из пятнадцати учеников. Девять детей в возрасте двенадцати-четырнадцати лет, пять – затесавшиеся взрослые, которым учёба вся была в тягость. В эту тягость, в принципе, учёба была, практически всем, - это только любят в наше время рассказывать, что все раньше до знаний охочие были, но всё не так на самом деле было. Отличников на пальцах сосчитать можно было на весь населённый пункт, а основная масса была с мозгами чуть больше, чем у их домашних животных, - у тех цель пожрать, у этих – не забыть их покормить. Так и у Тэда в классе, один он и был отличником. А в целом школа была небольшой, и вмещала сто шестьдесят школьников. Семнадцать помещений, из числа которых – один туалет, одна кладовая, библиотека, кабинет директора, служивший одновременно учительской и тринадцать небольших кабинетов, где размещали учащихся на время занятий. Казалось, даже для такого количества школьников места было мало, но посещение желало ждать лучшего. Из всех тех, что числились, посещали занятия далеко не многие, - от силы девяносто человек. На то время вопрос об отчислении не стоял. Людей понимали… М-м-м, ни то чтоб понимали, сколько входили в положение из-за своей безвыходности. Учить надо было, а количество учащихся и так хромало, если их сократить, то и того хуже получится. Притом, что это ни какой-нибудь там город или городишко, а небольшой рабоче-крестьянский посёлок, уж стоит помолчать о вовсе деревнях, где пахали втрое больше и скотины держали с перевесом в пять раз по числу. Тепла ждали, как Христа. Только оттепель пойдёт – все за плуг да борону, и всё лето, как проклятые. А потом осень. Не дождётся наука школяров, пока дожди не польют, да и того – холода пока не наступят. Того и выходит, что десять-пятнадцать процентов посещали школу посредственно, и столько же – через раз. Зато число отмечалось, как изначально положено было на «главную бумагу».

К Тэду с сомнением отнеслись учителя, а когда успеваемость его увидели, то и интерес у них к нему появляться начал. Школа его к мероприятиям разным привлекать стала. Тэду в том ничего забавного не было, но он тихо принимал во всём участие. Его на доску почёта повесили, и все уважать стали. На то время завистники лишь косились. Одним из таких был Степан, шестнадцати лет отроду, с огромными кулачищами. В его голове было совершенно пусто, и за что он так ненавидел Тэда, до поры до времени было неясно. Ведь Степану учёба не нужна была абсолютно, а вот его сестре хотелось учиться, и ещё она неравнодушно относилась к Тэду, - что особенно раздражало Степана.

В двух километрах от посёлка находилась деревня, рядом с которой лежали два кладбища. Одно было новым; второе – заброшено лет сто назад. Как выяснил Тэд, туда раз в год захаживал лишь один старик, которого одни считали странным, а кое-кто его уважал, прочим же было на него наплевать, но и они отметили, что он не от мира сего. Так оно и оказалось, ведь это был старый священник, и власти он не приходился по душе – оставались люди, кто смущал народ своей верой в бога. Но удалось ему прожить до глубокой старости невредимым. Кладбище же он навещал два раза в год, чтоб навести порядок перед зимой, а затем перед летом. Но тем всё не заканчивалось – старик проведывал церковь, в которой когда-то служил. Там давно не было ничего, лишь ветер, пролетая, заглядывал в пустые стены, свободно влетая в не застеклённые окна, улетая прочь.

Тэду оставалась самая скверная пора, когда он мог туда наведываться без лишних глаз, когда и старый священник не высовывал носу из своей хаты. А слух о нём ходил такой, что был интересен Тэду. И однажды спросив Николая, он получил короткий ответ: «Люди говорят разные скверны о тех, кого не могут понять…». Тэд и сам предполагал, что убийство всей семьи не может лежать на таком обычном и тихом человеке, как этот старик. Позже, Николай, подумав, рассказал, что жена давно ушла от этого старика из-за своего нежелания верить в бога, и после, дважды выходя замуж, была до смерти избита в своей квартире сожителем. Николая не удивляли вопросы Тэда, всё-таки земля слухами способна полниться, тем более деревенская.

В той деревне Степан жил. Они с сестрой из тех как раз были, кто редким посетителем школы был. Тэд не мог тогда решиться, кого ему выбрать для эксперимента. С внешней точки зрения была интересна девочка с её внутренним содержанием, в общем – оба. Пойти на два убийства, слишком рискованно, а сделать выбор очень трудно; но думать долго нельзя, хотя делать всё следует рассудительно. И решение было принято.

Очередной зимой исчезла девочка – деревня кинулась искать, но снег мёл с небывалой силой. А вначале весны – её брат, - с ним возникла сложность. Степан был крупным, и очень тяжёлым. Заманить его не составило труда, надо только застигнуть его без друзей, и заставить драться. Бегал Тэд быстро, драться не боялся. Заманил он Степана на кладбище, и обошлось дело двумя ссадинами на лице Тэда и проломленным черепом Степана. Из-за тяжести своего противника Тэд долго не мог оказаться сверху, борьба затянулась на полчаса. Но, когда момент был подловлен, всё по расчёту возникло под рукой… Прут, десять миллиметров в диаметре лёг с треском поперёк основания черепа. Смерть настала мгновенно, лишь ноги содрогнулись в конвульсиях, и тело обмякло, увеличив свою тяжесть в три раза. Зная об этом, Тэд заманил Степана, как можно ближе к злосчастному месту, где находился вход в штольню под церковью, которую обнаружил ранее Тэд. Туда и стягивал он своих жертв.

Перед Николаем стоял милый, дисциплинированный подросток с рьяным рвением к науке. Парень большую часть своего времени проводил за книгами, и лишь иногда выходил погулять. Редкие (раз в два, а то и в три месяца) прогулки затягивались на сутки, а то и надвое. Как парень проводил это время, Николай не знал, но ему было интересно, куда кидает Тэда, что он возвращается, аж спустя такой срок? Где можно быть? Когда снова он собрался уходить, Николай сидел в кабинете. Тэд заглянул, чтоб предупредить.

- Постой, Тео! Я хочу с тобой поговорить... – Слова Николая прозвучали, заставляя прислушаться к его мыслям, от которых у него пульсировали вены на висках. Разговор обещал быть долгим (это Тэд знал – так было всегда, когда выражение лица Николая становилось напряжённым, и эту напряженность нельзя было сравнить ни с какой другой), и Тэду это не приходилось на руку, потому что каждый поход его был ранее планируемым. Время рассчитывалось до секунды, а всякая задержка грозила срывом операции и началом нового дела с нуля. – Сядь, пожалуйста!

Николай указал на стул, стоявший отдалённо от стола, где он сам сидел. В этот момент лицо Николая находилось в тени, а указанное им место, где стоял стул, освещалось светом из окна, - таким образом, Тэда можно было рассмотреть прекрасно, чего не мог сделать Тэд по отношению к Николаю. Такое поведение появилось с тех пор, когда Тэд при разговоре внимательно всматривался в лицо писателя, вместо того чтоб давать ответы на вопросы. Взгляд мальчишки был острый и, точно, болезненный. Когда он смотрел, а смотрел он настолько внимательно, что его глаза казались двумя коловоротами, Николаю это жутко не нравилось. И в один день он сделал перестановку в кабинете так, чтобы свет падал ему на спину, даже в пасмурную погоду.

- Ты знаешь, что пропадать стали дети?

На заданный такого рода вопрос, если он, конечно, касается обвинительно, внутри происходит напряжение, и человек начинает нервничать. С Тэдом эта теория не работает. Он просто покачал головой.

- Меня тревожат твои отлучки… Ты знаешь, что я отношусь к тебе либерально, но это не значит, что я не могу не переживать за тебя. Я не имею понятия, куда ты уходишь! Неужели это так необходимо? Я не требую ответа, но, может надо повременить с твоими прогулками, пока милиция не разберётся, в чём дело…

Николай говорил, а Тэд рассуждал. Николай был прав, следовало подождать, когда всё утихнет. Но каждый из них думал о своём. В тот день Тэд оставил очередную жертву на потом.

Спустя два месяца поймали подозрительного субъекта. Собаки обнаружили заброшенную землянку в полутора километрах от того места реки, где Тэд убил первую девочку. А в той землянке спал человек, когда поисковая группа прибыла на торжественный лай. Точнее сказать, он уже проснулся, и сидел перед собакой, съёжившись, чуть дрожа (то ли от страха, то ли от холода). Там же нашли останки взрослой женщины. Группа не определила однозначно, - лишь предположив на глаз, согласно размеров костей. Но экспертиза показала, что кости не составляли полный набор скелета, а помимо взрослых останков там находились ещё и детские, но и тех не хватало.

Народу сбежалось тогда тьма. Каждый норовил высказать своё негодование. А родители жертв так стремились добраться до бедолаги, что их с трудом удерживали. «Суд разберётся!» - Успокаивали людей милиционеры. «Какой там суд! – Кричали в истерики люди. – Отдайте его нам!». Но никого, конечно же, никому не отдал. Улики собрали согласно протоколам, обвиняемого в скорости увезли. А за машиной ещё долго бежали с криками и воплями.

Тэд за всем наблюдал. Они с Николаем стояли в стороне.

Позже писали о случившемся в газетах. Один экземпляр принёс домой Николай. Прочитав, ухмыляясь, дал Тэду.

- Это ж надо такое писать..! – Возмущался Николай. – А название..! Ну, посмотри, куда это годится!

«Убийца на полставки…»

Мог ли бродяга убивать? Если он, естественно, таковым, вообще, является..! Стоит только взглянуть на этого несчастного, как тут же думаешь, будут ли уместны в его сторону обвинения! Будут ли уместны слова старшего следователя по делу об исчезновении детей: «Убийца на полставки…» или всё же это случайный визитёр заброшенной некогда партизанами землянки? И кто эти несчастные, останки которых в этой же землянки обнаружили?

Согласно показаний судебной экспертизы, кости, лет пять-шесть назад достали из воды местной реки, о чём свидетельствуют остаточные материалы, обнаруженные на костях утопленников и кусках сгнившей материи, что когда-то была одеждой. По срокам нет соответствий с жертвами недавних убийств. А если быть более точными, то следует сказать, что вовсе-то и не известно случились ли те убийства или исчезновения произошли по каким-то другим обстоятельствам. Следствие надеется добиться от обвиняемого, куда же он спрятал тела детей, настаивая на обвинениях. Ну, в принципе, логика пока остаётся, именно, за обвинением, ведь улики пока на лицо (пусть даже не соответствуют).

«А может он их стягивает в реку, а спустя время их оттуда достаёт?» – Вопрос, конечно, интересный. К тому же теоретически выдвинут следствием. Анализы дактилоскопии продолжаются, и пусть экспертиза ещё не подтвердила наличия отпечатков пальцев обвиняемого на обнаруженных с ним уликах, рук опускать эксперты не намерены. Также ведётся осмотр местной реки. Кто-то уверен в причастности к убийствам именно этого человека. Мнения разделились.

Не хотелось бы, чтоб настоящий убийца разгуливал на свободе!    

Газета: «Почему следствие не подозревает кого-то ещё, а держится за бродягу, который не причастен к исчезновению детей?»

Следствие: «Это мнение прессы! Ведь так? Никто ещё до конца не знает, кто этот обнаруженный в землянки..! И вам также известно, что до тех пор, пока мы не разобрались, чьи останки обнаружены, и почему этот человек находился рядом с ними, расследование не должно отпускать подозреваемого.

Да, кстати! Именно подозреваемого, а не обвиняемого, как вы его называете!

Не надо клеймить следствие!»

Газета: «Хорошо! За это просим простить нас. Но позвольте ещё вопрос. Известно, что ведётся осмотр реки, и вами, мы слышали, уже что-то обнаружено. Что? Если это, конечно, не является следственной тайной.»

Следствие: «Если и есть что-то тайное, то об этом не узнает никто! Вы же уже знаете, что мы что-то там нашли. Так что никакой тайны в этом нет. Мы нашли в реке череп ребёнка. Судебные эксперты подтверждают его принадлежность девочке…»

Газета: «А одна из пропавших жертв, как раз таки девочка! И что же с возрастом? Он совпадает?»

Следствие: «Да! Это и даёт нам повод заострить наше внимание на подозреваемом!..»

Газета: «Но нам также известно то, что следов подозреваемого не обнаружено…»

Следствие: «Вы отстаёте от новостей. Уже подтвердили наличие. Дактилоскопия показала наличие отпечатков в трёх местах. На двери, - но, это, вы скажете, естественно. Согласен! Но следы рук нашли и на брезенте, которым были накрыты кости, и на черепе взрослой женщины.»

Газета: «Значит, женщина?»

Следствие: «Да.»

Газета: «Но, среди исчезнувших нет взрослой женщины.»

Следствие: «Понимаю, к чему вы клоните. Останки девочки тоже не вчерашней давности. Но это нас заставляет обратить внимание более остро на ситуацию.»

Газета: «Последний вопрос: вы обнаружили что-нибудь подозрительное на последней находке?»

Следствие: «Надеемся это не последняя находка!

Да! Череп проломлен на затылке.»

Газета: «Тогда к завершению нашего интервью: До нас также дошли слухи, что экспертизой установлен факт удара по голове детской рукой. Это верно?»

Следствие: «Вы сами-то в это верите? Я нет! Постарайтесь это не печатать..!»

Пожелаем успехов нашей милиции. А из интервью мы видим величину причастности подозреваемого к убийствам.

Ещё раз успеха милиции!    

- А что не так? – Спросил Тэд Николая. Сам же пока читал, подумал о названии, примеряя его к себе.., но затем убедил себя в исключении, которым сам по-своему и является. Единственное – с этой девочкой, но и тут он убеждён в правоте своих действий. Теперь Тэд прекрасно знал, куда ходил Эльдар! Но, кто эта женщина?

- Абсолютно нет никакой конкретики. Всё, лишь теоретизировано..!

- Мне кажется – на то она и пресса…

Николай посмотрел на Тэда. Его взгляд был блуждающим.

- А мне кажется, что у автора этой статьи будут проблемы, а редактора поменяют…

- А вроде ничего такого и не написано…

- Под сомнение поставлены органы…

Это слово у Тэда не вызывало связи с милицией.

- Что значит органы?

Николай смутился, но скоро понял, в чём дело, и тут же внёс поправку.

- Милиция! Следственные органы..!

И Тэд озадаченно приподнял брови, поморщив лоб, и выдохнул: «А-а».

- Ну, чёрт с ними! – Воскликнул Николай, схватил газету, и, скомкав её, отправил в ведро.

Тэд не предпринимал попыток касательно новых «исследований» на протяжении двух лет. Но периодически наведывался на старое кладбище, проверять штольню под церковью.

Пару раз он застал на кладбище старика, - того самого священника, которого защищал Николай, рассказав короткую историю о его жене, - он, как и было то заведено, наводил порядок (убирал траву, красил кресты и надгробия). Из этих двух встреч Тэд постарался быть незамеченным, и из них же одна самого Тэда сильно удивила – священник был не один. На кладбище пришёл Николай.

Спрятавшись за деревом, Тэд видел, как сидя на лавке, беседуют двое. Он сразу не сообразил кто со стариком. Они сидели спиной к Тэду, а разговаривая, лишь качали головами друг другу. Священника Тэд узнал. А когда его собеседник повернулся, чтоб кивнуть в сторону церкви, то ясно стало – это Николай.

В тот день Тэд, как надумал закопать останки своих жертв, совсем не ожидая встретить даже священника, так же по явившемся причинам задумал разузнать о дружбе этих двух людей.

А связь Эльдара со стариком, Тэда поразила ещё сильней, - но случилось это через полгода, когда произошли два события.

- Тео, скоро приезжает Эльдар, погостить на неделю..! – Сообщил Николай, придя домой с телеграммой в руке.

Улыбнувшись Тэд, дал понять, что рад этой вести, и, как по наитию, почувствовал время задать вопрос. Но понимал – следовало подойти к выполнению задачи с хитростью.

- Отлично! – Воскликнул Тэд, закрыл книгу, и подскочил с места. – Надо за это поставить чайник..!

Погода была дождливой, и Николай, промокши насквозь, весьма обрадовался такому предложению. К тому же он давно не видел Тэда в настолько добром расположении духа. Сняв мокрое пальто, направился сначала в кабинет, и провёл там ровно столько времени, сколько грелся у Тэда чайник.

  Сказать, что Тэда распирало от счастья из-за новости, - не скажешь. А точнее, не скажет Тэд. Внешне же – так положено, - для Николая он был рад приезду этого человека. Тем более, как сказал однажды Николай, - скорее всего, будет возможность уехать в Ленинград, чтоб продолжить образование.

Это была хорошая новость, но Тэда всё ещё волновал вопрос:

- Помните, вы мне рассказывали о священнике из соседней деревни? – Разлив по чашкам чай, задал свой волнительный вопрос Тэд.

Николай, отпив глоток, с выдохом пара, посмотрел на парня, не заискивая. Последовал кивок согласия головой.

- И что тебя интересует в нём?

- Вы просто так сказали, будто знаете этого человека… - Тэд говорил непринуждённо, и потому ничего особенного не вызывал во взгляде Николая.

- В этом секрета почти нет…

- Что значит, почти..? – Тэд следом за Николаем потянул горячий чай, но так как горячее не любил, то скривился, и отставил чашку в сторону.

- От тебя нет..! Просто не было надобности тебе об этом говорить, - озвучивать лишний раз. – Слова опять прозвучали для Тэда не ясно, и он сдвинул брови. На что отреагировал Николай: - Мы не афишировали наше общение. О нём, практически, никто не знал. Может, кто и догадывался… - Николай пожал плечами, выказав неопределённость.

- Практически? – Спросил остро Тэд. – Если кто знал, - то кто?

- Ты настоящий хирург..! – Усмехнувшись, подметил Николай. Затем почесал затылок, и, изменив подмеченное, сказал по-другому: - Нет, ты – настоящий психолог. Хотя один от другого отличается тем, что, скальпель у одного в руке, у другого во рту…

- Не понял...

- Словом тоже режут, - только не тело, а душу, ну, или рассудок, как, желательно, сегодня рассуждать.

- Так, а причём здесь я? – Спросил Тэд.

- Слова высказывают какую-то часть мыслей. И порой это выходит незаметно. Как со мной. Но ты выбрал слово из сказанного мною, и сообразил, что в моих мыслях что-то скрыто. Я не заметил, как произнёс «практически»…

Тэд не увидел в том ничего необычного, и оттого только пожал плечами.

- Но всё верно! У нас есть со стариком один общий знакомый. Это Эльдар! А что тебя интересует?

Здесь Тэд не зная, что отвечать, выдумал на ходу:

- Просто вы с такой подробностью тогда сказали о его жизни…

- Да разве ж это подробность?! – Воскликнул Николай. – Это так, пара слов.

- А можно мне с ним познакомиться? – Выпалил Тэд, предполагая полезность спонтанной выдумки. После чего Николай посмотрел на мальчишку, поморщив нос.

- Почему же нельзя..! Можно. А всё же, что интересно?

- Нечасто встретишь сейчас человека присматривающего за церковью… – Нашёлся Тэд, довольно усмехнувшись в мыслях самому себе.

Через два дня после телеграммы приехал Эльдар. Приехал он на неделю, за которую решили вопрос с переездом Тэда в Ленинград. Для будущего врача поселковой школы было мало…

За ту же неделю Тэд совершил ещё одно убийство…

На этот раз с большим удовольствием прибил и разделал в штольне соседского пса, доставшего своим лаем по утрам по дороге в школу. Тэд случайно запустил в него увесистый камень. Всё произошло совершенно неожиданно.

Тэд поднял заранее булыжник, а когда проходил мимо двора, - где, обычно сидела псина, что завидев знакомого прохожего, собралась разинуть пасть, - кинул не задумываясь. Голову прибило к забору моментально. Больше собака не произнесла ни звука. Оглянувшись по сторонам, Тэд быстро смекнул, и торопливо, как мог, оттащил животное в кустарник.

Все занятия он был сам не свой. Мысленно он уже до самих косточек распотрошил припрятанное божье создание.

И в ту же неделю Тэд познакомился со священником, пожав протянутую ему руку, своею – «по локоть в крови…» (как почему-то промелькнула в его голове мысль)… А там и следующая: «Как часто старик бывает в штольне?..»

Таких вопросов вслух Тэд не задавал (причины ясны), а про новость о землянке спросил, стараясь обратить внимание на Эльдара. Тот помрачнел, но старался сдержаться, хотя, никто не может сравниться с Тэдом, в способностях скрывать свои эмоции. Это Тэд знал наверняка, уже тогда, чем и пользовался благополучно.

О землянке же сказали вскользь, но и этого не нужно было...

Вопрос этот снова поднял Тэд, когда уже учился в институте.

Эльдар почему-то с лёгкостью рассказал историю минувших лет. Это удивило Тэда. Но не «наделила его крыльями», а напротив, «обрубила и ноги», потому как Эльдар тут же «взял его ловко за рога», обозвав «ещё тем чёртом», когда дополнил свою историю убийством двенадцатилетней девочки…, но успокоил тем, что об этом знает только он, а его, мол, способности ещё, ох как, пригодятся.

Морг пришёлся на руку, думал Тэд, увидев выгодное предприятие в «консервации селёдки» - как он сам это называл. Как и предупредил его Эльдар, он повременил с уловками, и, сохраняя, ему присущую эмоцию мумии, смотрел отмороженными глазами на сующих «конверты с просьбами», заявляя прямо о своей честности, там, глубоко в душе, где остался единственный кусочек его благородства. Там же, в той же глубине временами Тэд жалел, что не пристрелил Эльдара тогда в подвале. Но чаще, здравый рассудок напоминал ему, сколько он получил, благодаря той встрече. Просто была большой его зависть, - ведь Тэду казалось, что Эльдару всё, чего он достиг, далось с чрезвычайной лёгкостью. Так как сам он, как ему опять-таки казалось, прикладывал огромные усилия, но не достиг ничего. И он вовсе не ведал, сколько всего пришлось пройти Эльдару, чтоб стать тем, кем Тэд его встретил спустя годы. Если посмотреть на то, что сделал для своего роста Тэд, - это будет, лишь стандартная форма труда посредственного рядового врача, как если допустить сравнение с рабочим на заводе. Тэд завалил свой талант хламом собственной гордости, строптивости и «увлечения». В том возрасте, когда он начал увлекаться медициной и в школе проявлял монструозной величины способности к образованию, сделался доброй почвой для роста, цветения и плодов своих самых отрицательных качеств. Тихий мальчик взрослел и превращался в сущее исчадие ада. Не нужно иметь рога, копыта и предлинный хвост, чтоб всем видом показать свою дьявольскую сущность. Всё это не требуется природе. Все картинки есть игра на воображение и они не отобразят того ужаса, который внутри человека, ничем не выделяющегося из толпы… или нет, постойте, правильно будет, всё же, указать на то, что Тэд выделялся из толпы, и эта толпа не любила его именно за то. Людям не нравится, когда кто-то не похож на них. Агрессивность они стараются не трогать; с умными – не спорить; тихих унизить. Последнее с Тэдом происходило на уровне попыток. Как правило, Тэд был тих, внешне привлекал внимание своей шевелюрой, из-за которой его называли женщиной, а преподаватели требовали постричься, грозя побрить наголо. В посёлке его «локоны» никому из учителей не мешали, а в Ленинграде дело обстояло иначе. По поводу ума (были, конечно, и поумней него, но, то были некоторые зазнайки с вечным выпячиванием своих достоинств), несмотря на внешность, учителя хвалили Тэда за успеваемость, ставили в пример, но не забывали тут же при всех сделать замечание… и весь класс начинал смеяться, - как раз здесь и давала о себе знать агрессия. Ставшие жертвами, перед смертью видели его с взъерошенными светлыми волосами и умиротворённым взглядом, что устремлялся на них сквозь толстые линзы очков. Попытки унизить венчались исчезновением школьников. Но в этом никто даже не подумал обвинить Тэда. О его «увлечении» знал тогда только он.

Затем знал Эльдар.

Но случилось это, вот спустя десять с лишним лет.

А с Тэда, хоть и осыпались его кудри, но к людям он иначе относиться не стал, собственно, как и они к нему.

                                                     .

Вихрем пронеслись воспоминания, когда Тэд подходил к родителям Эрика и Нелли.

                                                     3   

Старики у моря

. . .

(Моложавый дед; Сын «демон…а»)

Воспоминания теперь не приводили Тэда в ярую зависть. Он получил всё, что хотел. Но оставался один не решённый вопрос…

Подойдя к людям возле палаты, - к людям, которых знал, как свои пять пальцев, но эти люди о Тэде знали понаслышке, что ни сколько не смущало его, - Тэд заговорил крайне резко, оборвав их спор.

- Я слышал, вы собираетесь уезжать? – На этот вопрос четыре глаза уставились на Тэда, а ниже глаз зияли раскрытые рты, явно от удивления. А Тэд в повисшую паузу добавил вопросительный кивок головой, на что в два голоса ему ответили:

- Нет…! – Оно прозвучало с дребезжанием, точно резонируя друг с другом.

- Странно! А старик сказал, что вы собрались на моря… - Последнее слово прозвучало сатирично, на что в иной ситуации можно было засмеяться. – Как-никак, а бархатный сезон..!

Но эти люди сделали выражение лиц готовых сорваться на ком угодно. Тэд же смотрел на них таким ясным взглядом, от которого хотелось бы обнять человека, и возмущение с лиц куда-то испарилось, а тон готовый прозвучать в грубой форме, зазвучал чуть ли ни мягким мурлыканием.

- Хотели..! Но вы же видите, какая ситуация…

- Ага! – Тэд произнёс это так, как если бы за дверью поморосил дождик, а не лежал, как есть, человек при смерти.

Сын Эльдара Романовича заворожено не отрывал глаз от Тэда. А его жена, посмотрев на дверь палаты, глянула на своего мужа, и так же, как он упёрлась взглядом на странного лысого человека, фигура которого походила на женскую. Лишь лицо ей показалось грубоватым, где-то в районе глаз, или это происходило падающей от очков тени. Очки были двумя узкими прямоугольниками, но с очень толстыми стёклами. Тэд стоял к ним так, что свет делал тень точённой, что и предавало округлому гладкому лицу с чуть обвисшими щёками немного строгости.

- А сколько вам лет..? – Неожиданно для Тэда прозвучал женский голос. Он пустил взгляд поверх очков на источник вопроса.

- А сколько бы вы мне дали? – Тэд улыбнулся.

Женщина растерялась.

- Ну-у…, шестьдесят пять…

- Видимо хорошо сохранился… - Улыбка не сходила с губ Тэда. – Я бы себе и ещё меньше дал, по ощущениям, но мне будет побольше… Например: восемьдесят.

Женщина ошеломлённо округлила рот с придыханием. А сын Эльдара Романовича стоял, не понимая, что происходит.

- А как..?

- Для начала, вам надо отдыхать…

Но тут оборвал Тэда мужской голос.

- Так дочка же пропала..!

- Вы знаете, кто я? – Вопрос заставил парочку задуматься, посмотреть друг на друга, ища поддержки.

- Т-тэд!? – Точно, спрашивая себя, они попытались таким образом дать ответ.

- Ага! Но я друг и первый помощник вашего отца.

Парочка покачала головами.

- Я в курсе. И Эльдар Романович тоже в курсе... – На этом моменте Тэд прокашлялся, взглянул на дверь палаты и продолжил: - Он тоже об этом узнал, когда был в порядке. Ему позвонил Эрик, а затем Елисей. Эрик сказал, что Нелли потерялась, а Елисей – что нашлась. Она никуда не пропадала. С ней всё хорошо!

Перед Тэдом стояли растерянные люди.

А Тэд достал телефон и, набрав номер, приставил к уху.

- Ало! Тамара Павловна..?! Да, да! Спрашивают… да, конечно, волнуются..! Обыскались, да! Даю..!

Тэд протянул трубку сыну Эльдара Романовича. Тот взял. Но Тэд не торопился выпускать аппарат из рук, - одной придерживая сотовый, одновременно другой рукой он похлопал по запястью мужчину.

- Вы же знаете Тамару Павловну? Ведь так?

- Да... – Обрывисто ответила женщина, а сын Эльдара Романовича покачал головой. Тэд одобрительно улыбнулся, и только тогда отпустил руку.

Спустя минуту телефон вернули Тэду.

- Ну, что? – Спросил Тэд, хотя сам прекрасно знал ответ.

Следуя за вопросом, женщина посмотрела на мужа.

- Она поела и спит..!

- Ну, а, как же её телефон…? Она не отвечает на звонки..!

- Тамара Павловна попросила и за это девочку не ругать, - Нелли сотовый разбила…

Тэд покачал головой.

- Главное жива, а телефон не проблема... – Тэд в завершение отмахнулся рукой. – Так что не переживайте, и на моря езжайте... Вы в Карловых Варах были? Нет? Чудесное место! Советую…

- Так там же моря нету..! – Раскрыв широко глаза, возмутилась женщина.

- Ах, да, чёрт возьми! Так и есть! Так и есть! Морей нет… Так реки имеются – целых три!

- Да, на моря я хочу! – Уже перейдя на полукрик, возмутилась женщина. А Тэд видя такое дело, достал две бумажки из кармана пиджака, и протянул ей.

- Вот!

- Что это?

- Билеты на море! Курорт правда наш – отечественный..! Но если прям так, невтерпёж… - Тэд пожал плечами, кривя губы. – То вот, пожалуйста!

На сына Эльдара Романовича напал ступор, и он не реагировал на происходящее. Буйствовала его жена, но и она скоро угомонилась, когда взяла в руку билеты, предложенные с барского плеча Тэда. Он же взяв её руку, похлопал по запястью, и, глядя в глаза, с твёрдой уверенностью пообещал, что всё будет в порядке.

- Не надо вам ехать на автобусе…

- Так у нас…

- Не надо… нужно с комфортом… пойдёмте...

Спустя десять минут Тэд вернулся за Эриком, неся в руках дорожную сумку.

                                                 .

Монотонный стук колёс поезда укачивал Святика. И хоть он настырно боролся с наваливающимся сном, стараясь глазеть в темноту окна, просыпался, облокотившись на столик. По вагону разносились храп и сап. Основной свет уже потушили, и изредка кто-то проходил в полумраке, шаркая домашними тапками. На что Святик реагировал особенно остро, тут же подпрыгивая, и оглядываясь по сторонам. Уже не раз, поймав себя на том, что чувствует за собой слежку. То где-то он видел знакомых подростков, то шевелюру волос, в которой сменялось детское лицо женским и наоборот. Поездка в плацкарте была первой, и Святик не мог смириться с открытыми купе, ему всё время казалось, что спящие не спят, а ждут, когда заснёт он, чтоб сотворить какую-нибудь пакость. И чем больше он накручивал себя этими мыслями, тем чаще и длительней становился сон. И, так как Святик ощущал пристальное внимание на себе со стороны наяву, так стало происходить во сне. «Молодой человек..! – Голос растянулся и, куда-то удалился. Мир почему-то сильно затрясся. – Молодой человек..! – Призыв (а на него и было это похоже) повторился. И ещё откуда-то доносился крик. Чей-то пронзительный, неопределённый, встревоженный крик. – Ну, молодой человек..! – (Святик, наконец, заметил, что крик, доносящийся из неопределённого источника, теперь вырывался изнутри него самого). – Да, что с вами такое..!». Святик увидел нечто тёмное, слабовыраженное в тусклом контражуре, нависающее над ним. От этого видения он вскрикнул, - и здесь уже, точно, прокричал он. Нечто имело округлые формы и нависало сверху. Но тут появилась ещё одна фигура, которая спустившись вниз, уселась перед Святиком и сказала: «Парень, с тобой всё в порядке?..» - И это – последнее, дало пробуждение. Святик сообразил, что он уже не спит. Его разбудили двое соседей. Они ехали на верхних полках, и проснулись от того, что Святик начал во сне кричать.

Заглянули из соседнего купе, и быстро скрылись.

- Ты чего так орал-то! Я уж думал спасать кого надо..! – Сказал один…

 - Ага! – Поддержал второй. – «Никак, припадок!», я подумал.

- Ну, ну! – Подытожил первый.

Святику они напомнили знакомых, но зрение уже адаптировалось, и он мог понять, что это совершенно чужие ему люди. А себя расценил, как «съезжающего с катушек»… Хотя сумасшедший никогда не скажет о себе так, поправил свою мысль Святик.

- Всё нормально! Я в порядке..! – Постарался убедить соседей Святик, пусть даже сам в этом не был уверен.

- Ты бы лёг по-человечески! – Предложил один. И поспешил с теориями: - А то так всё, что угодно может сниться..!

- «Как пить дать», приснится! Я так тоже раз, полвагона на уши поднял…

- Но ты тогда бухой был…

Между ними завязался абсолютно не интересующий Святика диалог, и он не заметно скрылся в темноте своей нижней полки, уткнувшись в ламинированную серую стенку, натянув поверх головы простыню из предложенного железнодорожной компанией белья. Кто-то сделал замечание: «Можно потише..!», и двое, как ни в чём не бывало, улеглись спать. А Святик ещё долго рассматривал серую стенку, пока опять не разбудил его голос.

Но, то уже был голос проводницы, объявляющий утреннее прибытие на какую-то большую станцию. Святик посмотрел на часы. Шесть утра. По подсчётам, ещё ехать семь с лишним часов.

Спустя время голос проводницы повторился, а на часах было семь тридцать пять. Святик поднялся, посмотрел на верхние полки, где уже никого не было.

За окном вовсю светало. Погода была ясной…, а настроение – спорным. А спорить было о чём..!

Святик вспомнил о матери. Она осталась одна, и неизвестно, что от всей этой ситуации может ждать и её. Соседка Святика сказав напоследок слова, затронула его за живое, - чего никогда не бывало в жизни. «Неизвестно, когда теперь увидитесь..!» - Откуда могли взяться у женщины такие мысли. Но возвращаясь к себе здравым умом, Святик понимал: женщине, явно, лишь бы потрепать языком. Вон их, сколько под подъездами сидит, и каждая проницательная, и в курсе жизни всякого прохожего, будь то настоящая жизнь или будущая, - а уж о прошлой, вообще стоит помолчать (знают всё).

Но, как бы там ни было, а беспокойств в мыслях Святика связанных с матерью возникло много. Он почувствовал себя предателем, кинувшим на произвол судьбы женщину, которая дала ему жизнь… А с другой стороны – ну, сколько он будет с ней нянчиться (без упоминания о том, сколько нянчилась с ним она), она взрослый человек, вполне способный давать отчёт своим поступкам... Здесь тоже стоит призадуматься, - одна лишь выходка её с сайтом знакомств вздыбливает волосы на затылке; а, как можно тут же бежать на родившуюся подобным образом встречу, не укладывается в голове и подавно.

Так что спора хватало! Ведь всё происшедшее почти за неделю (лишь за неделю) создало безумного количества слоёв тесто. Да, пожалуй, именно, тесто, - липкое, сырое, лишающее всякой возможности сосчитать его слои.

Однако, как бы Святик всеми силами не старался совершить побег, заключение настигало его в собственном разуме. И хотел он того или нет, а непрестанно возвращался ко всему, и перебирал в памяти каждого, кого ему пришлось встретить за это короткое время.

Во втором часу дня поезд прибыл на «Ростов главный».

Добраться на автовокзал не составило труда. Спросив у прохожего, на что получив в ответ удивление со словами: «Так вон же, два шага ступить..!», Святик двинулся в указанном рукой направлении.

Без спешки осмотревшись, Святик определился с кассой, и, купив билет на ближайший рейс до Минеральных Вод, нашёл свободное кресло, чтоб сесть с мыслью о том, зачем всё это нужно…

Прикрыв глаза, он постарался подумать, но заметил, насколько его голова не собрана. Мысли не задерживались надолго, как Святик не старался. Объявили отправление автобуса на Сочи.  Что он будет делать в том городе? - сам не знал.

Не знал, но, когда вскоре объявили его автобус, глаза открылись, тело встало, руки взяли чемодан и ноги понесли его по направлению к платформе. По пути он вспомнил, что пока ждал, ему приснился сон, как ругается кассирша…, значит, задремал.

Далее всё в тумане, как, собственно, и вспоминается прочее пережитое, монотонный гул мотора укачивал, периодически просыпающегося Святика, и незаметно уже неся где-то на полпути.

Рядом пустовало кресло. Его и занял пассажир, которого совсем не ждал Святик.

- Невинномысск… - будто заорал водитель, но это спросонья, подумал Святик, - стоянка двадцать минут..! – Всё же прокричал, и вышел из автобуса.

Не имея желаний выходить на улицу, Святик продолжил дремать. Время от времени открывая глаза, чтоб убедиться в местоположении, он видел тот же вокзал, а краем зрения, не поворачивая головы, выхватывал часть соседнего пустовавшего кресла, и, точно, с не потревоженной душой дремал дальше. И вздрогнул, словно задетый изнутри тяжёлым предметом, услышав рядом голос.

- То есть, по-вашему, это нормально..? Вы сейчас там спите, а я тут должна ехать к этим умалишённым старикам..!? Хорошенькое дело..!

Святик вздрогнул, а повернувшись со словами: «Чего вы от меня хотите, опять..!?», был встречен возмущённым взглядом женщины, сильно похожей на его мать. Он даже хотел было так и обратиться, но с резко нахлынувшим пробуждением, увидел множество различий, и не издав больше ни звука, жестами извинился. Ощущая себя в дурацком положении, Святику уже не хотелось спать, и он стал таращиться в окно, совершенно бездумно.

Об отсутствии всякой мысли и дала понять ему подсевшая рядом попутчица.

- Они мне говорят, что нарочитости в моих действиях было много… А мне хотелось им сказать, чтоб на свои посмотрели…

Речь, прямо, ввалилась в пустую голову Святика, - кроме неё ничего и не было.

- Вы что-то сказали..? – Растерянно спросил Святик, на что женщина махнула рукой, следом прокомментировав: «Пустяки… так, мысли вслух...», и в нагрузку прибавила:

- Вас тоже, вижу, чем-то измучили… - Фраза прозвучала неоднозначно, и расценить её, то ли как вопрос, то ли утверждение Святик не мог. Да и отвечать, если это вопрос, как-то не хотелось.., поэтому он изобразил на лице нечто похожее на ответ: «а чёрт его знает..!». На что женщина, странно поморщив нос, пожала плечами и хотела отвернуться, но передумав, нашлась с очередным вопросом: - В Мин. Воды? – На что дала сама же ответ: - Я тоже. На самолёт. У меня рейс через четыре часа. К старикам в Тель-Авив…

Святик смотрел на женщину глазами, которые постепенно заполнял вопрос: «Зачем мне всё это слушать?». Но он просто молчал, а женщина продолжала…

- Я ему говорю: «Ты в своём уме?! Что я сама смогу?». А он мне: «Там Роза – она поможет…». Я говорю: «Известна нам твоя Роза! Она умеет хорошо помогать..!» и ухмыляюсь, ну, понимаете, о чём я, там сойдёшь с той Розы, где попробуешь сесть… Роза..!

На лице женщины читалось невообразимое негодование. Она уже начинала рьяно брызгать слюной и размахивать руками. Святик уже не видел в ней ни малейшего сходства с матерью. Он старался незаметно отодвинуться подальше, и, почесав нос, стереть брызги с лица. Уловив неприятный запах на себе, Святик ощутил подкатившую тошноту, и хотел было выйти.., но автобус отъехал от автостанции, и Святик решил, что теперь не уместно просить водителя подождать. Сглотнув свою слюну, от чужой он постарался абстрагироваться, и, выдохнув с шумом воздух, вспомнил про влажные салфетки…

- …не один и пальцем о палец не ударил… - не успокаивалась «дочь еврейского народа»… - а всё туда же..! Всем наследство подавай! Что будет! Что будет! Мать моя – женщина! Ха, а они возьми, да и переживи их всех до единого, в свои-то девяносто..! Возьмут да и проживут до ста двадцати одного…

- Почему! – Святик нечаянно спросил. На это отреагировала женщина с удивлёнием и посмотрела ему в глаза.

- Что?

- Почему до ста двадцати одного..?

Женщина смущённо пожала плечами, словно не имея определения смыслу вопроса.

- Почему именно до ста двадцати одного…? Одного…! – Повторил в конце Святик более утвердительно. И тут до его попутчицы дошло, и она расплылась в улыбке, оголив отбеленные до голубизны зубы.

- У меня это с детства! Вечно надо, как я говорю «доокруглить». Не люблю нечётностей…

- Наверно вы хотели сказать «чётностей».

- А-а-а, ну, да! Кто-то сказал бы, до ста двадцати… ста пятидесяти… А мне надо единицу прибавить…

- А почему не три..? – Святик оживился.

- Не-ет! – На полном серьёзе отвечала женщина. – Это много! Уж столько им точно не прожить..!

- Всё ясно! – Иронично усмехнулся Святик, и добавил: - А море там, по-моему, если не ошибаюсь, Средиземное..!

Женщина кивнула.

- Значит, старики у моря живут!

- Ну, да! – Растерянно ответила женщина.

- Так, хорошо же! Отдохнёте!

- Да какое там, отдохнёте! – Снова завелась попутчица, и её прорвало с новой силой. А Святик сделал вывод, что это веселье до конца пути. – Вот, и, я ему говорю: «Ты в своём ли уме? Я живу на этой грешной земле уже пятьдесят два года, и из них – тридцать мучаюсь с тобой..!». Он мне: «Тамара, всё же хорошо! С чего такие нервы делать!? Ты же знаешь прекрасно, я сказал, и будет сделано – приеду, как кончу работу!». И давай мне про море говорить. Ну, скажите молодой человек, ну, за что мне это море..?

- Зачем..? – Поправил Святик.

- Что значит «зачем»?! – Возмутилась женщина.

- Вы хотели сказать «зачем», а не «за что».

- Не-ет, молодой человек – это неуместно..! – Округлив глаза, нажала она на Святик. И он думал, что будет с её стороны выговор. – Я русский язык отлично знаю, и вы уж мне поверьте, как раз таки «за что» и будет правильно сказать, потому как, ну, за что мне это море, которое я только и буду видеть в отражении старческих глаз! Да оно мне, как в наказание!

Святик видел трагедию в её взгляде, но ему почему-то показалось на какой-то момент, что женщина преувеличивает, и её возмущение не столько по поводу лицезрения стариков, сколько из-за того, что ей придётся делиться наследством с родственниками.

- Мне кажется, вы драматизируете? – Подметил вслух Святик, но о наследстве промолчал. Ему не надо было ничего говорить, лишь стоит поддеть, а эта собеседница сама всё выложит, как на духу, но обязательно что-нибудь не доскажет.

- Драматизирую?! Молодой человек, мне пятьдесят два года, я Тамара со стажем…

Святик заметил и раньше, что попутчицу зовут, как его мать. Видимо не зря он сходство увидел. Только причём здесь «со стажем», понять он не мог, видимо это какая-то особая система её мироощущения. И женщина, словно заметив смутившийся взгляд Святика, уточнила:

- Вы же знаете Тамару..?

Этот незаконченный вопрос задел Святика за память, и у него участилось сердцебиение. И только он хотел дополнить имя отчеством «Павловна», как женщина дала на свой вопрос ответ:

- Ну, что же вы, царицу не знаете?!

- Знаю, конечно! – Своему ответу Святик улыбнулся, как и себе.

- Так она ж была мудрая женщина…

«Да, - подумал Святик, - чего уж точно, не скажешь за мою мать…».

- Вот я и говорю, «со стажем»… Хотя лучше бы меня назвали Есфирь. Та хоть замуж за царя вышла…

Святик не знал, о ком пошла речь, но поправку сделал:

- Так, Тамара, ведь, сама царица…

Но женщина махнула рукой. Отвернулась, но ненадолго. Повернувшись, продолжила:

- Я в вечной войне с этими супостатами..!

- С кем?

- Всё это родственники мужа… Старики – это его бабушка с дедушкой. Имущества у них хватает, но вы как думаете, нам много достанется..?

Святик пожал плечами.

- Верно! Мало! Ничего! Но присматривать должна Тамара!..

Женщину, явно волновала ситуация, и она про своих родственников рассказала всё; не умолкла до самых Минеральных Вод. А, когда вышли из автобуса, предложила выпить по чашечке кофе.

Святик дождался, когда достанут его чемодан из багажного отделения, оглянулся по сторонам, и не видя дальнейшего пути, на предложенное ответил:

- Я кофе не пью…, - в эту секунду на лице женщины выразилось разочарование, тут же сменившись смирением, - но, если чай, то возможно – и можно было бы..! – И женщина сразу улыбнулась одной половиной лица. Выглядело это странно, точно, с неким злым намерением.

- Ну, да и славненько! – Совсем уж по-свойски выпалила Тамара, и указала рукой направление своей мысли… со словами: - Нам туда.

                                                       .

Сильная боль в голове готова была разорвать череп на части. Кроме звона в ушах, по всему телу разносилось колкое дребезжание. А тесно сдавливающее нечто вокруг, натирало и резало кожу. Глаза с большим трудом могли открываться (если можно так назвать образовавшиеся щели, сквозь которые еле просматривался мрачный мир размером с маленькое помещение с тусклым светом и наваленным хламом), и даже тот неяркий свет, что они видели, был острым, как лезвие, которое норовит в ту же секунду вскрыть поверхности зрачков. Кисти рук и стопы ног бесчувственно, где-то лежали...

Елисей на дух не переносил запаха сырости, а здесь её было столько, что перехватывало дыхание, которого было не так уж и много. Лёгкие, точно, набились камнями, и теперь распирали грудную клетку с твёрдым намерением прорвать её меж рёбер, и посыпать наружу.

Приоткрытая дверь впускала сквозь узкую щель слабый поток света.

Старательно вспоминая, что было накануне, какая причина могла привести его к такому положению, Елисей с трудом припоминал какое-то кладбище, куда, как будто пришёл с кем-то, кто в его памяти не имел чётких форм. Звон в голове начался с какого-то удара от быстро приблизившегося предмета.

За дверью не было слышно ни звука. Как не пытался, хоть что-то расслышать Елисей, бесполезность его усилий подтверждалась непрестанной тишиной перемешанной всё с тем же сотрясающим тело звоном.

Пошевелиться, означало обострить опоясавшую боль. А ничего не делать – дать шанс прийти чему-то (или кому-то), чтоб совершили, неизвестно насколько, но, явно что-то страшное и неприятное, возможно даже смертельное. Как бы не мог Елисей привести в чувство свою память, но он помнил себя, и мог ясно дифференцировать хорошее и плохое. Он ощущал отсутствие кистей и стоп, но одновременно с тем, он не чувствовал боли, как если бы эти части тела были ампутированы, - напрашивается одно из двух (того, что приходило на ум), либо применили для этого наркоз, и он ещё не прекратил своё действие, либо всё очень крепко перевязано. Если это второе, то неизвестно, сколько он пробыл в таком положении, и не факт, что части рук и ног ещё пригодны к жизни, если время перевалило рубеж допустимого, - такой вариант не утешительнее первого.

Оглядываясь по сторонам, Елисей совершал попытки приучить зрение к полумраку, но тонкая, острая полоска света сквозь дверную щель, сбивала каждый раз, как взгляд снова встречался с ней. Елисей решил закрыть глаза, и попытаться повернуться спиной к двери. Благо, он не был ни к чему привязан и, как бы не становилось больней при всяком лишнем движении, сумел-таки развернуться. Теперь оставалось дать время… Опять время – за которое и так, возможно, прекратили свои функции пережатые сосуды.

«Попробую считать…» - подумал Елисей, и уже на пятнадцатой секунде стали прорисовываться объекты. Прямо перед лицом стояла банка, и Елисей смог понять, что она металлическая. Повернув голову влево, - а так как он лежал на правом боку, то наверх, - увидел перед собой стеллаж, упирающийся в потолок. Затем он обратил внимание на стоявшие инструменты для обработки огорода, вёдра, шланги и много прочего, что не так было важным для Елисея, как его тело. И, увидев всё это вокруг, он постарался подтянуть колени к груди, что сделать было адски трудно. Вытянув шею, он, также (с трудом) через колени заглянул, и в полумраке отыскал краешки своей обуви, после чего с облегчением вздохнул, но расслабляться не стал. Его главное неудобство и ограничение – это было то, что руки связали за спиной. Хотя, что говорить, если связали Елисея, в целом уподобив гусенице в коконе. И тут, как говориться, «не попишешь» - мало, что можно сделать, разве, что перевернуться с боку на бок, как и поступил он. Остаётся ждать. Понемногу ворочаться, но ждать. Любого влияния со стороны. Не хотелось бы, чтоб это влияние стало фатальным… Но находясь в такой ситуации – хорошего ждать не приходится, - такова логика.

За дверью не кончалась тишина. И казалось, будет она бесконечной, пока где-то сверху не послышались шаги. Они звучали тяжело и мягко, точно расхаживал тучный человек, - лишь оставалось понять кто (мужчина или женщина). А, в общем, какая разница, если опасность не пренебрегает ни кем, кого можно использовать.

Шаги, поначалу редкие, стали учащаться. Будто кто-то спал, и теперь проснулся. «Значит, стало быть, утро..? – Рассуждал про себя Елисей и, как прежде повернулся к двери, чтоб разобраться какой свет просачивался. – Пока непонятно… - продолжал он свои мысли, и червяком подобрался к выходу. – Наверное, всё-таки из окна…». Одним глазом Елисей припал к просвету. А шаги стали ближе. Они уже не ходили над головой, а спускались вниз. Куда бы не шёл этот человек, Елисею следовало предостеречь себя, и, выждав, когда шаги незнакомца приблизятся настолько, что вот-вот готовы дёрнуть дверь, Елисей закрыл глаза, и откинул голову, словно оставался без сознания. В ту же секунду ему пришло на ум, что его местоположение было другим, - но решать задачу стало поздно, дверь распахнулась. Елисей с трудом сдержал рефлекс, чтоб не выдать себя. Весь тот свет, что находился за пределами этой кладовой, всей своей силой хлынул в лицо мальчишке, и не смотря на закрытые глаза, он прочувствовал, как содрогнулась каждая мышца лица. Под веками жутко болело всё. Елисей осознавал бесполезность своего притворства, - он представлял себя со стороны кривляющимся и корчащимся, думая, что вот сейчас его разоблачили. Но ноги чужака прошли мимо головы. За спиной происходили какие-то движения – человек что-то искал. Сначала гремела мелочёвка, затем предметы покрупней, потом шелестел пакет и, наконец ноги пошли обратно. Только теперь уже не мимо головы. Елисей почувствовал приближение со спины, следующий шаг отличился от остальных своей растянутостью, и сила интереса превозмогла силу воли – Елисей приоткрыл один глаз, стараясь сделать это незаметно. Над ним пролетала полная нога обтянутая бежевым чулком, а широкая юбка накрыла, как зонт на пляже. Елисея затошнило от увиденного. Огромных размеров рейтузы, обтягивали нечто похожее на тучу. Рыхлая плоть воспринялась Елисеем чрезвычайно жирной. А ноги, перетянутые двумя резинками, поддерживающими трикотажные чулки, напоминали перевязанную ветчину. Представленная картина затянулась, точно в замедленной съёмке, и так продолжалось, пока край юбки не пролетел над Елисеем, а перед глазами не оказалась фигура самой обычной пожилой женщины.

Женщина наклонилась, взяв Елисея за ноги, и потащила волоком из кладовки.

У Елисея не получалось разобрать, кто его тянет. Он не исключал, что женщину он совершенно не знает, но старался всмотреться в неё со спины. Накинутый платок, скрывал голову, а сквозь узкие щели глаз Елисею было сложно смотреть. И уловив момент, он широко раскрыл глаза, и в одно мгновение в его памяти всплыла картина на кладбище, когда он, спрятавшись за деревьями, видел копающую мать в этой самой юбке.

Но она никогда не носила платок. Это показалось Елисею довольно странным.

Пол был голым и скользким. Дверные проёмы не обременённые порогами, без помех впускали и выпускали скользившего по натёртому паркету Елисея. Не по своей правда прихоти и не с мыслью об удовольствии. Какое может быть тут удовольствие, когда тянут тебя, будто ты жертва, которую сейчас заколют, как на священный праздник… Но всё это мысли-выдумки, а страх охватывал на самом деле неописуемый. Елисей, как никогда дрожал, точно осиновый лист. Проверь сейчас его знающий человек, то тут же станет ясным факт его сознания. А пока он торопился установить личность женщины.

«Если бы платок соскользнул… - думал Елисей, борясь с тревогой, стараясь превозмочь её своими рассуждениями, - …эх, но такое может случиться только в кино…». И продолжая дальше таращиться на затылок, его осенила мысль, которая готова была поставить Елисея к стенки, и расстрелять за такое преступление, что он забыл про руки. Нет, не свои, - когда отыскал ноги, то пришёл к выводу, что и руки на месте, - но те, что видел он изо дня в день, которые стали для него звучать чётче любого голоса, выражая каждую эмоцию без исключения.

И взгляд Елисея опустился с затылка на крепкую руку, сжимавшую туго завязанную у ног верёвку.

В другой руке женщина несла свёрнутый пакет.

«Это не руки Любови Герасимовны..!» – Заключил Елисей. И сжав глаза, вздохнул...

Транспортировка связанного тела завершилась из кладовой в кабинете. Здесь пол покрывал ковёр, местами с вытоптанным ворсом (в основном в центре и возле дивана). Рядом с ковром и остался, недвижимо лежать Елисей, пока этот «кто-то» расхаживал по кабинету с неясными для Елисея целями. Этот «кто-то» всё время молчал, изредка посвистывая носом, как это делал Эльдар Романович, когда о чём-то начинал сосредоточенно рассуждать, не спеша делится мыслями с другими.

Елисей терпеливо выжидал.

Вскоре к нему подошли, начав тормошить в ногах. Когда незнакомец поднялся до колен, Елисей понял, что его развязывают. А будучи освобождённым по пояс, он ощутил колкую боль, - эта боль разнеслась по всему телу, когда его размотали полностью.

- Ну, хватит уже притворяться! – Заставив вздрогнуть, прозвучал мужской голос над головой Елисея. Понимая, что себя он выдал окончательно, открыл глаза, и увидел лицо совершенно не окружённое волосами. Даже брови с ресницами были настолько редки, что бросив скорый взгляд, можно подумать, будто их нет вовсе. Розоватые щёки подпирали очки, а душки очков вминались в пульсирующие виски.

Елисей видел Тэда дважды, и каждый раз очень быстро и мельком. Но благодаря своей фотографической памяти, запомнил он этого человека с первой встречи. Обе встречи не были друг для друга лицом к лицу, поэтому значения им придавать они не стали. Но произошло это два года назад, когда Елисей с Эльдаром Романовичем впервые приехал на кладбище. Ничего в Тэде не изменилось с тех пор.

Поднявшись с колен, Тэд подхватил под мышки Елисея, усадив его на диван, сел в кресло напротив.

Молчание встретилось с молчанием. Оба не произнося ни звука, смотрели друг другу в глаза. Чего-то ждали.

Стучали часы и, изредка разносился по кабинету свист из носа Тэда. Ещё, - но это лишь для Елисея, хотя он думал, что слышно не только ему одному, - стучало на вылет сердце.

Слайд за слайдом в доли секунды сменялись картинки воспоминаний. Решить в каком они должны быть порядке Елисей не мог, - точнее сказать, не знал или не имел сейчас сил. Они для него стали, как те «пятнашки», что он нашёл в ящике Эльдара Романовича, и унёс вместе с блокнотом…

А Тэд сидел, расставив под юбкой ноги, связав в калач руки на груди, подперев так, что казалось его грудь женской. Он смотрел в упор на Елисея, точно ожидая, когда заговорит он первым, но Елисей молчал. Он, не смотря на сумбур в голове, всё же старался сосредоточить себя, и, отвлекаясь от биения сердца, словно работающего за троих, внимательно рассматривал лицо Тэда, стремясь увлечь себя анализом. Глаза, которые он видел перед собой, были недвижимы под медленно, то опускающимися, то подымающимися веками. Взгляд, превратившийся в стеклянный, смотрел поверх стёкол очков. Единственное, что могло предать этому лицу хоть какие-то чёткие линии, это были очки, всё остальное не имело ни цвета, ни характера. Один сплошной комок в блестящей сальной коже. Но вот что делало его особенным – так это взгляд, который мало у кого встретишь, - он пусть и смотрел зрачками в голубых радужных оболочках, но был при этом так остр, что сам непроизвольно на него нанизываешься, и всё остальное, то, что являлось таким мягким и бесхарактерным, просто исчезало из поля зрения.

И этот взгляд, верно, чего-то ждал. Молча, спокойно, неподвижно.

Елисей не мог отвести своих глаз от взгляда Тэда. Он стал ощущать тошноту, только сам не понимал отчего. Ему не давали покоя картинки, вновь и вновь возвращающие его к вниманию, продолжая мельтешить, но и настойчивость глаз раздражала весь организм в целом. Затем с тошнотой возникла паника. Захотелось глубоко вздохнуть…

Открыл глаза Елисей, когда лежал на диване, а в нос ударил жуткий запах нашатыря.

- Ты странный малый..! – Вдруг заговорил Тэд, нависая сверху. Но тут же поспешил вернуться в кресло, закручивая пузырёк со спиртом. Как и прежде он уселся, расставив ноги, а руки скрестив на груди.

Елисей смутился от сказанного и, видимо, вопросительно посмотрел на Тэда. Сам он не мог определить выражения своего лица, всё ещё находясь в прострации, но Тэд всё понял.

- Запах трупов для тебя – это нормально, а тут вдруг «коньки собрался отбросить»… Вон, как тебя обсыпало… Не уж то сырость в кладовки? Я, прям, и в самом деле, не ожидал! Думал старик выдумывает..! А ты вон как «отлетел»! Пришлось укольчик поставить…

Последнее прозвучало, так мерзко, что Елисея снова затошнило. Но, это уже было, явно, не из-за аллергии на сырость...

- Что ты снова кривишься? – Лишь уголки губ покосились в пренебрежении. Тэд не являл собой эталон приятного – Елисей же не думал, что на столько. И не было понятно, говорит он это с ненавистью, неприязнью или ещё с чем, - но, точно уж не из-за переживания.

- Всё нормально! – Выдавил из себя Елисей, подавляя рвоту, сглотнув сухую скомканную слюну  и вдохнув глубоко, насколько это было возможно, воздух – (сдавленный и невыносимо тяжёлый). – Да… - убеждая уже себя, подчеркнул Елисей, - всё нормально..!

- Я собирался с тобой поговорить немного позже, но всё резко изменилось… Так что будем разговаривать сейчас.

Елисей повёл бровями, безмолвно задавая вопрос.

- Спрашиваешь: о чём? Объясню. Но сначала спрошу тебя… - Тэд подумал. Эта пауза на его лице не смотрелась, - он выглядел, как недалёкий человек, словно у него совсем пустая голова. Хотя там было что позаимствовать. – Ты знаешь своих родителей?

Вопрос, не сказать, чтоб ошеломил. Но заставил Елисея одёрнуть голову, и резковато взглянуть на Тэда.

- Сколько ты меня уже знаешь? Без лишнего – два года… Так?

Елисей кивнул.

- Не смотри на меня так, будто я делаю для тебя открытие..! Мне известно, что ты знаешь, кто такая Любовь Герасимовна, поэтому начнём на чистоту. Нас осталось двое. «Ты, да, я да мы с тобой…» - как в песенке…

- Куда же все делись? – Елисей вспомнил, с кем он был последний раз, и, пусть он недолюбливал Нелли и Эрика, однако не желал их смерти. – «Всё-таки Нелли умерла..?» - не сказав, подумал Елисей.

- Кто все?! – Удивлённо воскликнул Тэд, и его лицо при этом, даже выразило эмоцию.

- Ну, хорошо! Что с дедом? – Спросил Елисей, простым тоном.

- Вот это уже верно сказано. А то я не вижу сейчас смысла продолжать тайны.

- Тэд, давай ближе к сути! – Елисей изменился в лице. Чувствовать он себя стал на порядок лучше. Теперь больше доставлял дискомфорт след от укола (место пощипывало, но средство, видно, подействовало). – Чего ты хочешь от меня? Половину всего?

- Нет! Всё!

- Не жирновато ли?! – Спросил Елисей и посмотрел на кровоточащую на предплечье точку.

- Ну, ты молод, перспективен…

- А ты стар и скоро умрёшь..! И что с того?!

Тэд усмехнулся сказанному.

- Хм, смерть не взирает на возраст. И ты это знаешь не хуже меня, сынок…!

- К чему эта фамильярность? – Смутился до неприязни Елисей.

Тэд повёл уголками губ, наклонил в бок голову.

- Я бы не называл это фамильярностью, а больше констатацией факта... Говорю же, мне известно твоё отношение к Любови Герасимовне… и тебе тоже известно, - я это знаю. Ну же, давай на чистоту!

- Чистота в твоём понимании не по мне..! – Съязвил мальчишка.

- Не ёрничай. Будто ты – душой кристален...

- Нет. Я и не стремлюсь!

- Тогда…

- Просто… - перебил Тэда Елисей, - у нас с тобой разный уровень чистоты. Это всё, что я имел ввиду… - При этом Елисей развёл руками, сжав их затем в замок. Нижняя губа выдвинулась вперёд и быстро поджалась, слегка скривившись; он вновь взглянул на ранку от укола, и следом потребовал: - Дай мне ватку!

Тэд, издав свист носом, поднялся с кресла, и прошёл по протоптанному ковру в сторону пенала. Достав капроновый белый кейс, принёс Елисею на диван, а сам вернулся в кресло.

- Ну, и что же на счёт констатации факта? – Увлёкшись отрыванием ватки и смачиванием её спиртом, не поднимая глаз на Тэда, спросил его Елисей. Но тот молчал, точно в рот воды набравши. Теперь Тэд не скрещивал на груди руки, подперев одной под локоть другую, водил по лбу и виску пальцами.

Елисей прижал кусок смоченной в спирте ваты, и сделался весь вниманием, как будто так всё и было.

- Ты хочешь мне сейчас сказать, что, бог знает с чего, я вдруг твой сын? – Елисей принявший на себя роль спикера, смотрел, теперь на молчаливого Тэда. – И сходств-то никаких..! Ммм!? Ну, говори уже, Тэд!

- Угу! Так и есть. Мы с тобой далеко не похожи… Но ты не видел меня в детстве. – Тэд раздвинул руки над головой, прокомментировав: - Я не всегда был лысым. Такое случается с возрастом. Возможно, ты тоже станешь таким… - И кроме головы Тэд показал на всё тело.

- Допустим, я в курсе, кто такая Любовь Герасимовна. И для нас обоих не секрет, что между мной и тобой идёт холодная война. В курсе этого и старик, - это также секретом не является. Но, когда я стал твоим сыном? Объясни мне эту не ясную вещь.

- Пожжжалуйста! – Прожужжал Тэд. Его взгляд опустился в пол, и он начал: - В пять утра по московскому времени, когда совершали обход медсёстры, разнося роженицам витамины и термометры, в приёмную роддома доставили женщину с огромным животом (небывало огромным животом). Она дико кричала, и большая часть больницы пробудилась от её душераздирающего голоса. Из рук она почему-то не выпускала странный предмет. На самом деле, предмет нестранен по своему виду. Напрашивается такое суждение по причине прибытия этой женщины в больницу в характерном состоянии…

- Что за предмет? – Не выдержал Елисей.

- Давай так, Елисей, - Сразу же выказал своё недовольство Тэд, - ты наберёшься терпения, и пока я буду рассказывать, не проронишь ни слова. Зализывай раны! А я всё скажу сам… Так вот, в больнице, и с ящиком, который пытались у неё забрать. Но она, ни в какую не соглашалась отдать этот предмет. Тогда решили не обращать на сумасшедшую внимания, а просто действовать. Схватки были настолько сильными, что дошло до того, что моя же… что эта женщина по всем показателям стала сходить с ума…

Елисей приподняв брови, смотрел на Тэда. Его оговорка заставила думать наперёд, не взирая на, и без того, очевидную историю.

- Так вот! Геее! Глаза её превратились в две мутные стекляшки. Постепенно она перестала кричать, как поначалу, но издавала странные разнообразные хрипы. Происходило всё чересчур быстро… По всем показателям женщина умирала. Вскоре её забрали в родильную. А спустя полчаса раздался первый детский крик, - это была девочка…

- Нел…

На звук Тэд поморщил нос, но замечание оставил при себе.

- Только эту девочку не так просто была достать из матери. Её «держал за ножку», как выяснилось, брат. Не ухватил он её ручкой! Нет! Он к ней прирос..! – Тэд указал на свою ногу (на голень). – Вот этим местом…

Для Елисея история не имела ни малейшей тайны. Всё сказанное Тэдом, кроме ящика, было Елисею известно. Так произошло рождение Нелли и Эрика. Только им не рассказали, что они сиамские близнецы.

- Вот! Так появились на свет твои брат и сестра.

Елисей в эту же секунду подумал, что история имеет крепкую основу, если Тэд, один из самых приближённых к деду уверен в его родстве с этими ребятами.

Елисей покривил в усмешке губы, заметив взгляд Тэда, обращённый на его эмоцию.

- Детей достали. А для их матери объявили смерть…

А вот это неожиданность, так неожиданность, подумал Елисей. Ведь он знает прекрасно, где проживают родители этой бестолковой парочки.

- Что? Удивлён? – Ухмыляясь, буквально выказал своё презрение Тэд. – Подожди немного, и дальше будет больше!

Елисей нахмурился. Почесал нос. Обратил внимание, что место укола не кровит; а руки и ноги работают вполне нормально и не немеют.

- По указанию ведущего врача собрались зашивать. Вдруг, кто-то сказал: «Там ещё что-то шевелится…!». Хм! Да! Благодари бога, что кесарили… Хотя, что я такое несу! Это же неизбежно!

- Я…? – Не сдержался Елисей. – За что это я должен благодарить… - Конечно, Елисей понял, к чему клонит Тэд. Но, это было также невозможно, как если бы потрогай он свои волос и скажи, что их нет.

- Да, Елисей! Следующий на очереди выйти на свет божий, именно, был ты! И тебя достали. Безмолвного… Бездыханного… Все думали, что мертворожденный, но приготовили адреналин. Только ты не пожелал такого укольчика... – Опять прозвучало это мерзкое слово. Но более мерзко уже было для Елисея не оно…

- Ты всех так перепугал своим криком, что присутствующий студент, и без того уже перепуганный, описался на месте... Ты был таким «дохлым», что все думали, ты однозначно, нежилец. Огромная голова с синюшным затылком; мелкий, что сволочь. – «Причём здесь такое сравнение?» - Елисей подумал без всякого замечания. – А врач так сказал: «Проживёт сутки – будет и дальше жить.» И, ты, сучёныш, прожил, и сделался таким сильным, что твои брат и сестра в сравнении с тобой стали выглядеть такими жалкими, что думали, у них отклонения. Они, конечно же, вполне здоровые, просто – обыкновенные. Ну, да ладно, сейчас не об этом! Дальше я хочу тебя поразить наповал, окончательно. И так, что там дальше-то было..? Ах, да! Увы! Но ваш отец оказался полным пройдохой. Я не предпочёл с вами возится..! Ну, согласись, куда мне вся эта «катавасия»! Ну, ладно, там, один! Но трое…! Да вам со мной, в гибель было б хреново! А мать?! Ну, это печально... – С показной наигранностью прозвучало это от Тэда.

Елисей сидел прибитый к дивану. Он прекрасно знал, как пролегли одиннадцать лет его жизни. Знал он, что Эрик с Нелли – это дети родителей, коим один из них (отец) приходился сын Эльдара Романовича. У них были отношения не очень, и сын Эльдара Романовича с неохотой принял предложение о сотрудничестве. А надо было взять в усыновление третьего ребёнка, но спустя четыре года после рождения Эрика и Нелли. В конечном итоге он согласился, но так, чтоб и духу его в его доме не было. Хотя и этим двоим рад не особо был. А ребёнок Эльдару Романовичу не только для утешения Любови Герасимовны понадобился. Особенный он был, - не лишь внешне, но и содержательно (умом привлёк, а точнее, лишь такой ум мог додуматься до одной идеи, которую долго искал Эльдар Романович).

А что касательно истории, рассказываемой Тэдом, то, вовсе бред выходит. Будто, сам Елисей из ума выжил. А вот из ума чуть не выжила Любовь Герасимовна, восемь лет назад, когда у неё единственный ребёнок умер. Эльдар Романович тогда и пустился по детским домам. Где он только не был! Скольких детей не видывал! Все не подходили. И, на, тебе, объехав полмира, вернулся в Россию, и там, где уже побывал трижды, увидел Елисея. Он сидел в стороне, отдельно от всех. На него и не думали показывать воспитатели. Когда Эльдар Романович спросил, кто этот мальчик, ему сказали, что он ненормальный. Мол, все дети, как дети, играют, веселятся, а он сидит целыми днями и молчит, благо, хоть ест, «…а то, глядишь, ещё подох бы…». Реплика Эльдару Романовичу, ох как, не понравилась, а заведующая спохватилась, да поздно уже было. Заведующую поменяли, а беловолосого мальчика старик забрал. Тогда Елисей познакомился с Любовью Герасимовной, но Елисеем он стал по просьбе Эльдара Романовича. Так звали её сына. Сходство было практически один в один. Когда Елисей увидел фотографию, то долго сидел возле трельяжа, одновременно рассматривая себя в три зеркала. Одно его привело в замешательство – тонкий шрам на щеке на снимке, и он заинтересовался так, словно нечто произошло с ним на самом деле, а он запамятовал. «А как же это ты не помнишь? – Спросила Любовь Герасимовна, и пояснила: - Отцовской бритвой распорол..! Я думала, будешь помнить всю жизнь!». И тут Елисей спохватился, ведь этого с ним не было, заметив за собой, как вжился в роль.

Любовь Герасимовна встретила Елисея, как, само собой разумеется – будто он жил с ней от рождения. Сходство было один в один. Она же ему понравилась. Лишь глаза её выглядели шальными, точно она возмутилась, и замерла. А так всё было хорошо, даже то, что она молчала. Елисей тоже разговорчивостью не отличился. Но язык общий они нашли – Елисей быстро освоил жесты, и чаще сам не произносил слов. А Эльдар Романович сделал замечание, что так, мол, и говорить не научишься. А мальчишка хотел было сказать, но разговор услыхала Любовь Герасимовна, и замахала перед стариком руками. Елисей собрался перевести, но Эльдар Романович погладил его по голове, объяснив, что понимает, о чём речь, и тут же добавил: «Это замечательно..!». Речь же состояла в том, что Елисей много читала, и делал это вслух. Откуда он научился читать? Это для всех осталось загадкой, даже для Елисея. Но пришлось принимать теорию Любови Герасимовны, - та утверждала, что сын её хорошим учеником оказался, и рано за книжки сам сел. А этот факт учесть следовало, но само так сложилось, верно, судьба распорядилась. А ещё: откуда он взялся! Конечно, как и все люди – он родился!

В детском доме Эльдару Романовичу рассказали историю (её он передал Елисею), в которой был замешан некий хиппи, что принёс ребёнка. Он долго пытался объясниться на ломаном русском, но затарахтев по-французски, убежал прочь. В общем, история осталась не ясной. И, собственно, чего ходить вокруг да около, а стоит заметить, - что и сделал Елисей, - какой бы неприятной не была история, предложенная Тэдом, но она явилась началом его жизни. И выходит, совсем не бред… И Елисей с ума не выживал.

- Раз я твой сын, то ты, получается, думаешь, что приходишься моим сонаследником..! – Прервав стремительный поток своих мыслей, и оборвав наигранную скорбь Тэда по смерти жены, Елисей сделал вывод, забегая наперёд.

Тэд тяжело и недовольно вздохнул. И упрекнув старика в плохом воспитании, посетовал словами: «Ты торопишься..!».

- Деда ты осудил. А себя? – Елисей пренебрегая тоталитарностью Тэда, которая начала угасать всё больше, смахнув с себя всякий страх и неприязнь, дал волю своим мыслям и соображениям.

- Что ты имеешь в виду? Что я себя должен осудить за вас брошенных? – У Тэда покривились губы в нелепой усмешке.

- Дед, в отличие от тебя, для нас постарался…

- А ты, что же думаешь, я не постарался..? – Поспешил дать ответ Тэд. – Ты думаешь, как вы оказались именно у Эльдара..?

Елисей впервые услышав имя деда без отчества, приподнял в растерянности брови.

- Удивлён! А ведь всё так! Я, хоть и мало приятного в себе имею, но понимая на тот момент свою слабость, поделился переживаниями со стариком. А он в свою очередь думать долго не стал, и всех троих взял под свою опеку. Эрика с Нелли, конечно, забрал сразу, а с тобой я не знаю почему, замешкался… тогда не знал… но подумал... – Тэд сделал паузу, ненадолго, затем спросил: - Вот ты скажи мне, пожалуйста, Елисей, кто твоя мать?

Сказать, что не помнил, Елисей не предпочёл, и решил в тот момент схитрить.

- Известно, кто! Любовь Герасимовна! – С лёгкой долей удивления, сыграв на настроении, ответил Елисей.

- Хм..! – Тэд выдохнул смешок.

Не дожидаясь от него продолжения, Елисей продолжал по-своему.

- Ещё сейчас скажи, что она не моя мать! Что меня она усыновила, а настоящая умерла. И ты мой отец! Да? Ты это хочешь мне сказать? – Не смотря на допустимость правды со стороны Тэда, Елисей решительно принял позицию.

На кону было всё. Елисей не думал, что он так скоро окажется лицом к лицу с противником. А Тэд, намеренный победить, никак не думал, что его соперником станет его сын. Эльдар Романович подложил ему свинью, зная наперёд намерения Тэда.

Теперь все знали, что игра подходит к концу.

С одной стороны было неверным решением привлечь последнего писателя. С другой – смерть Эльдара Романовича выглядела бы неожиданной, но в то же время на руку для Тэда. Писатель загнулся за решёткой, и это вышло, как нельзя, кстати. Теперь, всего да ничего, надо дождаться, когда умрёт старик. И тогда его фигуры передвигать станет некому…

- Что с Нелли? – Спросил Елисей, не дожидаясь ответа.

- Да жива она! Что с ней станется?! – Спустя паузу Тэд последовал с предложением: - Я знаю, что всё подписано на тебя! Но, согласно закону всем должен распоряжаться опекун...

- Какое отношение имеешь к этому ты? – Задал Елисей вопрос, понимая, что единственным опекуном является Любовь Герасимовна.

А Тэд встав со своего места, направился к сейфу. Там он, недолго порывшись, достал папку. С ней он вернулся в кресло.

- Вот, значит, смотри..! -  И Тэд начал зачитывать документ об осуществлении опеки над каким-то неизвестным Елисею человеком со странной фамилией Демончук. В договоре указывалось, что некий, также Демончук (разница заключалась лишь в инициалах), является законным опекуном первому с момента освидетельствования смерти лиц осуществляющих опеку и попечительство… Документ имеет несколько пунктов, в которых говорится о разных отклонениях и преимуществах в случае форс-мажорных обстоятельств. И казалось бы всё бы ничего (ясно на что старательно указывает Тэд), если бы не одно веское «НО». Кто такие эти два человека, о которых идёт речь в представленной бумаге?

- Кто такие, эти Демон… чуки…? – Прерываясь, и для поправки заглядывая в документ, задал вопрос Елисей.

- Это ты верно подметил: «демон…». Два демона – отец и сын…

- Ты… - поспешил с уточнением Елисей, - хочешь сказать, что эта дурацкая фамилия, которую, получается, носишь ты, принадлежит и мне..?

- Ну, чего ж дурацкая..? – Подёрнул брови Тэд, не ясно выражая свои эмоции, то ли обидевшись, то ли гордясь. – Да! Это твоя фамилия!

- И Эрика с Нелли?

- На них тоже документики лежат… - Кивком головы Тэд указал на сейф. – На всякий случай. Но они мне не нужны.

- А тебя ничего не смущает, демон ты наш? – С издёвкой прозвучал вопрос Елисея.

- Что? Что меня должно смущать? – Тэд странно сложил бантиком губы, и стал выглядеть по-идиотски. Елисей представил его сэлфи, и сдержался, чтоб не рассмеяться.

- Я не Демончук. Я Острый…

- Ты отсюда всё равно никуда не выйдешь, пока мы не решим с тобой дела до конца. Там, в сейфе находятся ещё документы. Их важность будет повесомей этой бумажки. Там лежит оригинал сего акта, свидетельство о рождении, подтверждающее, что ты Демончук Валентин Теодорович…

- Кто..!? – Не удержался Елисей, и расхохотался.

- Также документы, свидетельствующие о передачи наследства в руки опекуна, то есть в мои руки… - Не обращая внимания на хохот Елисея, Тэд говорил своё. А Елисей рассуждал далее, но старался держать себя в руках, чтоб не раскрыть всех карт.

- Смотрю на тебя, и диву даюсь! Ты взрослый человек, а такой глупый и недалёкий. Ты точно, живёшь в каком-то своём мире! Не зря говорил дед! Ты, что, вот так убеждён, что всё у тебя выйдет? Я понял! Ты хочешь, чтоб я сейчас подписал кучу бумажек… Но я несовершеннолетний, и права подписи не имею…

- Их и не нужно… подписей… Мы просто выйдем отсюда, как поладившие отец и сын… точнее я выйду, а ты останешься. Всего на всего.

- Как ты ловко придумал! Как ты представляешь себе моё согласие?

- А это уже другой вопрос… - Видно было, что Тэд вёл себя растерянно и всё более несобранно.

- Вопрос вопросом, а что ты будешь делать со всем тем, что является, как ты говоришь, наследством? – Оттенок сарказма исходившего от Елисея приобретал очевидную яркость.

Тэд раздул и без того пухлые щёки, сделавшись шариком. Затем раскрыл рот, и с шумом выпустил воздух, а за ним и возмущение:

- Будто не ясно, что делают с наследствами..! Укачу куда-нибудь на моря… или, вон, на океан подамся…

- К океану…

- Что?

- К океану, вернее будет сказать…

- Без тебя знаю! – Со злобой возмутился Тэд. – Мы, хоть и не вундеркинды, но всё же образование порядочное имеем.

- Ага…

- Что «ага»?

Елисей стал чувствовать себя свободно. Его теперь не задевала слабость; страх ушёл. Он оценивал ситуацию в свою пользу, не взирая на визуальную разницу сил. Теперь Елисей не был беспомощной «гусеницей в коконе»; его не тошнило, как несколько минут назад, - он ощущал в себе вернувшиеся силы, в которых был уверен. В глазах Тэда он, конечно, был всего лишь мальчишкой, с какими-то там детскими претензиями. Тэд совершенно не знал своего сына.

- Просто, ага. Согласен! По поводу образования я согласен. Оно-то порядочное…

- А я, значит, непорядочный..?

- Я ничего не говорил…

- Но уверено намекнул… дал понять…! И вот сейчас! - От Тэда, точно уходила вся сдержанность – он проявлял себя нервно и был готов наброситься на мальчишку.

По рассказам Эльдара Романовича, Елисей представлял себе Тэда, как более слаженного человека, а ни как неуравновешенного.  

- Похоже, ты сильно кипятишься. – Спокойным тоном сказал Елисей, и сам себе задал вопрос: «Как будем отсюда выбираться?».

Будучи изолированным от Тэда, Елисей для него был той закрытой частью мира, вход в которую ему был не то что неизвестен, он о нём даже не задумывался. Помнить, что у тебя есть сын, на которого переписаны несметные богатства с безграничной властью (хотя власть попробуй удержать), нельзя сравнивать с положением, когда ты знаешь о человеке, хотя бы поверхность, не говоря уже о его глубоких качествах.

Тэд покачивал указательным пальцем в сторону Елисея. А Елисей подумал: - Тэд ли это..? «Уж больно парень нервный..!» - добавил он мысленно комментарий и тут же усмехнулся на слово «парень», которое было не по возрасту.  

А Тэд не думая, что остался обманутым, напротив, расценивал ситуацию выигрышно для себя. Что-то вышло само собой, а что-то сделал он.

- Опять ты смеёшься..! – Выражение лица Тэда снова обрело ту серьёзность, с которой он начал с Елисеем разговор.

- Прости! Это всё мысли! – В игривой форме дал ответ Елисей.

- Хм! Ну, да, детские фантазии..! – Тэд, верно не воспринимал Елисея всерьёз. Он таки думал, что перед ним сидит всего лишь мальчишка, - такой же инфантильный, как тот же Эрик, та же Нелли, как уйма тех детей, что наполняют улицы, школы, прогуливают уроки, отказываются слушаться родителей, лишь потому, что им так вздумалось, а не по рационально расцененной ситуации. – Понимаю! Сам был ребёнком. Ещё тем был ребёнком!

«Знаем, каким ты был ребёнком..! – Мысленно стал рассуждать Елисей. – Если, конечно, дед не выдумал… Да, и Любовь Герасимовна. Хорошая женщина! Где она? Что этот выродок с ней сделал!?» – Елисей возмущался, но, как и, пряча в мыслях все эти слова, он старался скрыть эмоции.

А Тэд продолжал гнуть свою линию:

- Значит, смотри! Как бы для тебя это по-идиотски не прозвучало, но ты останешься здесь. Связывать я тебя больше не буду. Я понадеюсь на твоё здравомыслие, которым, как я наслышан, ты отличаешься. В доме ты найдёшь предметы тебя интересующие, еду, которую ты любишь, игры, в которые привык играть. Спать для себя выберешь место сам, здесь его хватает… Но, я точно знаю, какое место ты определишь. Твои предпочтения мне известны…

- А если я надумаю сбежать? – Оглядываясь по сторонам, спросил Елисей. – Ведь, не на одном окне нету решёток…

- Нету! – Также перебил Елисея Тэд. – И двери не замкнуты. И калитка с воротами не на засовах… Пожалуйста, твоя воля!

- Но…

- Смекаешь. Имеется такой пунктик. Не смотря на все открытые просторы, жить ты будешь в окружении охраны.

Тэд встал с кресла, и пошёл к одному из окон.

- Подойди… - Коротким взмахом руки, не отворачиваясь от окна, Тэд позвал Елисея. – Смотри.

По всему подворью находились псы. Одни валялись, другие что-то вынюхивали, кто-то из них, чувствуя взгляды, настороженно смотрел на окно.

- Как видишь, уйти тебе не так будет просто..! Смекаешь? – Не поворачивая головы, спросил Тэд. – Думаю, да!

Тяжело развернувшись, он отправился обратно в кресло, где благополучно усадил своё громоздкое тело.

А Елисей, не отрывая взгляда от одного пса, обратил свежее внимание на движения Тэда. Ему они показались какими-то не естественными, словно что-то его телу мешало. Понятное дело, что человеку такой комплекции всегда трудно двигаться, но здесь была явная не состыковка природы с чем-то искусственным.

Собрав документы в папку и, посидев ещё немного, Тэд снова поднялся. На этот раз ему было ещё труднее это сделать.

Елисей лишь наблюдал.

Тэд, с трудом справляясь с собой, отправил папку в сейф. А замкнув его, похлопал по дверце со словами: «На старости лет у моря поживу, глядишь по-человечески..!».

- Ну, я думаю на этом, пока всё. Когда я вернусь, ты, надеюсь, ничего с собой не сделаешь!

После такой странной беседы, Елисей остался один. Он сидел на диване, на том же месте, как и вовремя разговора с Тэдом. Он прокручивал в голове свежие новости и пережитые за последние сутки события. А понимая, что не в силах рассудить так, чтоб расставить всё на свои места, и выйти из положения, Елисей слез с дивана с намерением совершить обход по дому. Но, только он собрался ступить шаг, как услышал шум за окном. Это скулили, а затем начали лаять «охранники», явно чем-то обеспокоившись.

Елисей подошёл к окну.

Картина, которую он увидел, ошеломила его.

                                             4

Концы в воду…

. . .

(Мясное подворье; последние шаги; «Язык без костей»)

   Картина, представшая глазам Елисей, ошеломила. Но шок был не от того, что устроили «охранники» подворья, а когда вышел Тэд.

Всё тот же тучный человек, выйдя из дома, направился уверенным шагом к воротам. Точнее, собирался к ним направиться, но оказавшись на середине ступенек высокого крыльца, был встречен собачьим скулежом. Одна из псин, резво подбегая, как это бывает, когда ждёт от хозяина ласки и кормёжки, мгновенно изменила своё решение, оказавшись в двух шагах от человека. Она замерла с рыком, вздыбив загривок, оголив зубы. Хвост, застыв трубой, уже не был радостен, как прежде. В поддержку ей, семеня мощными лапами, подбежала такая же всклокоченная агрессией собака, и уставила свой оскал в направлении, как Елисей уже понял, псевдо хозяина. Затем подтянулась третья… четвёртая… туда же подбежали ещё три.

Елисей не мог разобрать, что говорил человек, но виден был его испуг. Он пытался успокоить животных, а те не в какую не собирались признавать его за своего, подступая всё ближе.

Неизвестно на что рассчитывал этот человек, когда надумал рвануть к воротам. Хотя, что к воротам, что обратно в дом – исход ясен.

Псы, как один набросились на чужака, повалив его на землю. Откуда-то примчалась очередная свора из пяти здоровых сучек. И вместе они устроили далеко неприятное зрелище.

Елисей слышал, как потерпевший кричал, зовя на помощь. И было странно, что он всё ещё мог кричать. Собаки нещадно разрывали бедолагу на куски. И можно было закрыть глаза от вида крови, но… её не было, в то время, когда по подворью уже было изрядно нарвано ошмётков. Елисей хотел всё рассмотреть. Отдалённость не позволяла ему разобрать, что же происходит на самом деле. Единственное окно в кабинете ограничивало просмотр. Придя же в себе, Елисей побежал искать выход из дома.

Пробегая по коридору, он слышал призыв о помощи, силы в котором становилось всё меньше.

Наконец, добежав до нужной двери, Елисей прильнул к окну, - он знал, что в таком большом доме оно обязательно здесь должно быть.

А на улице уже появилась кровь. Человеческого крика слышно не было, лишь рычали и лаялись между собой собаки, стараясь «поделиться». Две из них затеяли драку.

Елисею нечего было уже рассматривать. Он задёрнул штору. И мысль о том, как быть дальше, погрузила его в рассуждения.

                                                .

Святик заказал зелёный чай с мелиссой.

Тамара попросила двойной кофе со сливками и пачку «Парламента».

Посмотрев на часы на правой руке, левой, Тамара на них махнула, с репликой: «Времени вагон!»

Но никакого «вагона» не было. Святик тоже посмотрел на часы обладательницы, и в голове у себя прикинул, что осталось по подсчётам всего на всего сорок минут. Ехали от Невинномысска два с половиной час, когда должны были ехать, максимум – полтора. Задержала большая авария, перекрывшая движение. Потом, не так уж близко оказалось кафе предложенное Тамарой. В общем, до взлёта оставалось попутчице Святика меньше часа.

На лице женщины, Святик, - как ему показалось, - мог многое прочитать. Не такое уж сложное оно было. Но мысль о том, что он ошибся даже в простых вещах, о которых он думал наверняка, возвращала его на место.

Опустив глаза в чашку с чаем, Святик постарался не смотреть на Тамару. Она же высыпав в кофе сахар из двух стиков, размешала, сломав сливочно-шоколадное творчество бариста в виде цветка, напоминавшего орхидею, что лежала на «облаке». Затем отпила, и отставила в сторону, взявшись за пачку сигарет. Женщина, явно не торопилась. Святик, старательно прогоняя от себя «дух аналитика», вопреки протестам, рассуждал о поведении Тамары. Она, покопавшись с пачкой, освободила её от плёнки, вытащила изнутри фольгу и, скомкав, стала искать, куда выбросить. В итоге, положив непотребство на стол, достала сигарету, и зачем-то взглянув на небо, сделала глубокий вдох. После этого ритуала она, наконец, закурила.

Теперь Тамара, глубоко вовлечённая в процесс, совершая глубокие затяжки, с шумом выпускала дым и, как вообразил Святик, погрузилась в глубокие мысли.

Святик посмотрел на часы Тамары. На фоне всего происходящего этот предмет занял особое место (как на картине Сальвадора Дали), - Святик наблюдал за стрелками. Они, то ускорялись, то замедляли свой шаг. Святику некуда было торопиться, так как не было положенной цели. В его голове происходила работа на уровне сюрреализма – знание состоит в том, что время течёт по определённому графику (как обычно), но здесь стало происходить что-то странное. Часы, словно послушно следовали за действиями своей хозяйки – по мере того, как она втягивала в себя дым сигареты, стрелки на часах ускорялись, когда же она опускала руку с сигаретой на стол, время замирало. Точно сжигая секунду за секундой, женщина по-хозяйски использовала часть своей жизни, а с нею и жизни Святика.

На эту мысль Святик одёрнулся, оглянулся по сторонам; Тамара закашлялась, пытаясь что-то сказать. Она раскраснелась, положила дымящийся окурок в пепельницу. А Святик вернулся взглядом к часам, которые шли и выглядели, как самые обычные часы, - но он подумал, как важно дорожить мгновением, что способно, буквально просочиться сквозь пальцы, лишив всякой возможности им воспользоваться.

Женщина, продолжая кашлять, приходила, всё же, в норму, и, опешив, смотрела на Святика. В её глазах зрел выговор. Она была возмущена. Святик увидел это, когда пришёл, вскоре в себя, и поспешил подать стакан воды. Тамара отмахнувшись, «выстрелила»:

- Вы в своём уме, молодой человек! Так пугать женщину в моём положении..?!

- Простите! – Смутился Святик. Но одно смущение сменилось тут же другим: - Положении..?

Тамара, раскрыв широко глаза, и расставив руки ладонями вверх, скривила рот, который сразу выдал:

- Ну, не в том…, естественно… Вам сколько лет, что вы такой потерянный..?!

- Нет, …я, просто… - Святик хотел было объясниться. Хотел начать рассказывать свою странную историю, но остановив сам себя, он не решился на этот шаг, посчитав, что хватит с него откровенностей. И чужих, и своих…

- Что, просто…? – Сквозь мысли Святика просочился вопрос.

- Простите..? – Задал он свой.

- Бог простит! А я спрашиваю, что, просто? Вы говорите: «Нет! Я, просто…».

- А-а-а!

- Ну, слава богу!

- Я, просто, сильно устал. И мне бы хотелось, хорошенько поспать. Как следует выспаться… - Святик блукать в своих мыслях не привык, но сейчас он ничего поделать с этим не мог. Его накрывала волна отчаяния вперемешку со жгучим желанием зарыться под одеяло, надёжное, верное одеяло его бабушки, там – в далёком детстве, где не было забот. Он это помнил, и вспомнил теперь, сидя перед непонятной незнакомкой по имени и отчеству его матери, с которой не было так спокойно, как с бабушкой. Но всё оборвалось с её уходом в мир иной (или, как сказал Эльдар Романович: «…на тот берег реки»), когда ему было двенадцать лет. А потом материнские попытки воспитания через тяжбы и непонимания. У бабушки получалось всё просто. С ней было легко и понятно. И хотелось быть хорошим и послушным. А если вдруг совершался какой-то проступок, бабушка не ругала, а Святику было стыдно, и он всячески старался загладить свою вину.

- Вы знаете, молодой человек, а я, ведь, психолог. И кабинет личный имею. Хотите поговорить? Выговориться..! Я даже научать не стану. Вижу, что вы человек, на самом деле умный грамотный, просто запутались в чём-то, малость. А-а? Так что? Давайте?..

Святик взглянул с тонким сомнением на Тамару. То, что сомнение было тонким, - так воспринял себя он, к тому же Тамара не заметила его реакции на её предложение, ну, или сделала вид (психолог всё-таки).

- С чего обычно начинают? – Вопросил тонко сомневающийся Святик, улыбаясь, где-то там, глубоко в душе. Ведь на самом деле, женщина (Тамара) выглядела далеко не как психолог. Как кто угодно, но, только не психолог.

- Все по-разному стартуют…

- С-сартуют..? – Улыбка в глубине души стала шире. Святик не смог сдержать её и на лице.

- Вас пугает мой сленг? Если так, то я постараюсь говорить иначе.

Святик покачал головой.

- Не-не-не… Всё нормально! Можете так…

- Ну, чего же так?! Если вас не устраивает, то зачем вы лукавите?!

На сказанное Святик приподнял брови, прикрыл глаза и, покривив левую щеку в косой иронической улыбке, выразил усомнение.

- То-то и оно, что вы и сами-то не знает ничего…! Говорите уже! Начинает с того, что на ум приходит первым..!

Тамара закурила вторую сигарету, вдогонку отпив крупный глоток латтэ.

Часы указывали на утечку времени ещё на двадцать минут.

Святик не отрывая руки от стола, приподнял указательный палец. Тамара посмотрела в сторону указанного направления.

- Что? Время?

На вопрос Святик ответил кивком головы.

- Время нам позволяет…

- Думаете?.. – Спросил заискивающе Святик.

- Я не думаю! – С особым восклицанием, которое было очень тихим, но выказывало несравнимое возмущение, дала ответ Тамара. – Я уверена!..

Понимая, что пререкаться, более чем, нет никакого смысла, Святик начал с вопроса:

- Вы верите в то, что Христос когда-то был?

От такой неожиданности Тамара поперхнулась дымом, а от чашки с кофе спешно одёрнула руку. Занявшись кашлем, она, старательно освободив свои лёгкие, затушила окурок в пепельнице, и, сложив руки в замок, уставилась на Святика.

- Ну, понимаете… - Продолжал Святик, - если смотреть с исторической…

- Знаете, что мне это сейчас напоминает…! – Оборвала его Тамара. – Мне вспоминается роман Булгакова… ну, знаете…, когда поэт, редактор, а затем ещё и сатана…

Святик, соглашаясь, покачал головой.

- Не могу утверждать! – Переменилась Тамара. – Не могу, потому что в школе на уроках истории нам этого не рассказывали. Церкви были для нас закрыты. А теперь, когда свободно можно верить хоть в Бога, хоть в чёрта – не выходит. Не получается у меня проникнуться. Мои ровесники – многие из одноклассников и друзья-знакомые и помоложе, и постарше, - смогли поверить. А я нет. А вас, что так беспокоит?

- Меня озадачила одна история…

- Какая же..?

- Когда Христос был в пустыне…

- Там мало, что написано…

- В смысле, мало?..

- Ну, там, …знаете…, он пришёл в пустыню, ничего не ел, не пил, молился, а по прошествии сорока дней взалкал, и подошёл к нему сатана… Что там с ним всё то время было? Лишь последние шаги. Почему не описано, как ему удалось выжить, без той же воды? Сколько человек может без питья прожить? Если не ошибаюсь три дня…

- Об этом я не подумал сразу. – Отреагировал Святик с удивлением.

- Но вас, значит, не этот момент озадачил! Какой же?

На часах до отлёта оставалось минут семь.

- Да не смотрите вы на часы! Давайте поговорим… Ну, в этой короткой истории вас что-то заинтересовало в беседе с дьяволом..?

- Да! Верно замечено, что он в пустыне находился без всякого провианта. И солнце там пекло так, что с ума сойдёшь. И как вы говорите «последние шаги».., - они ведь могли быть, действительно, последними..!

- Могли! – то ли Тамара понимал, к чему клонит Святик, то ли проявляла профессиональный интерес (когда необходимо, не смотря не на что).

- Привидится всё, что угодно… Вот, кстати, вы психолог, - значит должны быть в курсе, что с рассудком происходит.

- В общем-то, да..! Но это больше по психиатрии… - Затянуто ответила Тамара. – Но я с ней тоже соприкасаюсь.

- И, как вы думаете, если он и был, и ситуация такая была, не галлюцинации ли то были?

- Ну, описан же Сын божий. – Противореча своему неверию, ответила Тамара. – М-да, звучит с моей стороны странно. Но это предположительно. А, вообще, подметили вы верно. Только, зачем задаваться этими вопросами? Не понимаю!

- Меня удивила сила этого человека…

- Вы всё-таки верите в его жизнь на земле.

- Не знаю! Больше, нет, чем, да!

- Странный вы какой-то. Вас всё время так «плющит» или всё же что-то произошло?

Не обращая на стёб внимания, Святик продолжал.

- Он мог от невыносимости решить пойти на самоубийство? Рассудок его мог помутиться?

На каждый вопрос Тамара отвесила по кивку.

- Вот и я так думаю, что мог. А значит, представим, что ему представился храм, на который он взобрался, - но на самом деле, залез на какой-нибудь отвес, обрыв, скалу. И стал бороться с самим собой, и совладал…

- Ой, молодой человек, смотрю, что у вас крыша изрядно подпортилась. – Оборвала Тамара поток мыслей Святика. – Вы, случаем, не из тех, что суицид решили учинить? Теперь вот боритесь с собой…

- Почти неделю назад я стоял на парапете четырнадцатиэтажного дома, в котором, собственно живу, но меня остановили мысли. Я стал думать над своей жизнью. Мысли пришли в голову без всякого труда. Я не старался, чтоб они появились, - пришли сами собой. Кто-то говорит, что с приближением смерти человек видит всю свою жизнь, - она пролетает мгновенно. Но тут было совсем другое. Я уже и не собирался умирать. И уж тем более не умирал, валяясь где-то там внизу на асфальте. Не считал я, и не считаю, что моя жизнь какая-то не благополучная была. Хотелось, лишь, избавиться от одного навязчивого человека. Но так произошло, что кроме этого человека появилось намного больше проблем. И вот парадокс: мне не хочется умирать…

- А тогда хотелось? – Отпивая кофе, спросила Тамара.

Этот вопрос не задавал себе Святик, и поэтому задумался. Он помнил, какой сплин навалился на него тогда – на крыше, тут же заметив, что теперь его одолевает лишь злость и неприязнь. И единственное, что ему хочется, это жить спокойно, где-нибудь в незнакомом месте. Но тот сплин может и не был таким могучим, что не заставил сделать последний шаг. А может, это он сейчас совершает последние шаги – недельку-другую? Только вопрос Тамары, как нельзя, кстати, пришёлся, и Святик спустя двухсекундную паузу, уместившую в себе мыслей на страницы три, выдал ответ.

- По крайней мере, нежелания жить не было.

- Вот…

А что «вот» - было непонятно.

Тамара: - А сейчас?

Святик: - И сейчас.

Тамара: - Когда больше?

Святик: - Больше чего, умереть или не желать жить?

Тамара: - А какая разница?

Святик: - Ну, там – жить?

Тамара: - Но вы сейчас сказали: не желать жить. Значит, без разницы?

Святик: - Не желать жить, это ещё не умереть...

И Тамара на этом месте встала в ступор. На её лице читалась задумчивость. Она не выглядела так, как раньше намеревалась словом задеть за живое. Всё-таки она, действительно психолог, делал выводы Святик. Вопрос: как она помогает людям? Прийти к такому выводу Святика заставил не ступор Тамары, а находить ответы не дожидаясь вопросов. И коль уж она ведёт себя так развязно, то заставляет усомниться в эффективности своих лечений. Хотя, какие там, к чёрту ответы…

- Хорошо… - опомнилась Тамара, - сейчас вы, как себя чувствуете?

- Я же уже сказал, всё в порядке..!

- Тогда нужна ваша помощь..!

Святик посмотрел на незнакомую ему женщину. При этом он даже постарался отодвинуть в сторону её имя. Затем оглянулся по сторонам и опустил глаза на часы.

- Да! Вы правы, я опоздала на самолёт! Я действительно лечу, но позже. Не отбросят старики «концы в воду» Средиземного моря.

Женщина рассмеялась собственной шутке так, будто её повеселил небывалый клоун. Её поведение сильно напоминало манеры сумасшедшего человека, и Святику захотелось прописать ей в показание, как минимум, трижды в неделю посещение психиатра. Но этого он произносить вслух не стал, а лишь покривил уголком рта вслед за душой. А женщина, тут же откашлявшись, точно, поправляя отсутствующий галстук, потеребила указательным и большим пальцами трахею.

Крепко зажмуривши глаза, она их резко открыла, и вытаращилась на Святика.

- У меня к вам ещё один вопрос на последок… Какая связь между вами и Иисусом Христом?

Святик, вместе с тем, как прозвучал вопрос, в ту же секунду вспомнил Алексея с его рассказом в кабинете, параллельно вообразив Эльдара Романовича со словами: «Может Христос забрал всех тех людей, а вам дал ещё шанс…». Может и ему так – Бог не позволил перешагнуть черту отделяющую жизнь от смерти, только за тем, чтобы он (Святик) смог изменить свою жизнь?

К горлу подкатила тошнота, и закружилась голова. Такое бывало, когда к нему подходили с проповедями или просто задавали религиозные вопросы. Святик понял, что он сам послужил мотиватором этого состояния.

- Я, видимо, неправильно поставила вопрос… Что вы хотели сказать этой историей в пустыне?

И Святик представил себя сидящим на камне посреди песков. Дул горячий ветер, но почему-то продувал до дрожи насквозь. Он чувствовал себя далеко не сыном божьим и, зачем-то ел кузнечиков, время от времени пролетающих мимо него, - скорее всего, как делал это Иоанн. Вместо сандалий на нём надеты были неудобные кеды, жутко жмущие до онемения ног. Мёда не было. Одно дерево, сухое до последней ветки, трещало под напором ветра, вот-вот грозя рассыпаться на щепы. Солнце пекло; во рту пересохло, язык прилип к нёбу, губы полопались до крови – вкус железа навязывался до тошноты; небо с землёй кружились вокруг, камень, на котором сидел Святик, вылетал из-под него, и с намерением врезаться в голову летел мимо, снова туда, откуда сорвался. Голубой и жёлтый цвет перемешались до такой степени, что в глазах Святика всё позеленело. Горечь подступила комом к горлу. Сквозь зелень стали проявляться какие-то образы, - нет, это не были люди, но чёткими ровными линиями рисовались стены (почему-то детской рукой). Рука появилась неожиданно, как впрочем, возникло всё, даже сам для себя Святик стал неожиданностью. Он ощутил на себе бороду, и подмигнул себе же со стороны, когда сидел в машине, а затем разговаривал сидя за столиком в кафе, поправляя вечно съезжающие по носу очки, говоря, что он дурик, сел не за тот столик. И снова стены. Он смотрит свысока на свой двор, где что-то колотят, много курят, выгуливают собак, снимают его на камеру. Внизу натянули навес, полосатый, точно матрац. «Это булочная.» - Подумал Святик, и сошёл с парапета. Пролетая, он повернулся к зданию, с которого падал, извлекши мысль: «Как так?! Ведь это церковь..! Та самая церковь..!». На эту мысль отозвались многоголосно птицы. И он опустил взгляд. Там больше не было ни булочной, ни строителей, ни собак, - кладбищенские деревья окружали могилы, грозя наколоть его на свои кресты. Святик зажмурил глаза, - да так, что стало непереносимо больно, и резко их открыл. Теперь под ним оказалась пропасть, тёмная, беззвучная пропасть с непроглядным дном. А может и вовсе бездонная... А потом он услышал голос похожий на голос Эльдара Романовича. Что говорилось, разобрать ничего не получалось. Слова слетали с зоны понимания, рассеивались по всему сознанию беспорядочными звуками. Голос забасил, растянулся, до той степени, что подумать можно – «затих», но он в амплитудном движении стал возвращаться обратно, вернувшись в исходное положение, двинулся дальше, став женским. Незнакомый женский голос произносил беспорядочные звуки, формируя их в слоги, затем в слова, а далее Святик услышал целое предложение: «Молодой человек, очнитесь!».

Глаза открылись, и увидели на фоне голубого неба золотую шевелюру.

- Молодой человек, очнитесь! – Повторила шевелюра, проведя рукой мимо лица. Резкий запах ударил по затылку изнутри, ворвавшись через нос. Нашатырь.

«Чёрт возьми! Что произошло? Я, что опять в обморок упал?! Да сколько можно?! Считай, за неделю – трижды!»

- Хватит..! – Произнёс Святик. Ему слова его показались глухими и еле слышными.

- Да не кричите вы так..!

Как оказалось, Святик крикнул.

- Сейчас люди, как сбегутся – будет нам!

Что так пугало в людях эту женщину, Святик понять не смог. Ведь кто-то мог бы оказаться из них врачом, и эффективность помощи возросла бы на порядок выше… Там, конечно, кто его знает… Но это лирика. С печальной и неизбежной реальностью…

- Встать можете? Давайте руку.

Вскоре Святик снова сидел на стуле. Оглянувшись по сторонам, он увидел всё то же кафе, куда пришли они с Тамарой… Вокруг были Минеральные Воды, а неподалёку заревел, взлетая, самолёт. Святик резко повернул голову туда, где были часы на руке женщины. Но часов почему-то там не обнаружил, они были надеты на другую руку, и почему-то выглядели иначе. Святик растерялся.

- Что с вами? – Спросил незнакомый женский голос. – Вы что-то потеряли?

И Святик одёрнулся, когда увидел перед собой Любовь Герасимовну.

- Как от чумной, от меня вас передёрнуло! Нельзя так! Нервы свои надо беречь!

Святик хотел сказать, но онемев от такого, решил, что они поменялись местами (теперь он нем, словно рыба).

- Ничего! Скоро попустит! Я подожду.

И Любовь Герасимовна позвала официанта.

А Святик лишь наблюдал за происходящим.

Через минуты две, принесли чек. Женщина немедля рассчиталась. Наваленное на стол барахло сложила в сумку (сигареты, зажигалку, салфетки влажные, одноразовые платочки, помаду морковного цвета, которой предварительно подправила губы). Затем порывшись там же, в сумке, достала ключи, встала из-за стола, и, качнув головой, сказала:

- Хватит тут сидеть! Поехали в другое место…

Святик, шокированный происшедшим, встал, и пошёл за женщиной. На ней снова было то крепдешиновое платье с белым воротничком – платье, в котором она была в кабинете Эльдара Романовича.

- Куда мы едим? – Спустя получасовую паузу молчания спросил Святик.

- Тут не далеко есть ресторанчик... Так вы мне объясните смысл связи вас и истории в пустыне или снова начнёте бухаться в обморок? Вы знаете, кого мне напоминаете?... Не надо, не стоит напрягаться с ответом. Я сама. Вот смотрю на вас, и с одной стороны вижу сильного человека с блестящими способностями лидера, когда с другой стороны вы, как тот «чебурашка».

- Почему это «чебурашка»?! – Это сравнение, явно не понравилось Святику, и он высказал вопрос с долей возмущения.

- Да не обижайтесь вы так..! Я вовсе не хочу вас обидеть. Насколько мне известно, вы на этой недели повадились в обмороки падать. Выходит – чебурахаетесь без конца…

- Я знаю историю чебурашки! – Оборвал Святик женщину. – Не вижу с ним никакой параллели..!

- Обиделись всё-таки…

- Это опять подтверждает то, что нет никакой параллели…

Любовь Герасимовна, не поняв иронии, посмотрела на Святика, нахмурив брови.

- Чебурашка не имел свойства обижаться. Он даже не мог понять, когда грустит.

- Похоже, детство ваше прошло-таки с интересом...

Святик ухмыльнулся на издёвку.

- Признаться честно, я не читала, - и таких подробностей не знаю.

- Зато, весьма хорошо вам известны подробности моей жизни, как я посмотрю…

- Не так чтобы подробности. – С холодным тоном ответила Любовь Герасимовна. – Кое-что известно...

- А зачем? Хотелось бы мне знать! – Повернувшись к женщине, чуть ли не с напором продолжил Святик.

- Не кипятитесь вы так! Я вам всё объясню...

- Уж постарайтесь! И что за у вас всех манера – говорить одними и теми же словами, с одной и той же интонацией?! Как будто докопаться стараетесь и одновременно успокоить.

Любовь Герасимовна не спеша вела машину. Она не торопилась. Стрелка спидометра не переступала рубеж цифры «60». Женщина не стремилась быть первой на дороге. Её все обгоняли – она не реагируя ни на что, продолжала управление своим средством, аккуратно останавливаясь перед пешеходами, пропускала, и ехала дальше. Бережно тормозя, и мягко выжимая сцепление, трогалась на светофорах, дожидаясь зелёного света. Ей сигналили нетерпеливые водители, а она, словно не существовало никого, двигалась по дороге.

Святик только сейчас, - в этот момент, - поймал себя на мысли, что стоило бы поинтересоваться о способности женщины говорить. Но он не нашёл смысла, понимая, что потратив на это силы и время, он не откроет для себя ничего нового. И будет очередная выдумка…

Вскоре, миновав черту города, подъехали к высокому двухэтажному дому, похожему на старую усадьбу. Дом не был обнесён забором, зато окружён высоченными толстоствольными деревьями. Это были дубы, акации, клёны. Ещё было много трав, цветов и… кошек. Кошки были повсюду, начиная с того момента, как приблизились к поместью. Святик сразу вспомнил огромного кота в доме Любови Герасимовны.

- Приехали.

Святик решил не думать ничего лишнего, а выйти из машины, и устремить свой путь дальше в неизвестность, не взирая на возможную опасность, может быть, даже большую, чем уже была.

Почему он не сопротивляясь согласился ехать? Наверное, в этом был он весь, - встав перед чем-либо, что располагало свойствами загадки, он делал к тому шаг, а затем шаг за шагом продолжал до тех пор, пока не получал ответа. Но такой силой могла обладать лишь та ситуация, которая лежала в рамках его интересов.

- А вы любопытны Святослав… - Констатировала Любовь Герасимовна, идя рядом. Настолько рядом, что чувствовался запах её пудры. (В этот раз от неё не разило рыбой). К пудре был примешан тонкий цветочный аромат, он слаб на фоне томного пудренного запаха, возможно того было очень мало.

- С чего вы взяли? – Спросил Святик, но принимая истинность подмеченного факта.

- Другому уже давно надоело бы всё…

- Так мне и надоело! Почему же я уехал..?

- Уехали? – Со странной удивлённостью спросила, точно саму себя, Любовь Герасимовна. – Так разве уезжают?!

- Это как, «так»?...

- Так… - совсем рядом! Вы же и с места не сдвинулись? Другое дело в Тель-Авив..!

Святик резко посмотрел на Любовь Герасимовну, - она и не думала двинуть головой, но при этом не скрыла своей улыбки, причём, абсолютно открыто.

- Видите беседку?

- Вижу.

- Идите туда...

Святик пошёл по тропинке среди травы и цветов, а Любовь Герасимовна направилась в дом. Слышно было, как скрипели доски на крыльце, когда она ступала по ним. Затем она загремела ключами. На звон стали сбегаться кошки, - спрыгивая с деревьев, вылетая из густой травы, точно летучие рыбы из воды (этим не хватало пёстрых крыльев), так они вытягивали свои тельца, выделывая длинные прыжки, которые были сродни полётам. Кошек оказалось так много, что они заполнили всю территорию перед домом, стелящуюся на соток десять, где деревья не росли, но над половиной её тянулся виноград.

Святик уселся за столик в беседке и наблюдал за происходящим на подворьи. Любовь Герасимовна вынесла огромную кастрюлю. Видно было, что для неё это, хоть и тяжёлая ноша, но привычная. Поставив кастрюлю на землю, она удалилась за дом, и скоро возвращалась, но почему-то спиной вперёд, - как выяснилось, тащила она за собой огромных размеров корыто.

- Любовь Герасимовна, вам помочь?.. – Приподнявшись со своего места, выкрикнул Святик.

- Не стоит… Ждите… Я уже… - Кряхтя от напряжения она ответила, продолжив свою работу.

Оставив корыто, наконец, в покое, Любовь Герасимовна вернулась к кастрюле. Её она протянула по земле, и открыла крышку. Раздался пронзительный кошачий «МЯУ». Все кошки, словно сойдя с ума, устремились к запаху, который донёсся даже до Святика. Противная рыбная масса, не смотря на то, - что содержимое не было протухшим, - была вывалена в корыто, и равномерно распределена граблями.

Кошки рычали, шипели, начинали драться между собой. Любовь Герасимовна поворчав на них, ушла опять в дом, забрав с собой пустую кастрюлю.

                                                     .

Елисей обнаружил на третьем этаже то, что, по словам Тэда, должно быть ему интересно. Мольберт с красками. Но от этой находки весело не стало, - Елисей постоянно смотрел в окна, туда, где собаки разгуливали также привольно, как по Арбату москвичи. Выбраться не было ни какого шанса.

                                                     .

- Они здесь жили всегда. Говорят их пытались травить, но бесполезно… Не зря говорят – у кошек девять жизней! У этих все девятьсот..!

- А что за дом?

- Да, это так, неважно… Дача какого-то князя… не знаю. Нашли его случайно. И мне захотелось его приобрести. Вы же не подумайте, что мне вас в дом не захотелось пускать, там требуется ремонт. Всё в жутком запустении…

Теперь от Любови Герасимовны не пахло ароматными цветами и томной пудрой, - от неё несло рыбной вонью.

- Простите, что всё так с кошками..! Вам я вижу ужасно не приятно от всех этих запахов.

- Ничего! – Ответил Святик, а сам почувствовал, как покривил душой.

- Вас интересует, как это я заговорила..!

Святик прикрыл глаза, как если бы в согласии кивнул головой, но с долей сомнения.

- Разве только это?

- Ну, да! Ну, да! – С ухмылкой отреагировала Любовь Герасимовна. И задумалась.

- Думаете с чего вам начать? Хотите, помогу? Допустим, эта замена! Куда делась Тамара..? Кто, вообще, эта женщина? И что вас так развеселило в шутке с Тель-Авивом?! – Святик, как из пушки выстрелил каждый вопрос. – Но, это ещё не всё! – Не успокаивался Святик. – Что вы можете сказать по поводу смерти пастора? По поводу смерти Милоша…

- Подождите… подождите… подождите! – Нахмурилась Любовь Герасимовна. – Подождите! Что с пастором?..

- Не валяйте дурака… или дурочку! Простите за фамильярность и грубость! Но уже всё вот где сидит! – И Святик постучал рукой себе по горлу. – В печёнке!

- Она не там!

- Что?

- Она чуть ниже… вот…

И женская рука протянулась к животу Святика. Он остолбенел.

- Что ниже?

- Печень… она здесь… - И Любовь Герасимовна похлопала Святика по правому боку.

- Да причём тут печень, когда такое! – Вскипел Святик.

- Какое! – Разнёсся невыносимый женский крик, от которого Святик опешил, вжался в лавку, ощутив, как волосы на голове встали дыбом. А лицо Любови Герасимовны оставалось ровным и непоколебимым. Глаза же её впились в Святика. – Я сказала, всё объясню, значит – объясню! – Уже спокойно произнесла она, прибавив: - Или я непонятными для вас жестами изъяснялась?

Святик, лишь покачал отрицательно головой.

- Вот и хорошо. Теперь слушайте. У меня когда-то был сын…

Святик хотел было раскрыть рот, но не стал…

- Да, вы правы, если подумали: «А как же Елисей?..». Но Елисей тут не причём. Он хороший мальчишка. С ним интересно; он, даже более чем достаточно умён. И, признаюсь честно, я прониклась им, когда он появился рядом с первого же дня. Этот день я никогда не забуду. Помню, как радужно улыбалась это чудное личико с ореолом золотых волос. Они поступили благородно, не отнять. Мне на самом деле было жутко плохо без моего малыша. Я ведь долго не могла забеременеть, и вот, наконец, этот долгожданный миг настал. Настали счастливые дни, которые оборвались спустя четыре года. Я отказалась говорить давно, когда мне было четырнадцать лет. Мне один человек сделал очень плохо, больно… Нет, это не был отчим! Ну, помните, я… мы с Елисеем вам рассказывали историю про учителя музыки?

- Да.

- Это не он. Его в моей жизни не стало, именно так, как я вам это рассказала. И, слава богу! До меня дошли слухи, что его убили, - там – в тюрьме! Но, слухами земля, как известно, полнится, слухами разными. И одни из них также оказались слухами о его освобождении и проживании где-то под Москвой. Вроде как участвовал в строительстве нового города, там и жить остался, женился. Но, не об этом речь. Он в мою жизнь нос больше не совал. А вот приятель Эльдара Романовича на меня глаз положил. Я жутко его боялась. Сам Эльдар Романович мне признался, что не имеет приятных чувств к нему, но поделать ничего не может. Желание у него было отомстить. Странное, признаться, это желание было!

- Почему?

- Ведь, обычно, как? Если отомстить желаешь, то вместо того, чтоб помочь и жизнь обустроить, ты просто убиваешь человека или опускаешь его жизнь до невозможности, и тот решает оборвать её самостоятельно.

- Хм, и то верно!

- Верно! А тут что-то странное происходить начало… Я, конечно, не знаю, когда было положено начало. Но, как до меня дошла информация – этот человек появился давно, - когда Эльдар Романович был молод, а приятель-неприятель был мал (никак, лет девять ему было). Потом – помните из нашего рассказа, когда меня удочерили?

- Да… - Ответил Святик, и вспомнил также рассказ Викторов, когда встретились Любовь Герасимовна и некто по имени Тэд.

- Вот спустя несколько лет спокойной жизни явился передо мной этот урод…

Святик хотел было вставить свою осведомлённость, но передумал.

- Вы что-то хотели сказать, Святослав?

- Нет-нет! Продолжайте…

- Хорошо… Так вот, этот урод с первой же встречи стал смотреть на меня так, будто я пасхальный кролик, а он изголодавшийся мальчишка, который ждал, когда же я испекусь.

Насколько Святику было известно – этот Тэд хотел убить Любовь Герасимовну…

- Я тогда ещё пока говорила. Ситуация с отчимом заставила меня быть молчаливой, но это, когда тебе мало, что хочется сказать, - ты больше думаешь, людей избегаешь. Я и без того не отличалась болтливостью… Баба Валя всё мне твердила: «Ох, Любка, вот всем сердцем к тебе тянусь, но ты хоть что-нибудь сболтнула бы лишнего, а то и поговорить с тобой нельзя..!». Отчим меня пугал, но ничего со мной не делал. Его раздражал лишь мой талант слышать. Признаться честно, - фальшивил он, будь здоров… Просто не было учителей у нас, а он тем и гордился, что лучше всех сольфеджио знает. Ну, ладно, оставим его… дальше пойдём. А то времени у нас мало.

Любовь Герасимовна на секунду другую задумалась. Её широко раскрытые глаза сузились до неузнаваемости. Она посмотрела в сторону алчущих кошек, потом обвела взглядом макушки деревьев, вернувшись к Святику одним широко раскрытым глазом. И выглядела так, точно, ей пришла в голову гениальная идея. Но всего лишь на всего она собирала пазл своей жизни, и было видно, что она не выдумывает, - хотя, как уже видел Святик, она отличилась способностями актрисы.

- Я не могу переносить на дух этого Тэда. Я из необходимости продолжаю быть немой, даже перед теми людьми, которым доверяю. Возможно, я обманываю сама себя, - ведь выходит, что не доверяю. Но, пусть! Так надо. Теперь вы, Святослав, знаете имя моего вредителя..! Но хочу пояснить, всё-таки. А потом вернёмся к Елисею, а там и о прочем.

Кошки сходили с ума. Правда, некоторые уже пресытившись, отошли в сторону, и теперь, лишь вылизываясь, наблюдали, как их умалишённые братья и сёстры обжираются. Святик посматривал в их сторону, а Любовь Герасимовна, отвлекаясь на него, каждый раз прерывалась, и тоже поворачивала голову, чтобы взглянуть на своих питомцев. Хотя видно было, что её не волнует происходящее. Для Святика такое было невидалью.

- Ну, смотрите, - после очередного отвлечения продолжила Любовь Герасимовна, - произошёл затем случай, как вы уже понимаете, что выбил меня из колеи более-менее устаканившегося состояния. Я долго не могла прийти в себя после смерти матери. Эльдару Романовичу я не сказала ни слова об изнасиловании. А Тэд сказал, что убьёт меня, как убил других, если я, хоть слово сболтну о содеянном Эльдару Романовичу. Кто такие были эти убитые? О ком обмолвился Тэд в момент угрозы? я не знала. С одной стороны я смутилась, и насторожилась, - ну, мало ли, что у такого человека на уме; в конце концов, повёл он себя уже, как ненормальный; с другой: что-то в меня вселяло сомнения. Не буду разглагольствовать, что я чувствовала, когда сомневалась, потому что ненапрасно. Я всё же решилась поговорить с Эльдаром Романовичем. О том, что сделал Тэд, я не сказала ни слова, - сразу не сказала, - а спросила, опасен ли Тэд. Вопрос, знаю, прозвучал странно, но я не имела понятия, как спросить напрямую. Но благо, Эльдар Романович умный человек, - он меня раскусил, что ли. Он, точно, не этот скудный вопрос услышал, а, как есть. А, возможно, он намеривался мне всё рассказать сам. Этот человек также загадочен, как и открыт. Таким быть – надо уметь.

- И вам рассказал Эльдар Романович о том, как Тэд совершил несколько убийств, будучи подростком? – Не выдержал, и вставил Святик, прозвучав вопросительно, но при этом твёрдо был убеждён в отсутствии вопроса.

Любовь Герасимовна молча уставилась на Святик, - и ему показалось, что она сейчас начнёт «говорить руками», и вспомнив, как переменилась ситуация недавно в кафе, он насторожился. Но с облегчением выдохнул, когда Любовь Герасимовна заговорила вновь.

- Вы, я вижу, тоже в курсе!

- Так вышло. Я не напрашивался. И не любопытствовал…

- Но это ещё, как посмотреть. – Любовь Герасимовна не стала пытать Святика вопросами, мол, откуда ему это известно, а продолжила дальше: - Эльдар Романович усадил меня на стул, сам сел напротив меня, взял за руку, посмотрел в глаза, и первым делом спросил, не покушался ли на меня Тэд. Я слышала, как стучало навылет моё сердце, и с ответом затянула. Он спросил меня ещё раз. Я и сама не хотела, чтоб он узнал. Не знаю, почему, но мне казалось, что и я совершила тогда что-то очень плохое. Эльдар… же сжав мою руку, как сейчас помню, сказал: «Вместе мы сможем победить все наши страхи!». Я тогда посмотрела на его лицо, на маленький острый нос, на котором никогда не держались очки (всегда огромные и тяжёлые). Не будь тем, кем он стал, его слова прозвучали бы смешно и неубедительно. Дальше он, рассказав несколько историй, настоял на моём признании. А спустя время объявил, что Тэд хочет меня убить, и мне нужно уйти в себя. Я не поняла сразу, что имелось ввиду. И Эльдар Романович пояснил. Это был первый пункт плана действий разворачиваемой игры…

- Что за игра?! – Удивлённо спросил Святик.

Любовь Герасимовна улыбнулась. Эта улыбка была открытой, и не заключала в себе злых умыслов.

- Игра, в которую взяли и вас.

Святик поморщил лоб.

- Вы так смешно всегда морщитесь. – Сохраняя всё ту же улыбку, заметила Любовь Герасимовна. – Знаете, приведу пример, как если бы фигуры, не лежали согласно порядку, в предназначенной для игры коробке, ссыпаны с множеством ещё каких-нибудь фигур, предметов, вещей, да и какого-нибудь хлама в ящике, ну, скажем, письменного стола. И вот открывается ящик, и выбирают подходящие фигуры для данной игры…

- А в вашем случае разные люди, обладающие какими-нибудь талантами? – Совершая таким образом ошибку, Святик комментировал. А ошибка его заключалась в том, что не следовало бы признаваться в своём просвещении раньше положенного, и, видя, как отреагировала на высказанное Любовь Герасимовна, он это понял.

Она же, как и прежде не делая замечаний, но остро взглянув, следовала далее.

- Фигуры для данной игры, нужно было отбирать тщательно. – Отчеканив каждое слово, Любовь Герасимовна окончила недосказанное предложение. – Первый пункт. Он для меня заключался в моей немоте. Эльдар Романович зная меня, был уверен, что с этой задачей я справлюсь. И я замолчала. Я даже не разговаривала с ним, когда мы были наедине. Я, более того, даже молчала сама с собой. И лишь единственное, когда я проявляла себя в речи – это чтение. И то, это были только движения губ. Однажды обратил на это внимание Елисей, сказав, что я смешно делаю. «В чём же я смешно выгляжу?» - Спросила я по наигранной привычке. Он мне сказал, что я смешно выпячиваю губы, а интересно, говорит, то, что на губах читается каждое слово. Язык жестов я выучила в интернате, куда попала после смерти матери. Там я подружилась с одной девочкой. Как я уже сказала, - была я не особо разговорчива, а дети там довольно злы. «Тебе место рядом с той тупорылой глухопердей..!» - кричали они. А я и сама не весьма была благосклонна к общению с ними. А девочка была очень добрая и умная, и мы с ней быстро нашли общий язык. Позже, в связи с необходимостью стать немой, я принялась учить этот язык официально. Труда, как понимаете, мне это не составило. К тому же не так много нового я узнала. Практически всему научилась у своей детдомовской подружки. Мы с ней виделись ещё пару раз, а потом она куда-то исчезла. Приезжали навестить мы её вместе с Эльдаром Романовичем по моей просьбе. И приехав очередной раз – её уже не застали.

- Куда же она делась?

- Никто не знает. Предположительно – сбежала. Её пытались искать, но тщетно. Мне стало грустно, что так легко люди пропадают. А потом я смирилась, наблюдая за сводкой новостей…

- Что за сводка новостей? – Стараясь не упустить и всё сказанное ранее, Святик снова спросил. Женщина вела рассказ так вразброс, что приходилось стараться держать самого себя под контролем.

- Ну, что ж вы, сами, что ли догадаться не в состоянии?! – Удивлялась вопросу Святика Любовь Герасимовна. – Телевизионные сводки! Там постоянно передают, что кто-то пропадает, а кто-то находится. Вот я и не выключала телевизор; слушала радио; читала объявления в газетах и на улице. Но ничего не было про ту девочку. Зато узнала, как много исчезает людей. И многих не находят. Они чуть ли не испаряются. Точно кипящая вода – была, и не стало, одна лишь боль, - как опустошённая кастрюля, пока не потухнет огонь, горит, накаляется, плавится, - остаётся в душе. Со временем, конечно, попускает, но не до конца. – Любовь Герасимовна на секунду-другую загрустила, но тут же пришла в себя. – Так вот, я принялась выполнять, а точнее, играть свою роль. «Так будет лучше» - пояснил Эльдар Романович. И я старалась. Старалась также избегать и встреч с Тэдом.

- И какая это началась игра? – Святик решил поторапливать рассказчицу. А она, словно, и не собиралась спешить, хотя, сама же ранее и сказала, что торопиться следует.

- Всё успеем. – Уверила Любовь Герасимовна, но отлынивать от вопроса не стала. – Игра заключается в следующем: надо, как можно больше отыскав в себе страхов, убить их…

- Кого? – Не унимался Святик.

- Страхов. – Тяжело вздохнув, ответила Любовь Герасимовна. - «Следует умерщвлять свои страхи, уничтожать свои недостатки и слабости. Чтоб в будущем, когда где-то будет отсутствовать сила или доброе намерение, не одно из худшего не имело возможности заполнить образовавшуюся пустоту.». Это один из пунктов «катехизиса игры».

Святик вспомнил слова Эльдара Романовича, когда тот его всё упрекал в наличии страхов. А затем вспомнил и Виктора, - но тот был совсем, как отмороженный, - если Эльдар Романович упрекал Святика, то можно было подумать, что он упрекает себя, а Виктор, точно, как тот дурак, что за страхом ходил, и не нашёл его, зато смело осмеивает других с неким непониманием.

- Помните, Святослав, вы спрашивали меня про коробку?.. ну, ящичек такой, деревянный, кубиком.

- В кабинет по кругу…

- Да-да-да! Именно! Вот я вам сейчас расскажу, что за ящик.

- Так вы же мне уже рассказывали, что это какая-то там «почта памяти».

- М-да – она! Но это не всё. Елисей родился вместе с Эриком и Нелли. Их вы знаете.

Святик качнул головой.

- Этому вы не удивляетесь почему-то… Ну, да ладно! Родился мальчишка третьим, с запозданием на две минуты. Их мать кесарили. Когда достали сначала ребят, никто не думал, что там окажется ещё кто-то. И его достали. Бездыханное маленькое тельце, в котором не билось сердце. Не знаю, каким таким чудом, оно забилось, и ребёнок стал жить. А его мать… их мать мир этот покинула. Из её рук забрали коробку, ящик...

- Как же она очутилась у неё, если вы мне рассказывали, что была она у вас? Зачем-то, именно в ней вам передал письмо ваш отец.

- А это не совсем так было. Ну, понимаете? Это перед Елисеем. Дети не знают, что они родились вместе. Эрик с Нелли думают, что Елисей их двоюродный брат, а Елисей делает такой вид, думая при этом, что он родился где-то, когда-то, сам не зная где. И успешно делает вид, что он мой сын. Для всех детей, без исключения, будет шоком новость об их столь близком родстве. Эрику и Нелли даже не говорят, что они сиамские близнецы. Вы это знаете, Святослав?

- Что-то такое слышал. Просто уже столько информации я получил… - Святик замолчал, понимая, что сейчас может сболтнуть лишнего. Любовь Герасимовна покачав головой и, поморщив нос, ухмыльнулась.

- Информация… Не стоит скрывать, что вам много чего уже рассказали. Да и побывали вы уже много где! Мне одно не понятно, что случилось с Алексеем?!

И Святик хотел было рассказать, но Любовь Герасимовна его остановила.

- Постойте! Позже. А то не успею ввести вас в курс дела.

«Забавней не придумаешь..!» - Подумал возмущённый Святик.

- Не надо так…

- Что… так..?

- Не надо вот это вот… возмущаться. Когда вы всё поймёте, а для этого, естественно, всё узнаете, то отнесётесь ко всему по-другому. Поверьте, то, что мы с вами сейчас делаем – весьма благородно. Давайте продолжим, а то, время. – И Любовь Герасимовна взглянула на часы. Святик вспомнил Тамару, которая совсем не торопилась на самолёт. – Я постараюсь сократить. В том ящик, короче, лежал язык. Наверное, это слишком резко, но иначе мы будем ещё долго с вами копаться, а сроки поджимают.

- Чей язык? – Святик спросил так осторожно, что могло показаться – он обходит надвигающуюся опасность стороной.

- Язык этой женщины. Как я уже сказала – она мать этой тройни. У неё в чреве сиамские близнецы доминировали над своим братом, - но потом, когда Елисей «решил жить», его мозг, на порядок, превзойдя их, сделал его очень сильным. Такое  ощущение складывается, что его мозг на много старше его. И, когда он закричал, говорят, одна из медсестёр в глаза его посмотрела и, перекрестившись, убежала. Её потом пытались найти, но она, будто, сквозь землю провалилась, - так на работе и не появилась. Собственно, дома её тоже не дождались. Позже, кто-то сказал, что эта медсестра какими-то сеансами спиритическими занималась… в общем, бог с ней. А мать родившихся отпрысков скончалась, совсем утратив рассудок. А за пределами родильной ждал один человек. Он и не пришёл бы, не прихвати она с собой этот ящик. Вообще-то, человек этот был не один…

- Если Тэд, я так понимаю, был отцом, - не выдерживая темпа Любови Герасимовны, но сам, соображая наперёд, стянув простыню с одного лица, повёл Святик, - значит, он был мужем этой самой женщины. Чего же он отказался от детей?

- Во-первых: детей он заводить не собирался, во-вторых: их оказалась слишком много, а в-третьих: она не была его женой. Об этой женщине случайно узнал Эльдар Романович, у которого благородства хоть отбавляй. Но перед тем, она узнала о его существовании. Она пришла к нему, и всё рассказала.

Святик глубоко вздохнул.

- Простите, Святослав! Я знаю, вам хочется побыстрей.

- Да! Конкретнее можно!

- Хорошо! Тэд держал эту женщину у себя дома. Если бы вы видели её, то заметили бы, что она чем-то похожа на меня. И всё не спроста. Меня он взять не мог, а из неё сделал мне подобную. А так как болтала она слишком много (я же не разговаривала), Тэд отрезал ей язык. Выкидывать он его не стал. Продолжая считать этот мёртвый орган всё же частью этой несчастной, хранил его в банке, в кабинете за стеклом. Чтоб та могла заходить и смотреть на этот безжизненный обрубок.

- Зачем всё это?! – Возмутился Святик. – Да вы все больные, я вижу, - больные на голову!

А Любовь Герасимовна невозмутимо следовала дальше, глядя на округлённые покрасневшие глаза Святика.

- Он имел своё видение. Таким образом, Тэд оставлял право женщине видеть свой язык, словно, в зеркало. Мол, я же с языком, - и на сказанное Любовь Герасимовна высунула язык, - а значит и она должна быть с ним. Но из-за её болтовни, язык, будучи на месте, портил бы всю картину. Теперь дальше. Не знаю, как всё произошло, но она сбежала. Прихватив с собой язык. Откуда-то она узнала, как попасть к Эльдару Романовичу. Пока она добралась, Тэд уже был у старика. Его машина стояла у ворот. Женщина отдалённо затаилась, и наблюдала. Спустя около трёх часов Тэд уехал. Поторопившись, она успела застать Эльдара Романовича возле ворот. Благо он замешкался. Перед стариком предстала мычащая я. Его первое впечатление было именно такое на протяжении получаса. Кто-то скажет, не может такого быть, но так и было, - и это помогло. Эльдару Романовичу было не понятно, почему я даже не веду общение жестами. И тут, когда женщина достала банку, онемел сам Эльдар Романович. Он решил, что эта сволочь (Тэд) всё-таки добрался до меня, и ещё так поиздевался. Спешно старик увёл несчастную в дом. Там, она, успокоившись, попросила лист бумаги и, изложив всё, насколько хватило ей способностей, дала прочесть ему. Взяв в руки текст, Эльдар Романович сразу понял, что это не я, а прочитав, выругался в сторону Тэда.

- Почему эта женщина не обратилась в полицию?! – Странность дела поражала Святика.

- Насколько мне известно, и вы ещё туда не пошли...

Святик вспомнил, как он посидел в кутузке, но промолчал, мало ли, кто замешан в этом, - может Любовь Герасимовна спрашивает за Алексея для отвода глаз.

- Эльдар Романович, спросив, надо ли это содержимое банки, получил встревоженный кивок головой в ответ, и, порывшись в столе, достал этот самый ящик. Она согласилась поместить туда банку и даже закрыть на ключ, но при этом ключ оставался у Эльдара Романовича. «Пусть этот страх не показывается тебе на глаза. – Сказал он, а потом подумал, и добавил: - Да и мне тоже!». Он выделил ей комнату, и оставил жить у себя. Тэда она не видела семь месяцев.

Эльдар Романович позвал женщину к себе в кабинет, там же в доме, и вид его был странным, - он, точно, что-то скрывал.

«Ты должна с ним встретиться. - Первое, что произнёс Эльдар Романович, поспешив тут же успокоить: - Ты только не пугайся. Он тебе ничего не сделает. Я считаю, что он должен знать о твоём положении.».

«Зачем?» - Лишь раскрывая рот, беззвучно, но, словно, в диком крике, спросила женщина.

«Так надо! И сколько ты будешь с этим ящиком таскаться?»

«Кому? Вам?!» – В гневе, как задыхающаяся рыба, она, точно глотая воздух, теряла над собой контроль. Затем схватила ручку и бумагу и написала: «Если вам это так надо, то, пожалуйста, не вмешивайте меня! Я пришла к вам за помощью! Больше мне идти некуда! Хотите, решайте свои вопросы без меня… Ах, да, и ящик – это моё личное дело».

Обойдя стол, за которым сидел Эльдар Романович, она положила написанное перед ним, и пока он читал, она села на подоконник. Окно было открыто, в него она и выпала. При этом ящик с языком был у неё в руках.

Для Эльдара Романовича это было так неожиданно, как если бы эта женщина заговорила.

Она осталась жива. Ненадолго. В момент падения с ней что-то произошло. Упав же, она не замолчала – её крик сотряс воздух. К ней поспешил Эльдар Романович. Когда он спустился, возле неё уже стоял Тэд. Он смотрел на орущую затаив дыхание, иногда прикрывая глаза, затем вновь раскрывая, и выглядел так, как если бы человек получал  удовольствие от созерцания чего-то прекрасного.

«Ты что стоишь?! – Закричал Эльдар Романович, подбегая к Тэду. – Её надо в больницу везти!».

Скорую помощь вызывать они не стали. Положили пострадавшую на заднее сидение, и на всех парах помчались в больницу.

Святик сидел, как обсыпанный льдом, который сковал его от макушки до кончиков ног.

- Документов у этой женщины не было, но зато она была похожа на меня. Мои документы и пошли в ход. В план игры этот случай не входил, но исход случившегося с этой несчастной послужил приобретению новых элементов игры. Тогда была беременна и я.

- Если ваши документы использовались для той женщины, как вы потом рожали? ведь она умерла.

Любовь Герасимовна махнула рукой.

- Я не знаю, что там произошло, как они всё состряпали, да только как-то они там выкрутились. Не это самое и главное, и интересное.

В машине Тэда долго ещё держал экстаз. А когда его попустило, он спросил, что за ящик.

«Угадай с трёх раз. Там банка кое с чем…».

«С чем?».

«Ну, там твоих рук дело..! – Язвительно, как это умеет делать, Эльдар Романович ответил».

Но Тэд, ведь, не дурак. Начал заглядывать в рот женщине.

«Так это! – Опешив, взбесившись в одну секунду, завопил Тэд. – Это кто?! Она… она… не..!».

«Не Любочка! Да, не она! Успокойся и сядь уже!..».

«Ну, Эльдар! Ну, старик! Я этого так не оставлю!».

«Слышишь, ты делец! – Изменился в лице Эльдар Романович так, как не представал перед Тэдом никогда. – Позволю себе напомнить, из какого дерьма я тебя достал! Ты никому со своим характером был не нужен! Место твоё, ты помнишь, я тебе определил! А ещё и возможности, как знаешь, тебе дал. Так что всё в твоих силах. И правила тебе известны – суметь использовать «катехизис…».

«Да срал я на твой катехизис! И на тебя срал! И на неё..! – Уперев указательный палец в живот вопящей женщины, орал Тэд, брызжа слюнями по всему салону машины. – Срал, срал, срал, сра..!».

Оборвал его удар в лоб, когда машина резко остановилась, а Эльдар Романович, достал из-под сиденья бутылку с лимонадом. Она не разбилась, её ребро глухо легло над переносицей Тэда, и он, замолчав, опустил голову.

«БУРАТИНО. - Прочитал Эльдар Романович на бутылке, открыл её и, отпив глоток, поморщился. – М-да! Не то, что раньше!» – Заключил он, и, спрятав бутылку обратно под сиденья, снова нажал на газ.

Женщина постепенно сходила с ума.

Это было видно. Глабелла, точно, стала точкой, куда от её напряжения стянулись все мышцы лица и потянулись оба глаза, зрачки настолько сузились, что их не стало видно, а белки побагровели. Под глазами вены тоже вылезли наружу и полопались.  Женщина синела от напряжения. И она уже даже не кричала, а издавала рёв дикого зверя.

Эльдар Романович начал терять спокойствие. Ситуация была так тяжела, что заставила пошатнуться даже его.

-Вы о нём так говорите, будто он всесилен..! – Не выдержал своего возмущения Святик.

- Вы его просто не знаете… - Вступилась Любовь Герасимовна.

- Чего бы человек не достиг, каких бы он ни смог занять высоких положений, он всё равно остаётся слабым. Вы же не знаете, какой он дома. И почему его так тревожит тема страхов! Может он и сам их полон.

Любовь Герасимовна, не перебивая, выслушала Святик, и спокойно вступила:

- Смотрите, Святослав! У Эльдара Романовича в голове протекает река, - это его представление, естественно, - эта река разделяет две территории. На одной прибывает он со всем тем, что ему нужно для полноты хорошей жизни. Здесь он хранит добрые намерения, копит знания, мудрость, смелость, благородство, богатство, любовь. Всем этим попусту он не пользуется. «Не рассыпает он бисер перед свиньями». Согласитесь, что не каждый оценит всё то перечисленное! Так вот, это хороший берег, добрый, правильный, что ли! А по ту сторону реки находится всё не потребное – злоба, обиды, нищета, ненависть, боль, трусость, смерть… можно много перечислить, но всё это вызываемо страхами, от которых и решил избавляться Эльдар Романович. Согласитесь ещё с тем, Святослав, что далеко не каждый человек, в принципе, способен победить себя.

Святик лишь покачал головой.

- В шутку, - хотя я больше уверена, что всерьёз, - Эльдар Романович назвал все эти недостатки, - страхи, слабости, - «чертями». И иногда (ни в коем случае не часто), он говорит: «Всё это черти на том берегу…». И эту фразу он применил и для названия игры. Но сначала закончу с женщиной. Её привезли в больницу. Тэд пришёл в себя, и ехал молча. Его беспокоило одно – он сам. Думал, как забрать ящик. А хватаясь за голову, где недавно пришёлся удар, и вскочила шишка, бросал косой взгляд на Эльдара Романовича. Тот, как ни в чём не бывало, вёл машину. Старика беспокоило лишь одно, как скорей бы добраться до больницы, при всём этом умудрившись взять у меня документы…

- Он же такой властный, говорите вы! Что же он не мог решить дело без документов?

- Не несите глупостей, Святослав! – Резким взглядом прошлась Любовь Герасимовна по лицу Святика. – Вы, словно, маленький ребёнок, вечно пытающийся найти момент огрызнуться! Уже давно пора повзрослеть! Давайте вы спокойно будете меня слушать. А когда я закончу, вы уже сами сделаете выводы. А по поводу того, что происходило тогда, - ну, сами подумайте, к чему лишние вопросы? когда нужно сделать всё тихо… Хотя, сказать – тихо, для той ситуации, одним словом – посмеяться. Влиять на текущую действительность, желаемым образом, было сложно, но Эльдар Романович с тем справился.

Оставив роженицу на врачей, а Тэда под дверью родильного отделения, Эльдар Романович, уверив в приёмной, что в панике забыл документы дома, бросился на всех парах ко мне. Я же, беспрекословно доверяя этому человеку, дала, что он просил. Он, пообещав рассказать мне всё, как и вышло позднее, уехал.

Рожавшую зарегистрировали под моим именем. Когда констатировали смерть, неизвестными для меня схемами, тело направили в морг, которым заведовал Тэд. Подробностей мне Эльдар Романович не объяснял, но уверил, что официально я жива, и о случившемся мало кто вспомнит.

Ящик к Тэду так и не попал. Эльдар Романович в той суматохе сумел потребовать, чтоб все вещи в случае любого исхода были сохранены и переданы лично ему в руки, как единственному родственнику. А он официально приходился отцом родившей. В паспорте фотографию рассматривать не стали, - женщина была измучена – на ней, как говорят: «Лица не было.».

- А дактилоскопия? – Святик постарался спросить без всяких возмущений.

Любовь Герасимовна пожав плечами, подняла руку, расправив пятерню, посмотрела на ладонь, и показала Святику.

- Чёрт его знает…! Мне, как-то и не известно это… Может, они и не делают этого?! Вы заставили меня об этом задуматься. – Сказав, Любовь Герасимовна, покосила губы. Видимо, она не кривила душой, Святик заметил искренность.

Во время затянувшейся паузы Любовь Герасимовна встала, обошла вокруг беседки, и направилась к кошкам. В руках она держала палку. Святика это смутило, - он подумал, не уж то ли она собиралась кошек разгонять. Подойдя ближе к корыту, она со всего размаху опустила палку на землю. После глухого сильного удара, раздался визг, и Святик увидел убегающую изо всех сил свинью. Ему стало удивительно, как он мог её не заметить!

- Соседи держат свиней. Я ругаюсь с ними постоянно, чтоб закрывали. А они мне говорят, что животное должно чувствовать себя свободным. Борются за права фауны! Х-ха! При всём этом, каждый вечер дым коромыслом валит с причинными ароматами. Ну, вы понимаете. – Любовь Герасимовна размахивая палкой, возвращалась к беседке, видно, стараясь говорить, как можно громче.

Кинув палку на траву, она снова уселась перед Святиком.

- Так на чём я там остановилась..?

А кошки, точно, привыкшие к подобному, как, само собой разумеется, продолжали заниматься своими делами.

- Вы сказали, что не знаете, как обстоят дела с отпечатками пальцев. А рассказ прервали на том, как тело женщины отправили к Тэду в морг.

- Верно! Тэд рвал и метал, что ящик остался у Эльдара Романовича. Собственно, причём там ящик? Ему нужно-то было содержимое. Эту банку, таки, пообещал Эльдар Романович вернуть Тэду, но при одном условии – если тот победит. Игру они затеяли давно. А с детьми поступил Эльдар Романович так: двоих детей он пристроил сразу, оформив опекунство на своего сына. Тот категорически отказывался брать на себя такую ответственность, а старик его уверил, что видеть он их будет не часто, можно сказать, даже редко, от сына и его жены то лишь и требуется, чтоб дети были наверняка уверены, что тот их отец. Неясной причиной оставалась отсрочка с опекунством третьего ребёнка. Мальчика отправили в детский дом.

- А как вы-то обо всём этом узнали? – Спросив, Святик почесал затылок, и прислушался к визгу всё ещё орущей свиньи, становившийся всё отдалённей.

- Как-как? Просто! Большую часть, как и пообещал, рассказал мне Эльдар Романович…

- Большую! Значит, не всё рассказал?..

- Признаться честно, мне до сих пор неведом план в том месте, где вписал старик Елисея.

- Ну, вот это мне и интересно! Как вам стало известно о том, что Елисей, именно тот самый, третий ребёнок? Ведь и дети-то друг на друга совсем не похожи.

- Ваша заинтересованность пугает, но прозорливость к лучшему… Вышло это случайно. Настолько случайно, что можно подумать, такое возможно лишь в фильмах и в книгах. Подруга у меня есть одна старинная (как таких называют). Она за всю жизнь, что мы с ней дружим, ни одной тайны не скрыла. С одной стороны, можно подумать, у неё черта есть не хорошая. Язык у неё «без костей». Поначалу меня это настораживало, но спустя время я поняла, что далеко не со всеми она так открыта. Я её хамелеоном прозвала. Знаю, когда людей так называют, - то не из-за хороших качеств. Эта же женщина, подобно, как раз таки хамелеону, принимает образ согласно естества местности. При этом она на одной и той же территории не ведёт себя по-разному. Опять-таки, как хамелеон. Я, вообще, не понимаю, зачем нехороших людей так назвали, ведь, сама эта ящерка никогда не станет красной если снова сядет на зелёный листок. У неё же эти.., знаете... хроматофоры, пигментные клетки, помогающие ей адаптироваться под окружающую среду. Если она садится на зелёное, то ей нужно слиться с этим цветом…

- А если не нужно? – Прервал Святик поток проговариваемых мыслей Любови Герасимовны.

Любовь Герасимовна на него посмотрела таким взглядом, точно, перед ней сел марсианин.

- Если не нужно? Я тоже как-то поинтересовался особенностями хамелеона. И он не всегда подстраивается под ту среду, где оказался..! Именно, когда ему это нужно. В противном случае он разный, - как, собственно, и те самые нехорошие люди.

Любовь Герасимовна продолжала молча смотреть на Святика.

- Или вы как-то ещё сравниваете его с той женщиной?

- Да, - негодуя ответила Любовь Герасимовна, - сравниваю… по-другому...

- Да не серчайте вы так…

- А я не серчаю! Просто мысль довести до конца у меня с вами, Святослав, не получается. Я знаю, что вы грамотны, но я тоже много чего знаю, и если сравниваю, то неспроста!

Лицо Любови Герасимовны стало таким, что у Святика сдавило грудь, а холодный поток, окативший голову, дал понять, что совершил он ошибку. Может и следовало извиниться, но горло, точно, зажало в тиски.

Любовь Герасимовна закрыла глаза, и глубоко вобрав в себя воздух, затихла, а спустя секунд пятнадцать медленно воздух выпустила, и её лицо вновь приобрело прежнее выражение. Как будто ничего не случилось, она продолжила:

- Моя подруга была именно той, что с каждым ведёт себя так, как этого тот заслуживает. Как апостол Павел. Знаете такого?

Святик, конечно, вспомнил недавнее ночное чтение, как раз про Павла. Но в ответ от него не последовало, ни каких, ни слов, ни жестов.

- Я не помню уже, как дословно, но он учил поступать с мудрыми мудро, а с глупыми по глупости их. И я ей доверяю! – Последнее Любовь Герасимовна произнесла так утвердительно, что видно было, как она настаивает на неверности слов Святика. – Она работала в том детском доме, куда Эльдар Романович отправил, а затем снова забрал Елисея. Она тут же прибежала, и всё мне доложила. Причём со всеми подробностями. Их я все рассказывать не стану, времени не хватит, а основное, более важное скажу, чтоб кое у кого подозрений лишних не возникло! – Этим Любовь Герасимовна указала на Святикову манеру перебивать, когда не следует. – Можно подумать, что Эльдар Романович настолько глуп, что сам принёс ребёнка..! Он бы мог поступить, как угодно, как и любой человек. Все в детском доме знали одну историю, что какой-то иностранец, похожий на бродягу принёс малыша, и быстро исчез. Эту историю знали все в детском доме. А подруга рассказала мне так: «Ой, Любка, чё в мире-то делается! Ты сейчас руками-то не маши, а меня внимательно выслушай. К нашей директрисе вчера дед пришёл, старый, что сволочь. Одет правда так прилично, что пенсионеру нашенскому не под силу будет. Чего я так на него? Сейчас тебе всё ясно станет. Увидала я его тут же, когда только ступил на подворье наше. Маячить он не стал, а так сторонкою, сторонкою, на отдалённой скамеечке и присел. Ну, а у меня ж ты знаешь, до всякого дела по носу найдётся. Смотрю, он сидит, а никто к нему-то и не является. Побросала я заботы свои, и к этому человеку. Пустили его на территорию легко, значит, договорился, я думаю. Если встреча с дитём каким, так это ж у нас порядок определённый имеется. Огляделась я – ни души вокруг. И так постаралась не заметно подойти, чтоб не поругали. А пока окольными путями добралась, то прямым путём к нему наша директриса и подошла-то. Думаю я, ну, чего мне терять, возьму и выслушаю, чего хочет данный гражданин. А он мне такое… то есть не мне, директрисе, такое рассказал, что я, услышав, сильно нашей встречи возжелала, чтоб с тобой поделиться. Представляешь ему почти девяносто, а он дитя одной женщине сделал. Но так как та на столе померла, ему пришлось к нам явиться, чтоб ребёночка сбагрить. А потом сказал, что найдёт для него родителей, и обязательно вернётся. И конверт директрисе отдал с большой просьбой, чтоб сберегли малыша. Затем он ушёл. А ребёнка при нём не было. Ближе к вечеру того дня прибежал лохматый, бородатый парень. По-русски не бельмес. Весь мокрый, переживает. Вышла на шум директриса. Спросила, что происходит, попросила молодого человека к себе в кабинет, - после чего тот покинул пределы приюта, не оглядываясь, спустя полчаса. Я сразу поняла, что принесли ребёнка того деда.». – Любовь Герасимовна протёрла лоб рукой. – Я попросила описать старика, и подруга мне во всех подробностях преподнесла портрет Эльдара Романовича. Я нахмурилась. Всё это мне показалось странным, и я попросила её наблюдать за происходящим в детском доме, в котором теперь достаток, по сравнению с предыдущими годами, на порядок возрос. А директриса сказала, что у детского дома появился тайный меценат. Далее ничего особенного не происходило.

- Тогда, как вы узнали, что Елисей родился вместе с ними? – Снова оживился Святик.

- Я согласна – сфабриковать можно всё, что угодно. Но здесь достоверность подтверждена. Подруга моя не знала Эльдара Романовича. После её рассказа я её слова проверить решила, и, уловив удобный случай ей его показала. У неё удивления было, «выше крыше». А затем идея у меня возникла. Эльдар Романович человека подходящего искал на место гувернантки для детей. И я говорю Тамаре…

- Тамаре..? – Переспросил Святик.

- Да! Ей, – и, словно, не обращая внимания на замечание Святика, Любовь Герасимовна не останавливалась, – говорю, чтоб бросала свою копеечную работу, и нанималась к богатому деду. Она сразу не поняла, в чём дело, а я ей рассказала, решив повести свою игру. Пришлось подучить Тамару кое-каким манерам.  

Тихо прошли четыре года. Тэд копался в своих трупах, Эльдар Романович занимался со своими студентами… ещё чем-то, - всех его дел охватить трудно. Эрика с Нелли воспитывала Тамара под присмотром Эльдара Романовича. Тамара вела себя тихо, и показала высокий пример воспитания. Эльдар Романович доволен ей был вполне.

Да, Святослав, вам интересно, откуда я узнала про тройню. Ну, так мне и рассказал Эльдар Романович. Только за третьего ребёнка сказал, как о мертворожденном. Но он никак не думал, что в детском доме Тамара будет. Я, вообще, с тех пор, как стала молчать, многое утаила от всех.

- И что же вы думаете, что старик до сих пор не знает, кто эта ваша Тамара? – Усмехаясь, полюбопытствовал Святик. – Что он не разведал ничего? Или вы думаете, что он вам доверяет, как самому себе? Ведь, я так понимаю, он по вашей рекомендации взял на работу Тамару!

- По моей. И не спорю с вами. Мне для своего участия в игре предстояло тоже проделать немалую работу. Притом, что участие моё негласное, потрудиться мне предстояло довольно много. И вывод сделала я такой, что ни одного человека нет, кто был бы на моей стороне. Я имею в виду двоих, кого считала своими людьми. Эльдар Романович считал меня всегда определённой фигурой, - это я уже позже, по опыту поняла. Елисей, - его я до сих пор понять не могу. Он в курсе игры, как и я, и откровенно выполняет свою функцию, о которой открыто может заявлять. Но вот загвоздка, какая она эта функция, - совсем недавно я узнала ужаснейшую вещь. Я полагала, что знаю о Елисеи всё. Но, оказывается, нет! Вы бывали уже со стариком на кладбище?

- Да.

- И знаете, что это за кладбище?

- Ну, место старинное. Похоронены там одни Острые…

- А-а! всё ясно. – Оборвала Святика Любовь Герасимовна. – Вы пешка…

- В смысле?

- Возможно, вас ещё подержали бы на крайний случай. Но, а вообще, в ближайшее время вас могут убрать.

Святик побледнел.

- Да не бойтесь вы так! Вас могли убрать. Теперь вы в безопасности...

«В какой я безопасности? Как я могу тебе доверять? – В мыслях задал Святик вопрос, глядя в глубину глаз Любови Герасимовны. Старался рассмотреть какую-то глубину. Её поверхность была настолько сильна, что не давала пробиться сквозь себя ни на миллиметр. - …вижу-то тебя второй раз… Какая твоя задача во всей этой, - как вы её называете, - игре. – Продолжал думать Святик. – Всё, что я знаю – это запах рыбы, которой ты кормишь всех, в том числе мою мать (как там она, кстати), жирный кот, теперь – целая туча котов, мальчик – то ли внук, то ли сын, играющее само по себе пианино и… всё. Какая такая безопасность?! И почему так совпало, что и я приехал в Мин.Воды, и этот дом здесь? Подождите! Да какой «дом»?!» – Возмущение нахлынуло, точно, цунами.

- Подождите-ка!

- Что такое?

- Вы мне сказали, что мы едем в ресторанчик…, а приехали сюда..!

На замечание Святика, Любовь Герасимовна отреагировала жестом руки, указав в сторону, где ели кошки.

-Чем вам, Святослав, это не ресторанчик?

Святик, также иронично, как дала ответ Любовь Герасимовна, покривил лицо, - брови одновременно приподнялись и сдвинулись, губы брезгливо покосились в подобии улыбки.

- Ну.., чем не ресторанчик..? – Повторила вопрос ещё в более саркастичной форме Любовь Герасимовна. – Да, в шутку, в шутку я так называю это место.

А Святик в ответ не проронил ни слова. Он лишь подумал, что, на самом деле, текущая действительность не даёт ему возможности надеяться на какую-либо безопасность.

- Ну, так, что там с кладбищем не так? – Видя бесполезность в выяснениях, Святик вернулся к теме.

- Ту информацию, что известна вам, знают все до единого. И ею ограничивают «они» «мелких фигур» (людей, которых «они» планируют привести к самоубийству в наиближайшие сроки).

- То есть всё-таки «клуб самоубийц» существует..!

- «Клуб самоубийц»… - С еле заметной долей сарказма, сканировала Святика Любовь Герасимовна, - Вы, определённо, перечитали английских детективов, я вижу…

- Последний раз прочитал в десятом классе «Десять негритят». С тех пор в руки ничего такого не брал…

Любовь Герасимовна презрительно потянула носом воздух, состроив губами «утку». Её лицо Святику уже не напоминало Эйнштейна, как в кабинете неделю назад. И ему стало интересно, как бы сейчас отреагировал, к примеру, тот же Милош, - он тогда дал знать Святику, что тоже заметил это сходство. И вот ещё, что было интересным для Святика – как так вышло, что связанным с его дальним родственником оказался именно Милош? Парадокс состоит в том, как думал Святик, что родственник не единожды пытался покончить с жизнью, но, в конце концов, его постигла участь совершенно случайно. И пусть говорят, что случайностей не бывает, для родственника, как и, впрочем, для каждого человека, всякая незапланированная действительность уже случайность. А Милош, - вот тебе и факт, - верно и не был той самой случайностью, как собственно и визит в кабинет самого Святика. И пусть сколько хочет издевается Любовь Герасимовна, а устроили они, действительно, прямо-таки английский детектив. Хотя путаница в нём такая, что сложно теперь определить характер всего этого предприятия. Но, что же случилось на самом деле с Милошем? И случилось ли?..

- Это лишь сборище маразматиков, нытиков и поборников собственных жалостей! Как, собственно, и их предводитель..!

- А вы себя нормальной считает?.. – Заискивающе спросил Святик.

- Что вы имеете в виду?

- Странное у вас отношение к Эльдару Романовичу. То вы его превозносите, то считаете его каким-то никчёмным…

- Я не говорила о его никчёмности..! – С долей негодования на этот раз ответила Любовь Герасимовна, будто её совсем не поняли, и она, решив, что время потрачено зря, обиделась.

- Я…

- Постойте! Похоже, вы меня не услышали...

Святик смутился от такой реакции с одной стороны; с другой – питать стал надежду, что на этом моменте пути их разойдутся. Но не тут-то было.

- Я не сказала, что он никчёмный. Подумайте хорошенько, и вспомните, что я говорила о страхах.

- Тогда зачем вы его сопоставили с маразматиками, нытиками, какими-то там поборниками…

- Не какими-то, а что не на есть …собственной жалости…

- Хорошо. А не является ли в таком случае жалость, слабостью тоже?

- Является. А, что вы от меня хотите?

- Прекрасно! Это вы у меня спрашиваете! Не я ли должен задать вам этот вопрос?!

Любовь Герасимовна уставилась на Святика так, точно, вновь онемела, и теперь уже ничего от неё не добьёшься. Но взгляд её быстро изменился, и она произнесла:

- Ладно! Простите! Это я так погорячилась. Я просто от всего этого невыносимо устала. Мне хочется спокойной жизни на старость лет. Знаете, как то сказали «концы в воду...», так и мне со всеми этими играми, интригами. Мне не хочется не от кого ничего скрывать. Начать разговаривать со всеми, с кем я того захочу. Стать самой обычной домохозяйкой. Отправить сына, - как он хочет, - в Париж. Елисей, - вы знаете? – сильно любит это место. Он много читал о Париже, о Франции в целом. Нарисовал много рисунков… У него все рисунки – один сплошной Париж. А знаете, как он любит Виктора Гюго…

- Кого?.. – Проявив странное для Любови Герасимовны удивление, Святик вспомнил Виктора – его в тюрьме прозвали «Гюго».

- Виктора Гюго! – Повторила Любовь Герасимовна. – Вы, что же, писателя такого, французского не знаете..?

- А-а! Хм! Писателя знаю! – С улыбкой отреагировал Святик.

- Ну, слава богу! А то уж я думала… Ну, ладно! Перечитал его мальчишка вдоль и поперёк. Я даже и не вспомню многого. Знаю, что
«Собор Парижской Богоматери» – его любимое произведение. Ещё: «Отверженные», «Человек, который смеётся». А последнее время он читал «Последний день приговорённого к смерти». Вы не видели его рисунки… Да, он никому их не показывает. В одной лишь папке он собрал штук пятьдесят рисунков посвящённых Елисейским Полям. Не знаю, что его так влечёт ко всему этому, но Эльдар Романович уже ему университет нашёл и квартиру там купил. Мне говорит, чтоб я тоже вместе с ним ехала… - Любовь Герасимовна замолчала, задумалась, отвела в сторону взгляд, словно, что-то, где-то ища, при этом создавалось впечатление грусти на её лице одновременно с проблесками какой-то сомнительности. В ту минуту, когда Святик всматривался в её лицо, стараясь изучить, чтоб хоть как-то понять, с кем он, в конце концов, имеет дело, Любовь Герасимовна снова заговорила, тем тоном, которым задала вопрос про кладбище.

- Так вот это кладбище Елисей назвал «Елисейские Поля». Мифы знаете? – Вопрос прозвучал так, что человек собирается сам давать на него ответ.

- Смотря какие?..

- Неважно! У древних римлян поверье было. «Елисейские Поля» были местом, где прибывали души умерших. Но, абы кому боги туда прибыть не позволяли, - там оказывались лучшие из лучших. Место считалось, подобным раю, - в нём наслаждались жизнью вечно. У римлян, конечно же, был свой взгляд на наслаждения, в отличие от христиан. Те желали не расставаться с земными прелестями, и потому из своего мира они взяли образчики, исключив из жизни физической всё худое, и по нему создали для себя утопию, чтоб душа была утешена, только одной уже мыслью о том не сравнимом месте. Туда попадали мученики, святые, герои, великие войны, а императоры думали, что, так как они велики уже на земле, то будут продолжать править на равных с богами.

Любовь Герасимовна состряпала ехидную улыбку.

- Что? – Не выдержал Святик, будто его это подначило на вопрос.

- Вы, когда-нибудь задумывались о смерти?.. Ах, да, извините, конечно..! Но я поправлю себя. Вы когда-нибудь думали, что человека удерживает на земле? Чем ему так привлекательна жизнь в отличие от смерти? А я тут подумала, - не дожидаясь Святика, продолжала Любовь Герасимовна, - человека держит в жизни привычка. Ему, как в еде, к примеру, нравится то, что он знает, к чему привык, от чего отказываться не желает. Человеку нравится жить, потому что он знает, как это. И вовсе ему не знакома смерть. Да ещё с такой печально нарисованной картиной, как знаем её мы. Но это внешнее. А вот то, что находится за пределами, даже представляемого, нам, увы, не известно. Но люди во все времена стремятся создать эту отсутствующую картинку, придумывая всяческие религиозные изощрения. Естественно, приятней и спокойней знать, что ты не исчезнешь бесследно, и твои любимые и дорогие люди будут жить вечно, а ты с ними где-то там когда-то встретишься. И, безусловно, каждый человек считает себя самым лучшим, и то, что он делает, правильнее и быть не может, а все прочие – еретики, богохульники, грешники. И, как сладостно думать, что ненавистные тебе люди будут гореть в аду, страдать, как страдал от них ты. Как хороша и прекрасна сердцу та мысль, что, наконец, настанет тот час, когда хорошие люди насладятся муками грешников. Но, не есть ли это лицемерие? О, нет, конечно, нет! – мы все люди, и имеем свои помыслы, но можем покаяться, и нам проститься. И опять выйдя из храма, человек считает себя святее всех святых. В общем, людям важно знать, что будет с ними наверняка, - и для этого они готовы обмануть самих себя и с этим обманом прожить вечно.

- Хм, забавно! – Святик, точно, другими глазами увидел свою собеседницу.

- Что забавно? Всё просто…

- Забавно то, что я думаю так же.

- Тогда зачем вам мысли о пустыне…

Святика резко спустили на землю, словно, ударив ракеткой по волану, если бы он им был.

- Меня просто задел момент: - А что, если то было помешательством, и благодаря этому Иисус думал покончить с жизнью…

- Не надо!

- Что не надо?

- Не надо вам так думать. Ситуаций может быть много, которые приводят (если приводят) к суициду. А тот случай, - его не в состоянии объяснить и назвавшиеся священниками. Они нам, что говорят? – лишь описывают могущество Бога и верность его Сына – его силу, святость. И много чего ещё любят говорить проповедники… А, кстати, что там с Алексеем?

- Его нашли убитым в своей церкви… - Святик замялся. Он не знал, как в действительности назвать то место. А следом за этой неуверенностью поспешило сомнение – правильно ли он поступил, что обмолвился об Алексее. - …ну, клуб… этот…

- Да не заморочивайтесь вы так. Я всё поняла, о чём вы говорите. Жив он, не переживайте.

- Как жив? А кто?..

- Да никто! Не труп это был вовсе. Манекен.

- Манекен! Так.., а зачем же..?! – Святика окатил холодный пот.

- Так надо было. Чтоб вывести вас на нейтральную территорию и всё объяснить.

- Зачем?!

- Да не будьте вы попугаем! Зачем, зачем! Будто слов других не знаете! Успокойтесь!

Святик ощутил головокружение. На столе перед ним откуда-то взялся стакан с водой.

- Попейте и дышите глубоко. Сейчас вам станет намного лучше и спокойней.

Вода не имела своего обычного вкуса. Рецепторы уловили посторонний тонкий привкус, но Святика это не остановило. А точнее, остановиться он не мог, - рука Любови Герасимовны подтолкнула стакан под дно, и не заметно для себя Святик опустошил стекляшку.

Через полминуты Святик успокоился. В голове были спокойные мысли, - они не задавали уже бурно вопросов, а на возникшие – не требовали скоропостижных ответов. Мир стал вокруг намного уютней.

- То, что вы сейчас переживаете – это нормально! Мне нужно выиграть. Я уважаю Эльдара Романовича, но даже ему приходится лгать, чтобы обойти Тэда. Я с удовольствием засадила бы этого человека за решётку, не будь жив Эльдар Романович. Он затеял эту игру, и – это его система мести, как, собственно и сама месть. Только я, с определённых пор, тоже желаю отомстить. На ад и рай, надеяться не приходится, как вы уже понимаете! – С усмешкой подчеркнула Любовь Герасимовна. - Но опять вернёмся к Елисею. К его «Елисейским Полям». Он, подобно древним римлянам создал такое место, где прибывают мёртвые. Вся разница лишь в том, что в его пантеоне нет богов, а сам он, руководя процессом, не считает себя ни богом, ни его наместником. Всё что он делает – это следит за тем, чтоб пополнялась коллекция и ждёт, когда улетит в Париж. Каждый из экспонатов должен обладать определёнными достоинствами и недостатками. Достоинства заключаются в их талантах, которые должны быть интересными и ярко выраженными. Необязательно обладающий талантом должен быть прославленным. Бывает так, и довольно часто, что популярны бездарности. А недостатки – это, как вы понимаете – страхи. Все экспонаты должны располагаться в определённо чётком порядке. Елисей отличился креативом. Все годы, что Эльдар Романович вынашивал идею своего «музея», - о нём вам уже известно, - он не имел такой блестящей идеи, как, оказывается, предложил ему Елисей. И мне теперь становится страшно от того, сколько времени Елисей руководит «музеем». Мне интересно, как никогда стало, его пребывание в детском доме. Уже в четыре года он читал так, как может это делать взрослый человек. Кто мог его научить этому? Остаётся загадкой. Я учила своего сына читать, но дальше, чем половина алфавита, мы с ним не сдвинулись. Когда появился Елисей, - этот Елисей (моего сына тоже так звали), - я, не знаю зачем, сделала вид, что пришёл с прогулки с дедушкой мой сын. Эльдар Романович, видимо и сам заигрался, если меня псевдо-немую всерьёз воспринимал, а затем и вовсе – умом тронутую. Обратилась я с вопросами к Тамаре. Она сама ничего толком не знала. А ситуация в детском доме ей известна так, как я вам уже рассказала.

Святик, помимо того, что успокоился, почувствовал себя гораздо сильней, а в голове прояснилось и заработало так, что садись и пиши.

Писать бы он сел с удовольствием, но не время, естественно. Всё, что сказала Любовь Герасимовна, не пролетело мимо его ушей.

- А вы, кстати, ещё писать не сели?

Святик покачал головой.

- Задание ещё не получили?

- Лишь инструкции, вкратце, вводные.

- Ясно. Тем-то лучше. Так вот, идея «музея», - её Елисей предлагал при мне. Ну, как предлагал, - сказал: «А давайте «музей» сделаем по принципу Нотр-Дама. Ему десять лет исполнилось. Я это помню. Тогда Эльдар Романович очередной экспонат привёз. Мне так надоело всё это, а он меня с убеждениями просит, обещая, что скоро всё прекратится. Елисей рисовал. Я же старалась, чтоб мимо него всё проходило (ребёнок всё-таки). А этот ребёнок оказался в курсе всего. Эльдар Романович покосился на него, затем на меня. Я бы может и посильнее настаивала бы, будь это мой родной сын, но тут я противиться сильно не стала, хотя сердце у самой ёкнуло. С тех пор Эльдар Романович часто стал беседовать с мальчишкой. А я всё реже занималась этой неприятной «работой».

- Что за «работа»? В чём она заключалась? – Святик говорил тихо, ровно. Таким уравновешенным он себя ещё никогда не чувствовал.

- Всё просто. Нужно принимать экспонаты, и правильно их захоронить.

- Что значит правильно?

- К нам привозили голые кости… Нет, не с этого следует начать. Сначала нам привозили свежий труп. Художник должен был его запечатлеть, а затем передать в руки специалистов, которые освобождали скелет. Следовало произвести работу, как можно чище, - этого человек сделать не в состоянии. Но есть матушка природа. Если труп просто закопать в землю, он будет долго гнить, разложение – процесс длительный. А, когда один скелет, всё гораздо быстрее. Потом «работают» муравьи. Эти ребята вычистят так, как никто, ещё и кислотой всё обработают. Затем следует всё аккуратно достать, - перемыть и сшить.

- Сшить?

- Да. Остов тела закрепляется на дубовой столешнице, после того, как каждый сустав закреплён, каждая кость стянута друг с другом, и весь скелет покрыт воском. Далее он отправляется в «камеру хранения». На столешнице запечатлевается имя-фамилия, год рождения, затем в порядке очереди история суицида с мотивами и дата исполнения. В «камере» готовый экспонат хранится до срока.

- До какого?

- Пока не будет открыт музей…

- А вы как думаете, это реально?

Любовь Герасимовна усмехнулась, потёрла нос, задумалась и пожала плечами.

- Не знаю… - Сказала она. – Мне уже всё равно... как, в принципе, и было. Я, лишь, хотела расплатиться за свои обиды, и поддержать Эльдара Романовича.

- А что произошло такого в его жизни? Насколько известно мне, они были с Тэдом друзьями.

- Были. Да сплыли. Всё у них было бы в порядке, если бы Тэд не убил, сначала двух близких людей Эльдару Романовичу, а затем и священника, - кстати, моего биологического отца…

- Для чего?!

- Водички не хотите попить?

- Нет. Я в порядке.

- Хорошо. А для чего он прочих убивал? Поначалу это было ради эксперимента, а потом переросло в манию. Хотя я думаю, что мания появилась у него с первых опытов.

- В чём тогда смысл игры, что она так долго продолжается? если заплачена такая цена, то не следует ли со всем этим покончить, как можно быстрее, а лучше дело в прокуратуру отдать? Ну, или куда там ещё следует?

- У вас, прям смотрю, язык развязался... Всё-то норовите вопрос задать. На самом деле, как я уже потом поняла, сошлись больные на голову люди.

- Ну, наконец!

- Не надо ёрничать! Не так ведь всё просто! Перед тем, как всё это затеять, эти люди глубоко своими когтями впились. Их власть очень сильна. И им не нужно сидеть во всех этих креслах, чтоб руководить процессами. Пойдите, спросите, кто такой Острый Эльдар Романович, - тут же оглядываться начнут при запертой двери, а если окно на проветривании стоит, сразу закрыть его кинутся.

- А Тэд… или как там его по полной, да по батюшки.

- Не буду… слишком много чести… одно скажу: его и так все знают. Не одна больница его не возьмёт к себе на работу. Так сделал Эльдар Романович. Старик ему обрезал все пути и предложил сыграть.

                                                     5

«Игра одного века»

. . .

(Путаница; Горящее подворье; … до скончания века; Истинные лица; Ошибка приюта; С языком)          

- Когда Тэд остался один на один с трупами, - это решение было Эльдара Романовича. Старик, зная о скверном характере парня, не стал использовать уже имеющуюся на тот момент у него власть, а задумал воспользоваться положением старого друга, ещё не рассказывая ему о том, что знает о его пристрастиях и вытекающих из того преступлениях.

Когда Эльдар обнаружил Николая, своего приёмного отца (пусть неофициально), мёртвым, с пробитым черепом, то одолевать его стали подозрения. Ведь все убийства, которые были совершены на протяжении десяти лет, имели один и тот же метод.

И вот однажды в разговоре, когда обида Тэда на Эльдара Романовича стала весьма велика, а сделать он с ним ничего не мог, да и вопроса это убийство никак в пользу его ситуацию не решило бы, он просто высказал всё, что думал. Сам Тэд ещё до конца не осмысливал силы Эльдара Романовича, и думал, что накричав и понервничав, он разбудит в старике то отношение, когда, вдруг, говорят: «Ну, ладно, успокойся, я неправ был, всё исправлю..!» и так далее. Но Эльдар Романович, выслушав всё молча от начала до конца, сказал: «Хорошо. У меня к тебе предложение…». Тэд посмотрел на старика вопросительно и опешино. Спокойствие Эльдара Романовича всегда у всех вызывало двойственные чувства. Он одновременно с тем, как выглядел чудаковато и несколько безучастно, принимал довольно активное участие во всем сразу, - и это делало его всегда опасным, а точнее, для начала настораживало его собеседника, потому, что никто обычно не знает, как вести себя в этой ситуации. Так и Тэд, глядя на него, оказывался в растерянности всякий раз. Но, когда это бывало раньше, не имело такого значения. Тэд сам обладал тяжёлым и взглядом, и характером, да, и спокойствие в нём было всегда достаточно. Но в сравнении с ним Эльдар Романович был неподвижной горой. А в силу своей терпеливости и настойчивости, он смог прийти к желаемым высотам.

- Я наслышан ещё о том, - вставил Святик, - что Эльдар Романович ко всему этому устремился ради музея…

Любовь Герасимовна задумавшись, поморщила лоб. Она выглядела так, точно, впервые слышит такое. Но почесав висок, сказала:

- Возможно, это и послужило мотивом. Но сложенная мозаика, которая в голове этого старика, мало, кому известна, и всем лишь остаётся предполагать, какая картина должна выйти. Ведь всё, что о нём можно знать, находится здесь – в пределах зримого. А всё остальное, лишь догадки. Знаю я, - наслышана о таком.

Любовь Герасимовна не стала докапываться, откуда Святик получил эту информацию.

- Пока Тэд думал, как поступать дальше, Эльдар Романович, - как он мне сам рассказывал, - выдал Тэду следующее: «Ты Тео, когда будешь совершать следующее убийство, - разнообразь, пожалуйста, метод. Сколько можно крушить затылки?!». Немая сцена не могла не потрясти. Я думаю, там, казалось, замерло всё. Эльдар Романович говорит, что Тэд побледнел, как свежевыбеленная стена. Назвав его «Тео» – старик дал понять, что он в курсе убийства Николая. Сердце его до сих пор рвётся на части. Об Анне, вовсе молчать приходится, - её убийство больше всего потрясло Эльдара.

Святик хотел было вставить комментарий, но посчитав неуместным, промолчал. Лишь подумал, что странно выходит… Каким образом всё-таки погибла дочка Николая? И как Эльдар Романович догадался, что она тоже была в воде вместе с девочкой? Пусть и достал он два черепа. Дела того времени могли бы оставаться в архивах, но судя по тому, как разложена тема о власти Эльдара Романовича, можно подумать, что закопаны они весьма глубоко.

- Так что Тэда старик подцепил на довольно крупный крючок. Он мог отправить его за решётку… Со всеми вытекающими последствиями мог! Но голову его посетила мысль, идея которой потрясла самого Тэда.

Эльдар Романович заранее, также, знал, что Тэда взять в оборот будет проще простого. Он знал желание Тэда «сесть ему на шею». Ведь сам сумасброден, - хотя, как говорил Эльдар Романович, потенциал сделать карьеру у него имелся. Беда вся его заключалась в его завистливости. И всякий раз, завидев перед собой успешного человека, он, вместо того, чтоб обратить внимание, прежде всего на себя, и увидеть, что сам не хуже, а гораздо, даже умнее, и может стать успешней, изворачивался, находя способ убить. Тэд, кстати признался во всех убийствах перед Эльдаром Романовичем. Тот в душе кипел ненавистью. Но будучи с гигантской силой воли, держал себя в руках, чтоб не совершить, - как он говорил, - глупость. Хотя, от этого мне делается смешно…

- Почему? – Спросил Святик.

- Почему?! Вы ещё спрашиваете! Почему?!

- Потому, что многого не знаю и не понимаю…

- Ну, да! Я тоже долго складывала части, чтоб увидеть, пусть и призрачно, но, как можно целостней картину. Она до сих пор расширяет передо мной свои границы. Я уже задумываюсь, есть ли они, вообще?! Смешно мне делается от того, что эти люди кладут на весы. Так Эльдар Романович дал оценку глупости, положив на одну чашу весов убийство или арест Тэда, на другую – десятки убийств, с целью победить этого же Тэда, - таким образом отомстить ему. Но, это ещё не всё. Проигравший должен на глазах победителя прикончить себя. При этом вид самоубийства определяет победивший.

- А вы? – Раскрыв рот от удивления, задал вопрос Святик.

- Я..? А что я..? – Любовь Герасимовна покачала головой, и не дожидаясь пояснений, ответила: - Я – участник негласный. А значит правила для меня не писаны. Тем более, участником я, лишь назвалась, мне не нужна вовсе эта драная игра. Да и преступления я совершать, естественно, не намерена.

- Тогда вы не участник… - комментировал Святик с видом просветлённого человека.

Любовь Герасимовна посмотрела так, будто в чём-то усомнилась, что и пояснила:

- Я надеюсь, не ошиблась, выбрав вас.

- Для чего? – Спросил Святик.

- Чтоб закончить игру. Вы спрашивает, зачем и как сюда попали..! Хотя сами уверены в том, что решение приехать, именно, в Минеральные Воды твёрдо лежит за вами. Это не так, я вам объясню. В тот момент, когда вы пришли домой, и решили собирать чемодан для отъезда, о чём подумали?

Святик стал копаться в мыслях. Память, обычно его не подводила, а тут он не мог понять, что происходило в голове. Всё перемешалось.

- Не ройтесь в памяти. Успеете. Я вам сейчас напомню пару моментов, в которых вы приняли участие наполовину. Вы, наверняка, подумали: «Какого чёрта! Зачем мне всё это нужно?! Уеду, куда глаза глядят, а там, будь, что будет!». Ну, согласитесь, ведь так в нормальной жизни не происходит. Человек не пускается в неизвестность. Как и собственно не решает, покончит с жизнью, когда у него всё в порядке. А у вас, как раз таки, всё в порядке. Вы серчали на своего отчима, не были довольны жизнью матери, опять-таки – из-за отчима. Вас, вроде, всё устраивало, но в то же время вы не желали принимать за должное это всё. Но это не даёт повода подниматься на крышу, чтоб совершить последний шаг в этой жизни. Вы и сами задались этим вопросом. Там же – на парапете. С чего-то вы взяли, что вокруг вас возникли не доброжелатели. Люди, которые вас не ценят. Ведь вы всё время относились ко всему происходящему спокойно. А дело, которому вы посвятили себя, очень любите, и не плохо им, как я знаю, зарабатываете. И пусть вы пишите ширпотреб, всё же вас это устраивало. Вы помните, когда вы психанули на Савика? Когда он вам не дал возможность проявиться в ином свете. А вы хотели, что? Хотели публикации чего-то нового. Савик таких вещей не понимает. Вы же постарались написать о теме вам совершенно не знакомой, да ещё и пугающей вас. Задумка хорошая, и прописана хорошо, но, как вы думаете, чего в ней не хватает?

Святик задумался, пытаясь понимать происходящее, которое раскрывалось новыми сценами.

- Вам, Святослав, не доставало знаний. Да, знаний о том, что вас сильно пугало? Но вы для чего-то сели писать на религиозную тему! И это одно из того, что явилось толчком, привлечь вас, как фигуру.

- Но я сам… - Хотел было сказать Святик. Но любовь Герасимовна подняла руку, и указательный палец прижала к губам. Святик затих.

- Не сами. Вы поднялись на крышу не сами, Святослав. Вам помогли. Но цели сбрасывать вас с крыши, не у кого не было. По крайней мере, не было сразу. Но есть одно «но». В руки, которые вы попали, могли довершить всё до нужного им конца спустя время. А мне это совсем не нужно. Поэтому я привела вас сюда… Но, сначала привела на крышу.

- Что значит привели?

- Попробуйте отмотать события в вашей голове на тот момент, когда вам позвонили и назначили встречу на мосту с двумя лошадьми… Отлично! Вижу по глазам, что вы вспомнили. Голос, явно, таким не был, ведь так? – Любовь Герасимовна направила указательный палец себе в рот. Её голос, действительно, был гораздо грубей, и больше походил на мужской.

Святик кивнул головой.

- Да, это был голос Елисея. Вы для меня были отличной фигурой. Во-первых: у вас есть нужный, на мой взгляд, характер; во-вторых: вы идеально подходите на роль очередного экспоната для Эльдара Романовича. У вас есть определённые достоинства и ярко выраженный страх. Редкий, замечу, страх. И я сказала о вас. У старика тут же загорелись глаза. К тому же я приукрасила вашу жизнь, сделав её похожей на его. Это важно! В противном случае, он не заинтересовался бы. Думаете, что ж, близнецы случайно наткнулись на вас, и затеяли съёмку? Как бы не так! Моя роль не из лучших! – согласна. Но я должна была её принять на себя, чтоб провернуть то, что вот-вот должно дать результат. Вы, скажу открыто, использованы мной, как наживка. И я знаю, что вы ничего не должны и можете отказаться. Но, во-первых: вы не знаете, как теперь перемещаться в создавшемся пространстве; во-вторых: я приготовила для вас вознаграждение, так сказать, чтоб мотивировать вас.

- Какое..?

- Подождите! Не сейчас. Кто эти лошади – вы, скорее всего уже догадались… Ведь так?

Святик снова кивнул головой. И, пусть он соглашался, но доля сомнения промелькнула, и он постарался вспомнить ситуацию в кабинете Рафаэля. В памяти всплыл удар по голове – Святик вспомнил, как ударил человека, и ему стало не по себе. Жив ли он? Но этим воспоминанием он не стал делиться с Любовью Герасимовной. Ещё в памяти всплыл стол, на котором лежала борода, а затем появились три Виктора. И Святик подумал: «Неужели так часто рождаются тройни…?». Сомнения рассеялись, когда Любовь Герасимовна подтвердила догадки Святика о том, что переодетые лошади никто иные, как Виктор со своим братом. Имени его она не назвала, а третьего брата и вовсе утаила. Святику это не понравилось. Но он подумал, что Любовь Герасимовна ещё пояснит этот недостаток.

- Каждый из нас должен рассказать историю своей жизни. Промежуток, касательный знакомства с Эльдаром Романовичем. Такие правила кабинета. Человек должен знать всё обо всех. Таким образом, он становится полноправной фигурой. Представьте себе, когда двое сидят за шахматной доской, и игроки, руководя процессом, объединяют фигуры своей мыслью. Выходит, будто каждая фигура знает друг о друге всё. Таким образом, их (людей) легче перемещать.

- А мне, кажется это каким-то бредом. – Высказался Святик.

- Не только вам! – Подтвердила Любовь Герасимовна. – Но такой метод, оказывается, приносит успех.

- Хм, успех..! – Святик тихо выдохнул возмущение, точно, закипев.

Любовь Герасимовна проигнорировала выказанную эмоцию, хоть и блеснула в её взгляде настороженность.

- Ребята вас повели с самого начала. Днём раньше, когда вы ещё не думали подниматься на крышу, вам позвонили в дверь…

Святик с большим трудом напряг память. С ней что-то происходило неладное. Святик пытаясь сорваться с места, где он стоял на крыше, почему-то продолжал «топтаться на парапете», словно, до того момента не существовало дня. (Ничего особенного не было в дне предыдущем (он с утра до вечера работал, потом лёг спать)). Проснулся он с тяжестью в груди. Его серые привычные краски потемнели, он вспомнил, что отчим его использует, и, почему-то ему показалось это жутко непереносимым. То время, - когда это случилось, - прошло давным-давно, да и особой печали это не вызывала и тогда. Но теперь – это было не переносимо…

- Ну же, Святослав! Вам позвонили в дверь!

И тут вдруг раздался пронзительный звук его звонка, который Святик собирался сменить. Продавец показал, как это делается, а Святик попросил его поставить, - мол, самому не с руки. Продавец, оказался парнем дельным, - установил, и выставил мелодию достаточно приятную (проблема всех звонков такова, что все они издают душераздирающие трели). Когда же мастер ушёл, всё было в порядке, - они трижды проверили звонок. Но спустя время раздался этот пронзительный звук, от которого хотелось закричать… Но исправлять сразу не стал.

А теперь этот самый звук вырвался из телефона Любови Герасимовны.

- Всё верно? Это ваш звонок в дверь?..

Святик почувствовал, как в груди что-то оборвалось, и покатилось вниз. Перед ним стояла соседка с шевелюрой. Она грустно смотрела на Святика и вместо того чтоб сказать причину своего визита, молчала, точно, ждала, когда перед ней отчитается он. Выражение её лица всегда таким было. Святик в первый же день их знакомства унюхал запах её духов, и дал им определение, беспокоясь, чтоб в его квартире не стало вонять умершими старцами.

К нему приходили лишь три человека. Мать с Савиком наносили визит раз в месяц. И соседка, - она приходила два раза. Так как дом недавно сдали жильцам, то этих самых жильцов было в нём мало, большинство людей занимались «достраиванием» квартир. Для соседки постарались дети, - они ей купили однокомнатную квартиру, забрав взамен её четыре комнаты в каком-то старом доме. Она сильно переживала по поводу того, что при старом жилье, где она прожила добрых шестьдесят два года и, как она утверждает, четыре месяца, остались подруги, к которым ездить, безусловно, она не сможет. Её дети уверяли, что, как только она захочет, кого повидать, они, обязательно, её будут возить. Но так вышло, что «обещанного ждут три года», ухмыляясь, шутила соседка, «а три года ещё не прошли», потому старушка и сидит, и ждёт. Зачем она всё это рассказывала? Святику понять было сложно. Причина, возможно, и крылась в её одиночестве. Вся эта история и послужила результатом знакомства её с его матерью, когда мать приехала поплакать ему во время исчезновения Савика. Тогда и понятно, почему эта же соседка, встретив Святика у парадной, дала напутствие, чтобы он бережней относился к своей матери.

Но всё это Святик помнил, а вот о каком дне шла речь со слов Любови Герасимовны? – это озадачивало...

- Да! Это так! Мой звонок… всё так же мерзко звучит! Только, что он делает у вас на телефоне?..

- Записала на всякий случай. Но не тем вы интересуетесь... День, - с чего он начинался?

- С желания спать. А лёг поздно. Весь день работал, и ещё полночи.

- А потом?

- Потом возненавидел отчима, посетовал на свою никчёмную жизнь. Поразмышлял о смерти. И поднялся на крышу. Ах, да, я решил спрыгнуть с крыши, чтоб всё закончилось быстро. Но… при этом перед смертью получить хотел удовольствие…

- Вы так думаете?

- Что именно?..

- Получить удовольствие... Вы думаете, что обратили бы внимание на приятные ощущения?

Святик пожал плечами.

- Знаете, что интересно, и вместе с тем забавно? Люди продолжают искать выгоду, даже, когда собрались умереть. Не смешно ли?! А знаете, что ещё интересно? Если взять мозг человека на исследование в то мгновение, когда он, в вашем случае, летит с высотки, то там будет больше ужаса и паники. Для него становится неожиданностью его поступок, - он начинает жалеть о содеянном. Корит себя. А ещё вспомнит много хорошего. Только всё это он перечислять не будет, - его мысль и эмоция будут настолько короткими! - всё будет подобно вспышке. И, возможно, человек умрёт, ещё не долетев до земли, от разрыва сердца. БАХ!

Святик вздрогнул.

- Простите! – Любовь Герасимовна прокашлялась. – Вернёмся. Вы снова и снова перепрыгиваете один день. Я вам помогу. Зазвонил ваш звонок… - Телефон на столе вновь разразился пронзительным мерзким звоном. – Но вы не поспешили открыть дверь. Тогда звон повторился… - и, он повторился опять на столе. Святик поморщился так, что прочувствовал каждую сжавшуюся пору на лице. – Вам неприятно? Я не стану повторять. Но вы не отреагировали и второй раз. И, лишь после третьего, встав с кровати, - я так думаю, что вы встали с кровати, ведь вид ваш был заспанным, - направились к двери, и, как вы обычно привыкли поступать, не спрашивая, кто, просто открыли её нараспашку.

Святик сидел с широко раскрытыми от удивления глазами.

- Вы с таким видом, будто, ничего не вспомнили… - Огорчённо сказала Любовь Герасимовна.

Святик медленно покачал головой.

- Нет, не вспомнили?

- Нет, вспомнил! А зачем вы ко мне пришли?! И почему я вас никогда не помнил до этого?.. – Святик не лгал, но тот миг, когда он, всё же, вспомнил начало дня, заставил вспомнить и его возбуждённую реакцию на Любовь Герасимовну в день пребывания у неё в гостях. Реакция, которую испытывают к женщинам мужчины, то переживание, какого Святик не испытывал никогда, заставила поколебать недра его живота. Ему, как тогда, стало не по себе и теперь. Он дважды пережил сексуальное влечение к пожилой женщине. И это он видел более неестественным и противным, чем совокупление со своими сверстницами. Занятие, которое он считал присущим животным, и уж тем более быть на нём помешанным, являлось для него низким и примитивным. А тут такое! – Помимо прихода к нему Любови Герасимовны, Святик вспомнил далее сцену, от которой он весь позеленел, перегнулся через скамейку, и сквозь кашель извергнул из себя то, что съел почти сутки назад.

- М-да! – Выдавила Любовь Герасимовна. – Неприятно..! Я в принципе спокойно отношусь к такой реакции. Но мне интересно! Вы на самом деле не с кем ещё не спали… ну, естественно, до меня?

Святик качал головой, и его снова рвало, точно, от упоминания. Сцены всплывали в памяти одна за другой.

Любовь Герасимовна ждала. Она не произнесла ни звука, пока Святик корчился в муках своей морали, что не переставая играла на нервах его слабого желудка. В те секунды, когда его попускало, он вдыхал полной грудью воздух, находил в нём тошнотворный запах рыбы, представлял под собой Любовь Герасимовну, и вновь пускался в метания.

Вскоре Святика попустило. Он сидел, «согнувшись в три погибели», и делал то, чего не делал очень давно. Он плакал. Тихо. Почти беззвучно. Не поднимая голову, чтоб не заметили.

Любовь Герасимовна тоже сидела тихо, лишь кося взгляд на Святика, чтоб тоже не быть замеченной. Она, положив руки на колени, перебирала пальцами воображаемые клавиши, и время от времени выпускала на свободу играющую в голове мелодию.

- Где-то я её слышал… - произнёс, наконец, Святик.

- Это Шопен «Ноктюрн №2».

- М-м-м! Ясно! – Не думая, совершенно, отвечал Святик.

Спустя время он вытер слезы, и, повернувшись к Любови Герасимовне, потребовал:

- Отвезите меня на вокзал! Я хочу уехать домой! Мне всё равно, что там будет… Я хочу сейчас лишь одного – домой!

- Хорошо! – Любовь Герасимовна собралась встать, но была остановлена.

- Стойте! Куда вы собрались?!

- Как куда!? Вас отвезти..!

- Сначала вы всё мне объясните, а затем поедем. Только коротко, ясно, - без всей этой вашей путаницы! Когда вы «разговаривали руками», то смогли изложить довольно понятную картину вашей жизни. А теперь, когда я слышу вашу речь – вы не можете всё «разложить по полкам».

- Хм! Как вы пишете ваши книги?..

- Что вы имеете в виду?

- То, что ваши книги полное дерьмо, которое читать опасно для мозгов. Никакого движения извилин!

- Не вам судить! – Горячо стал отстаивать свой труд Святик.

- Не мне! Кто бы сомневался в этом! Водички не хотите?

- Нет, спасибо! Напился уже!

- Посмотрите на меня.

- Зачем это! – Смутился Святик, но повернул голову.

Перед ним была рука со стаканом, а поверх него смотрели глаза. Святик не стал противиться, и принял содержимое стакана в себя. В голове крутилась мелодия Шопена.

Эту мелодию напивала Любовь Герасимовна именно тогда – во время визита к Святику. А когда она покинула его квартиру, мелодия продолжала звучать. Она звучала и на крыше. А потом испарилась. И вот вернулась вновь.

- Не мне судить! – Повторила Любовь Герасимовна. – Он ещё говорит такое! Будто я не могу быть читателем! Я чтоб, вы знали, всю эту вашу лабуду перечитала! И поверьте мне, знаю, о чём говорю, когда в моём арсенале добрый список такой литературы, о которой вы, возможно, Святослав, и не слыхали. Ну, да, ладно. Противно ему стало! Вы посмотрите на него, - какой неженка! Мне тоже не приятней вашего, чтоб вы знали, было бы..!

- Тогда к чему всё это!

- Мне нужно было… - Любовь Герасимовна задумалась, а через паузу, таки пояснила: - Это всё был гипноз.

- Я не поддаюсь ему. – Спокойно аргументировал Святик.

- Поддаётесь! Ещё как поддаётесь! Вот Эльдар Романович не поддаётся; Тэд не поддаётся. Да, ваша мать, в конце концов, не поддаётся. А вы поддаётесь… И отчим ваш тоже… При этом, как и вы убеждён в обратном. А вот, что работает супротив воли гипнотизёра, так это страх оказаться под гипнозом, такой, как у выше перечисленных. А никак не ваше самомнение. Я использовала гипноз трижды на вас. Когда пришла к вам – был первый раз. Я помогла вам прожить день перед самоубийством в беспамятстве, но открытыми глазами посмотреть на следующий день. Как я уже сказала, предпосылки для суицида были не такие весомые, чтобы послужить мотивацией. Значит, могло повлиять что-то другое.

- Но я, ведь, не совершил самоубийства.

- Вы приготовили замечательный борщ в тот день…

- Ну, да. Я готовил его с утра. А вечером он прокис… - Святик огорчённо покривил лицо.

- И, как любите, дали ему приостыть, настоятся. Тем временем сели почитать текст, который соорудили в день накануне моего прихода. И осерчав, что приходится писать такое – чересчур простое, - решили позвонить Савику. Трубку после разговора вы швырнули. Затем пошли и наелись любимого блюда с чесноком, и вышли из дома. На крыше вы, по идее, должны были думать, именно о том, как подло с вами поступил отчим, воспользовавшись детской наивностью. Он мог и не иметь на вас власть, не будь вы так спокойны и равнодушны ко всему происходящему. Между прочим, и это указывало на то, что суицид не про вашу честь. Так вот, дальше вы думали о матери, - что она заняла сторону Савика. Она всегда была инфантильной, ей никак не хотелось и не хочется взрослеть. А вас это жутко раздражало. Вы даже ходили вместо неё на родительские собрания, не сообщая ей о них. Преподавателям обещали всё передавать дословно, для чего вели аудиозапись. А на случай того, что матери позвонят, имели запасной телефон, и сами вели разговоры с учителями. Вам было стыдно за вашу мать. Хотя, на самом же деле, она хороший человек, и это вы знали глубоко в душе. Про все ваши махинации пронюхал Савик. Самый ушлый из всех ухажёров вашей мамы, который и умудрился стать вашим классным руководителем. Вам, конечно, было обидно за мамины предпочтения не в вашу пользу. Но в силу вашего спокойного характера и увлечённости своим делом, вы закрыли на неё глаза, и ушли в себя. Но в подсознании человека, и вы не исключение, откладываются, как самые приятные, так и самые тревожные воспоминания. Копятся обиды слой за слоем. И в принципе так можно, и так бывает часто, живут с этим до конца жизни. Почему и бывает так, что в старости люди очень злы, полны ненависти буквально ко всему и ко всем. А бывает, что память способна утилизировать непотребное, как в вашем случае. Но есть методы, с помощью которых можно всё это поднять. Как бы мусор не выбрасывался, он лежит на свалке не забытых, а подзабытых мыслей. Расковыряв такое, можно поднять на поверхность такую гниль, от которой станет невыносимо жить. Эта гниль может и не относится к тем воспоминаниям. Но кому приятна завонявшаяся бутылка из-под молока.

Так и я, с помощью гипноза подняла подзабытые воспоминания, копнув так, что вам стало невыносимо от них. А затем подсказала, как с этим справиться. Но я не хотела, чтоб вы совершали самоубийство, и задала программу выхода.

Помните, что происходило внизу? Это я проходила с собакой…

Святик припомнил псину во дворе дома Любови Герасимовны. Тогда смеркалось. Воздух был сер, и мало, что можно было различить, - соответственно, Святик не мог сравнить животных.

- Должно было случится так, что увидев меня, и услышав моё возмущение, - оно было не разборчивым, но это неважно, главное голос, - вы начали выходить из транса. Но не до конца, - и вы сели на парапете. А окончательно вышли из гипноза, когда зазвонил телефон. И тут-то вас начинают поражать осведомлённость чужих людей о вашей жизни. Причём со всеми подробностями. И всё, без исключения, результат моей работы в тот самый забытый вами день.

- И-и-и…

- Не беспокойтесь, мы с вами не совершали никаких глупостей. Всё чистой воды внушение. Обидно, лишь то, что вы меня не нашли привлекательной… - Огорчёно скривив губы, покосилась Любовь Герасимовна, и тут же расплылась в улыбке. – Так это же нормально! Вы молоды, а я уже стара.

Святик ощутил облегчение. Его, точно, приподняло со скамейки. Но сразу опустило при мысли о прочем.

- Но я мог иии…

- Могли… Если бы я не рассчитала всё до секунды. Если бы зрение подвело у молодого человека…

- Какого молодого человека?..

- Того, что сидел на бордюра под вашим домом. Его бороду сложно не заметить. Волосы и одежда невыносимо потасканы, зато борода и кеды всегда в хорошем состоянии. Он сделал прекрасный вид отрешённого человека, но при этом передавал мне подробную информацию, что происходило с вами на крыше.

- Я в шоке! – Святик, точно, переживал сон. – На самом деле вышло всё интересно! Я даже не возмущён, слыша о таком гениально закрученном плане, но снова задаюсь одним только вопросом: ЗАЧЕМ?

- Второй раз, - Любовь Герасимовна, сделав непринуждённый вид, и лишь состроив еле заметную улыбку, продолжала, - я подвергла вас гипнозу, когда вы пришли в парк в тапках… две медвежьи лапы. Да, повеселили вы тогда ребят..! Они мне всё рассказали. Я знала, что вы придёте и так – без всякого внушения, но решила перестраховаться. Помните, что я… то есть Елисей тогда вам сказал: «На одном из мостов центрального парка вас будут ждать две лошади. Одна из них у вас попросит сигарету, но так как вы не курите, вторая попросит воды. Сигареты покупать не надо, а воды приобретите, пожалуйста, по дороге. Уж больно эти лошади потеют…»

- Помню.

- Теперь назовите ключевые предметы, которые вы услышали в сказанном, и расставьте их в должном порядке.

Неожиданно для себя Святик представил эти предметы жирно выделенными словами в этом тексте:

- Лошади, сигарета, вода; сигареты, вода, лошади...

- Верно. Это одна из техник. Не буду погружать вас в подробности, как это работает, но, как видите – эффективно. Что было дальше вы помните?

- Я уже вышел из дома, сел в машину и поехал.

- Да! А вышли из гипноза помните, когда?

Тут Святик стал улавливать логику действий.

- Когда сел на лавочку, развернул записку, ответил девочке, а она помогла мне обратить внимание на свой внешний вид.

- Наверное! Я просто не могу этого утверждать… - Виляя, сказала Любовь Герасимовна. – Но, видимо, так всё и было. Главное помог неожиданный вопрос. Он же был? Если подошла девочка.

- «Дядя, а вам лошадка тоже конфетку дала..?»

- Хорошо! Потом сработало ваше любопытство. А Елисей вас уже ждал у старого моста. Потом опять любопытство. Я знала, когда будут заносить ящик. Помните, такой большой?

- Да.

- Это вас заинтересовало! Ведь так?

- Ну-у, да…

- Не скромничайте. Дальше, если не приоткрыть вид на тайну, можно вас потерять. Поэтому, не знаю, кто там из ребят, рассказали, что находится в таких ящиках и, зачем. Тогда вам и рассказали, что умер Милош. Я специально выждала то время, когда его привезут, тогда мы и вывели вас на двор. А между собой в то время разыграли панику, - мол, видеть вам этого нельзя. Такой приём применяется в игре со всеми, поэтому Елисей был со мной за одно, я же использовала ситуацию и для своих целей. У каждой фигуры свои пристрастия, которые могут вызывать бурный интерес. Чтоб «срубить фигуру» её нужно довести до апогея. Довести до той точки, когда «фигура» знает всё, а на самом деле, лишь так думает. Потому что до последнего не знает главного. Чего? – Когда умрёт! Пройдя все этапы не один из «просветлённых» уже не собирается прощаться с жизнью, но в одно мгновение обстоятельства поворачиваются так, что фигура сама делает из себя жертву. В том и заключается искусство игры, чтоб суметь добиться самоликвидации. Представьте, какая проделывается колоссальная работа: сначала дать жизнь, а затем обречь на смерть. Вот вы, Святослав, что решили сделать?

Святик растерялся. Он, будучи шокирован, не находил быстро ответа.

- Ну! Вы же решили уехать?!

- М-да…

- Вот, видите? Уехать, убежать! Так хотят сделать все, но не могут…

- Почему?

- Потому что слабеют. Морально становятся немощными, и не понимают, что же надо делать дальше. Затем закрываются в привычном им пространстве, и всё…

- Что, всё?

- Суицид.

- Но я…

- Вы – другое дело! Но если бы всё пошло по их плану, то вы, как я вам уже сказала ранее, как пешка ушли бы прочь в ближайшее время. Но вы, ведь, были изначально не в их планах. Поэтому мне приходилось вас контролировать.

- Так и что с третьим разом..?

- Третий раз я направила вас сюда. Иначе, вы не приехали бы в Минеральные Воды. Ну, согласитесь, вы же не хотели сюда ехать..! Вас тянуло на море… Вы хотели тепла…

- Какого, к чёрту, тепла я хотел..! – Запаниковал Святик. Средство, которым Любовь Герасимовна «заправляла» его ради успокоения, прекращало действовать так эффективно, как оно работало вначале. – И не надо мне совать свой стакан! Я уже напился вдосталь! Гипноз! Я сам решил приехать сюда. Когда пришёл на вокзал – тут же взял направление на юг…

- И не доехали до Сочи… Верно?

- В смысле?.. В смысле, я не доехал до Сочи?! Я не… - Тут Святик оборвал себя на полуслове, и вспомнил, что он хотел взять… да, нет, он думал взять билет на Сочи, но в кассе сказали, что ждать придётся долго. А гораздо раньше можно уехать в Минеральные Воды. Но странным оказалось то, что автобус на Сочи ушёл полупустой. Тогда Святик вспомнил, что он направился снова в кассу, где ему дали «короткий» ответ: «Молодой человек! Вы соображаете, вообще! Думаете, что только в Ростове люди хотят в Сочи. Вот смотрите, билеты куплены в Тихорецке, в Армавире, в Ставрополе… да, что я тут перед вами отчитываюсь! У меня работа! Ждите автобус на Мин. Воды…!». И только после этого Святик сел ждать свой автобус. – Я не собирался ехать в Сочи… - упорствовал Святик. Чтобы там ни было, он не хотел признавать за правду воображаемую реальность, бог весть, откуда взявшуюся в его голове. И почему-то при этом высказанную этой женщиной. Он вспомнил, что задремал в зале ожидания, и нечто похожее ему приснилось. Но какое отношение имеет она к его предполагаемому сну? А Любовь Герасимовна на этот раз смотрела каким-то иным на Святика взглядом, - точно, он для неё стал теперь не предметом помощи, а предметом жертвоприношения. Святик буйствовал, но не предпринимал попыток отразить это давление. Он сидел смирно, в то время, когда разум его, негодуя, бушевал в море возникшего бессилия.

Нет, в этот раз он не был загипнотизирован, лишь ощущал внутри беспомощность. Его съедала информация о том, что человек настолько слабое создание, волю которого можно так легко поработить, а самого уничтожить. Ему и в голову раньше не приходила мысль, насколько сильна может быть власть кого бы то ни было, воспользуйся он в нужное время данным ему случаем. И как может быть безгранична человеческая жестокость, подвергающая нападкам со стороны себя людей абсолютно не задумывающихся о том, что кто-то выйдет из-за угла, и скажет, что так жить он больше не будет, - мол, не имеет, почему-то, права на личную свободу. И без разницы кто – бродяга или домосед, домохозяйка или гулящая девка, верный семьянин или любитель распутной жизни, рабочий или руководитель, - список можно продолжать, но у каждого есть своё право на собственную свободу. Каждый имеет право жить на своё усмотрения. Но не в коем случае не имеет право распоряжаться чужой жизнью, и уж тем более на неё оказывать влияние, чтоб что-то в ней изменить. И для чего? Для личной пользы. Пренебрегая желанием кого-то, кто-то ставит своё желание превыше.

Любовь Герасимовна молчала, верно, давая возможность Святику всё, как следует обдумать. Она сидела смирно, изредка поглядывая на своих кошек. Она думала, как может существо быть от кого-то зависимым, - имей нечто необходимое, чего нет у других, и знай, как применить, и власть твоя будет безграничной. Как эти животные, что сбегаются, только заслышав звон ключей. Да, и без разницы, в чьей руке эти ключи будут... Как же это схоже с людьми! Только одни больше зависимы от внешних факторов, а другие от внутренних чувств. Как много можно забрать, дав лишь малость.

- А кто эта женщина? – Нарушив тишину, Святик задал вопрос, которого сразу не поняла Любовь Герасимовна, и из-за того её мимика сама, будто, изогнувшись вопросительным знаком, потребовала от Святика объяснения. – Тамара. Села, что рядом, в автобусе. Затем мы сидели в кафе…

Любовь Герасимовна: - А-а-а! Она уехал..!

Святик: - Куда?..

Любовь Герасимовна: - Домой! Она же вам сама сказала!

Святик: - В смысле… Она сказала – в Тель-Авив!

Любовь Герасимовна: - Боже мой! Святослав, ну, что вы, как маленький!..

Святик: - Да, я всё понял! Помню я…

Любовь Герасимовна: - Тогда, что вы мне голову морочите..?!

Святик: - Это я-то вам голову морочу?!

Любовь Герасимовна на мгновение прикрыла глаза. Её глубокий вдох обозначил стремление удержать себя в руках.

- Хорошо. Слушайте. – Любовь Герасимовна пальцами правой руки протёрла глаза, крепко сжав у переносицы. – Тамара действительно уехала домой. Она не собиралась ехать ни в какой Тель-Авив. Просто я не успевала, и попросила её проследовать за вами…

- Но она села в Кисловодске…

- В Невинномысске.

- Точно!

- Она ехала с вами весь путь. Потом в кафе, когда вы потеряли сознание… Видимо, снова надышались сигаретным дымом, как то было уже раз…

- Не раз. – Поспешил вставить Святик.

- Неважно! Когда вы потеряли сознание, подошла я. А Тамара поспешила обратно домой. В Невинномысске она лишь пересела  на сидение рядом с вами.

- А если бы кто-то занял кресло?..

- Тамара купила два билета. Водителю сказала, что место забронировано, и поэтому не хотела, чтоб кто-то его занимал.

- Это та самая Тамара?

- Да, она! Скажите, ещё та артистка!

- Да, уж! – Покачал головой Святик.

- Я вас отвезу на вокзал! Даже заплачу за билеты! А хотите быстрей, то самолётом улетите…

- Нету у меня желания лететь самолётом! И билет я сам в состоянии купить, лишь хочу, чтоб всё прекратилось. Чтоб было всё, как и прежде! Спокойная серая, вполне подходящая для меня жизнь! Вот и всё, что мне надо!

- Хорошо! Будет! Но, я хочу закончить…

- Игру! Бла-бла-бла! – Продолжил с издёвкой Святик.

- Зря вы так! – С надрывом произнесла Любовь Герасимовна. – Я вам приготовила прекрасный подарок, чтоб отблагодарить за участие и окупить моральный ущерб! Вам же остаётся пройти малость. Конечно не без труда… Но мне очень нужна ваша помощь…

                                                 .

Квартира, продремавшая двое суток без хозяина, встретила Святика привычными тишиной, спокойствием и запахами. Ах, да! Своим привычным для Святика серым цветом. Войдя в свою квартиру, он ощутил всеми фибрами тела и души эту родную атмосферу. Сознание, точно, купалось в замкнутости монолитных стен, получая удовольствие. Не было лишних запахов, тревожащих его обоняние; часы шли обычным для Святика бесшумным шагом; даже задёрнутые шторы не давили на него, и он не бежал их тут же раздвигать. Он, вдохнув полной грудью аромат личной жизни, скинул не спеша туфли, и прошёлся по квартире, оглядывая её и радуясь тому, что снова оказался дома.

В холодильнике стоял приготовленный накануне матерью борщ, в раковине немытый стакан после сока, письменный стол заставлен по обычаю рабочего настроения, - а у Святика оно всегда одно, а значит, никто ничего не трогал. Святик, не раздеваясь, налил немного борща в сотейник, чтоб подогреть.

Постаравшись не думать ни о чём, пока ел, Святик пару раз, всё же, впустил в голову мысль: «Где теперь найти эту «душистую» соседку?». В какой квартире она жила, - он не знал! Они встречались несколько раз по чистой случайности, как думал Святик, но выяснилось, что большинство их встреч были подстроены.

Забавно жуткое дело выходит. Не знаешь, как дальше жить, думал Святик. Он согласился помочь Любови Герасимовне, сам не понимая, как. Она пообещала, конечно, не воздействовать на него больше гипнозом, но, что-то же его толкало действовать дальше. Успокоив себя, что он двигается, лишь в рамках своих интересов, он кинул опустошённую тарелку в раковину, и собрался было выйти в подъезд, но передумал.

«Если так подумать, то она сама придёт..» - С этой мыслью Святик уволился на диван, и тут же уснул.

                                                   .

Елисей рассудил таким образом: - «Если этот Тэд был не настоящий, где искать того, кто им является? Куда он сейчас направился? Если думать логично… Нет, логично тоже не выйдет! Всё так перевернулось с ног на голову, что разобрать, чей сейчас может быть ход – трудно. Да и существует ли эта последовательность. Надо подождать…».

Прослонявшись двое суток по дому с мыслью, как выбраться, Елисей, усевшись перед мольбертом, стал рассматривать предоставленный ему инструмент. Кроме кистей, карандашей, мастихинов и красок стояла одна бутылка скипидара и две бутылки уайт-спирита. Рисовать не хотелось, но зато пришла в голову сногсшибательная идея. Для неё не доставало инструментов и малости материалов. Надо найти молоток и гвозди. Поставив себе эту задачу, Елисей отправился снова в поход по дому, а точнее туда, откуда его приволокли связанным. В кладовой были инструменты для любого труда, и отыскать нужное, не составило ни малейшего затруднения. А помимо молотка с гвоздями, Елисей прихватил моток вязальной проволоки, четыре рейки, - подлиннее, - длиной в метра три, ручную ножовку по дереву и пассатижи. Всё это он снёс в прихожую, габариты которой позволяли проехать по кругу микроавтобусу.

Поставив одну рейку горизонтально, впритык к себе, карандашом на уровне головы Елисей сделал отметку. По этой риске он отпилил кусок. По нему он нарезал ещё три таких же заготовки. Затем Елисей напилил четыре рейки по ширине чуть больше своих плеч. Каждую пару коротких реек он сколотил гвоздями с парой длинных, - таким образом, получив два одинаковых прямоугольника. Их теперь надо было соединить вместе так, чтоб получилась основа для ящика. Для этого Елисей напилил четыре метровых рейки, которыми и соединил два сделанных заранее прямоугольника. Вышел отличный сквозной куб. Елисей мог свободно в нём стоять. Вязальной проволокой он обмотал своё творение, чтоб получилась клетка, оставив одну сторону, что становилась на землю, открытой. Из той же проволоки пассатижами Елисей скрутил колючую, и ею обмотал клетку вокруг. Вес выходил немалый. Внутри следовало сделать ручки, - об этом он сразу не подумал, и теперь был озадачен. Он снова отправился в кладовую. Там взяв ещё рейку, и собравшись выходить, Елисей замер, уставившись на детскую коляску. Её четыре колеса уверенно вселяли возможность усовершенствовать задуманное. Тогда поставив рейку на место, Елисей снял со стеллажа ножовку по металлу, бросил её в коляску, и бегом покатил в прихожую. Пришлось потратить полчаса, чтоб отпилить оси с колёсами. Коляска старого образца, её собирали когда-то при помощи сварки, не то, что нынешние – всю можно разобрать, практически пальцами, а шуруповёртом, так, вообще, за две минуты. Но…, здесь всё намного сложнее, и приходится попотеть. А отпиленные две оси с колёсами, похожие на две миниатюрные штанги, Елисей крепко примотал к основанию своей клетки. Теперь это напоминало клетки из средневековья, в которые сажали пленных и вывозили на центральную площадь для людской потехи, как, например, в древней Руси. Но из Елисеевой клетки можно было выбраться, - стоило перевернуть её на землю. Скрутив внутри из проволоки ручку, он открыл настежь дверь на улицу.

Послышался рык. Одна из собак, чуть взвыв, глухо залаяла, - её лай был басистым, и ему сложно было дать название, то есть лаем такое назвать трудно.

Постояв у открытой двери, Елисей решил увеличить уровень своей безопасности. Закрыв обратно дверь, он скоро побежал в ту комнату, где стоял мольберт. Взяв там скипидар и уайт-спирит, он ринулся на поиски кухни. Спустя, примерно, пять минут, Елисей уже мчался со спичками в прихожую.

Теперь надлежало выполнить задачу не из простых. Выглянув в окно, и измерив визуально расстояние от крыльца до калитки, Елисей всё же пошёл за, оставленной в кладовой, рейкой, а заодно и прихватив оцинкованное ведро. Вылив в это ведро весь скипидар и уайт-спирит, Елисей нарезал рейку на пятнадцать коротких брусков, - вышли они размером, сантиметров двадцать. Нахрапом сорванную с окна штору он порвал на ветошь, которой обмотал напиленные бруски так, чтобы можно было взяться за свободный край.

Подвинув ведро с горючей жидкостью поближе к двери, и взяв поудобней коробок со спичками, Елисей распахнул дверь. Вновь собаки зарычали. Постаравшись не нервничать, Елисей спокойно взял первый обмотанный тряпкой брусок, и окунув его в жидкость поджог. Не думая долго он бросил рядом с крыльцом. Собаки оживились. Те, что праздно лежали на траве, тут же подскочили, и нервно забегали по двору, словно сами не понимая, что они делают. Следующий брусок Елисей кинул подальше. Рык начинал походить на короткие взвывания.

Но тут внимание Елисея привлекли останки недавно разговаривавшего с ним человека. Теперь, постаравшись туда прицелиться, Елисей кинул третий брусок. Куча не замедлив, тут же взялась огнём. Скоро она разгорелась высоким костром, при этом источая запах резины. А собаки уже взвыли.

Нельзя было медлить, думал Елисей, и начал забрасывать горящие бруски один за другим, стараясь проложить таким образом «коридор» от крыльца до калитки.

Следующий шаг предстоял самый трудный. Надо было спустить клетку с крыльца, при этом уже находиться внутри неё. Иначе всё задуманное – пустая трата времени и сил. Штук шесть ступенек, которые не были настолько круты, чтоб бояться с них упасть, но со столь не обычным предметом, как эта клетка на колёсах, риск состоит в неизвестности. Удастся ли удержаться, чтоб не упасть, думал Елисей. Но думать долго – времени не было, и он, дав напряжение рукам, стал выкатывать клетку из дома.

Собаки не сразу сообразили, что происходит, их внимание было притянуто к горящим факелам. И лишь уже на половине пути к калитке, одна из собак, завидев незнакомый предмет, который катится по двору, не взирая на возможную опасность со стороны огня, рискнула забежать в «коридор» и приблизиться к клетке. Псина смотрела короткое время, молча, но хвост её при этом находился в том положении, когда ожидают срыва, - и она сорвалась. Елисей поднажал, видя, что факелы догорают. До калитки оставалось совсем малость. Ещё две собаки, пренебрегая горящей опасностью, ринулись к лающей соплеменнице. Они не стали тут же брать с неё пример, а увлекло их другое, - ноги Елисея, которые мелькали под клеткой, быстро семеня. Пока лаяла первая собака, вторые две старались просунуть свои морды между колёс, но тут же одергивали, чтоб под эти же самые колёса не попасть. А Елисей, обратив на такое дело внимание, теперь старался, в тот момент, когда собаки сунутся, сделать резкий рывок, чтоб на них наехать, ну, или же лишний раз спугнуть. Пока шла эта борьба, калитка уже оказалась перед ним. Равно и возможности у собак, подобраться к ногам, стало больше. Попытавшись поставить лапы на клетку, и угадив в колючую проволоку, одна собака чуть пискнув, отскочила в сторону. Две, прилично просунув морды между колёс, уже старались ухватить Елисея. А Елисей не стал мирно ждать, когда те его начнут кусать, - подобрав момент, он со всей, что мог, силы наступил одной псине на голову. Удар был таким сильным, что собака не сразу выскочила из-под клетки, но, будто, на мгновение потеряла сознание, как боксёр, которого отправили в нокдаун. И пока она приходила в себя, со второй Елисей поступил таким же образом, но эта получив не столь сокрушительный удар, от боли взялась скулить, - но Елисею всё пришлось на руку. Он порадовался ещё и тому, что вся остальная свора не решилась принять участи в штурме его скромной «крепости».

Просунув руку сквозь проволоку, Елисей сдвинул засов, стараясь перегораживать проход клеткой, смог-таки открыть её так, чтобы клетку перевернуть, и выйти из неё. Затем он резкими движениями втолкнул клетку во двор, и захлопнул калитку.

В голове Елисея, будто, всё затихло. Мир вокруг стал беззвучным, а воздух, несмотря на запах горелой резины – чистый и звенящий от ощущения свободы.

За воротами не было ни души. Теперь нужно было сориентироваться в местонахождении.

                                                    .

Христианство нам говорит, что самоубийство – это тяжкий грех, совершив который, человек бесповоротно обречён на муки ада. Отняв любую жизнь, ты не можешь рассчитывать на райские кущи, - теперь, когда ты стал вредителем и преступником по отношению к божьей работе (а человек, как, в принципе, и любое существо, является божьим творением, а всё, что Им проделано в целом – Его работой), на тебя автоматически вешается клеймо грешника. Такая проделка со стороны религии, некий указывающий факт того, что всё застраховано (даже божье царство!). Указывает этот факт на то, как человек должен отнестись и к самому себе, и к окружающим его. Ближние, дальние, родственники, совершенно чужие люди, друзья, враги, - без разницы, - не на одного из них ты не имеешь права покушаться. Как и взять кого-то по отношению к тебе, конечно же! Когда происходили убийства в древние времена (не будем заглядывать далеко, а коль уж мы затронули христианство, то будем касаться библии), - во времена Ветхого Завета, когда ещё речь о мессии шла косвенно, для кого-то предположительно, но многими пророками прозвучавшая утвердительно, расплата должна была быть равносильной совершённому преступлению. Убил сосед чью-то корову, претерпевший убыток в полной мере имел право прийти и убить его корову, - ну, или же забрать себе, дабы заполнить образовавшуюся пустоту, лишь бы при свидетелях. Выбил кому-то зуб – обязан подставить свой или жертва должна была постараться, чтоб лишить обидчика кусательной функции. Ну, а пролитие человеческой крови, само собой, требовало ответной реакции, соответственно преступлению. Но! Интересно знать, все те люди, что они чувствовали, не уж-то ли были чёрствыми и бессердечными, так ли их удовлетворяла чужая смерть, так ли успокаивало ответное убийство? - ведь ранее убитого, таким поступком не вернёшь. Скорее всего, в их груди что-то щемило, - до конца мы не знаем. Одни говорят, что люди всегда одни и те же, третьим всё равно; а вот вторые считают, что всё-таки люди во все времена были разные. Первым и третьим, похоже, наплевать, они, предпочитая не напрягаться, уже приняв такой вывод, стоят на нём всю свою бессознательную жизнь. Почему бессознательную? А как ещё такую жизнь назовёшь… Со вторыми всё иначе – они постоянно будут рассуждать, пусть и менять своё мнение, но всегда будут находится в положении сознательности, так как живут всю жизнь в переосознании. Но мы отвлеклись! Так какими же люди были раньше, и какими они стали сейчас? Всегда были и жестокие и человечные. Вот ругают сегодняшнее время, мол, стали все такие жестокие. А что было раньше? Не выражая жестокости, но проявляя человечность, людей сжигали на кострах, распинали, прибивая к брёвнам, садили на кол, расчленяли, избивали прилюдно плетьми, отрубали голову, тоже прилюдно. Прилюдно – значит, собирались на казнь люди. Слышите – люди! Их ещё следует так называть. И все кричали… Нет, все, буквально, вопили! В них был восторг, азарт, радость, ненависть. И знаете, что они делали потом? – Они шли это дело отметить. Вы слышите?! Отметить чью-то смерть! «Так он же преступник…!» - кто-то сейчас выдвинет свой аргумент, - типа, он так решил. Кто человек такой, чтоб так решать? Большинство казнённых были весьма неплохими людьми. Да, людьми, в отличие от вопящей массы, что собрались посмотреть, как человека повесят. И вот провалился пол эшафота, когда стояла полная тишина, и за скрипом провалившихся досок, послышался, казалось бы, еле заметный, но весьма пронзительный, потому что всеми ожидаемый, хруст шейных позвонков. Представьте, когда всё на мгновение замерло, толпа умолкла, приговор объявлен, отбил дробь барабан, и остаётся одно. Мгновение, и толпа разрывается в ликовании. А несчастное тело болтаясь, сотрясается в последних судорогах, и не знаешь, то ли в попытках жить, то ли добиваемо камнями этой же самой толпы. А ещё дети сидят на плечах своих отцов, и в их глазах отпечатывается то самое мгновение, которое он мечтал увидеть, и на которое его могли не взять, провинись он в чём-либо перед своими родителями. А помимо простой толпы восседают патриархи, возглавляющие не что иное, как христианство, которое учит не убивать. Таких примеров история знает много. Так что же теперь? Когда отменили смертную казнь, борются за права людей, за права животных; когда вегетарианство – это не необходимость (религиозная или из-за бедности), а личное желание того, кто решил не есть божьих тварей, только потому, чтоб не участвовать в их убийстве.

Но с кем-то расправа – это одно. А что же с самим собой? Имеет ли право сам человек покуситься на собственное тело, когда решил, что дальше он так жить не может? Такие случаи в истории тоже известны. Например: ритуальные самоубийства, в которых главная задача лежит, слиться со своим богом – абсолютом. Или, допустим, сжечь себя, как делали это индийские женщины. Такой ритуал назывался «сати», когда вдова шла на костёр вместе со своим умершим мужем. В современной Индии этот обряд запрещён законодательством, но, всё же, пренебрегая законом, в деревнях, нет-нет, да и происходят случае совершения «сати».

Ещё время от времени сжигают себя буддийские монахи. Самураи когда-то совершали «сэппуку».

Интересно знать, на что они рассчитывают после смерти. Или, когда она настанет. Ведь вопрос тоже очень скользкий: жизнь после смерти или смерть после жизни; а может смерть во имя жизни? Кажется, рассуждая над этим, сам чёрт голову сломит. А Бог, если существует на самом деле, наверняка, сам в шоке от действий людей. Но если есть Бог, если он, таки, создал всё это и выдвинул свои законы и требования, то, как он всё же решил – быть раю и аду или же множеству жизней? Реинкарнация для одних – вполне приемлемая реальность, для других абсурд и не имеющее ничего общего с Богом учение. Для одних самоубийство – возможность начать что-то новое (хотя и сами не знают «что»), для других – грех, который не приводит не к чему хорошему, как только к геенне огненной. А ещё для кого-то суицид, как средство сбежать, при этом всё равно, куда, - они не знают, что таится за рубежом предпринимаемых действий, и им плевать, лишь бы прочь из этого мира.

Какова верность всего надуманного, Святик не знал, как, впрочем, и многие люди… или все люди… никто не даст верного ответа не на один вопрос. Рассуждать могут все, а дать ответ, верный ответ, не может никто.

С мыслью обо всём этом, Святик уснул очень быстро. Его сон занял около суток. Пока он спал, вокруг происходили события, меняющие его жизнь.

                                                 .

Эльдар Романович открыл глаза спустя двое суток. Его мучила одна мысль.

Он не мог бездейственно лежать, лишь рассуждая, идёт ли всё по задуманному плану. Спустя столькие годы, когда всё подчинялось ему беспрекословно, теперь, напрочь, выходило из-под контроля. Об этом свидетельствует его визит в СИЗО, куда по заранее прописанному сценарию отправили Святика Ежова. Когда Любовь Герасимовна предложила разыграть сцену с убийством Алексея, она, твёрдо убедив Эльдара Романовича в надёжности плана, потом сама же звонила ему, извиняясь за ошибку, которой не ожидала. Точнее сказать, она-то была уверена, - о чём и говорила старику, - что всё пойдёт, как всегда, и Эльдар Романович заберёт тело Святика. Эльдар Романович так ей и сказал: «Ты, Любочка, не переживай! Сама знаешь, я всё улажу дальше…». Он не договорил, а, лишь, погладил её по спине, - таким образом, дав понять, что её план, как всегда хорош, но дальше его ума дело. И вдруг, внезапно, такой поворот событий, - перед его носом, буквально, захлопнули дверь. Ещё с такими возмущающими словами… Да, какие к чёрту выяснения! Он сам одно сплошное выяснение! Всем известно, что его патоморфологи могут лучше всех всё выяснить, и написать заключение, какого не даст не один специалист… Все знают, а вот почему-то новый начальник СИЗО не в курсе. И откуда он взялся, это для Эльдара Романовича – ещё одна неожиданность. Он тут же совершил звонок, и в трубке прозвучал незнакомый ему голос. Это заставило его растеряться, лишь промычав. А голос продолжил, и закончил: «Это не ЖКХ...» - потянулись гудки. И он собрался позвонить Любови Герасимовне, когда на экране его телефона под вибрацию появилось имя «Любочка».

- Я сама не знаю, как так вышло..!

- Что вышло, Любочка..?

В трубке повисла пауза. Оба замолчали. Она за столько лет не проронила ни слова. Для конспирации, она писала ему сообщения, а диалоги вела жестами, - этот язык Эльдар Романович знал хорошо. Но, видимо, возникшая ситуация заставила реку двигаться по другому руслу. Но кто копатель этого русла – почему-то неизвестно. Тэд, - как мог бы подумать Эльдар Романович, ведь тот является его соперником (хотя и помогает в некоторых делах…), - не потянет такое дело. Елисей – мал (хотя и умён). У него иные заботы. А если заговорила Любовь Герасимовна, значит, дело принимает не простой оборот.

- Ты можешь встретиться с Тэдом?

- М-м-да! Но зачем?

- Чтоб изобразить перед ним инсульт…

- Ты думаешь – это его рук дело?

- Стоит попробовать.

- Но он, ведь…

- Пора выходить тебе из своей роли, как и из самой игры. Хватит уже! Наигрались все вдосталь!

Эльдар Романович тяжело вздохнул.

- Послушай, Эльдар, ну, давай уже с ним покончим раз и навсегда. Сколько ещё ты будешь продолжать? Ты, ведь, давно уже не молод. Я во всей этой игре вижу далеко не месть.

- А что же?..

- Ты меня удивляешь..! У меня, вообще, сдаётся впечатление, что ты вовсе утратил то чувство, с которым всё затеял. А Тэда ты лишь посадил себе на шею. При этом сам стал, далеко, не лучше его…, но, возможно, даже и хуже.

Голос Любови Герасимовны звучал, не то чтобы властно, он был свободным. Эльдар Романович, услышав её, так и подумал, что сложно ему теперь вспомнить, каким был он – этот голос. Вместе с тем, на него нахлынули воспоминания. Он знал, что она права, - что говорит верные вещи, - он давным-давно уже не тот, кем был в те годы, когда затеял совершить свой план. Та мысль, что изначально желала создать музей, особенный музей, с чистыми историями, переродилась в какую-то абсурдность, перемешанную с пошлостью. Его помешательство на фоне Тэда, как, собственно, причине, перестало давать ему спокойно жить, спать. Всё, что могло происходить ночами – это кошмары, от которых он не мог избавиться, а впоследствии, и вовсе боялся заснуть. Убийство собственных страхов не приносило результатов. Всё, что было в его реальности, тщательно скрывалось от всех. Приучив себя редко спать, он, на удивление себе, прожил так долго, как сам того не ожидал, хотя всем давал установку, что доживёт до ста двадцати лет, как «пить дать», причём сам в этом уверен не был никогда. Выпиваемый литрами кофе стал для него сродни наркотику, - без него он не видел смысла, как начать день, так его и продолжать, который не заканчивался и с наступлением ночи. Его сон стал давно чужим. А воспользовавшись методом «сна Да Винчи», он сократил его вполовину, - и не тот промежуток времени, что составляет четыре часа бодрствования, а двадцать минут сна стали десятью. Ему было страшно спать, но об этом никто не знал, ему страшно было просыпаться, но в его глазах ужаса никто в тот момент не видел. Никто не имел понятия о его реальной жизни. Он же научившись собой управлять, всё время старался контролировать себя, - не оставляя без внимания ни одно действие, не давая возможности кому-то взять в свои руки всякое задуманное им дело. Эльдару Романовичу и в голову не приходило, что, скорее всего, он такой потому, что в нём живёт обострённое чувство власти. И можно было вычеркнуть слово «живёт», но то, что его наполняло, было настолько живым, что Эльдар Романович порой слышал голос, которого, опять-таки, панически боялся. С одной стороны становилось трудно жить, с другой – он дал слово: никогда не заговаривать с собой о самоубийстве. Никакого другого способа облегчить свою жизнь он не видел, а значит, приходилось всеми силами продолжать сражаться со страхами теми методами, которые, обычно, странно вписываются в формулу жизни людей. Какая это формула? Над этим Эльдар Романович когда-то подумал, и, увидев стандарт человеческой жизни, решил раз и навсегда его разрушить в своей жизни, чтобы отдалить себя от стереотипов, думая, что только они заставляют людей вечно чего-то бояться. Всматриваясь внимательно в мир, он захотел разобраться в людях, и со временем о них узнал так много, что дальше не видел смысла в чём-либо копаться. Люди для него стали настолько одинаковыми и примитивными, не смотря на их мнимую разницу, как и стремление отличиться друг от друга, что превратились в одну серую массу. По их формуле жизнь становится, вроде как, ясной и понятной, но вот парадокс – это их страшит, как и одновременно они от этого отказаться не могут (боятся). Им страшно от своей однообразности и тут же боятся её перечеркнуть, снова-таки боясь угодить в неизвестность. Со стороны все эти страхи были на одно лицо, - вследствие этого, и лица людей слились для Эльдара Романовича в одно монохромное затёртое пятно, в котором различить, казалось, будет нечего. Но в какой-то момент, он осмотрелся, и увидел отдельно стоящих, - тех, кто не сливается с этой массой, но при этом и не лишён страхов. Вот, только страхи эти не те, что у других, а в корне разные. Эти люди не боятся что-то менять, их не пугает однообразность (её в них нет). Их считают сумасшедшими, потому что не видят в них своей надёжной формулы. На этих людей Эльдар Романович особое внимание и обратил. Каждый из них имел свой особый страх, а Эльдар Романович имел все те страхи, что были в каждом. И вот голос внутри ему и подсказал, что следует с этим сделать.

- Ты права, Любочка! В моих поступках не осталось ничего от того, что было когда-то… Признаться, я не помню тех переживаний. Верно ты говоришь – я давно потерял интерес ко всему. Хотя, казалось, точно, недавно я лежал в кровати и размышлял, каким он будет мой музей…

- Ты давно перестал к нему стремиться. За последние двадцать лет ты не сделал для его создания ничего... – Эльдар Романович слушал голос в трубке, начиная сомневаться, тот ли это голос.

- Что ты имеешь в виду?... – Сомнение состояло в том, что раньше бы так Любовь Герасимовна не отчитывала его.

- Я хочу, чтобы ты проснулся ото сна, в который впал... Всё, что происходило последние двадцать лет, лишь твоя долбанная игра, из-за которой полегло куча народу! А зачем?

Эльдар Романович задумался над вопросом. Ему в этот момент самому захотелось понять, что происходило все эти годы. Наблюдая за каждым погибшим, он пытался понять, что чувствуют они; о чём рассуждают. Старался вникнуть в суть их действий; найти их истинные лица, ища в них себя. Он написал около сотни научных работ. Изучал он всех, знал каждого, но так и не узнал главного, - своей собственной жизни. Он оставался для себя тенью, глядя на которую, пугался, стараясь смотреть в её сторону всё реже. Там же остались все воспоминания. Благодаря воспоминаниям человек способен оставаться собой, становиться сильней из года в год. Воспоминания – это история, и у каждого она своя, - у кого-то скудная, у кого-то богатая. Имея воспоминания всякий человек, как бы он не был мягок – становится сильней, как бы не был жесток – становится мягче, если кому-то было на всё наплевать, то спустя годы появляются стремления. Назовут это пусть, как хотят, - кто-то – нервным расстройством из-за потрёпанности жизнью, когда человек начинает за всё переживать, кто-то – зрелостью, когда приходит понимание заботы о ком-то, а кто-то пусть назовёт просветлённостью… Можно долго рассуждать, но суть лишь в том, что появляется смысл жизни. Поначалу – это маленькая коробочка, но затем – огромный сундук или и того больше. Если человек молод – для него есть смысл жить, стар – смысл был… Хотя, даже старый человек скажет, что смысл остаётся всегда.

А для Эльдара Романовича смысл испарился. Он, застыв с телефоном в руке, уткнул свой взгляд в линзы стёкол, словно, пытаясь развернуть его, чтоб посмотреть на собственное сознание.

- Алло, Эльдар! Алло! – В отличие от Эльдара Романовича, за него, хоть кто-то боролся.

- Я здесь, Люба!

- Ну, слава богу..! Ну, ты согласен со мной? Давай попробуем…

- Давай. – Эльдар Романович согласился так легко, как не бывало никогда.

- Позвони мне перед вашей с Тэдом встречей. Когда будете на месте, я позвоню, чтоб сказать, когда пора.

- Хорошо.

Теперь следовало остановиться.

Не имея под рукой телефона, Эльдар Романович лежал, раскрыв широко мутные глаза, уставившись в потолок. Он ждал, когда придут за ним. А пока старался вспомнить…

                                               .

Любовь Герасимовна, посадив на поезд Святика, поспешила на самолёт. А через пару часов уже подъезжала на такси к клинике, куда привезли в тяжёлом состоянии Эльдара Романовича.

На проходной её встречал молодой человек, держа наготове белый халат. Выглядел он вычурно и с неким страхом в глазах, точно, лакей, ожидающий барыню. Любовь Герасимовна хотела рассмеяться, но сдержалась, постаравшись отвлечься мыслью о предстоящем, и поэтому, дав лишь набросить халат на плечи, она, уточнив номер палаты, поспешила к лифту.

Четвёртый этаж, сорок третья палата…

Там не было никого – кровать была пуста, и аккуратно заправлена. На тумбочке стоял букет хризантем. Окно открыто на проветривании, а от пола ещё исходил запах хлорки, - местами пол был даже влажным. Телевизор транслировал какое-то ток-шоу. Любовь Герасимовна смотрела на всё это с недоумением. Что произошло, она не понимала. А прокручивая в голове разговор с Эльдаром Романовичем, старалась вспомнить детали. Она вышла из палаты, и села в коридоре на стул. В отделении было тихо, лишь издалека доносились чьи-то голоса, и изредка побрякивала посуда.

«… Ты думаешь, это его рук дело?..» - Каждый свой вопрос Эльдар Романович задавал так, точно, стоял перед зеркалом, но вовсе не говорил по телефону. Любовь Герасимовна представила тогда, что вот, сейчас она ещё немного протянет с паузой, и старик сам ответит на свой вопрос. Но он, по-старчески чавкнув, будто провалился в свои мысли. Затем на какую-то секунду перестал дышать в трубку. Но с паузой тянуть не следовало, старик этого не любил. Любовь Герасимовна в то же мгновение поймала себя на том, что заговорила впервые открыто за столько лет; а следом ворвалась мысль, что привела в шок и Эльдара Романовича. Тут-то она и взялась исправлять ситуацию, мол, нет больше сил, как и смысла, скрываться. Получив согласие, довольно быстро, она отправилась на встречу к старику.

За последнюю неделю зрение Эльдара Романовича, упало так сильно, что он чаще старался решать вопросы по телефону. За всё это время он дважды вёл машину, и чуть не попал в аварию, - один раз с внуками и однажды со Святиком. Всё это Любовь Герасимовна знала. Каждый раз, когда что-то происходило, Эльдар Романович со всей щепетильностью, присущей его характеру, докладывал ей. Были и ещё кое-какие тонкости, о которых Любовь Герасимовну он не информировал… - с Елисеем старик делился по-своему, а тот рассказывал матери, но она понимала, что мальчишка не выкладывает всё подчистую, и у них со стариком имеются свои тайны, но Любови Герасимовне они были не интересны. Всего, что знала она, было более чем предостаточно. Её беспокоил лишь один момент, - для этого она задумала открыто поговорить с Елисеем. Третьим человеком, конечно же, был Тэд, имевший доступ к тем мыслям Эльдара Романовича, о которых не Любовь Герасимовна не Елисей не были в курсе. Но кто его знает, того Тэда? Его, опять-таки, как известно Любови Герасимовне, никто никогда не видел за последние несколько лет...

В отделение, где сидела Любовь Герасимовна, вошли двое – мужчина, одетый в хирургический костюм, а за ним семенила девушка в белом халатике. Она была такая маленькая и худенькая, что, именно халатиком и можно было назвать то, что было на ней надето; кипа документов в её руках, была горой тяжёлой макулатуры, - было видно, что ей таскать такое не впервой, но явно не с руки. Шаги врача были тяжёлыми и широкими. В каждый его шаг девушка умещала свои три. Любовь Герасимовна качая головой, смотрела то на одного, то на другого. А когда они приблизились, она свела брови, упрекая взглядом врача. Тот, видя странное выражение на лице Любови Герасимовна, точно, смутившись, сам свёл брови, но, видно, при этом задавая вопрос: что случилось? А обратив внимание на переводимый женщиной взгляд с него на девушку, приходил в замешательство ещё больше. Но, несмотря на всё это, оказавшись в двух шагах от Любови Герасимовны, он поздоровался. Девушка последовала его примеру, - было видно, как ей трудно даже совершать знаки приветствия. Когда врач сказал громогласно: «Здравствуйте!», девушка, качнув головой, попыталась что-то прошелестеть (вышло так: «…шипшшуйте..!»), её рот не смог раскрыться, лишь губы шевельнулись незаметно. Любовь Герасимовна поприветствовала их в ответ, а, когда они ступили шаг-другой, минуя её, она не выдержала:

- Молодой человек!

Пауза, в которую уложились остановка врача, будто, резко затормозившего трейлера, безумные глаза девушки, точно фары легковушки, увидевшие, что перед ней замерла такая махина, и ей ничего не оставалось, как влететь в его спину всей собой, рассыпав по всему коридору документы.

Она бросилась собирать свой разбросанный груз, а врач, не пошевелив не одним мускулом, только смотрел на Любовь Герасимовну.

- Вы что-то хотели? – Вопрос прозвучал, как от лица, воссевшего на трон, причём без всяких усилий.

- Вы считает это нормальным?

- Что именно?.. – Теперь уже лицо врача менялось, …но не в лучшую сторону.

- Вы и сейчас будете стоять на месте..?

- Да что происходит? – Росла теперь агрессия.

- То девушка тащит неподъёмную ношу, то сама собирает её с пола… причём, разбросав по вашей же вине!

- Да, кто вы такая?!

- Не надо на меня кричать! Я, лишь делаю вам правильное замечание!

- Вы…!

- Не надо! – Оборвала Любовь Герасимовна поток изливаемого гнева, который теперь, раздувал своим давлением обладателя.

А девушка уже не собирала бумаги с пола, а наблюдала за сценой защиты. Она затихла, как мышь.

- Вы недавно здесь! Верно?

- Неделю. А что?! – Врач раскраснелся.

- У нас так не принято… Все должны друг другу помогать. Особенно мужчины женщинам.

- У кого, у вас?

- Здесь, в больнице.

- А кто, вы?..

В это время в отделение вошла женщина, и расплылась в улыбке. Её эмоция направлена была на Любовь Герасимовну. Возмущенный же врач смотрел покрасневшими от злости глазами.

- Любовь Герасимовна, – обратилась женщина, - вашему отцу уже намного лучше…

«А где он..?! Обычно, ведь…» - Перейдя с речи на жесты Любовь Герасимовна, «не досказав», указала на палату.

Покрасневшие глаза врача округлились до неузнаваемости. Только что с ним вела диалог эта женщина, теперь она, точно, рыба, лишь раскрывала рот и махала руками. А девушка рядом, всё же собрав все документы до последнего листочка, встала в свой маленький полный рост, гордо расправив плечи. Её, словно, ничего в этой сцене не удивило, - она всем своим видом давала понять, что для неё всё ясно.

- Ваш отец попросил сменить палату… Идёмте, я вам покажу…

Для Любови Герасимовны такие перемены были не на руку. Но не выдавая своего замешательства, продолжала играть роль…

«Вы могли бы перейти на мой язык?..» - Попросила Любовь Герасимовна, на что женщина немного удивилась, но без всяких претензий стала выполнять просьбу.

«Кто этот человек?..» - Не поворачиваясь к врачу, задала первый вопрос Любовь Герасимовна.

А женщина, было видно, как сдержалась с трудом. Конечно, она постаралась сосредоточиться на Любови Герасимовне, и тут же с её рук последовал ответ:

«Это наш нейрохирург. Он пришёл к нам четыре дня назад…»

«И, как он вам?»

«Хороший специалист. Кандидат…»

«Ну, как делают кандидатов, мы знаем..! А на самом деле?»

На данный вопрос женщина не знала, как ответить. В её глазах возникла горделивая обида, - она, словно, возникнув на её лице, удлинила вздёрнутый кверху нос.

«Вы меня не понимаете, что ли?» – Переспросила Любовь Герасимовна, растопырив пальцы.

«Да, нет! С этим всё в порядке…» - По лицу женщины продолжало бегать высокомерие, затрагивая одну мышцу за другой, - то порой до немоты, то до истерического вздрагивания.  

«Ах, да. Вы же сами дважды писали диссертацию. Ну, простите, если я вас, чем обидела. Просто на самом деле в современном мире всё так опошлилось, упростилось.»

«Это да! – Услышав пояснение, женщина успокоилась. – Теперь я понимаю, что вы этим хотели сказать. Сегодня платишь, завтра получаешь на подносе заказанную диссертацию…»

«Ну, или, так уж и быть, попотеет человек – перепишет чужие работы… и, - ВУАЛЯ! Выдаст какой-нибудь «свой взгляд на яйца»!»

«Да, верно! А раньше-то мы как…»

«Знаю..! – прервала собеседницу любовь Герасимовна, изменившись в лице, - так, что вы мне скажете о вашем нейрохирурге?»

«За то время, что он работает у нас, он провёл три сложнейшие операции. Одна…»

«Не нужно сейчас пояснять! Я вам доверяю! Вы мне скажите: какой он человек? Стало быть, всем тем, что имеет, весьма гордится?»

«Ну-у-у, есть в нём такая черта… Любит он и похозяйничать.»

«А девушка?»

«Это Светлана, медсестра. Работает уже давно…»

Любовь Герасимовна задумалась, посмотрела на медсестру, на кипу документов, а затем перевела взгляд на хирурга, - он стоял, как вкопанный, неподвижно. Глаза продолжали оставаться круглыми и красными, а кожа на лице побледнела, местами покрывшись багровыми пятнами.

«Вы, пожалуйста, поясните нашему хорошему специалисту, как следует себя вести в нашей больнице…»

«Хорошо! Но, что случилось?»

«Случилось, видимо, то, что вы не ввели его в курс поведения, сразу!»

Женщина смотрела в замешательстве. Ей хотелось исправить ситуацию, которой сама ещё понять не могла.

«Не пугайтесь вы так, Валентина Васильевна, просто объясните молодому врачу, как надо себя вести. Напомните ему, что он уже не в какой-нибудь муниципальной больнице. Здесь другие требования. У нас здесь командная работа, а не вырывание друг у другу пациентов. А иначе говоря, мы просто закроем глаза на его замечательную квалификацию...»

Любовь Герасимовна улыбнулась молодому хирургу, потом подмигнула медсестре, и снова повернулась к женщине.

«Ну, Валентина Васильевна, ведите меня к папе.»

И, женщина, помедлив секунды две, развернулась лицом к выходу, и повела Любовь Герасимовну по её просьбе.

Любови Герасимовне нужно было себя держать в руках, чтоб не выдать запланированного.

Обе шли, опустив руки, верно, «набрав в рот воды».

Хотя, что выдавать, если Любовь Герасимовна и без того уже перед всеми давно такая...

Тэд давно мешал её жизни. Она не могла терпеть его присутствия. Даже, если он находился в километрах от неё, она знала: (он где-то, и он думает о ней). Поэтому решив для себя то, к чему готовилась годы, пошла в разрез планам Эльдара Романовича. Дело предстояло трудное, - сказать: «нелёгкое», значит, не сказать ничего. Трудность этого дела заключалась в его многослойности. Следовало создать практически новый мир, который не исказит её, выдав тем самым перед своими. А поэтому следовало принять каждый слой нового «я», как родной. Ей было забавно стать кем-то ещё. Слой за слоем она изучала, то наблюдая со стороны, то подходя впритык настолько, что, бывало, чувствовала дыхание, которое также переняла во всех его проявлениях, - где-то она научилась похрипывать, где-то сопеть со свистом, иногда затихать, что делало даже лицо неподвижным, точно мертвенно бездыханным. Человек, можно подумать, так много времени провёл с мёртвыми телами, что перенял их «повадки», их «эмоции». Затем привычки, - их надо вырабатывать (некоторые порой годами), какие-то, скорей всего не замечают люди, но на это полагаться нельзя, ведь не знаешь, где и, когда могут тебя подловить. Потом голос. Её инсценированная немота, как нельзя, кстати, пришлась ей на руку. Её родной голос, который был низок, давным-давно никто не слышал. Ещё в детстве ей говорили, что не быть ей Монтсеррат Кабалье.  А Тэд разговаривал мало, да и голос его не был слишком груб. Эльдар Романович однажды спросил Тэда, что с его голосом, тот закашлялся, и пожаловался на простуду... Всё проходило гладко, пока дело ни дошло до внешнего вида, - предстояла непростая задача, на первый взгляд. Но и она стала решаема. Однажды Эльдар Романович сказал: «Любочка! А я знаешь, что заметил?.. Вы с Тэдом очень похожи. В вас обоих есть что-то общее… - он сделал паузу, задумался, и добавил: - Если глаза, вот так, - он протянул руку к лицу Любови Герасимовны, зажмурив один глаз, - вот так прикрыть… Ну, если бы ещё и глаза у вас были одного размера…». Любови Герасимовне жутко это тогда не понравилось. Теперь же, спустя годы, -  когда ей можно этим воспользоваться, такая особенность превратилась в выгодное положение, а огорчительная фраза в весьма лестный комплимент.

Обойдя с три дюжины магазинов торгующих париками, Любовь Герасимовна так и не нашла аналога своим волосам. Тогда она обратилась с очень странной просьбой к одному мастеру, - он делал отличные парики.

- Вы, я не могу понять, хотите совершить отсечение вашей замечательной причёски под самый корень, и, затем из «ЭТОГО»… - мастер изобразил в воздухе, перед лицом Любови Герасимовны всеми десятью длинными пальцами, шар, - из того «ЧТО» срежете, я сделаю вам парик?!

- Ну, я наслышана, что к вам приходили с просьбами более безумными…

- М-да… Но вы же ещё живы… И те люди, а их было-то два заказчика, материал приносили в коробке, а не на себе. И, позволю заметить, не со своей головы. Один, значит-с, принёс волосы жены (та умерла, а он, спустя десять лет решил, что ему нужен парик).

- Он, что же, её откапывал, что ли..?!

- Да боже упаси, во имя всех святых! Конечно, категорически, нет! Он срезал с неё волосы до того, как положить в усыпальницу.

- Хм! В усыпальницу говорите?

- Ну, да! А что? Каждый имеет право на своё погребение. Кто-то желает стать прахом, без желания проходить все этапы разложения. А кто-то и вовсе не смиряется с мыслью, что его тело рассыплется. Вот и уложил человек свою жену… Правда сам рядом с ней лёг спустя неделю после того, как парик мы ему состряпали… Будто, примерил… хи!

- В смысле примерил?

- Так говорят! Это такой себе, знаете ли-с, вольт…

- Чего?..  

- Неважно! – Мастер секунду подумал, и сразу продолжил: - Второй, а точнее сказать, вторые, потому что пришли двое, принесли волосы своего ребёнка…

- И всё вот так вам и рассказали..! – Ёрничая, передёрнула его Любовь Герасимовна.

- Дааа! – Мастер возмутился так, словно, это, как само собой разумеющиеся дела. – А, когда люди приходят в другие места с просьбами сделать кукол в виде своих умерших детей…?

- О, господи! – Любовь Герасимовну это передёрнуло (уж она-то, точно, своего сына видеть в образе куклы никак не хотела бы). Но она тут же пошла в атаку: - Так, что ж вы тогда ерепенитесь на мой счёт.?!

- Эхх! – Тяжело вздохнул мастер, скомкав в кулаки свои длинные пальцы. – Больно вы мне по сердцу вся приходитесь.

Любовь Герасимовна такого совсем не ожидала, и ощутила на лице жар. А мастер был щуплым поджарым дедом. Он ростиком хоть был и не высок (на полголовы ниже Любови Герасимовны), но крепость в его теле была явной, и глаза смотрели поверх очков абсолютно неравнодушного мужчины к женщинам.

- Давайте опустим этот ваш флирт..! - поспешила взять себя в руки Любовь Герасимовна, откашливаясь. – Так что? Вы сделаете мне то, что я прошу? Или мне идти искать мастера в другом месте..?! А?

- Что вы, что вы! Утруждаться-то не стоит! На три тысячи километров вокруг вы не сыщете мастера со столь высокой квалификацией, как у того, что сейчас перед вами, мадам!

- Паяц!

- Оскорбительно! Но вам можно всё, мадам!

Любовь Герасимовна, тяжело вздохнув, собралась с силами. Она понимала правоту слов этого человека, - никто не сделает парик лучше, и без лишних вопросов.

- Так, что, резать будем?

- Вы мне предлагаете это делать?!

- Ну, да!

- Вы с ума сошли!

- Признаться честно, давно..!

- Я не парикмахер!

- Понимаю. Но, как вы себе представляете, если я приду в парикмахерскую с такой просьбой? Или же вы хотите, чтоб я сама здесь перед вами корячилась..? – В руке Любовь Герасимовна уже держала машинку для стрижки.

- Садитесь же, скорей!

Старичок засуетился так, что было видно, как он волнуется, точно, это первая брачная ночь.

Дрожащими руками, стараясь не уронить ни одной волосинки, «юный парикмахер», - как прозвала его Любовь Герасимовна, - оставив на голове, по её же просьбе, один сантиметр (здесь помогла специальная насадка), сложил всю шевелюру на стол.

- Я вам сделаю основание парика под цвет вашей кожи. Тем более, если вы говорите, собираетесь носить сие на оголённую голову. – Последнее он сказал с непереносимой жалостью.

Любовь Герасимовна, вернувшись домой в платке, который не снимала две недели, совершила то, что мастера париков и вовсе свело бы в могилу.

По дороге домой, она заехала в магазин, где продавали товары для профессионального использования в косметологических кабинетах, приобретя там всё, что требовалось для качественной депиляции. В тот день, что бывало крайне редко, Елисей гостил у Эльдара Романовича. Поэтому Любовь Герасимовна могла позволить себе полную свободу действий.

Тэд облысел к двадцати пяти годам всей верхней частью головы, и стал сбривать всё остальное (с висков и с затылка). К старости же выпало и, то, что сбривал. И Любови Герасимовне не нужно было придерживаться какого-то определённого рисунка, чтоб изобразить последствия алопеции. Она прибегла к тотальному удалению волос.

Парик сел идеально. Основание, буквально прилипло к коже, а его края, словно, растворились. Мастер действительно сделал свою работу так, что кому-то ещё трудно было бы с ним сравниться. Но этот поджарый старичок, видимо, в молодости был ещё тем ловеласом, и сходу стал требовать от Любови Герасимовны немедленного визита к нему на ужин.

Стоит опустить момент с ужином, - учитывая тот факт, что он состоялся исключительно в сознании мастера париков. А Любовь Герасимовна оставив ухажёра наедине со свежеиспечённой форелью, двинулась дальше.

Следовало найти необычного гримёра...

«Ты почему сменил палату? – Обратилась привычными жестами к Эльдару Романовичу Любовь Герасимовна. – Валентина Васильевна сказала, что тебе стало лучше… Что бы это значило?..»

Эльдар Романович прищурил и без того маленькие глаза, явно что-то замышляя или догадываясь о чём-то, - так он мог делать только по этим причинам. Он хотел было раскрыть рот для ответных слов, но, помедлив ещё пару секунд, поднял руки, и то, что могло бы прозвучать, незримо было высечено в воздухе.

«Что произошло? Зачем ты заговорила?»

Любовь Герасимовна в этот раз не выказывала никаких эмоций. Её лицо, точно, заморозили каинами.

«Я же тебе уже сказала, что нет сил терпеть. Я хочу тихой спокойной жизни. Сколько можно играться? Ну…, что же произошло?»

Эльдар Романович опустил глаза, рассматривая руки. Он, точно, искал слова заключённые в пальцах. Наконец, он «произнёс»:

«Мне правда стало плохо… Сам не знаю в какой момент всё потемнело в глазах. Помню, услышал тебя, что-то ответил, а затем темнота и этот свет...» Эльдар Романович указал пальцем на потолок. Любовь Герасимовна посмотрела в том же направлении. Потом перевела глаза на лицо Эльдара Романовича, и, видя, что на самом деле со стариком проблема, смутилась сама себе. Она помимо проблемы старика, увидела свою невнимательность. Упущение, допущенное ею поразило её. Она не могла понять, как могла не заметить подлинности инсульта, а лишь восприняла действия старика, как отличную игру, - за что, собственно, очень порадовалась.

«Полежу я, в общем, здесь немного. А вы там без меня не перегрызитесь…»

Любовь Герасимовна по-новому оценила образовавшуюся ситуацию. Её планам теперь не мешало ничто. По всему было видно, что Эльдар Романович решает остановиться, а значит, следует подводить черту, на которой будет написано «ФИНИШ».

«Ты права... – начал Эльдар Романович подтверждать предположение Любови Герасимовны, - всё это пора прекращать. К тому же я слабею не только физически, но и…» - старик «замолчал», почесал висок. А любовь Герасимовна перехватила инициативу в свои руки.

«Я понимаю! Но важно ли это всё?»

Эльдар Романович вздохнул.

«Похоже, уже ничего неважно… Единственное, что нужно сделать – это позаботиться о ребятах... Отправь Елисея с отцом…»

«С каким отцом?! - Смутилась Любовь Герасимовна. На этом месте ей предстояло сыграть, как говорят «на дурака».

«Ну, ты же не хочешь ехать с мальчиком во Францию! Вот пусть и поедет с ним его отец… тот давно мечтает вернуться на родину…»

«Я, совершенно не понимаю, о чём ты говоришь!»

«Ну, прекрати, Люба! Ты же прекрасно всё уже знаешь!» - Блуждая взглядом по палате, Эльдар Романович размахивал Руками.

«К чему ты клонишь?» – Любовь Герасимовна поняла, что началось время признания. Сейчас ей расскажут, что Елисей не её сын, что его принесли ей из детского дома для утешения. Она вспомнила, как ей было плохо, и все думали, что она обезумела. Она сильно хотела ребёнка, а тут он возьми, и умри. Ей захотелось тоже уйти вслед за ним, но не хватило духу.

«Ты же знаешь, откуда взялся Елисей, ведь так?»

Любовь Герасимовна стояла неподвижно. Она тянула паузу так, чтоб всем своим видом показать грусть и отчаяние. И ещё то, что новость её ошеломила.

«Ну же, Люба! Ты в курсе? Или я поспешил с таким выводом? К нему я пришёл уже давно.»

К чему он ещё пришёл, оставалось лишь думать, стараясь сдерживать эмоции, чтоб не выдать себя.

«Я хочу исповедаться. И лучшего для меня быть не может, как совершить этот акт перед тобой. Ты права, если предполагаешь, что дела, провернутые в СИЗО, рук Тэда. Последнее время он довольно странно ведёт себя. Ты этого не замечала…? Ах, ну, да, ты его сторонишься, и уж, верно, всматриваться в него не будешь. А я вот заметил. Какой-то он нервный стал. И, что не спросишь, всё старается вспомнить. Раньше он, как, - услышит вопрос, и тут же даст ответ. А теперь он какой-то мутный, скрытный стал, словно замышляет что-то. Ну, я понимаю, что мы в игре, но есть дела, которые у нас общие, и в них он теперь один, без меня. Но, сейчас не о нём. Сейчас я хочу тебе во всём признаться…»

И Любовь Герасимовна услышала историю, о которой знала. Историю рождения тройни, и о том, как в её дом приехал Елисей. В ней для Любови Герасимовны не прозвучало ничего нового. И лишний раз убедилась в верном решении привлечь к своему делу Тамару. Дальше Эльдар Романович сделал, возможно, не очень хорошо, - он рассказал, что Елисею всё равно с кем ехать, лишь бы уехать во Францию.

«Я думаю, о своих переживаниях, - поправила Эльдара Романовича Любовь Герасимовна, - имеете право говорить только Елисей, как и утаить их...»

«Возможно, ты и права! Нет, ты права! Но…»

«Что, «но»?! Хозяином своих мыслей является тот, чьи они. Может ему так и удобно! Кто знает..! Мы не в праве ни мешать, ни способствовать.»

Эльдар Романович, лишь покачав головой, гнул своё:

«Ну, в общем, лучше, чтоб он с отцом поехал…»

«С Тэдом, что ли..?!»

«Да, нет! Какой, к чёрту, Тэд?! Он ровным счётом никакого отношения к мальчику не имеет…»

А вот это следовало назвать совершеннейшей неожиданностью для Любови Герасимовны. Чего не знала Тамара или вовсе утаила, и стало продолжением исповеди старика.

«В тот день, когда я приходил в детский дом, вечером должны были принести двух детей. Точнее сказать, я этого не знал, - не мог такого предвидеть. Принесли одного – больного, а второго – Елисея. И, согласен, стоит отдать должное судьбе – сходство получилось поразительное.

По назначенному времени должен был придти человек, и, видимо, стало моей ошибкой то, что я не дал описания тому, кто должен был принести ребёнка. Пришёл похожий на бродягу иностранец, и после попыток изъясниться, оставив младенца, покинул приют. А через пару часов принесли третьего отпрыска той несчастной…»

«Так, кто оказался Елисеем..?»

«Ну, ясное дело – тот, кого принесли первым. Заведующая детским домом позвонила мне, когда принесли второго. Я поспешил приехать, но наша вторая встреча уже не был такой открытой, как первая… Мне нужно было взглянуть на детей, потому что со слов заведующей оба ребёнка были абсолютно разно-полярными в развитии. Ребёнок, принесённый иностранцем, смотрел так, словно, вычислил всё вокруг, и единственное, чего ему не доставало – это речи. И он был тихим и спокойным. Нянечки ещё сильно возмущались, что, сколько бы он не ходил под себя, будет лежать молча. Испражнений в пелёнках собиралось в таком количестве, что оставалось лишь взять и выбросить вместе с бельём. Я спросил заведующую, что она от меня хочет, когда говорили по телефону. А она мне сказала, мол, вдруг мне станет интересен здоровый ребёнок, и я его заберу, - не придётся тогда возиться с двумя. Не хотелось им там обременять себя лишними хлопотами. И я решил, помимо тех денег, что дал заведующей, спонсировать их приют, но, чтоб тайно. Она такому, конечно же, обрадовалась сверх меры. Увидев блеск в её глазах, я предположил о её прагматичности к такой выгоде, но замечаний делать не стал, а наоборот, дал понять, что ей же, в первую очередь и будет на руку. Больше внимания обратит. Что для меня? Какая польза от всего этого? Я решил наблюдать за детьми. И результаты ошеломили. Ребёнок с патологией в развитии не сдвинулся с места. А вот будущий Елисей развивался год за три. Меня это сильно впечатлило, и я задумал его забрать. Сильно мне захотелось такого умного внука иметь.»

«А Тэд, он в курсе такого поворота?» - Любовь Герасимовна не могла предполагать, что знал Тэд, - не так много времени она его замещает.

«Нет! – В скорости дал ответ Эльдар Романович, оборвав искромётную мысль Любови Герасимовны. – Он ничего этого не знает. – Потянулась пауза. Эльдар Романович думал, глядя в окно. Затем повернулся, и сказал: - Жаль Святослава Георгиевича. Глупо получилось. Такая не доведённая до ума смерть. А ещё знаешь, что я вижу в этом парне… в Святославе?…»

Любовь Герасимовна качнула вопросительно головой.

«Он, как точка в этой игре. Я и так-то знал, что он будет последним. А тут такие события. Такой итог. Последнее перо решительно поставило точку.»

Эльдар Романович снова сложил руки на груди, и погрузился в мысли. Любовь Герасимовна просто ждала. Ей ничего не нужно было делать. Она видел конец.

Очки лежали на тумбочки, а Эльдар Романович выглядел, как старый крот. Любовь Герасимовна рассматривала его, пытаясь понять его жизнь; разъяснить для себя смысловую нагрузку присутствия этого человека в сложном механизме вселенной  (если реинкарнация существует, то эта жизнь является одним из многочисленных этапов). Что он делал здесь все эти годы? – остаётся лишь строить нелепые представления. Каждого, кого не возьми, говорят, «кто-то», что находится там за пределами и без того недосягаемых «окраин» вселенной, направляет согласно «своей воли». Каждый должен сделать что-то важное, от чего зависит жизнь всех и его самого, - ведь он, как клетка, которая, выходит, является неотъемлемой частью организма. Так что же это получается? Когда один старается изо всех сил быть хорошим, другой всячески пакостит, а третьему и вовсе наплевать. Так ли работает всякий правильный механизм? Или это сказка, которую придумали люди?... Только для чего? Ради собственного утешения, что он такой вот важный, а тот невыносимый бездарь и пройдоха? Но снова глядя на Эльдара Романовича, Любовь Герасимовна задала самой себе вопрос: «Ну, ладно этот человек, а зачем здесь я? Какой прок от моего пребывания? – Делать слёдку?», - чему и улыбнулась, охарактеризовав свою улыбку чистой издёвкой. Она подумала, продолжая смотреть на старика, что всё правильно сделала, решившись привлечь Святослава.

«Я тут думаю, - зажестикулировал Эльдар Романович, - как тебе объяснить одну сложную вещь. За это я сам себя виню страшно. Не следовало мне этого делать. И ты меня навряд ли простишь. Можно было всё сделать по-другому, - я знаю. Но обратно время не вернёшь. И… можно не признаваться перед тобой в содеянном, а терпеть на душе груз. Но не могу – надо сбросить… И, наверное, только по этой причине я исповедуюсь тебе. Да, и не столько это исповедь… Сейчас потерпи ещё чуть-чуть! Мне трудно! – Эльдар Романович глубоко вздохнул. – Ты помнишь, как умер твой сын? Там в приюте мне пришла идея. – Эльдар Романович не дал Любови Герасимовне ответить. – Спустя время… недолгое, я пожалел, что так сделал.»

Любовь Герасимовна стояла перед кроватью недвижно. Её заставляла столбенеть мысль, которая зрела в её голове, заведомо предполагая  сказанное Эльдаром Романовичем. Но он тянул с ответом. И ей уже было неважно, что в тот день произошло, но: зачем?

«Зачем ты это сделал?» - Сорвалось с рук Любови Герасимовны. Мутные глаза старика стали невообразимо широкими, он уставился слепым взглядом на свою приёмную дочь.

«Ты, что, не мог просто взять ещё одного ребёнка?! Просто взять! У тебя столько денег, что ты мог бы вырастить целый приют! Чем тебе помешал мой сын..?! Хотя подожди, я, кажется, знаю! Вы просто заигрались!»

Любовь Герасимовна не бросилась в рыдания. Она и не была в гневе. На её лице вообще не было никаких эмоций, - лишь ровное выражение и порхающие у груди руки. Но не смотря на всё это, её негодование было огромным. Ей известна монструозность этого человека, но каждый раз, когда она проявлялась, Любовь Герасимовна знала: на родных она никак не отразится (в конце концов, это не Тэд, которого следовало держать на коротком поводке или вовсе ликвидировать). Никак не ожидая такого поворота – она теперь не знала, как поступить. В её планы не входила расплата Эльдара Романовича. Ему она была благодарна, до этих пор. А этот поступок напрочь перечёркивал всё то, что им для неё было сделано, и неважно в каких размерах. Масштабность содеянного не была сравнима ни с одним благим делом. Ей уже не хотелось делиться с этим человеком своими планами. А этот человек, как показалось Любови Герасимовне, заведомо не ждал открытого её сердца. Он, видимо, до её прихода всё для себя решил. Решил, и не стал тянуть с реализацией.

- Я другого и не предполагал. – Еле слышно вымолвил Эльдар Романович, оставив руки в покое.

Любовь Герасимовна ухмыльнулась, не проронив ни слова, да и не покривив лица этой ухмылкой. Лишь дёрнулся её правый глаз. Усевшись в кресло, она молчала, положив руки на колени. А Эльдар Романович ей не смел мешать. Он даже отвернулся.

Прошёл час. С лица Любови Герасимовны спало подобие статуи, она посмотрела на уже дремавшего старика, тихо встала, и вышла из палаты.

За дверью её ждали. Ждали и не предполагали перемен. А с её стороны последовал жест. И удивлённые глаза уставились на Любовь Герасимовну. Она, совершив два шага прочь от ненавистной двери, всё же остановилась, подумал пару секунд, затем повернулась и, махнув рукой, сказала:

- Пусть, впрочем, живёт..!

Удивление в глазах окружающих выросло. А Любовь Герасимовна, ранее махнув на дверь рукой, поймала себя на мысли, что махнула она и на себя… А значит всё равно, что её услышали.

Весь персонал больницы был в основном подобран со знаниями сурдоязыка. Лишь некоторых пришлось обучить, и только два программиста не знали, - на них это не распространялось (с ними контактировало отдельное руководство). Поэтому вопрос Любови Герасимовны Валентине Васильевне был задан хоть и вскользь, но с понятным ударением. Если бы нейрохирург был ознакомлен с основным корпоративным правилом, то не задавал бы лишних вопросов, тем более подобным образом. А то, что она сама же с ним заговорила,- были причины.

Любовь Герасимовна рассекла напряжение, повисшее в воздухе, жестом руки.

«Пусть ко мне в кабинет придёт новый нейрохирург… Ну, этот… вы поняли, Валентина Васильевна..!» - Затем развернулась, и было собралась уйти, как её остановила очередная мысль, - её она тут же выложила с улыбкой: «И не берите в голову! Со стариком, - Любовь Герасимовна махнула на палату, где лежал Эльдар Романович, - это шутка! Я надеюсь, вы поняли это!»

Две головы в ответ согласно кивнули.

Любовь Герасимовна повторила улыбку.

«Пусть поторопится! Время у меня очень мало!»

В дверь постучали.

Любовь Герасимовна сидела за столом, в скорости набирая текст на компьютере.

Лицо, с которым вошёл хирург, уже не было тем вызывающе наглым, оно было покрыто испугом и обливалось потом. В руке у врача был платочек, им он обтирал лоб.

- Какой-то вы не смелый теперь..! Что же с вами резко произошло?

Врач помялся, пожал плечами, нащупал, не глядя, стул, чтоб усесться, но не решился.

- Да садитесь вы уже, наконец! – Не выдержала жеманства Любовь Герасимовна. – Знаете, зачем вы здесь?

- Догадываюсь... – Уже с большей уверенностью стал выглядеть врач, но на лице просматривалось копание в мыслях.

- Догадывается он! Хм! Не надо этого делать – догадываться! Надо знать наверняка! Вам сказали уже, кто я?

- Да! – Точно, щелчком прозвучал его ответ. Но этим его «многословие» не окончилось… - Вы простите меня, что там, в коридоре так вышло...

- Ну, конечно, теперь-то вы извиняетесь! А, когда девушка всё на себе тащила, - она вам, что, лошадь ломовая?

- Нет!

- Не-ет! – Передразнила Любовь Герасимовна хирурга. – Это вы сейчас уже так рассуждать намерены. Попривыкли работать, не пойми, как! Нет, по поводу вашей квалификации я не говорю ничего. Этим занимаются другие люди и им видней…

Но вдруг Любовь Герасимовна резко изменилась в лице, замолчав, будто, не досказав. Она взяла небольшой чистый лист бумаги, вытащила из стакана ручку, и стала на нём что-то писать. Врач оказался любопытным, и вытянул шею, чтоб заглянуть. Но взгляд Любови Герасимовны из-под бровей остепенил его.

- Вот. – Любовь Герасимовна, закончив писать, подала листок врачу. Тот, взяв, прочёл так быстро, что Любовь Герасимовна не успела даже вернуть ручку обратно в стакан.

- Что это?

- Всё же ясно! Это адрес. Придёте по нему, а там получите следующее распоряжение.

- Но, подождите! Здесь указан адрес этой клиники…

- Что же вас не устраивает?

- Но… я уже в ней…

- Вот и хорошо! Теперь вам пройти ещё меньше осталось… Или вы невнимательно отнеслись к прочитанному...?

Врач ещё раз посмотрел на бумажку.

- Палата…?

В ответ Любовь Герасимовна не произнесла ни слова, лишь кивнула головой.

- Но, почему просто не сказать?! – Возмутился врач.

И Любовь Герасимовна снова взялась за ручку. Теперь она писала дольше.

Когда врач прочёл и это, то он возмутился ещё сильнее. А любовь Герасимовна приложила указательный палец к губам.

- Но…

Любовь Герасимовна повторила жест усмирения эмоций молодого хирурга, и он заговорил, чуть ли ни шёпотом:

- Но… вы же сейчас говорили! И тогда говорили!

Любовь Герасимовна покачала отрицательно головой.

А врач всё тем же шёпотом сказал:

- Тогда это абсурд какой-то выходит!

А Любовь Герасимовна пожала плечами, и странно улыбнулась. Врач, встав со стула, покинул кабинет.

На пол упали две исписанные бумажки.

Спустя пять минут перед Эльдаром Романовичем стоял молодой врач. Сам Эльдар Романович спал некрепко, скорее дремал, и сквозь дремоту услышал, как кто-то вошёл. Открывать глаза он не спешил. Он, точно, ждал, когда последуют очередные действия. Лежал так, будто проснулся, но на происходящее смотреть отказывался. Если вошли с процедурами, то к чёрту их, думал он, - надоели, а вот если пришли сжить с этого света, то лучше не смотреть. Так и повисла в воздухе пауза.

Врач смотрел на старика. Ждал, когда тот откроет глаза. По словам Любови Герасимовны, выходит, что этот человек должен что-то сказать ему. Но не дав додумать, Эльдар Романович протянул руку к тумбочке. Врач посмотрел в том же направлении и, приняв это за указание, засуетился, чтоб эту тумбочку открыть. Он не обращая внимания на попытки старика взять очки и на отсутствие каких-либо слов, достал единственное, что находилось внутри – серый тряпичный свёрток. Схватив его, он захлопнул тумбочку. За дверью послышались шаги, - они, проходя мимо палаты, замедлились, но останавливаться не стали, а снова набрав прежний темп, двинулись дальше. Врач поспешил сесть в кресло, не обращая уже никакого внимания на того, кто лежал в кровати. Старик, наконец, дотянувшись до очков, взять их не смог, - те упали на пол с тупым тяжёлым стуком, из-за чего откололось половина стекла. Врач, бросив быстрый взгляд на происшедшее, обратился опять к свёртку, умостившему на коленях. Прислушавшись ещё раз к звукам в коридоре, и убедившись, что там тихо, стал разворачивать.

Перед ним лежала банка, обычная пол-литровая банка с чем-то прилипшим к стенке. Присмотревшись внимательно, хирург не сразу сообразив, что это такое, лишь дал первоначальное определение. Не произнося своих мыслей вслух, подумал: какого чёрта банка с анализами лежит у деда в тумбочке. «Нечто» было разбухшим и имело оттенки тёмного бордового и тёмно-синего цвета. Он не мог дать точного определения, что же это было такое, и поймал себя на мысли, мол, не зря изначально выбрал нейрохирургию, - всё остальное ему было противно и скучно. Не имея возможности понять содержимое банки, врач попытался открутить крышку, - закручено было так туго, что не выходило никакими усилиями. Тогда он, вспомнив, что при себе носит перочинный нож, достав его, попробовал сковырнуть крышку, чтоб впустить воздух. После этого крышка поддалась, а на всю палату разнёсся тошнотворный запах разложения.

Старик что-то мычал, хватаясь за рот.

Врач тоже ухватился одной рукой за лицо, пытаясь не давать доступа в нос зловонию. Отодвигая в сторону банку, он всё равно пытался рассмотреть, что же это. И вновь решив воспользоваться ножом, наколол на него кусок гниющего.

Это оказался язык.

Ему было противно, но одновременно с тем он старался рассудить, к чему всё это. Зачем эта банка? Кому принадлежит этот орган? И: как данное можно соотнести с указанием?

Затем, когда врач, наконец, посмотрел на старика, и обратил внимание, что тот не говорит, а лишь мычит – буквально «натянув на голову», сделал умозаключение: «Старика лишили языка..!». В силу своего образования хирург понимал, что человек так не выглядел бы, будь он не так давно лишён органа речи. Его лицо не смотрелось бы таким здоровым и беспечным, пусть он и кипятится сейчас о чём-то. К тому же операции над этим человеком не было, а прямо в палате ему отрезать язык не могли…

Вдруг в дверь постучали. Врач дёрнулся, не ожидая посетителей. Он быстро завернул банку обратно в тряпку, и отправил под кресло. Старик указал на него пальцем, а из-за открывшейся вовнутрь двери выглянула голова недавней знакомой.

Любовь Герасимовна смотрела  с холодным видом. Её не трогал взбудораженный Эльдар Романович, не беспокоил злой запах, вовсю царивший в палате. А перепуганный молодой человек в хирургическом костюме, имевший сейчас взгляд нашалившего ребёнка, казалось, был подобен серому пятну, которое размазали по креслу или просто кинули вместо покрывала. И продолжая сохранять подобное отношение ещё какие-то секунды, она обратилась в пространство, когда её равнодушный взгляд скользил по палате, и лишь раз зафиксировался на Эльдаре Романовиче.

- Проветрили бы помещение..!

Это было всё, что она произнесла. Дверь захлопнулась. Старик опустил в отчаянии руку. Врач, не понимая, что происходит, достал из-под кресла свёрток, поднялся, подошёл к окну. Открыв настежь, залез на подоконник, посмотрел вниз, и спрыгнул.

Эльдар Романович продолжал лежать с закрытыми глазами в ожидании дальнейших действий. Вокруг ни что не тревожило своим звуком, как только то, что прошли мимо палаты шаги, затем вернулись, кто-то открыл дверь с претензией на несвежий воздух, а спустя полминуты или того меньше в лицо ему подуло улицей.

Старик приоткрыл мутные слепые глаза. Взял с тумбочки очки, сквозь которые смог видеть только правым глазом. Одно стекло было разбито, - на что он выругался, и лишь потом огляделся по сторонам, с облегчением вздохнув, узрев своё одиночество. Впервые он был этому рад.

Любовь Герасимовна вышла из кабинета, огляделась по сторонам, и постаралась незаметно выйти из клиники через чёрный ход.

Ей это удалось. С переднего двора доносился шум толпы. Люди что-то бурно обсуждали, кто-то кричал.

«Вот и хорошо! – Подумала Любовь Герасимовна. – Помогайте своему нейрохирургу… Хотя, скорей всего, если жив, то в своей же помощи и нуждается..!».

Ускорившись, она оглянулась, и также мысленно добавила: «И привет вам от вашего патологоанатома!» - С этими мыслями она покинула двор больницы, направившись к посадке, что прилегала к парку.

                                                                                                  6          

Талант, который выжил

(Непростые решения; Чьи-то ноги; Сопротивляться не имеет смысла; Голос о помощи)    

    Сквозь заросли пробираться было несложно обоим. (Елисей был маленьким и юрким, а Любовь Герасимовна имела свою тропу до самой реки).

                                                  .

Оставив позади двор с собаками, Елисей нырнул в лес. Как оказалось, находился он в известной для него местности, но никогда не задумывался, чей это дом.

Нахватав на себя кучу репяхов, ободрав об ветки руки, Елисей пришёл к речке. Теперь он мог пробежать по берегу, - туда, где находилась его лодка.

                                                  .

Святик проснулся от того, что в его дверь звонили, извлекая противные звуки из звонка.

Голова раскалывалась на части, во рту пересохло, и был неприятный привкус. Размяв щёки и губы, кривя лицо, Святик добрался от дивана до двери с настырным по ту сторону визитёром.

- Да щас же, иду..! – Стал возмущаться Святик, стараясь справиться с отяжелевшим от сна языком. А стремясь идти побыстрей, боролся с «ватными» ногами. – Да, что ж вы там, с ума сошли, что ли!

Наконец, когда он открыл дверь, увидел перед собой соседку, сразу ощутив запах её духов. Вида она была такого, что можно было вполне подумать, что не она к Святику пришла, а Святик навязывается к ней.

- Ах, это вы!? – Протирая глаза, выдохнул Святик реплику.

- Я! А вы, что, кого-то другого ждали?

Святик покачал головой, - то отказываясь, то соглашаясь, - в конце концов, махнув рукой.

- Вы такой неопределённый…! – Причмокнув, возразила соседка.

- Я просто… спал… Заход… - Святик, успев поймать себя на мысли, что его квартира превратится в ад после её посещения, тут же оборвал себя на полуслове. Он, замолчав, засуетился, перегораживая проход в квартиру. Соседка стояла, как вкопанная. Её повисший взгляд ждал, когда произойдёт перезагрузка непонятного перед ней объекта (именно это можно было прочитать по её виду).

А Святик мялся. Вскоре плюнув на свои убеждения, выдал: «Щас!». Соседка недвижно смотрела на него. Она непросто не шевелилась, она, словно, не дышала, и глаза её продолжали висеть в пространстве, не изменяя своим орбитам (здесь речь не идёт о биологическом месте глаз).

Святик, оставив небольшой зазор, прикрыв дверь, пробежал по прихожей, закрыв двери  во все комнаты. Забежал на кухню, открыл окно, и только тогда, раскрыв нараспашку квартиру, сказал:

- Входите!

- Наконец-таки! – Речь соседки прозвучала медленно, также медленно, как поволокла она свои тяжёлые огромные тапки, шаркая по свежему ламинату. За этими тапками проследил Святик, подумав, что всё равно пришлось бы мыть пол, - поэтому постарался равнодушно отнестись к не разутой старой женщине (вдруг ей это делать сложно, хотя такая огромная обувь…).

Дойдя, даже нет, доволоча себя до двери кухни, старуха остановилась, опустила голову в пол, - при этом её нахлобученная причёска не пошевелилась, - сказала:

- Вот дура!

Святик, затаив дыхание наблюдал. И в какой-то момент он не мог дать определения своей «бездыханности», - ведь теперь он со всем старанием всматривался в эту женщину, которая имела весьма незаурядный вид, как персонаж, ещё со своими репликами. В одно мгновение он не хотел нарушить этого своего внимания, в другое: запах начинал кружить голову до тошноты.

- Тапки не сняла… - И старуха побрела обратно.

Как и сделал вывод Святик, дав характеристику тапкам, старуха просто вышла из огромной обуви, не сдвинув их с места. Флегматично развернулась, уже теперь, наверняка, направилась на кухню. А Святик не прекращал смотреть на ноги, и с первого шага соседки почувствовал внутри себя более неприятное чувство. Старуха оставляла после себя на полу влажные следы, и в сознании Святика появился ещё один запах, - его он ощутил таким резким и въедчивым, что мог сравнить с самим нашатырём, из-за которого развеялось всё сонливое состояние, подобно обмороку. Но предстояло всё это выдержать, а потом ещё крепиться месяц, если запахи, конечно, выветрятся за такой короткий срок.

- Куда..? – Задала спонтанный неясный вопрос женщина.

- Что «куда»?

На вопрос Святика соседка вздохнула, сделав это так глубоко, что при выдохе задрожала её причёска. Святик-то понимал сетование этой женщины, но её реакция на вопрос дала понять ему, что она вовсе не даёт отчёта своим действиям. Беседа предстояла ещё та, подумал Святик.

- Садиться куда?

Все стулья аккуратно Святик задвигал под стол и, - так глубоко, что видно их не было.

Извлёкши один стул, Святик полез за вторым, а старушка, тем временем уже усевшись, только наблюдала. Когда сел и Святик, она ухмыльнулась, посмотрела, косясь под стол, и произнесла:

- И зачем так делать?

- Чтоб не мешали.

- А я вижу вам, молодой человек, многое мешает в жизни…

На странное заявление Святик пожал плечами, покривил губами, но напрямую сказал:

- А к чему терпеть всякие неудобства!?

Видимо у женщины аргументов не нашлось, и она промолчала, - но так подумал Святик, а она, спустя паузу, выдала:

- Не такое переживали… - Что могло это значить, подумать можно многое, но Святик зацикливаться на этом не стал.

- Давайте перейдём к делу. – Святик сказал это, выказав недовольство.

А старушка посмотрела на него так, что нижние веки её печальных глаз опустились ещё ниже. Но, как бы печально она не выглядела, на словцо она бедной не была, это факт.

- Форсируете, молодой человек! Я на ваши злодеяния не подписывалась! Ну…, по крайней мере, теперь! Чаю налейте!

- У меня его нет! Я его не пью! – Аргументировал ответ Святик.

- А мне, что до того? Как прикажите с вами вести беседу, а?! – Тон соседки был настолько возмущённым, что Святику становилось так неудобно в своей квартире, как бывает в чужой.

Вдруг соседка встала, прошлась по кухне, открыла один шкаф, и откуда-то из его глубины достала бутылку коньяка.

Святика эта ситуация шокировала до бешенства, которое он таки сумел сдержать, чтоб не взорваться.

- Тут мне припрятано. – Коротко и спокойно дала понять старушка, но усевшись обратно на предложенное ранее ей место, вытаращила глаза с претензией: - И, что мне теперь, с горла пить?! Подайте даме приличный стакан!

Как бы не выросло возмущение Святика, он встал, чтобы выполнить просьбу. А не более чем через минуту, на столе перед женщиной стоял толстенький коньячный бокальчик.

- Превосходно! – Чуть ли не воскликнула она, и мигом откупорив бутылку, наполнила бокал доверху.

Не выпуская бутылку из руки, другой старушка опрокинула коньяк из бокала себе в рот. В мановение ока посуда опустела, но тут же была наполнена ещё наполовину. Но с этим бокалом она так поступать не стала, а поставив бутылку на стол, обратившись вниманием к Святику, бокал «уложила» в морщинистую ладонь.

- Знала я людей, которым вечно что-то мешало. Ух, и вредные же эти люди были! Но, что самое страшное, - когда людям начинают мешать их близкие. Они сами что-то для себя в своих головах решают… - Лицо женщины, словно вытянулось, кожа, точно, натянулась, - складывалось впечатление, будто, для неё принятая янтарная жидкость эквивалентна эликсиру молодости.

Святик посмотрел в окно, сместив взгляд с лица соседки.

- Не смотрите сквозь меня… - Продолжая греть в ладони свой «эликсир», с долей печали обратилась «помолодевшая» старушка. – Жутко не люблю, когда так делают! Чувствую себя пустым местом..! – Заключила она, и совершила мелкий глоток из подогретого стакана. Глоток был хоть и мелкий, но весьма смачный и громкий, что у Святика сработал рефлекс – он сглотнул слюну.

За окном каркали последние летние вороны, гудели последние машины. Не то, чтобы всё это было последним, просто, посмотрев туда и, прислушавшись ко всему тому, что происходило на улице, врываясь в квартиру, Святик подумал, скорей бы всё закончилось… Но со словами соседки, он ощутил себя, словно, прочитанным.

- Так вот близкие люди… Меня попросила с вами поговорить одна женщина…

- Люб…

- Нет! – Оборвала на полуслове встрявшего в её монолог Святика соседка. – Не она! Не знаю, правда, о ком вы подумали… кого хотели вспомнить. А меня просила поговорить с вами ваша мать…

- Мама?! Чего ей от меня нужно-то стало?! Да и сама бы могла..!

Соседка, поморщив носа, отпила глоток коньяка. Прикрыла от удовольствия глаза, и снова продолжила.

- Я вам говорила, чтоб вы к ней отнеслись внимательней? Тогда… говорила?.. Возле подъезда..! – Настойчиво твердила женщина. - Это же мать!

- Вы за этим  сюда пришли? Чтобы нос свой в мою жизнь сунуть?! – Занервничал Святик.

А соседка уже, похоже, совсем не нервничала. «Волшебная сила» коньяка сделала своё дело, и ни что теперь не мешало ей вести себя развязно и смело говорить. Обвисшие веки, точно, приподнялись, глаза заострились, заискрились.

- Мне триста лет не сдалась ваша жизнь, молодой человек! Книжки только ваши почитывать люблю..! – Последнее она произнесла с неким удовольствием, которое наблюдалось лишь при принятие коньяка. Это приятно задело самолюбие Святика. – Вы умеете развеселить публику. Каждый раз радуюсь! – Старушка расплылась в улыбки, и совершила очередной глоток из бокала. Но по прошествии пары секунд, она сделалась серьёзной.

- Ваша мать знала одного человека… В общем-то, которого знали мы вместе. Редкой страшности человек..! Тогда мы с вашей мамой работали вместе. Вы же на то время были ещё совсем малы. Думаете, почему я читаю ваши книжки? Я, знаете ли, специально по магазинам не хожу, чтоб, вот так, взять, да и заприметить, как нового автора, именно вас! Но, мне довольно приятно, что вы, Святослав, этим делом занялись. Приятно! Потому что вы наши дети…

Эта фраза насторожила Святика.

- Нам за всех наших детей приятно, когда они достигают успехов, и сильно горько за их не сложившиеся жизни. Кому-то наплевать! Это так! И чаще всего встречаешь тех, кому наплевать. Но нам, нет! Каждый ребёнок в нашей семье, а их не так много (это и правильно, незачем собирать кагалу, - не порядка, не дисциплины тогда не будет), это целая история, целая жизнь, что является частью нас, каждого. Там, где детей много, больше шансов на никчёмное существование, а при меньшем количестве – шансов больше на успех.

- Но я знаю многодетные семьи, где выросли успешные учёные, бизнесмены… - Вставил Святик.

- Правильно, семьи! Но и в них не без урода! Уж поверьте! Насмотрелись тоже!

- Но… - Святик опять поспешил внести своё слово, - я в семье один! Какая многодетность?!

Женщина задумалась, посмотрев прямо на Святика, затем опустила глаза на бокал, выпила залпом остаток, освежила промокшее дно новой порцией «горючего», и сказала:

- Вы наш! Детдомовский!

Настала немая сцена.

Звуки за окном слились в один не прерывистый звон под стуки тахикардичного биения сердца.

Когда же кровь уже не рвала так сосуды, у Святика возникло жгучее, - странное для него, - желание. Он захотел взять бутылку испитого наполовину коньяка, и ею ударить по голове старуху. Но так как Раскольников в нём был довольно мал, то это желание приутихло при виде кисло повисших старческих век, и мысли о том, что женщина и без того давно страдает.

- Но мать мне ничего не говорила о детском доме. Я не знал, что она, вообще, там работала…

- Это было давно. Так давно, что вы успели повзрослеть, а мы состариться. Не рассказывала..! А зачем? Живёте себе, как все люди.

- Зачем же рассказываете мне вы?

Женщина взглянула на Святика без всякого проявления чувств. И не прекращая смотреть, взяла бокал, совершив мизерный глоток, точно, все те чувства отдала ему.

- Мы с ней говорили о вас. Ей сложно жилось все эти годы. Ваша мать не могла забеременеть. Сколько у неё было мужчин, вы, скорее всего, знаете. Она не была гулящей девкой, как, по всей видимости, думали вы…

- Я никогда так не думал! – Поспешил оправдаться Святик. – Мне лишь казалось, что безрассудство берёт над ней верх…

- Всего-то! – Усмехнулась соседка. И покачала в ладони бокал. – Подумаешь, всего-то безрассудство приписали..! – Качающийся бокал поднесён был к носу, и нетронутый губами, опущен обратно на колено. – Вы правы! Она безрассудный человек! Я ей говорила: «Плюнь ты на этих мужиков. Ну, не хотят они с тобой дальше жить, - на их это пусть будет совести. Чего ты от них всё время ждёшь?..». Она пускалась в слёзы, когда очередной её бросал…

- А Савик?

- Какой Савик?

- Отчим мой.

Лицо соседки вытянулось. Брови вздёрнулись вверх, и, описывая окружность вместе с обвисшими нижними веками, производили образ уныло удивлённой старушки.

- А-а, Славик!

- Да не Славик, а Савик! Савелий он.

- Какое идиотское имя!

- Идиотское, не идиотское, но, ведь не Вячеслав же!

- Я так и думала, что Вячеслав! – Изумилась соседка.

- Может мы о разных говорим?...

- Вот только приписывать не надо, - засуетилась старуха, - мне бестолковость, матери блудливость.

- Я и не брался за такое. Боже упаси!

- Ну, хватит! Угомонитесь! Разошлись!

Святик на возмущение чуть не поперхнулся слюной. Успев откашляться, он обтёр рукой рот, и, желая возмутиться, передумал, предвидя в таком случае, какой несдержанной может оказаться реакция.

- Вы мало, что знаете о Савике? Так? – Абсолютно спокойно, точно, ничего до этого не произошло страшного, вступил с новым вопросом Святик.

В ответ медленно, задумчиво поднялись плечи женщины, голова накренилась направо, губы скривило непонимание, глаза вернулись к унылому удивлению.

- Что именно вам хотелось бы узнать? – Выговорила соседка растянуто вопрос, как делают это люди с заторможенными мозгами.

- Ушёл почему? Куда? Что произошло с его бизнесом?

- А у него, что, ещё и бизнес был?

- Издательство.

- Где книжки ваши печатали?

Святик покачал головой.

- Не знаю! – Отрезала женщина. – А ушёл, я думала, по причине отсутствия общих детей, как и все. Но она мне сказала, что без каких-либо пояснений. Я ей сказала: «Вот видишь, уже и не отчитываются. А что дальше будет? В лицо будут плевать, на прощание?». А она в слёзы. Я думала этой истерики не унять не за что.

- Сомневаюсь! – Вставил Святик.

Женщина сжала нос, и сморщила в дудочке губы. Глаза постаралась прищурить, но это у неё получалось плохо.

- В чём?

- В том, что он ушёл от неё из-за отсутствия детей.

- Если вы имеете своё на этот счёт мнение, зачем спрашивает меня?

- Думал, вы знаете что-то ещё.

- Увы! Значит, не знаю! – Сквозь зубы проговорила соседка.

- А кто вам сказал, что я уже приехал?

Вопрос, прозвучавший неожиданно, заставил старушку вздрогнуть, и она на нервах поднесла бокал, чтоб в спешке выпить. Тут зубы немедленно расцепились, и половина содержимого влилась за их пределы.

- В окно видала..! – Это прозвучало неуверенно. Но Святик не стал настаивать.

 Да и мама его здесь не причём, - он это знал. Лишь интересно было, какой поворот ждёт впереди. Поначалу сказанное произвело на него шокирующий эффект. Но спустя время, соседка стала проявлять себя неестественно. Чрезмерно выпитый алкоголь, говорил кроме как о пристрастии её к нему, ещё о страхе и неуверенности. Но тяга к выпивке настолько велика, что заставила перешагнуть все страхи, а будучи уже на месте, заставила двигаться наличие мысли о ней. Но, как попала бутылка коньяка на кухню Святика? Припасённый трофей усилиями мамы, как пояснила соседка? – Навряд ли, ведь вся история с детским домом чистой воды «липа». А то, что многое известно соседке о маминых приключениях, думалось Святику, как следствие, ответ говорил о болтливой женской сговорчивости. Если не мама принесла коньяк, то это была Любовь Герасимовна. Как, только у неё всё это вышло? – Она стольких задействовала. И всё ради чего? – Убийства какого-то Тэда..!

- Допустим! А о ком вы хотели сказать? Кто был тот страшный человек?..

Женщина уже сидела, расплывшись на табурете. Святик теперь видел, что из неё не вытянешь ни одной разумной мысли. В какое-то одно мгновение она опьянела, и следовать далее беседе, смысла не было никакого. И немудрено, думал Святик, косясь на остатки содержимого, - ведь выпита, практически бутылка.

«Чем думал тот, кто оставлял ей это?»

Голова, свалившись на плечо, сопела, то проваливаясь в сон, то вновь из него выпрыгивая, как случайно попавший в яму. Каждый раз она выдавала какую-то искромётную мыслишку, от которой делалось не по себе.

Выпрыгнув первый раз, она выругалась матом, в адрес какой-то женщины. Второй раз – назвала чьё-то имя, но так не разборчиво, что Святик усомнился в предположении. Но, затем, когда женщина стала повторять те же звуки, вероятность, что это всё же имя, возросла. Повторила она и третий раз, - после чего Святик обратил внимание на деталь, решив проверить дальнейшие действия. Словно, такое бывает намеренно, человек делает так, чтоб его услышали. Только, зачем весь этот театр..? Пока происходила «постановка на табурете», Святик незаметно взял бутылку коньяка, и, преодолевая брезгливость, аккуратно понюхал.

Бутылка не пахла алкоголем. Вернув её на место, Святик не дал звонок к антракту, а решил посмотреть, что же будет дальше.

А дальше было больше.

Когда Святик поставил бутылку, постаравшись это сделать бесшумно, а сам вернулся на свой стул, он не отрывая взгляда, смотрел на лицо старухи. Та продолжала оставаться невменяемой. Святик посмотрел на часы, уделив внимание минутной стрелке. По прошествии двух минут, старуха заставила Святика вздрогнуть. Она подскочила, и, побежав к двери, упала ниц на полпути. Воцарилась тишина, которую можно приравнять к кладбищенской (как говорят: мёртвая), но там ещё какие-нибудь птицы крикнули бы. А тут образовалась такая глушь, что «комар носа не подточит».

Затаив дыхание сидел Святик, глядя на опрокинувшуюся. Женщина уткнулась в пол лицом так, точно, вмялась. Сидеть и смотреть – явно не вариант, надо было что-то предпринять. Для начала Святик отнёсся со вниманием к грудной клетке, пытаясь понять, есть ли в ней дыхание. Но, как бы не складывал он надежд, старуха не дышала. Наклонившись, как можно ниже, он заглянул в лицо, глаза которого были раскрыты широко, и пялились в пол. Нос был смят, и окружала его лужица крови.

- Чёрт! – Это было всё, что мог сказать Святик. А все мысли, плотно набившие его голову, вырваться на свободу не смогли. Словно из слова «чёрт» вышла, такая себе, пробка, открой её и забрызжет фонтан.

Он в панике замахал руками, затем встал, и попрыгал на одном месте. Потом, вспомнив, что брал в руки бутылку, схватил полотенце, и принялся быстро стирать с неё свои следы. В ту же минуту ему пришла мысль, что он убирает с бутылки не только свои отпечатки, но и отпечатки соседки. Следовательно, как такое может быть, когда из ёмкости всё же пили (кто наливал, спрашивается). Тогда Святик принялся возвращать отпечатки стеклу, и снова был сокрушён обжигающей мыслью: «Да причём же здесь мои, когда должны быть её..!», и, посмотрев на бездыханное тело, бросился на пол. Схватив старуху за руку, опять опомнился. Он взял с вешалки войлочную рукавицу для прихвата горячей посуды, и, натянув на руку, постарался вспомнить, как соседка сидела, какой рукой наливала коньяк; как дрожали её руки; насколько тяжела была ей ёмкость. Обмотав дно бутылки полотенцем, Святик постарался повторить захват старухи за горлышко.

Вернув всё на место, Святик сел на табурет. И хотел было расплакаться, но в дверь позвонили. И вместо слёз, на лице выступил пот. Настолько холодный, что всё его тело покрылось мурашками, как на ошпаренном общипанном гусе. Звонок повторился снова. Тело соседки продолжало оставаться том же состоянии. Вспомнив случай с Алексеем, Святик не возлагал надежды на то, что всё будет так же – по словам Любови Герасимовны (тело соседки не могло оказаться манекеном, - это определённый факт). Теперь в дверь настырно постучали. Сначала рукой, а следом, явно, ногой. Но не смотря на такую невежливость, Святик оставался непоколебим, и открывать квартиру, чтоб впустить непонятно кого, желания не было.

Но вдруг всё утихло. За дверью послышались чьи-то удаляющиеся шаги. А когда не стало слышно и их, задребезжал телефон, прислав сообщение. На вызов Святик отреагировал спокойно. Видимо стресс прошёл. Даже в голове всё стало раскладываться в привычный порядок. И не смотря на всё ещё лежавшее тело, он так сильно уже не нервничал.

В сообщении говорилось:

«Как видите, мы все люди! Боимся, страдаем, не знаем, как жить дальше..! А ещё, думаем, что многое зависит от нас! Короче! Видите это тело перед собой? Оно будет лежать в вашей квартире до тех пор, пока вы не выполните мою просьбу. Вам известно, куда приходить…»

Святик опустил руку с телефоном. Но пришло следующее сообщение:

«И выбросьте из вашей головы эти религиозные побуждения! Выключите в себе Христа! Вы – не Он! И… удалите, пожалуйста, оба сообщения.».

Святику ничего не оставалось, как только сделать всё, что ему сказали.

                                                      .

Любови Герасимовне надо было подготовиться к встрече, как следует. Всё должно было выглядеть безупречно, без изъяна.

Приняв для себя непростое решение, она уже не переживала, как то было раньше, а лишь думала об окончательном уничтожении своего врага.

Покормив кота, она достала из шифоньера поношенный мужской костюм серого цвета из ткани «бостон», лавсановую рубашку в английскую клетку и туфли сорок третьего размера набитые ватой. Любовь Герасимовна надела всё это на себя. Парик, прилипший к лысине латексной основой, снимался легко, но каждый раз раздражал кожу и нервы, - Любовь Герасимовна кривилась, когда латекс от кожи отлипал. А потом ей было противно смотреть в зеркало, так как в нём она себя уже не видела. Но ей нужно было осмотреть голову, и удалить отросшие волосы. На этот раз она решила обойтись бритвой, а не прибегать к экзекуции воском (в конце концов – это последний раз). Когда всё было в норме, Любовь Герасимовна достала флакон одеколона. Его оставалось на дне несколько капель, - их она вылила на ладонь, и растёрла по подбородку и шее. «Тет-а-тет». Этот одеколон Тэд покупал постоянно, каждый год, и пользовался очень бережно, чтоб хватило ровно на год. Когда парфюма оставалось на дне, как сейчас, Тэд ехал за ним снова. Где он его брал – неизвестно. Уйма похожих стояло на полках разных магазинчиков, но всё это была бутафория для Тэда. Он убеждённо заявлял, что такого больше нигде не делают. А Любовь Герасимовна разницы не видела, и сменила уже пять таких флаконов без зазрения совести. И с издёвкой называла его «Тэд-от-Тэда». Сейчас вылила последние капли, и опустошённый флакон отправила в глубину шифоньера. Затем помыла руки, как делал это Тэд.

Кот преследовал хозяйку по пятам. Пусть и сидел он на месте, облизываясь после доброй порции рыбы, прерывался, чтобы лишний раз проследить за своей кормилицей. Возможно, он думал, что она делает нечто странное, а Любовь Герасимовна удивлялась тому, как это у него хватает аппетита жрать после того, как эти малолетние засранцы напичкали его брюхо жабами. Но всё же, при всех этих мыслях, каждый был занят своим делом.   

Для всех уже и неважно, каким был Тэд. К тому же все люди склонны к переменам, даже те, у кого есть принципиальные особенности. Взять, к примеру, Эльдара Романовича. Старик с таким количеством принципов и заморочек, что окажись всё это у любого другого человека, самого простого по жизни, да он с ума сойдёт. Вообще, каждый не смог бы жить по чужим канонам, от того и рабы или прислуга уничижаются со временем, так как своей жизни лишаются, а выбор сделать не могут в связи с отсутствием личной воли, которая становится так мала, что можно подумать – её нет вовсе. Она есть, но её хватает только на то, чтоб съесть тарелку супа, а бывает, и на это сил не остаётся. Это сущность раба. Стать рабом можно, не только повинуясь воли другого человека, - очень часто человек становится рабом своего сознания, при этом готовый себя казнить на месте, где уловил, причём, без суда и следствия. А какие могут быть следствия, если последствия, продиктованные им самим себе, не являются плодом изначальных действий, но твёрдое убеждение того, что всё происшедшее – само собой разумеющееся. Человек не решает разобраться в логике, - отсутствует она или присутствует. Он уверен в естественности своей жизни. И ему ты хоть «кол на голове тиши», он не уклонится от своей убеждённости. Отсюда и вытекает смысл правды, которая, таки и выходит, что у каждого своя. А истина – Бог её знает, что это такое, - говорят она одна!

Любовь Герасимовна, положив парик аккуратно в коробку, с прочими своими вещами убрала на полку и закрыла шифоньер на ключ. Его она надела на шею. Затем оглядевшись, чтоб ничего не оставить на виду, выгнала кота, и в скорости покинула дом. Когда она подошла к калитке, ей в след проскулила собака. Её покормить Любовь Герасимовна забыла. Но времени на это уже не оставалось. Вечер сгущал серые краски.

                                                      .

Елисей пробравшись сквозь заросли, вышел к реке. Справа лента воды, изгибаясь, уходила за поворот, прячась за густой посеревшей зеленью деревьев, а слева над ней, опираясь на берега, изгибался мост. Он и привлёк внимание Елисея. Ему, как можно быстрей надо было попасть домой, но что-то его сдерживало. И перед тем, как побежать по берегу к своей лодке, он отправился мосту. С визгом пробежали через мост подростки, и скрылись в склоняющемся к вечеру призрачном воздухе. Они были не причём. Другая фигура привлекла внимание Елисея. Человек стоял на вершине моста. Лишь один мог стоять на этом месте, - это было известно Елисею. Но было слишком поздно, чтоб Всеволод мог здесь оставаться. Обычно он уходил раньше, чем солнце намеривалось коснуться горизонта.

Елисей стараясь незаметно подобраться поближе, выбрал место под деревом у самого моста, - так его взгляд был направлен вдоль переправы. Когда он уселся, человек продолжал стоять, а затем куда-то начал испаряться. Не то, чтобы это было мистически, но он становился меньше. Елисей старательно фокусировал взгляд, но тяжёлая серая масса сумерек настырно мешала ему видеть. Что происходило, понять он не мог. Ждать, когда человек окончательно испариться, тоже не хотел допустить, и, наконец, сорвался, покинул засаду, выбежав на мост. Человек просто уходил, и фокус вечернего света придал окраску мистичности. Елисей хотел побежать и остановить «испаряющегося», но не стал. Всеволод, обычно, уходил в другом направлении, - это и заставило Елисея оставить человека в покое. Сам он поспешил к лодке, пока окончательно не стемнело.

Приплыв к своей пристани, Елисей привязал лодку к сымитированному из пня кнехту, и бегом рванул к дому. Будучи у реки, он слышал вой своей собаки, и ему делалось от этого не по себе. Но не смотря на накатывающий ужас, Елисей продолжал бежать. Темнота постепенно выедала глаза, - с каждым шагом сложнее было что-то видеть, равно, бежать.

Вдали мерцал огонёк старого фонаря. Он был так отдалён, что ни чем не мог помочь, а лишь раздражал, ослепляя ещё больше.

В кустах что-то пробежало, и Елисей замедлил бег, смея предположить, что это его кот, а значит он уже на месте. Кот всё время встречал Елисея, не смотря на то, что кормила его чаще мать. Она удивлялась такому предательству животного.

Но в одну секунду Елисей переменился, на него навалился страх, - ещё больший, чем вызванный воем собаки, - и навязал сомнение. Елисей притормозил, пытаясь отстраниться от шороха. Под рукой трудно было отыскать хоть какой-нибудь предмет, которым можно было защититься. Он присев, начал рыскать по земле руками. Как намеренно, ничего толкового не попадалось, - валялись одни мелкие камни и тонкие ветки. Шорох продолжался, точно, кто-то пытался выбраться из кустов, но ему это с трудом давалось. Елисей всматривался в темноту, но всё без толку. Тогда решил затихнуть, посчитав, что так его не заметит опасность.

Собака выть стала меньше. Вой превратился в прерывистый скулёж.

А Елисей, думая затаиться, всё-таки был обнаружен. Он вздрогнул от прикосновения. И не будь он на взводе, сразу сообразил бы, кто это. В испуге он даже не заметил, когда рядом мяукнуло. Но тут же стало легче, когда его кот повторил свой призыв.

Схватив кота в охапку, Елисей ринулся к калитке.

В доме было темно и пусто. Собака, словно, откашливаясь, осиплым лаем выказывала радость маленькому хозяину.

- Явно, проголодался, Малыш? – Обращаясь к собаке, Елисей, не выпуская из рук кота, в темноте, зная по памяти, полез в сарай за кастрюлей.

Кот кряхтел, но за свободой, не стремился. Сзади впритык стоял пёс в ожидании жратвы, с шумом облизываясь, подбирал стекающие с языка слюни.

Кастрюля была тяжелой, а значит, непустая. Времени не было накладывать в миску, и Елисей подтащив посуду ближе к выходу, снял с неё крышку, отдав в полное распоряжение собаке всю снедь.

- Держи! Не объешься только! – С наставлением подал Елисей, не замечая уже явного недовольства кота (тот уже не кряхтел), он рычал, подёргивая задними лапами. Глаза Елисея привыкли к темноте в сарае, и, когда он осознал кошачье негодование, обернулся посмотреть, что того так волнует. Увидев происходящее, Елисей чуть не расхохотался, но сдержался, понимая, что обстановка вокруг не благотворит к шуму, а следует вести себя тихо.

Собака глядела одновременно грустными и ублажёнными глазами, в то время, как кот перепугано смотрел на неё, стараясь отбиться от псиной морды задними лапами. Собака же, не причиняя никакого вреда, лишь обсасывала ни в чём не повинный хвост.

- Отпусти его! – Шёпотом приказал Елисей, и потянул кота на себя. С хвоста потекли собачьи слюни. – Жри уже!

Елисей развернулся, и свободной рукой опустил голову собаки в кастрюлю.

По сараю разнеслось смачное чавканье.

Кот зарычал, точно, сам ткнул собаку в посуду.

Перед тем, как пошли к крыльцу, Елисей уловил запах доносящийся из сарая, - помимо сырости и подгнивших досок, тонко просачивался неясный запах одеколона. Он вернулся, чтобы понюхать, но в нос полезла только вонь из кастрюли, взбиваемая собачьей пастью.   

Кот задёргался, и Елисей его тут же отпустил. Он забился в угол, начав шумно себя вылизывать. Слышно было шаркающий по шерсти язык и негодующее постанывание, перемешанное с рычанием.

Оставив животных, Елисей поднялся на крыльцо, и приник к двери, стараясь убедиться в тишине дома. Затем, усевшись на стоявший здесь же табурет, стал думать, как быть дальше.

Собака уже гремела опустошённой кастрюлей, кот нервно сетуя, приводил себя в порядок, - и всё, вроде ничего… да, больше, казалось бы, никаких посторонних. Где-то наверху перекликались ночные птицы, но их голоса стали привычным фоном, и их можно не брать в счёт, - стал беспокоить другой звук – шорох, где-то за домом (на заднем дворе). Пойти туда – было сверх меры опасно, неразумно. Сидеть, и ждать, когда это (нечто или некто) обрушится, как снег на голову, а может быть обойдёт стороной, тоже смущающий вариант, - с судьбой не условишься – это точно!

Тут Елисей заметил, что кроме него на посторонний звук отреагировали и его питомцы, - собака с котом затихли в одну секунду, словно, единомышленно. Будто на цыпочках, псина перебежала от сарая к крыльцу, и уселась перед Елисеем спиной к нему. Елисей затаившись, наблюдал, как собака поворачивает голову из стороны в сторону, медленно с особым вниманием. Кот, последовав примеру своей дворовой сожительницы, оставив в покое хвост, сел с другого края крыльца, и сосредоточил на неизвестном своё внимание. Впервые, Елисей обеспокоился так, что ощутил бьющееся сердце об пол через пятки. Его стопы загорелись огнём, и начали жутко чесаться. Но, охватившая паника отвлекала от этого дискомфорта, и Елисей, сжав-разжав пару раз пальцы ног, уже забыл о неудобстве. А постаравшись успокоиться, он затих, и лишь наблюдая за собакой с котом, решил ждать.

Животные продолжали сидеть неподвижно. На какой-то момент Елисей увидел вместо них перед собой стену, которая ощущалась надёжной защитой.

За домом шум участился. Четыре уха перед глазами Елисея вытянулись на столько, что казалось, превратились в мощные локаторы. И, возможно, Елисей не слышал и четвёртой доли происходящего, - здесь он пожалел, что не может считывать услышанного животными.

Захрустели ветки за углом со стороны кота. Учащённое сердцебиение заставило Елисея задыхаться, и он постарался совершать глубокие вдохи, чтоб не потерять сознание. Ни кот, ни собака не сдвинулись с места. Они лишь смотрели в сторону нарушения, словно, выжидали нужного момента.

Из-за угла показалась голова. Елисей смотрел, то на угол, то на своих питомцев, - они сидели, как вкопанные, и Елисей обратил внимание на то, где они сидят. Крыльцо располагалось по отношению к углу, где выглядывала чья-то голова так, что сложно было рассмотреть, что на нём находится, а кот с собакой вовсе не выглядывал, чтоб кого-то увидеть, они сидели тихо и лишь слушал, а, возможно, и нюхали. Из-за тучи выглянул огрызок луны, и половину двора немного облил холодным светом. Чётко видны стали: раскрытый сарай, распахнутая настежь калитка и куст смородины, к которому подошёл обладатель загадочной головы. Подошёл, и начал обрывать ягоды. Сорвав несколько штук, он отправил их в рот, затем принявшись рвать новую порцию.

Странное поведение заставило «тройку на крыльце» переглянуться, - Елисей глянул на кота, затем на собаку, а те в свою очередь посмотрели на него, и снова обратились вниманием к пришельцу.

Пришелец продолжал поглощать урожай куста.

Елисей уже не переживал, как прежде, - ему сделалось жутко интересно, что же будет дальше.

А дальше, собака, поднявшись с того места, где сидела, медленно перешла по тени к коту, тот повернулся к ней. Сложилось впечатление, что они обсуждают план, и действуют настолько согласованно, что людям стоит у них поучиться.

Нарушитель, съев ещё две горсти ягод, осмотрелся. Его лицо нельзя было разглядеть, он был тёмным пятном в контражуре на фоне облитой светом смородины. Но было явно видно, как человек оглядывается по сторонам. И помедлив ещё секунд пять сошёл с того места, где стоял. Незнакомец направился зачем-то к сараю, который Елисей оставил открытым. Помимо этого сарая во дворе было ещё два, - ими мало пользовались. Но, чем надеялся нажиться пришелец? – Если там и брать-то нечего! Разве, что лопаты, грабли, и прочую лабуду, - которая мало даст прибыли. Вместо того, чтоб полезть в дом, где хоть что-то можно взять, грабитель, если он им является, выбрал сарай.

Животные продолжали сидеть смирно, точно, выжидая подходящего момента.

Тут Елисей заметил схожесть с фигурой на мосту, и постарался в мыслях представить Всеволода такой же тенью. Несмотря на привычку художника одеваться однообразно, Елисей пренебрёг этим фактом, допуская, что всё же мог одеться по-другому, а вот голова. Художник не срезал своих волос уже лет десять. Мог ли он постричься? Мог! Если бы, это был кто-то другой, а не Всеволод, для которого привычки, как почва для столетнего дуба. Явившийся был коротко пострижен, как и фигура на мосту. И Елисей принялся перебирать всех знакомых. А затем думать, что могло быть в сарае такого ценного.

Загремела кастрюля, нарушив ход мыслей Елисея, а следом за грохотом последовало ругательство. Нечто произнесено было шёпотом, и определить, кому принадлежал этот голос, было, практически невозможно.

Кот зарычал, - так глухо, словно, ворча что-то себе в усы. Собака, лишь потопталась лапами на месте, чуть приподняв бесхвостый зад, а выждав ещё пару секунд, поднялась, и медленно пошла к сараю. Она не издавала ни звука.

Пришелец же, выругавшись на оставленную Елисеем посуду, закрыл за собой дверь.

«Может ему жить негде? – Подумал Елисей. – Но всё равно странное дело: Зачем ночевать в таком месте?»

Собака, подойдя к двери, улеглась, не оставляя возможности, при желании её открыть.

Кот тоже на месте не остался. Он мягко спрыгнул с крыльца, и утонул в темноте за сараем. Что происходило внутри, неизвестно! Даже звуков никаких не доносилось.

На крыше сарая имелся люк, его открывали, чтоб проветрить помещение, - сейчас он был закрыт, и грабитель, навряд ли догадался бы о его существовании, но предусмотрительным оказался кот, взобравшийся на крышу, чтоб улечься на этом самом люке.

Поведение животных сильно поразило Елисея. Сколько лет он видит их, не мог даже малость подумать, что они обладают таким умом.

Теперь Елисей предпочёл не делать ничего, пока эта ситуация не решится.

                                                            .

Святику не нравилось всё, что его заставили делать. Но выхода другого он не видел. Квалификации по утилизации мёртвых старух у него не было, а желания загреметь в тюрьму, подавно. Каким бы не было вознаграждение, в план жизни Святика не входило убийство человека. Он не рассуждал на тему разделения дел на грешные и праведные, да и слова советского поэта не пленили его рассудок гениальным разделением на плохое и хорошее. Святику просто что-то нравилось и что-то не нравилось. Так вот убийство человека Святику не нравилось категорически.

Попасть со стороны заднего двора было непросто. Оцарапав себе всё, что только можно, включая лоб и щёку, и чуть не лишившись глаза, Святик преодолев толщу кустарника, упёрся в дощатый забор. Во дворе, куда ему нужно было попасть, не прекращая выла собака. Помня, какая это псина, дух Святика не переставал метаться в трясущемся теле, которое уже помимо того, что всё исцарапалось, ещё жутко вспотело, и покрылось слоем пыли.

Рыща по-над забором в поисках лаза, Святик приходил в большее негодование и отчаяние. Когда же, наконец, он отыскал нужную доску, вознегодовал сам на себя (хотя откуда он мог знать простоту пути), - он мог бы безболезненно пройти по тропинке, прямо к нужному месту.

Обогнув взглядом вершины деревьев и посмотрев на объеденную темнотой тропинку, которую не нашёл ранее, Святик поднял доску в заборе. В эту же секунду прекратился собачий вой. Это напрягло Святика, заставив вернуть доску на место, и подождать. Он прислушался к тому, что могло происходить во дворе. Усевшись на землю, он затих. Где-то в кронах перекликались птицы, - Святик вспомнил, как первый раз добирался до этого дома, как странный мальчишка, молча складывал по порядку пятнадцать цифр в коробочке, а он старательно прогребал путь лодки по реке… А затем двор! – Святик изо всех сил старался вспомнить, как выглядело подворье. Оставленный тогда перед захлопнутой дверью, он не оглядывался особо по сторонам, - но теперь ему нужно было собрать все силы для памяти, и представить всё, что попалось в поле его зрения. Перед собой Святик видел крыльцо, куда забежал, и скрылся в доме мальчишка..., но вот ещё что: Святик вспомнил, куда побежал Елисей перед тем, как исчезнуть за дверью. Елисей побежал закрывать сарай, схватив заранее инструменты (две лопаты и грабли), - выходит этот сарай Святику и нужен. По словам, написанным в инструкции, лишь в одном сарае хранятся такие вещи.

И Святик снова достал листок бумажки, и посвятил на него телефоном, чтоб понять насколько верно его предположение. Как не крути, а всего не упомнишь.

Там, за столом в беседке во дворе усадьбы в Минеральных Водах Любовь Герасимовна дала Святику описание своего участка. В тот момент у него всплыла в памяти картина, когда он, войдя, стоял один посреди двора… Хотя, как оказалось, не один..! Припоминая, какая псина подошла к нему со спины, Святика окатил холодный пот, именно так же, как в тот раз. Но Любовь Герасимовна сказала, что переживать нечего, собака тихая.

«Хм, - подумал Святик, будучи уже под забором, - тихая, а воет, подобно церберу..!»

На бумаге был примитивный чертёж с указывающими направление стрелками от самого моста прям до сарая, что находился в противоположном углу подворья. Каждый объект был отмечен цифрой, которых немного. Единица, на нужном Святику сарае, написана зелёным фломастером, как на важном объекте, жёлтой двойкой обозначен вольер – к нему следует просто быть внимательным (но не бояться, - по словам Любови Герасимовны, собака не любит, когда её закрывают, и, лишь создаст много шума, если будет в свободе ограничена). Следует по двору передвигаться смело, но спокойно. Ещё два объекта, не являющие собой важность помечены красными тройкой и четвёркой: дом посредине двора и два сарая, сооружённые под одной крышей. Под чертежом описание цифр и требования, что следует сделать.

Развернувшись лицом к забору, Святик положил на землю план, и постарался сопоставить в воображении то, что находилось по ту сторону с нарисованным. Затем ещё раз прислушался, не происходит ли чего лишнего, вновь взял в руки бумагу, перечитал очередной раз инструкцию к действиям, отодвинул доску, и теперь уже проник на территорию.

Приближаясь к цели, Святик осознал присутствие сомнения. Не будет ли это подвохом, очередной ловушкой, после которой его нервы сдадут уже наверняка? Но он продолжал идти, не останавливаясь, ни на секунду, лишь всматриваясь, не спешил, чтоб быть, как можно тише.

Обогнув угол дома, прижимаясь к стене впритык из-за густо поросшего кустарника, Святик, наконец, добрался до переднего двора. Тишина продолжалась. Стрекотали сверчки, по местам выкрикивали птицы, а двор хранил молчание. Не замечая ничего подозрительного, Святик перевёл дыхание, и было собрался идти дальше, так как цель свою он уже видел в пяти метрах от себя, но замер. В эту секунду двор осветила половина луны. Освободившая её туча, сползла, словно, толстое одеяло, так плотно скрывавшее до этого свет, сильного фонарика заядлого подростка-читаки. Святик прижмурился, и, взглянув на куст рядом с ним, обнаружил, что он смородиновый. Посчитав, что времени предостаточно, принялся обрывать ягоды.

Пока он ел, вспоминал, как следует вести себя в сарае. Войдя в дверь, нужно совершить два шага, затем повернуть и закончить тремя шагами.

Всё это сильно грузило мозг Святика, но, понимая свою безвыходность, он держал себя в руках изо всех сил, стараясь сконцентрироваться, чтоб не совершить ошибки. Где-то, теперь помогла смородина.

Высыпав в рот последнюю горсть ягод, Святик пошёл к сараю.

Как и было обещано, дверь была не закрыта, но при этом вдобавок, - чего не должно быть – распахнута настежь. Оглядев последний раз двор, взглянув на крыльцо дома, утопающее в плотной тени, Святик вошёл в сарай, и тут же споткнулся. У порога стояла кастрюля. Бесконтрольно он выругался. Аккуратно отодвинул посуду в сторону, и закрыл за собой дверь.

                                                   .

Для Любови Герасимовны стало неожиданностью возвращение Елисея. Но в том обличии, в котором она находилась сейчас, показываться не в коем случае было нельзя. Она, затаив дыхание, стояла на табурете, пока мальчишка пытался накормить собаку. А увидев, что тот сделал это нестарательно, да ещё и оставил на проходе кастрюлю, осерчала, - не столько на него, сколько на нарушение планов.

Пока ела собака, Любовь Герасимовна не шевелясь, ждала. Она даже дышать старалась через раз, насколько это было возможно.

Ей сложно было настроиться, но она к этому пришла… А, когда всё было готово, и ни что не предвещало срыву дел, вдруг произошёл такой оборот, - настрой пошатнулся. Прийти в себя было делом сложным, хотя и нажитым за многие годы.

Елисея должны были надёжно охранять, а он каким-то образом ушёл из-под охраны. Тем более, что так всё получалось кстати: приложилось всё одно к одному, точно верно сложенная мозаика. Как по плану дети оказались на кладбище. Хотя ей и не хотелось им причинять вред, всё же пришлось. Елисея она оглушила, а вот с Нелли вышло совсем печально. Девочка скончалась там же на месте, и её пришлось впопыхах вести в крематорий, а это существенно занимало время. Нужно было успеть приехать в больницу к Эльдару Романовичу, и проконтролировать ситуацию. А тут ещё возьми и окажись там Эрик, которого следовало успокоить, и отвезти домой. Она специально позвонила сыну Эльдара Романовича, чтоб ситуация с инсценированным инсультом имела реальные формы, хотя, можно было обойтись и без этого, к тому же ему наплевать на здоровье отца, а его жена «с пулей в голове» заставила её попотеть, плюс притащили с собой мальчишку. Всё это имело отклик того, что вот-вот может пойти всё не так. Она, зная, что опоздает она поезд, заслала вслед за Святиком одну из своих должниц. Эта женщина, некогда служившая в одном из театров, сыграла замечательно свою роль. Тамара Павловна, сильно переживавшая об исчезновении девочки, по наставлению Тэда отключила все средства связи, и затаилась в доме с Эриком, который выглядел, как выжатый лимон. Не зная того, воспитательница позаимствовала своё имя, которым и представилась Святику женщина в автобусе. Этот молодой человек непрост, но рассказать о том, ей, почему-то, не хватило духу. На всё хватило, на это – нет! К тому же вариант с правдой не сдвинул бы парня с места. Это оправдание несколько утешило Любовь Герасимовну. Поверить в то, что ты не являешься ребёнком тех людей, с которыми жил большую часть своей жизни, а на самом деле твои родители – это какие-то психи, весьма трудно, и выглядит это, как абсурд. Естественно, за такое человек не пойдёт и в огонь и в воду. Особенно Святик, - он с невеликим старанием благоволит к женщине, которую считает родной, а уж неясно с кем, верно, считаться не станет.

Правда Любови Герасимовны заключалась в том, что Святик приходился ей сыном. Но об этом, как не странно, не знал Эльдар Романович. В тот самый раз, когда Тэд её изнасиловал, она забеременела, и была настолько задавлена тиранией этого человека, что о случившемся сказать Эльдару Романовичу она смогла, лишь спустя годы, а пока пришло время узнать старику, родился ребёнок. Любовь Герасимовна никогда не отличалась красивой женской фигурой, и пока она была беременна, её природная полнота скрывала это. Скрывала от всех, кроме двух женщин. Проблемой стали роды. Их пришлось провести дома в тайне, а затем отправить младенца в детский дом, где сделали для него документы. Всё решилось за одну ночь. Заведующая детским домом, женщина довольно опытная в этих делах. Она отправила одну из своих воспитательниц в длительный отпуск по состоянию здоровья, а вместе с ней и сына Любови Герасимовны, откуда она вернулась, полноправной матерью, не шокирую никого, неизвестно откуда взявшимся ребёнком, - и была отправлена в декретный отпуск. Женщина, принявшая сына Любови Герасимовны, была бесплодна, и такому подарку судьбы была несказанно рада. Конечно, она переживала, что такое счастье легко может ускользнуть из её рук, передумай биологическая мать. Но мать оставалась стоять на своём – ей этот отпрыск даром не нужен был, - более того, она его ненавидела, как и его отца. В порыве отчаяния, Любовь Герасимовна хотела покончить сначала с младенцем, пока тот был в чреве, потом с собой. Сообщила Любови Герасимовне новость о её беременности та самая заведующая детским домом. Точнее, она предположила такой факт, а затем подтвердила анализами. Любовь Герасимовна категорически отказывалась идти в больницу. Вся эта самодеятельность привела к проблеме со здоровьем. И, когда спустя годы Любовь Герасимовна поделилась с Эльдаром Романовичем, то сказала лишь об изнасиловании, - такие уже были установлены правила между тремя женщинами.

С Тэдом Эльдар Романович не сделал ничего. Это задело Любовь Герасимовну, и она решила расквитаться с ним сама. Она принялась досконально изучать все привычки, манеры и работу в морге. Думала, не переживёт последнего, но это оказалось ещё проще, чем стать самим Тэдом. Через девять лет и восемь месяцев трудов, она была готова принять бой. Совершив над собой обряд перевоплощения, она явилась к Тэду на работу. Выбрав пустую каталку, она легла вместо трупа. Любовь Герасимовна сильно переживала, что что-то может пойти не так, что у неё не хватит сил справиться с этим человеком, что её рука как-то не так совершит движение и всё пойдёт «псу под хвост», а вместо того, кто запланирован, в топку уйдёт она. Пока она лежала и ждала, когда придёт Тэд, сердце просто колотилось, а, когда услышала его шаги, думала, этот орган вылетит из груди или она умрёт раньше времени от инфаркта.

Он прошёл мимо. Примерно, через пятнадцать минут он вернулся. Постоял. Любовь Герасимовна почувствовала движение его руки у стопы, и держа себя в руках, сглотнула слюну отвращения к этому человеку. Видимо он посмотрел на бирку, и сразу покатил каталку в зал.

Любовь Герасимовна пережила положение на каталке вместо трупа, но на стол ей ложиться не хотелось, поэтому она запланировала сработать раньше, чем это начнёт происходить. Но всё случилось так, как нельзя лучше, как не думала она, но была вполне довольна, что всё именно так произошло.

Остановив каталку возле стола, Тэд не стал тут же перекладывать тело, а собрался сначала снять с него простынь.

В ту секунду у Любови Герасимовны перехватило дыхание.

Но по-настоящему перехватило дыхание у Тэда, когда он увидел на каталке себя. Он лежал, и смотрел на себя. Также моргая, также улыбаясь.

А Любовь Герасимовна стала успокаиваться, видя, как сильный мужик опускается на кафельный пол, держась за сердце.

Не сказав ни слова, Любовь Герасимовна дождалась, когда умрёт её насильник. Она стояла и смотрела, как медленно уходит жизнь из этого поганого тела, которое она отправила в топку после констатации смерти. Затем посмотрела в регистрационный журнал, и принялась за работу.

Теперь, стоя на табурете, она ждала, когда войдёт её сын, чтоб раз и навсегда покончить с тем, кто изводил её все эти годы, заполняя разум, душу, являясь во снах. Того, кого она не могла убить ни теперь, не тогда. Ведь не убила же! А тут она придумала такой великолепный план – семя убивает сеятеля, как «я тебя породил – я тебя и убью», только наоборот. И, возможно, она совсем выжила из ума, как подметил Святик, когда Любовь Герасимовна попросила помочь прикончить себя, для неё это уже было неважным. Важно, лишь то, что придёт время, и всё будет кончено. Она думала, что сможет жить спокойно, но каждый раз, когда она закрывала глаза, открывалась топка, и из неё вываливался Тэд, затем вставал, чтоб обгоревшими руками снова её душить. И чем ближе она подходила к концу, тем боле обгоревшими были руки, как и всё тело Тэда. И сейчас она вспоминала последний сон, в котором Тэд рассыпался в прах. Значит, пришло время. Любовь Герасимовна не приписывала этому мистическое настроение, лишь оценила это, как, если бы была психиатром самой себе. Стало быть, прав Святик её крыша уже давно поехала, - ну, и чёрт с ней!

Брякнула снова кастрюля. От неожиданности Любовь Герасимовна вздрогнула. Захлопнулась дверь. Послышались шаги по сараю.

Но было уже поздно. Табурет пошатнулся, и бесшумно прилёг на аккуратно сложенные мешки.

                                                     .

Святик отсчитав два шага, повернул направо, теперь отсчитав три – наткнулся на валяющийся табурет. Ему нужно было сбить этот табурет ногой. Он категорически не желал думать, какие будут от этого последствия. Но Святикову голову наотрез отказывалась покидать мысль о причастности к чьей-то смерти. И пусть то будет даже самый немыслимый подлец из подлецов – никакая предложенная награда не подтолкнёт его на преступление. И пусть кто-то думал, что Святик подкупный – сам Святик о себе был иного мнения, - и неважно, что всё продаётся, мол, надо лишь знать каждому цену. Со Святиком такое не сработало. Но он вошёл в ту категорию, к кому следует подойти иначе. Как в библии Святик прочитал: «…некоторые же страхом спасаются…», и, видимо, страхом не только спасти можно, но и всячески манипулировать.

Остановившись впритык у достигнутой цели, Святик постоял пару секунд. Ногой он продолжал нащупывать табурет, понимая, что его уже завалили. А, значит, перед лицом Святика в темноте висит страшный факт случившегося уже до его прихода. Он протянул руки, и с дрожью в них, сделал то, на что уговор был: «не трогать», коснулся покачивающегося тела.

Следующая мысль была – сбежать! Как можно дальше отсюда. Не оглядываясь. Он вспомнил, что в плане указано место выхода из сарая.

И вот уже он бежал сломя голову, цепляясь в темноте за кусты, раздирая до крови кожу. Он уже не боялся. Ему теперь было странно, зачем Любовь Герасимовна его просила это сделать, если совершила всё самостоятельно? И почему тело висело в мужском костюме?!

Как можно скорее Святик перебежал мост, облитый лунным светом, и вновь исчез в тёмных зарослях. Ему не хотелось быть кем-то увиденным.

                                                     .

Елисей наблюдал за происходящим.

Собака лежал неподвижно, точно, уснула. Кот, поначалу лежавший на люке спокойно, теперь засуетился, поднялся, и стал осматриваться. Затем глянув куда-то за сарай, там, где деревья с кустами прятались в темноте, он спрыгнул.

Посчитав, что не время сейчас проверять, что происходит в сарае, Елисей, положившись на собаку, тихо вошёл в дом.

Ему нужно было найти запасной телефон. Включать свет он даже не думал, поэтому отыскав в темноте фонарик, он добрался до своей комнаты.

                                                  .

Эльдар Романович после происшедшего каламбура, собрался покинуть больницу, посчитав своё состояние удовлетворительным. Он попросил к себе врача.

- Но вы ещё слабы... – Настаивала врач.

- Нет, я чувствую себя превосходно! У меня всё будет хуже, если я здесь останусь ещё, хоть на пять минут. – Стоял на своём упёртый старик.

- Ну, давайте, ещё сутки..?

- Вы со мной спорить будете?! – Взгляд Эльдара Романовича сквозь разбитые очки выглядел косовато, что придавало ему вид бездомного старика, здесь же дополняла ансамбль небритая трёхдневная щетина.

Сквозь очки Эльдар Романович пытался рассмотреть свою собеседницу. Наконец, психанул со словами:

- Да где, чёрт возьми, Валентина Васильевна?! Она принесёт мне новые очки или нет?

- Она скоро подойдёт…

- Скоро подойдёт… - Вторил Эльдар Романович молодой женщине. А почесав затылок, добавил: - Так вы мне дадите одеться или я начну при вас.

Врач была хоть и молода, но растеряться себе в такой ситуации не позволила. Она, вложив руки в карманы халата, встав поперёк прохода, чтоб загородить дверь, патетично выразилась:

- Начинайте! Я вся внимание!

Не ожидав такого поворота событий, Эльдар Романович напрягся. Он не собирался оголять перед этой молодой особой своих старческих масел. Может и будь он помоложе… и то, навряд ли… Замешкав в дебрях своих мыслей, Эльдар Романович, всем своим видом показав застенчивость, дал понять, сам того не заметив, что перевес не на его стороне.

- Ну, что? – Явно осмелев, врач давила на старика.

- О-отвернитесь! – Попытался скомандовать Эльдар Романович. – Вы как-то бессовестно ведёте себя!

- Я?! Бессовестно?! Вы, по-моему, сами мне предложили это развлечение!

- Я? – Растерянно переспросил Эльдар Романович.

Диалог, может быть, и продолжался бы, но в палату вошла женщина пожилых лет.

- Что здесь происходит?

- Ну, наконец-таки! Валентина Васильевна, где мои очки? Давайте скорее! И помогите мне одеться, меня уже ждут!

Молодая и пожилая женщина стояли неподвижно, как вкопанные. И не одна не реагировала на рвение старика.

- Ну, что же вы ждёте?! Дайте мне мои окуляры!

Валентина Васильевна посмотрела на свою коллегу, медленно прикрыв глаза, а затем снова повернулась к Эльдару Романовичу. Из кармана она достала очки, и подала ему.

- Ну, слава богу! А то уж я думал, навечно здесь застряну!

- Не тяните! Быстрей собирайтесь, мы вам дадим в распоряжение медсестру на дом.

- Вот это другое дело! – Расплылся в улыбке Эльдар Романович. Он пробежал прозревшим взглядом по палате, и остановился на молодой женщине. – А вас уволить надо за такое непонимание!

В ответ врач улыбнулась и медленно качнула головой.

- Хотя, вы весьма милое дитя..!

- Вот и хорошо! – Поспешила вставить Валентина Васильевна. – Значит, она продолжит контролировать ваше выздоровление.

- Она!? – Указательный палец старика пронзил воздух. – Со мной..?

Валентина Васильевна качнула головой.

- Зачем?

- Чтоб вы выздоровели!

- Так, она же не медсестра!

- Медсестра будет исполнять наставления врача, Зинаиды Андреевны.

- Зинаиды..! Ага! А вы знаете, сколько у меня дел?! Вы, вообще себе представляете?

- Конечно! – В два голоса ответили дамы.

- Занимайтесь своими делами, но, только дома! А мы за вами присмотрим.

- Да, чего же за мной присматривать?! – Взорвался Эльдар Романович. И по привычке поправил пальцем очки. Новые, они не съезжали по носу, как их предшественники. И это так же смутило его, и, взявшись двумя руками за душки, Эльдар Романович совершил странное движение. Руками он потряс, точно, одновременно бранясь и стараясь с очками сродниться. Снимать он их не стал.

- Не беспокойтесь вы так! Всего неделю – и мы оставим вас в покое! Одевайтесь или оставайтесь здесь!

- Нет! Я, пожалуй, оденусь! – Видя, что по-другому не выйдет, Эльдар Романович решил отступить.

Через двадцать минут его усадили в машину, чему он, опять доволен не был. Он долго сопротивлялся, задавал множество вопросов, но, вскоре машина отъехала.

- Вы везёте меня не на моей машине!

Но в ответ никто ничего не говорил. Рядом сидела девушка, и смотрела в окно. Она тоже не отвечала на вопросы Эльдара Романовича, которому так и не удалось выяснить, она ли та медсестра, что будет находиться рядом с ним. По другую сторону от него сидела Зинаида Андреевна, - к ней обратился по имени, причём убрав коварное «…ида», и заменив его мягким «…чка». На такое обращение, Зинаида Андреевна улыбнулась, но ответов на вопросы давать отказалась молчанием. Впереди, рядом с водителем сидел рослый молодой человек, - этот ковырялся в своём телефоне, и складывалось ощущение, что он наслаждается своим отсутствующим одиночеством. В общем-то, в машине все были, словно, отшельники – каждый сам по себе.

- А, где мы едем?

За окном было темно. Эльдар Романович не мог рассмотреть дороги в лобовое стекло, а боковые – были тонированными. Он только понимал, когда машина поворачивает вправо или влево. Из-за такой сложившейся ситуации Эльдар Романович сильно расстроился, и думать о своих делах не мог. Единственное, что он мог понимать, что он стал бессильным. Причины и следствия этого неизбежного факта ему были неясны, как и то, кто за всем этим мог бы стоять. Ещё, о чём он смог пока думать, это о своей виноватости перед Любовью Герасимовной, Николаем, Анной и отцом Герасимом, а ещё ему почему-то стало жутко тоскливо. Внутри опустело.

Когда машина остановилась, прошло полтора часа поездки.

Эльдара Романовича вывели из машины, и он лицом к лицу оказался с неизбежной реальностью. Он очень хорошо знал это место, так как сам профинансировал его строительство, после чего получил звание профессора в области психиатрии. А ещё он хорошо знал, что сопротивляться не имеет никакого смысла.

                                               .  

Мало, в чём помог найденный телефон. Не один из номеров, на которые пытался дозвониться Елисей, не отвечал. Одни находились вне доступа, другие были заняты, а третьи (номера Нелли и дедушки) не обслуживались. Сидя в комнате, Елисей был охвачен паникой.

                                               .

Оставаясь в машине, Святик не имел желания её покидать. Находясь возле своего дома, он впервые в жизни не хотел заходить в квартиру.

Отсутствие в голове, хоть, каких-то мыслей, являлось кашей из них же самих.

Просидев так с полчаса, Святик взглянул на небо. Решившись открыть дверь, он посмотрел туда, где стоял, казалось, ещё вчера. Парапет был пуст – с него никто не собирался прыгать, - ещё бы, ведь там не было его. Кому на ум придёт, такое делать?

Святик вышел из машины и направился к пожарной лестнице.

Чтоб до неё достать, нужно было совершить гигантский прыжок. В прошлый раз у него это получилось. В этот раз – Святик трижды попытавшись допрыгнуть, остался на месте. Высота не бралась. Видимо, он сильно устал. Оглядевшись по сторонам, он заметил в траве ведро, на половину с застывшей штукатурной смесью, брошенное строителями. Положив его под лестницу, Святик, таки запрыгнул. А приложив ещё усилие, подтянулся, хватаясь за вторую, затем за третью перекладину, и так пока не встал на лестницу ногами. Отдышавшись, Святик продолжил подъём.

Добравшись до середины, он подумал, как там внизу. Всё это время он следовал правилу: «Не смотреть вниз», чтоб не сорваться. Святик остановился. Поднял вверх голову – там было бесконечно пусто. От этой пустоты помутнело в голове, и, словно, пошатнулась лестнице, что заставило Святика прижаться к ней всем телом. Будучи в этом состоянии, он и посмотрел вниз, - но там так страшно не было. Тут же он себя спросил, почему в прошлый раз не поднялся на крышу через чердачный ход? Но не дав ответа, продолжил восхождение.

Спустя время (неизвестно, сколько его прошло), Святик стоял на парапете. Стоял он на самом краю одними пятками, - от такой стойки пробегала дрожь в ногах. Под ним была пропасть. Свет во дворе не горела, и темнота разъела улицу. Луна снова, чаще пряталась за тучи, и скоро вовсе исчезла в их толще. Единственное, что мог увидеть Святик – парапет, на котором стояли, подрагивая его ноги.

Он не прибывал уже в том исступлении духа, в котором мчался через парк, и не кричало в нём сейчас отчаяние. Всё это прошло при подъёме по пожарной лестнице. Теперь он чувствовал безразличие, сменяющееся истомой. И был готов совершить свой последний шаг.

Другого выхода Святик для себя не видел.

И задавать себе вопрос: что чувствовал Христос, стоя на крыле храма? – Святик уже не хотел, а точнее, копаться в поисках ответа на этот вопрос. Поэтому приложив старание, он отправил его в утиль сознания. Затем воспоминания из жизни – их он тоже отбросил в сторону. И рассуждать на тему, кто его родители, не стал также. В каком состоянии его квартира? – это Святика беспокоило меньше всего.

Он закрыл глаза. Темнота сменилась темнотой. По телу пробежал озноб, усилив истому.

Осознать уже совершённый шаг с крыши, там, на поверхности мозговой деятельности Святик мог бы, кроме того и принять, и совершить на самом деле. Но вот беда... Снова зазвонил телефон.

Так же, как в прошлый раз в кармане Святика кто-то его начал требовать.

Оставаясь на краю парапета, Святик достал телефон, на экране которого номер был неизвестен. Помедлив секунд пять, нажал на вызов, и молча приложил к уху.

- Алло! Алло!.. – Голос в трубке зазвучал растеряно и, возможно плаксиво. Святик этот голос сразу узнал. Но продолжал молчать, глядя на свои ноги.

- Алло…! – Повторил голос. – Святослав, это вы?!

Святик мог положить телефон обратно в карман, решительно шагнуть вперёд, и утонуть в съеденном темнотой воздухе.

Но он сделал шаг назад, и ответил:

- Да, это я!

- Помогите мне, пожалуйста! Заберите меня отсюда! Я всем звонил – никто не отвечает..! Что мне делать – не знаю!

- Успокойся, Елисей! Скажи мне, ты, где находишься..?

Перебивая вопрос, мальчишка затарахтел.

- Я дома. Свет не включаю. Боюсь, что мама вернётся и снова огреет лопатой..!

Святик тяжело вздохнул.

- Ты имеешь ввиду, дома, это там, где я был… где я с вами общался…?

- Да.

- И, как давно ты там?

- В смысле? Часа два…

- Иии…

- Да, что с вами такое, Святослав? Что за вопросы? Вы мне поможете..?

Святик поймал себя на мысли, что ведёт себя неверно. И своими сомнительными допросами может подвести сам себя. Кто будет разбираться в совершённом суициде, если обнаружится, что там находился ещё один человек помимо повешенного? Естественно, повысят раскрываемость. К тому же так легко.

- Конечно, помогу..! – Ретировался Святик. А Елисей тут же, точно, зная продолжение разговора, поспешил дать ориентир:

- На мосту заберёте меня? Не надо идти до самого дома.

Повернув ключ зажигания, Святик развернул к себе зеркало. Рассмотрел обрезавшиеся глаза, и с усмешкой сказал: «Не судьба!».

Дважды не удалось покончить с жизнью. Что это? Ирония судьбы или её шанс? Что такого важного в нём, - рассуждал Святик, - если жизнь за него принимает решение? А где в этот момент находилась смерть? – Святик такое подумал, но предполагать не спешил местонахождение этой дамы (или не дамы), потому как, вдруг она сейчас сидит с ним в машине рядом. И вопрос: кого она ждёт? или, которого часа выжидает? Не известно и то, и другое. Так что лучше будет, если эти вопросы не будут звучать. «Неуютно делается, - подумал Святик, - когда ты осознаёшь, что всё-таки многое от тебя не зависит. А значит, в любую секунду твоя жизнь может круто измениться. И вот на тебе, мог ли я предположить, что за какую-то чёртову неделю всё вывернется шиворот на выворот? Нет! Нет, не мог! И понимаю я это, только сейчас! Это понимаю, - прикусил губу Святик, - а делать что дальше, не знаю…».

                                                  7

Один в поле…

(…и воин, и друг, и враг, и дезертир…)

Ехать  Святик не торопился. Машина катилась пятьдесят километров в час. Практически пустые дороги сменялись поворотами, время от времени моргающими жёлтым светом светофоров. Тучи на небе уплотнились, и послышался первый раскат грома. И первые капли дождя упали на лобовое стекло, решительно дав понять, что за ними последует ливень. Святик прибавил в скорости, вспомнив, что Елисею придётся ждать его под открытым небом, а ещё нужно как-то пробраться в темноте по зарослям.

Елисей встретил Святика с теми же словами, что прозвучали от него неделю назад.

- Я вас, здесь, вечность стою, жду! Где вы ходите? Поедимте! – И после сказанного всучил две сумки в руки Святика. Сам остался с рюкзаком на плечах. Святика, хоть, и не удивляло уже такое поведение, но всё же, он поддёрнул брови.

- Куда мы едем? – Спросил Святик, взвешивая руками сумки с явно не малым количеством вещей.

- К вам.

Ответ прозвучал так уверенно и категорично, что Святик не смог сразу найти нужных слов.

Елисею пауза явно не понравилась, и он надменно успокоил.

- Да идёмте уже! Я на время у вас! Потом найду, куда податься!

До машины шли молча.

Ливень так и не пошёл, но с неба срывались, весьма увесистые капли, и не смотря на их редкость, из-за величины, в итоге, заставили промокнуть насквозь.

Елисей, пока дошли до машины, дрожал, как «осиновый лист», и первым заскочил в машину. Святик, кинув сумки в багажник, и сев в машину, включил печку.

- Что-то резко похолодало… - Уже реже вздрагивая, сказал Елисей. Сейчас он выглядел ни так как в лодке. Тогда с «пятнашками» в руках он был беспечным, теперь же забота покрывала его лицо. За полпути он произнёс только эти слова. А Святик и вовсе не заговорил.

Когда мальчишка согрелся его мысли, видимо выстроились в должный порядок, и были готовы выйти наружу.

- Что вы думаете про мою маму?

Святик покосился на Елисея, а отвечать не стал.

- Знаю! Вам надоело всё! Мы вам, вот, где сидим! – Елисей провёл рукой по горлу.

Святик предпочёл не говорить ничего. Не известно ещё, что на уме у этого недоребёнка.

- Странная она последнее время… - Елисей сделав паузу, продолжил, - была.

На заключение Святик повернул к Елисею голову с встревоженными глазами.

- Раньше она не была такой. Последнее время её словно подменили. – Глядя на дорогу, Елисей , словно, разговаривал сам с собой.

Тут Святик не выдержал:

- Подменили, говоришь?! Да, тут с вами, вообще, чёрт сам голову сломит! Вот, что ты скажешь про меня? – Святик готов был бросить руль.

- За дорогой следите…

- Я слежу! А то, видите ли все всё обо мне знают… в лицо мне говорят, хрен знает, откуда взявшуюся правду! Один я, - ничего о себе, выходит, не знаю! Ну…!

- Что, ну?

- Рассказывай! Теперь ты рассказывай! Все рассказали! Теперь, давай, ты выдавай!

Елисей смотрел на Святика с приподнятым взглядом, скривив рот так, как обычно относятся к объекту с жалостью.

- Неужели тебе нечего мне рассказать?! – С каплей удивления спросил взволнованный Святик.

Елисей смотрел всё теми же глазами. Молча.

По лобовому стеклу дождь забарабанил сплошным ливнем. Ехать стало сложно. Дворники не справлялись, - у воды сил оказалось значительно больше, чем у предназначенного для этой цели механизма. Пришлось остановиться, и переждать непогоду.

- Неужели…, нечего? – Повторил уже спокойно Святик.

В ответ Елисей покачал отрицательно головой.

Наступила снова тишина, заглушал которую шум, словно, вечного ливня.

- Мне сказали, что я детдомовский. – Просочился сквозь мокрый шум голос Святика.

- Я тоже… - Елисей буркнул это себе под нос, таким тоном, словно из солидарности. Он достал из рюкзака оранжевую коробочку с пятнадцатью цифрами, и увлечённо пытался переставить местами две последних цифры на свои законные места. И всякий раз прицыкивал, когда снова не выходило.

Святик, поначалу искоса, а затем, опёршись щекою на кулак, в упор стал следить за передвижением пронумерованных костяшек по коробке. Он, то хмурил лицо, то одобрительно кивал головой.

- Я знаю... – отозвался Святик.

Елисей кивнув в ответ, мыкнул.

- Кто доложил?

- Мать твоя… или уже не мать..!

- Да, и не уже, и не тогда. – Совершенно спокойно поправил Елисей.

- А чья она… мать? – Спросил Святик, а сам почувствовал, какую нелепость произнёс.

Елисей сжал брови настолько сильно, точно, игра, с которой он не может никак разобраться, сущий пустяк по сравнению с тем, что сказал Святик.

- В смысле?

Святик понимая, что назад сдавать не получится, попробовал пояснить:

- Ну, чьей-то ж она может быть матерью..!

Елисей пожал плечами.

- Наверное! – Коротко отозвался Елисей, и активно задвигал пальцами.

- Не хочешь ты разговаривать! Да?

На эту реплику Елисей поднял глаза, «пятнашки» положил на колени.

- Что ты хочешь от меня услышать? То, что какой-то идиот оказался моим отцом? Или то, что мой дед упёк меня в интернат? А может то, что я третий ублюдок в убогой тройне? Или, что я совершенно не знаю людей, окружающих меня? Я, «мать твою», оказался в таком же положении, как и ты!.. Ах, нет, я в ещё более дерьмовом дерьме! Сейчас захочешь спросить: почему? Не утруждайся..! Сколько тебе лет и сколько мне? Я несовершеннолетний, моя дорога в одно место только…, если не произойдёт «грёбанное» чудо! А мне как-то, совсем уж не хочется в детский дом! Поэтому, прикинь, в каком болоте я!

Святик увидел в новом свете Елисея, но жалостью к нему не проникся.

- Хм, но ты же, далеко, не ангел на этом вашем корабле! Сам ещё тот!

- Кто? Кто я, по-твоему? Что тебе такого известно, что так говоришь?

- Что ты прячешь?

- В рюкзаке? Ничего особенного… во-от! – И Елисей полез в сумку.

- Прекрати ёрничать! Будто сам не понимаешь, о чём я!

Мальчишка сжал руки в замок, и уставился на Святика.

- Здесь спит краса и Гордость батальона;

От смеха умер он и умирал, смеясь,

За мрачным Стиксом рассмешил Плутона,

И мёртвые теперь признали смеха власть.       

- Значит, это для тебя смешно! Весело это, да?!

- А, что я должен делать? Плакать, по-твоему? О, боже! Что же я сделал! Вот так надо?! Я делал то, что мне интересно! И считаю это искусством!

- Искусство?! Убивать людей – это, ты считаешь искусство?!

- Ну, во-первых: я никого не убивал! Во-вторых: то, что мы делаем, и при этом красиво и старательно, со всей душой – уже искусство! А не одни берёзки у речки кисточкой намазюканные! В-третьих же: убийство тоже может быть искусством. Во всех странах этому делу уделяли особое внимание, а в некоторых оттачивали свои навыки настолько, что назвать искусством, только и оставалось.

- Но…

- Я не закончил! Ты, значит, считаешь рисовать портрет, и делать статуи, по-твоему: преступление?

- Но…

- Что, «но…»? К чему ты клонишь, Святослав, какие убийства? Чем забили твою голову..? Согласен, - жанр весьма необычный!

- Любовь Герасимовна… - Святик дальше продолжать не стал, видя, как пренебрежительно качает головой Елисей.

- Легенда о дедушке психопате? Или его друге – психопате «в квадрате»? Какую тебе ещё историю не рассказали..? Про дедову мечту рассказали уже, нет!

Внутри Святика росла ненависть. Он захотел схватить мальчишку, и давить, пока тот не перестанет дышать. Но он взял себя в руки, и спокойно ответил:

- Портреты, так портреты! Поехали домой. Ливень прекратился уже!

Возможно, Елисей ждал другой реакции, и ещё бы проявил себя, но со стороны Святика не прозвучало, ни слова против.

Выйдя из машины, Святик посмотрел наверх. Парапет был пуст.

А квартира пустой не была.

Подойдя к двери с мыслью о находящемся внутри трупе старушки, Святик успокаивал сердце, как мог. Но, только собравшись вставить ключ в скважину, он услышал голоса, которые рьяно что-то обсуждали.

Святик посмотрел на Елисея, и в одну секунду у него уместилась мысль: «Как же внешность обманчива… Что с соседкой..? Кто в квартире..? Как быть дальше…? Жаль, что нет при себе оружия… Внешне мальчишка такой, ведь, безобидный…»

- Чего медлим? – Спросил Елисей.

И вместо того, чтоб ответить, Святик вставил ключ, и провернул дважды.

- Ну, вот, наконец, и Святослав! Сейчас я вас познакомлю! – В квартире оказалась мать. Она сидела на кухне, где валялась ранее без сознания соседка. Теперь пахло свежими блинами. Мать сидела за компьютером, а на экране была чья-то рожа. Именно, рожа, потому что в скайпе никто нормально не выглядит, по мнению Святика. Ему пока было неясно, кто находился по ту сторону сети.

- Ты, когда приехала?

- Недавно!

- По блинам не скажешь!

На тарелке возвышалась высоченная стопка блинов.

- Да, что их печь, сынок!

«Сынок» – это слово резануло слух Святика. «И на пол снова упала соседка».

Елисей стоял у двери. Он тихо разулся, и скоро исчез в комнатах квартиры.

- Ты куда-то ездил? – Спросила мать, отвлекаясь от экрана. Вопрос заставил Святика вспомнить поездку в Минеральные Воды; почему так много Тамар Павловн за одну неделю; странно идущие часы; безумную стаю кошек; вороватых голодных свиней; резкое изменчивое состояние Любови Герасимовны; и обратную дорогу без всяких происшествий, - что на фоне всего случившегося безумия воспринимается странным. Также вспомнилась дважды соседка, - раз – трезвая, второй раз пьяная… ах, да и третий раз – мёртвая.

С этими мыслями Святик остолбенел, и на вопрос отвечать не поторопился.

- Что с тобой? Святик!

До Святика долетел голос матери, и, услышав своё имя, он пришёл в себя.

- А?!

- Бледный ты какой-то! С тобой всё в порядке?

- Да!

Мать сомневаясь, неодобрительно кивнула головой. И следом повторила:

- Ты куда-то ездил?

На что Святик пожал плечами, затем оглянулся, и не обнаружив Елисея рядом, но воззрев на две сумки, пояснил:

- Да, так съездил в одно место...

- А зачем вещей так много брал…?

Святик ухмыльнулся, и глянул за дверь, куда предположительно ушёл Елисей.

- Сам вот задаю этот вопрос… - И, уловив момент, задвинул детские кроссовки под тумбочку. – С кем ты меня собралась знакомить?

Мать тут же отвлеклась. Её рука указала на монитор.

- Это Вик… тор…

Там уже никого не было. Святик заметил сразу, что оппонент матери, кто бы он там ни был, отключился, как только Святик заговорил.

Попытавшись опять дозвониться, мать махнула рукой.

- Ладно, потом! – И обратившись особым вниманием к сыну, воскликнула:

- Господи! И, что с тобой произошло? Ты жутко расцарапан!

Святик покрутил перед собой руками. Теперь он осознал, как царапины щипали и противно чесались. Запёкшиеся полоски крови вперемешку с пылью смотрелись бордовой грязью неестественно, будто их умышленно нарисовали. Но принимая во внимание ощущения, то они естественно являются настоящими ранами.  

- Что тебе дома-то не сидится в такую погоду? – Отвёл от себя внимание матери Святик

- У нас свет вырубило! А мне нужен был срочно интернет! Ну, понимаешь…! Давай вымою… - И, достав из сумки упаковку спонжей, а из шкафа бутылку с перекисью, принялась смачивать царапины на руках Святика. Пара царапин, оказались и на лице. Святик скривился от неудовольствия.  

- Нет! Не понимаю! – Прищуриваясь, дал он ответ. – Для меня не понятно, к чему такие жертвы! На улице такое творится, а я буду искать способ в интернет попасть?! Увольте!

- Опять ты за своё! – Психуя, реагировала мать, и ватный диск пропитанный в (H2O2) крепче прижимался к повреждённостям, отчего Святик кривился пуще. – Сколько можно брюзжать! Святик, - лавировала мать, - ты, как дед! Ты знал об этом?

- Ага! – С ответом Святик вспомнил про Эльдара Романовича. На удивление, за двое с половиной суток старик так и не позвонил. А потом вспомнил, что в разговоре Любовь Герасимовна вскользь что-то сказала о плохом состоянии старика, - «то ли инфаркт, то ли инсульт…».

- С тобой невозможно разговаривать, Святик! – Возмущалась мать, и, выкинув грязные спонжи в мусорное ведро, принялась собирать раскиданные по кухне вещи. Побросала их в свою сумку, а затем подскочила, чтобы уйти.

- Стой! – ухватив мать за руку, Святик вернул её обратно, и усадил на табурет.

Она съёжилась, заострив взгляд на сыне. Её огромная сумка с трудом умещалась на коленях, - она, скомкав её, прижала к себе. Видно было, как руки напряглись, и, буквально, впились в галантерею. Святик сел напротив, специально подвинув стул ближе.

- Что с тобой? – Заострённые глаза теперь стали чуть выпуклыми, а по рукам пошли мурашки. Это не могло уйти из внимания Святика, как и часы, на её запястье.

- А, где ты взяла такой чудесный хронометр..?

Мать, сильно смутившись, совсем не поняла, о чём речь.

- Часики, откуда такие?

- Ты чего? Им «сто лет в обед»! Их мне твой отец подарил в восемьдесят шестом..!

 Святик ослабил напор. Сел проще. Посмотрел на мать, и сказал:

- Давай я тебе кое-что сейчас расскажу. Ты меня выслушай, не перебивая. А уж потом сама говори, что захочешь… Но… - Святик задумался, посмотрел туда, где находился Елисей, которого слышно не было, но он ощущался какими-то скрытыми фибрами. Его энергетику Святик сейчас чувствовал, как никогда. – Но ответь мне сначала на один… всего лишь вопрос. Кто я тебе?... Подожди! Не перебивай! Я прошу! Я тебе родной сын? Ответь, положа руку на сердце!

Для Тамары Павловны этот разговор оказался тогда, явно, спонтанным. И видя настрой Святика, - что он не отпустит её, пока она не расскажет, всё, как есть, - она за столько лет решила, наконец, сдаться. Её мучило это положение давным-давно, - с тех самых пор, когда Святик вышел из возраста младенца, и стал смотреть на свою мать глазами не её круга. Эти глаза смотрели по-особенному, намериваясь завоевать мир ещё с подгузников. Она такому подарку судьбы, конечно же, рада был безмерно. Смирившись со своим бесплодным положением, ей оставалось дождаться старости, и в одиночестве дожить до того дня, когда она, наконец, уснёт и не проснётся. Но это была страшная мысль – самая страшная мысль! Она любыми путями старалась её заглушить, сделать, как можно приглушенней. Такое совершить была не просто. Как она не пыталась увлечься каким-то делом, всё было напрасным, - будь то рукоделие, чтение книг, попытки рисования, увлечения спортом, йогой. Она, в конце концов, морила себя голодом, чтоб уподобиться мученице, для этого сходила ни к одному батюшке, - каждый священник давал один самый ценный на их счёт совет: «Молись, дочь! И сердце твоё уймётся!», - затем следовало возложение рук, креста, далее – всего этого целование, и несчастная уходила с каждым разом всё более расстроенная, пока не встретила из всех этих «подрясных» из ряда вон выходящего. Священник посоветовал усыновить ребёнка. Но сделать это оказалось не так просто. Тамара Павловна думала раньше, что приходят люди в приют, и в силу их доброго намерения им тут же дают ребёнка на выбор. Но образовалась непроглядная толща документов, вопросов, обязательных пунктов и ещё бог знает чего. Одно из обязательств было – это полноценная супружеская жизнь, чего у Тамары Павловны не было. К тому же она на то время два с половиной года, как развелась. Муж познакомился с другой женщиной, и явился к Тамаре Павловне с кратким докладом о скором отцовстве. Короче, поставил он свою законную жену перед фактом ухода от неё к той, что уже носила под своим сердцем плод его к ней, возможно, любви, а, возможно, и мужского инстинкта, и желания стать отцом, чего с Тамарой Павловной быть не могло априори. Вот он без лишней драматургии, не ломая комедии, поставил точку в их совместном бытие, и был таков. (О ком шла речь, Святику неизвестно). С тех пор она стала размышлять на тему такого подходящего мужчины, который захотел бы совместного чужого ребёнка. И здесь вопрос выдался сложный, - ведь, где ты найдёшь такого дурака, чтоб вот так, не моргнув глазом, взял на себя дикой величины обязательство. Все, кто был у неё, прошли через её постель, каждый по-своему ритмично вколачивая её сердце в матрац, но никак не желая связывать судьбу тем образом, каким хотела связать Тамара Павловна. Так прошли ещё пять лет. Пять лет знакомств, в которых она высматривала подобающую кандидатуру. Также сменила она две работы, и на третью пришла в детский дом. Она не пришла туда – она туда прибежала. Помог ей в этом переезд. Жила она в трёхкомнатной квартире, претерпевала финансовые трудности, и увидела выход в обмене на двухкомнатную с доплатой. В доме, довольно стареньком, где Тамара Павловна приобрела новые апартаменты, жила женщина. Знакомство с ней произошло непринуждённо, как и в итоге дружба. Узнав, что Тамара Павловна не может определиться с местом работы, женщина предложила вакансию воспитательницы в детском доме, которым, собственно, сама же заведовала. Тамара Павловна имевшая диплом специалиста дошкольного образования, с лёгкостью заняла эту должность. Трудностей на самом деле в этой работе «выше крыше», но Тамара Павловна затаив дыхание, старательно выполняя свою работу, ждала часа, когда можно будет заговорить на самую ценную во всём этом предприятии тему. Заведующая, как-то задала вопрос: «Тамарочка, что тебя так тревожит? Я просто смотрю на тебя с первого дня нашего знакомства, и понять не могу, отчего ты такая озабоченная..!». Этот вопрос прозвучал на кухне Тамары Павловны, когда они пили чай. Тогда-то и выдался шанс сказать всё, и спросить, что можно с этим сделать. Заведующая была женщина ушлая, - это спустя годы от её характера ничего не осталось, один сплошной склероз и алкоголизм… Так вот заведующая и разложила, как всё бывает. Каждый ребёнок на счету у государства, и, чтоб взять себе на попечение малыша или подростка, нужно пройти немалый путь. Был предложен заведующей фиктивный брак, но тут же отклонен самой же заведующей, когда она, на секунду задумавшись, рассказала, что бывают «неожиданные случаи», когда детей подкидывают.

«Это как? – Спросила Тамара Павловна. – Такое я видала только в фильмах! Неужели на самом деле происходит?»

«Не так, чтоб вот так под дверь каждый день… Но ситуации бывают…».

Тамара Павловна стала ждать сигнала. И это сигнал последовал спустя год.

«Есть одна приличная женщина, - рассказывала заведующая за чаем, - которая до неприличия готова расстаться со своим дитём ещё до его рождения. По всем показателям, ей рожать через семь месяцев. Так что есть ещё время подумать, как следует…».

Сказанное прозвучало так спокойно и без эмоций, что Тамара Павловна не отреагировала сразу, а восприняла информацию за, чистой воды, очередную беседу, в которой была произнесена очередная сплетня. Наверное, поэтому и заведующая подчеркнула новость так, словно видит, как её подруга сомневается. Когда же до Тамары дошло, она переспросила, а следом задала кучу вопросов.

В общем, заведующая тщательно бдела, чтоб некая особа не натворила глупостей, и плод, прибывающий в ней, без шума перекачивал в чертоги Тамары Павловны. Нужно было уладить кое-какие вопросы, и решить, как состряпать дело, чтоб выглядело, будто родила Тамара. Время подумать оставалось, но нужно, чтоб всё было готово заранее.

Роды приняли на дому в одном из сёл под городом. Туда же отправила Тамару заведующая. На протяжении беременности незнакомой Тамаре женщины, саму Тамару отправляли якобы на лечение на бюджетные средства, а затем и в декрет.

Всё прошло настолько гладко, что все остались, непросто довольны, но восприняли очень скоро ситуацию вполне естественно.

Так вот, безмерно-то рада Тамара была появлению под своей крышей ребёнка, лишь стала сильно пугаться, когда всё чаще замечала, что мальчик совершенно иного склада ума, нежели она. И ей всё труднее становилось с ним справляться. И со временем её всё сильнее и чаще мучить стала печаль, которую пришлось заглушать… И Тамара вспомнила, как у неё здорово выходило искать любовь. Только тогда она называла это иначе...

С одной стороны Тамаре хотелось объясниться перед Святиком. С другой – она понимала, что он ещё мал. Ей никто не навязывал его, - она сама этого захотела этой жизни. Права она никакого не имеет отказываться от ребёнка, хотя, вполне могла бы. Но это будет нечестно. Так и рос Святик вместе с негодованиями приёмной матери.

А легче ей стало, когда мальчик уже вырос, и начал жить самостоятельно. Но привязанность к нему своё дело сделала, и Тамара, какой-никакой, но матерью всё-таки стала.

- Да уж! – Произнёс после рассказа Святик. Повременив в молчании, он сказал: - На самом деле, неважно, чей я сын, но, лишь с одной стороны…

- С какой? – Нахмурившись, спросила мать. Её глаза оставались круглыми.

- С той, где отношение непредвзятое…

- Так… - глаза матери налились слёзами, но расплакаться она не успела. Она не расплакалась от обиды. Слёзы таки покатились, но тронуло их доброе отношение сына.

- Тебе переживать нечего. – Сказал Святик. – Ты, как бы там ни было, хорошая мать. Пусть что-то плохое в твоей жизни и происходило, но оно, никоим образом не коснулось меня, чтоб навредить. – Святик говорил всё это неспроста – он вспомнил жизнь Эльдара Романовича (его рассказ о детстве, где мать, будучи родной, вела себе так, как в страшном сне не привидится).

- Спасибо! – Сквозь слёзы проговорила еле слышно Тамара, и потянулась обнять Святика. Он, несмотря на свою нелюбовь к сентиментальностям, всё же ответил взаимностью. – Я, знаю, ты этого не переносишь на дух!

Святик усмехнулся, погладив мать по спине, ощутил внутри себя облегчение, и его раздражённость, точно, куда-то исчезла.

- А ты мне, что хотел рассказать? – После меланхоличной паузы спросила Тамара, а Святик так глубоко вздохнул, словно, в его груди не лёгкие, а баллоны с кислородом.

– Подожди-ка! – Замерла мать, и вместо поглаживаний по спине, сделала два хлопка. – А ты откуда узнал, что я…! – Тамара не смогла выдавить из себя последние слова, но Святику было и без них всё понятно. Она взяла оставшийся на столе спонж, и промокнула им на лице сына сукровицу.

Далее два час кряду, Святик повествовал события, в которые он по странной для него воле был втянут.

                                                      .   

Два часа кряду, в соседней комнате, слушая разговор на кухне, успокаивал свою ненависть Елисей. Его разбирало зло за такой обман. Но он, быстро обтерев щёки (сам не понял из-за чего помокревшие), взял рюкзак, и ушёл в дальнюю комнату, где, достав альбом с карандашом, принялся рисовать. Он нарисовал всех. Маму с дедушкой, Эрика с Нелли, своего любимого тяжеленного кота вместе с собакой, художника Всеволода… И, конечно же, Святослава, который сыграл такую для него немаловажную роль, - несмотря на то, что совершил это не по своей воле. Он рисовал и успокаивался, - обдумывая при этом: что он будет делать дальше?

А дальше, пока, делать было нечего. Оставалось дождаться чего-то неизвестного. Так как всё, что было, зависло в воздухе. Зависла жизнь, зависла игра. Осталось одно пребывание в туманном пространстве, в котором завис сам Елисей, понимая, что, судя по рассказу Святика, и самому Святику приходится несладко. Но вес, который имел его цинизм, был так велик, что важность состояния других людей колебалась в пяти процентах из тех ста, что Елисей распределял по всевозможным лицам, отдавая, таким образом, увесистые девяносто пять лишь себе. Пока он рисовал – успокоился. Пока плакал, то оплакивал одного себя. А вспоминая всех, кто стал для него родными, он, взвесив их важность, дал самую низкую оценку. Ему стало уже неважно, куда пропала Нелли. Не имело значение местонахождение туповатого Эрика. Кто бы то ни был, Тэд или его пародия, поделом ему досталось от алчущих собак. Но в одно мгновение что-то произошло, чего не знает он, и изменило всё напрочь. И, возможно, тайна кроется в правилах. Или же в записной книжке, что прятал в своём столе дед…

Елисей достал из рюкзака блокнот перевязанный шнурком для обуви. Развязал, открыл с первой страницы.      

«Если ты хочешь, чтоб от тебя зависели, отбери у людей то, в чём они сильно нуждаются. Убедив их в естественности положения, ты добьёшься от них возвращения. Не следует отдавать всё, если ты желаешь владеть их свободой. Давай понемногу, чтоб хватило на всю жизнь. Если же хочешь подарить власть своему потомству, научись давать надежду…».

«Основа современного рабства состоит в долге. Найдя способ наложить на людей долг, ты привяжешь их к себе. Чем выше будет размер долга, тем больше гарантий назваться системой. Будучи системой, ты сможешь владеть, как народом, так и их лидером».

……………………………………………………………………………………………………….

«У власти есть много граней, которые открыты для людей и их пользы и, зная о них, люди думают, что всё знают о власти. Но есть одна грань, о которой не знают даже многие пришедшие к власти, поэтому не могут ей пользоваться. Эта грань – ложь!».

 «Чтоб обвести вокруг пальца, необязательно нужна ложь, нужно верно распорядиться правдой…».

«Люди, хоть и говорят, что разные, но всё равно, сильно схожи. Основная масса имеет несколько лиц, подражающих друг другу и единицы из них чуть Иные…».

«Иным дано право творить. Без Иных ты не создашь иллюзию для масс. Массы любят представления. Пока Иные эти представления дают массам, ты можешь властвовать».

«Следует умерщвлять свои страхи, уничтожать свои недостатки и слабости. Чтоб в будущем, когда где-то будет отсутствовать сила или доброе намерение, не одно из худшего не имело возможности заполнить образовавшуюся пустоту.».

И продлится… до скончания века!

«Люди, хоть и говорят, что разные, но всё равно, сильно схожи. Основная масса имеет несколько лиц, подражающих друг другу и единицы из них чуть иные…».

Этот пункт ещё раз перечитал Елисей, и вспомнил – его произнесла Любовь Герасимовна. А, ведь написанное в этой книжке, не относится к правилам. И если эти тезисы дело ума и рук Эльдара Романовича, то, откуда о них знать матери.

Следовало снова вернуться домой, чего вовсе не хотелось. Не хотелось тратить время и силы. За один вечер дом у реки стал для Елисея чужим. Но ощущалась необходимость попасть в комнату матери. Она всегда её закрывала, и доступа туда не было никогда. Даже шторы были плотно задёрнуты. Что она могла скрывать? И почему не пойми кто, выдававший себя за Тэда, был одет в её юбку? Если и было это в каких-то планах, то, скорее всего, сработано довольно грязно. Этот артист очень плох! Даже не справился с собаками..! Всё указывало на то, что человек подставной. Но почему такой неопытный? Или таким он и должен быть, что делает действия вполне уместными. Правильно, а зачем оставлять следы, - да ещё так предусмотрительно, - псы, что не доедят, то растащат, и закопают про запас. А их на подворье так много, что, однозначно остатков не оставят. К тому же ещё Елисей помог поджогом.

Обязательно надо попасть в эту комнату.

Несколько листов в записной книжке были склеены, и добраться до их содержания было нереальностью. Елисей, помнится, даже пытался размочить их в воде, но этот эксперимент лишь испортил бумагу. И теперь то, что на них было когда-то написано, останется тайной. А вот попасть к Любови Герасимовне в комнату, куда проще. Там, явно найдётся что-то такое, что даст на многое ответ. А потом можно будет уехать.

Елисей же сетовал об одном – пропадёт такая великолепная коллекция. Не смотря на надёжность места, он беспокоился, что её обнаружат. И вред, который причинят его произведениям, будет велик.

Прислушавшись, что происходит на кухне, Елисей положил альбом в рюкзак, достал коробку с «пятнашками», и быстро начал двигать пальцами. Не понимая, почему у него не выходит поставить цифру «15» на своё место, он снова сломал порядок чисел в двух рядах.

Одновременно с тем, голова Елисея активно думала, чьи ноги болтались в сарае. Ему впервые так было страшно, но он набрался мужества, и вошёл в сарай. Собака, охранявшая дверь, нехотя встала, чтоб впустить маленького хозяина. Псина, нервничая, рычала, но всё-таки отошла.

Елисей пока собирал вещи, не переставая думал, кто мог зайти в сарай, и что ему там понадобилось. Ещё большей величины возник вопрос, когда он увидел воочию страшное последствие. Елисей не стал рассматривать, лицо болтающегося под потолком, лишь спросил себя: «Зачем самоубийца выбрал именно их сарай?».

Теперь, когда пришло спокойствие, возникло сожаление, что он не осмелился поднять фонарик, но пулей вылетел наружу. И сейчас, сидя на кровати в чужой квартире, почесав нос, он припомнил запах одеколона. Сначала Елисей уловил его, когда доставал кастрюлю для собаки, а потом в полной мере почувствовал, когда оказался перед повешенным.

«Ерунда какая-то вышла! – Смутился Елисей. – Что же это тогда? Повесился не тот, кто пришёл в сарай? Куда подевался второй?..».

                                                            .

Святик рассказал всё, кроме просьбы Любови Герасимовны, и кроме того, откуда он только что приехал. Он не хотел, чтоб это услышал Елисей.

Мать легла на диване в зале, и скоро спала младенческим сном. Святик пошёл искать Елисея. Тот, забившись в угол кровати, сидел под настенным светильником, и удовлетворённо тряс коробкой с цифрами.

- Что ты счастливый такой? – Спросил Святик, а Елисей, прежде чем ответить по существу, в душе такой реплике усмехнулся. Для него, как раз сейчас и прибыл целый вагон счастья.

- Так. Просто поставил пятнадцатую цифру на место.

- Сколько ж тебе…

- Много! – Не дав договорить, Елисей поторопился с ответом. – Много мне надо для счастья..!

- Да я не это имел в виду. – Покривил в ухмылке губы Святик. – Кто бы сомневался! Я хотел спросить: сколько тебе времени потребовалось собрать эту чёртову коробку?

- Два месяца мучился…

- Странно!

- Не знаю, почему так! – Елисей пожал плечами. Потом кинул игру в рюкзак, и посмотрел на Святик слегка хитрым взглядом. – А тебе больше ничего не рассказывала моя мамка.

Святик покачал отрицательно головой. Перед его глазами возник перевёрнутый табурет, а над ним ноги. И в одно мгновение он вспомнил, как ему было жутко, и совсем не хотелось увидеть лицо покойника. Святик старательно уткнулся тогда в пол, и постарался, как можно быстрее найти лаз, и покинуть то злосчастное место.

- Я тоже хочу с тобой кое-чем поделиться, Святик.

Святик сел на край кровати, и внимательно, но с осторожностью всмотрелся в глаза мальчишки.

- Я был там сегодня…

- Где? – Святик спросил, и сглотнул слюну.

- Там – дома, во дворе…

- Ну…

- Я сидел, притаившись на крыльце, когда дом утопал в темноте, а кто-то пришёл во двор. Рядом сидела собака, и мне не так было страшно, как потом...

- А, что потом?

Елисей вздохнул глубоко, и у Святика забилось сердце с колкой болью.

- Незнакомец постоял недолго возле смородины, а потом ушёл… в сарай… Я бы продолжал сидеть, и ждать, но собака и кошка перегородили все выходы из сарая. Тогда я побежал собрать вещи. Увы! Но я понял, что оставаться мне там больше нельзя… - Елисей замолчал. Он задумался, как сказать лучше, чтоб не выдать себя.

- …после того, как я, возвращаясь с речки, получил лопатой по голове… - Елисей потёр пурпурный лоб.

- Это ты, поэтому кричал в телефон, что боишься матери…?

Елисей качнул головой.

- Это, что же – она тебя ударила?

- Я быстро увидел её лицо перед собой, а потом темнота…

- А зачем она так поступила? То есть, что потом было?

Елисей вспомнил чулан с инструментами, юбку, жирные под ней ляжки и неприятный разговор о родстве...

- Не знаю, сколько времени я пролежал в лесу, но было уже темно, вот я и помчался домой.

- А если бы она была дома?

- Я бы не зашёл…

- М-да! Ну, а сколько же ты всё-таки пролежал, прикинуть можешь.

Святик не зря спросил. Не мог же мальчишка двое суток проваляться в лесу. А ровно столько времени отсутствовала Любовь Герасимовна.

- Не знаю! – Упорствовал Елисей.

- Ну, хорошо! – Махнул Святик рукой. – Что было дальше?

- Я накидал две сумки вещей, и поспешил убраться оттуда. Но меня снискало любопытство…

- Ты, что решил пойти в сарай?! – Удивление Святика было таким, что навело Елисея на подозрение. Хотя, он понимал, что это не был Святик (это и коту с собакой понятно, - не сидел бы он сейчас рядом, а болтался под потолком), но охватило его странное предчувствие, будто Святик больше знает, чем рассказал матери.

- Да! Я оставил сумки на крыльце, взял фонарик, и отправился в сарай. Теперь вот сижу и взять в толк не могу: зачем понадобилось приходить к нам чужому человеку, чтобы повеситься.

Со Святика, точно, груз с плеч спал.

Послышался скрип дивана. Святик приложил указательный палец к губам. В зале вновь стало тихо, и Святик спросил:

- А кто там висел?

- Этого я не выяснил… Мне стало страшно, и я позвонил тебе…

- Чудно?

- Что именно?

- Ты работал с покойниками.., а тут..!

Елисей свёл брови.

- Это было другое. Я помогал художнику.

- А как же, то, о чём говорила твоя мать? Как вы приводили кости в порядок..!

- Я этого не знаю. Я только рисовал. – Елисей отвёл взгляд. – Для меня, вообще, такое странно было услышать.

Видя, что результата не будет, Святик отступил.

- Ну, а куда теперь ты хочешь?

Что на это можно было ответить Елисею, когда он был несовершеннолетний. В рюкзаке лежали его документы, но от них было толку, как с козла молока.

У Елисея заиграл телефон. Благо, это пришло сообщение, и пока Елисей доставал, вызов прекратился.

На связи появился Эльдар Романович.

Елисей по-быстрому набрал текст, и тут же отправил.

- Поставь на беззвучный режим. – Попросил Святик.

А спустя полминуты пришёл Елисею ответ:

«Сиди пацан тихо, и не высовывайся, иначе мы тебя вместе с твоей коллекцией на суп отправим!»

- Всё в порядке? – Видя испуганное лицо мальчишки, Святик хотел было заглянуть в написанное. Но тот убрал телефон.

- В порядке! – Елисей расплылся в идиотской улыбке.

- Так, куда ты теперь подашься? Ты же не будешь у меня теперь жить?

Елисей переменился в лице. Теперь он не выглядел так высокомерно, как два час назад. Он растерянно стал просить Святика пожить у него.

- Может деда попытаться найти?

Елисей, отказываясь, покачал головой.

- Ну, а поехать туда, где живут Нелли с Эриком?

Елисей покачал головой снова.

- Пожалуйста!..

- Ну, ладно! Что-нибудь придумаем. – Озадаченно согласился Святик.

                                                       .

Ближе к обеду мать Святика уехала с наставлением, чтоб Святик ел блины. А Святик попросил её, чтоб она ни с кем не связывалась, особенно в интернете. А через минуту мать позвонила ему и сообщила, что соседка умерла. Во дворе собрались её родственники, чтоб проводить в последний путь. Святик посмотрел на то место на кухне, где недавно она лежала бездыханно. Очередная загадка!

- Елисей! – Воззвал Святик, когда положил телефон в карман. – Пошли завтракать. Тут неимоверная гора блинов.

На кухню пришёл всклокоченный Елисей.

Аппетит, не смотря на настроение, был в порядке, и под принесённый матерью Святика чай с вареньем, блины умялись за милую душу.

- Мне кажется, меня кинули… - Набив полный рот, декларировал Елисей. Только говорил он теперь не с потухшим духом, а с некоторой иронией.

Святик развёл себе слабоокрашенную водичку, на что Елисей посмеялся. Но блины ел, не отставая от мальчишки.

- Мне тоже так кажется. – Подтвердил Святик. – А ещё мне кажется, нам надо вместе куда-то уехать.

- Я бы в Париж!

Отчего Святик чуть не поперхнулся. Запив глотком побольше, он, освободив рот, возмутился:

- Как ты себе это представляешь?!...

- В том-то и дело, что без деда, теперь уже никак. У него планы на меня были. А сейчас он неизвестно где! Выходит толку от того, что меня из детдома забрали… Видимо, придётся туда опять вернуться…, ну, или в бомжи малолетние податься. Я бы, может, и продолжал бы жить в доме у реки, только есть несколько причин, почему так быть не может. Первая – это прикончивший себя какой-то мудак, - не случись этого, можно было бы перекантоваться пару месяцев. И запасы там имеются. Вторая причина (если бы, допустим, тело закопать) – вернётся мать, Любовь Герасимовна, и тогда «пиши: пропало» уже окончательно. Мне, думаю, тогда уже не лопата в лоб светит… - Елисей поник, замолчав. Повременив секунд пять, он продолжил: - Мне только неясно, зачем это всё?! Всё же было хорошо! А тут – БАЦ! Ну, ладно! Теперь третья причина. Если, предположим, что Любовь Герасимовна покинула эти места, и уже не вернётся, я всё равно не могу там жить. Деда, где искать? Вчера мне пришло сообщение, что номер его уже обслуживается. Я, просто, до него дозвониться не мог. Ну, я и написал ему: «Деда, ты где?», а в ответ получил: «Сиди пацан, и не высовывайся…». – Елисей умолчав вторую часть сообщение, сделал написанному заключение: - Не думаю, что дед так бы мне написал. Если бы он и хотел, чтоб я отсиделся, не звучало бы это так.

- Возможно! – Святик пожал плечами. – А ещё причины есть?

- Этого, по-моему, с головой предостаточно…

- А, может, кто-то ещё есть, кого стоит остерегаться? – Предположил Святик, в голове имея тройку братьев с одной бородой на троих. Он и сам побаивался именно их.

А Елисей на заданный вопрос отреагировал так, как совсем не ожидал Святик, и из этого вышел хороший психологический приём.

- Ты, что в моём телефоне лазил?!.. – Выпалил Елисей.

Здесь и стало понятно Святику, что сработал этот самый приём. Пусть и случайно.

- Так что же, было написано что-то ещё?

Елисей тоже глупым не был, и реакцию Святика подметил. Не заглядывал он в телефон, - это стало понятно ему. И хотел было Елисей возмутиться, что Святик так хитро поступил, но не стал, оценив напоминание о Викторе и его братьях.

- Так что по поводу сообщения? Дополнения будут?

И Елисей выкрутился:

- Меня на суп пригрозили пустить. – Ответил он, подумав: «читал или не читал Святик сообщения, недосказанность будет уместна…».

- Какие у вас отношения душевные! – С издёвкой поддел Святик. – Прям, обзавидуешься…!

- Не издевайся! Не всё так плохо.

- И что же хорошего? Пока для себя я не выделил ничего того, что могло бы порадовать… Нет, подожди, вот есть момент. Когда я к вам пришёл, то увидел, что вы с матерью чудесно ладите. Думал так на самом деле…

- Так всё и было! Ну, исключая некоторые детали...

- Какие же?

Елисей покривил лицом. Видно было, что не планировал он раскрывать карты.

- Мне приходилось играть на руку деда, чтоб он мне с будущим помог. Да и самому интересно стало… А ещё теперь понимаю, что мать, Любовь Герасимовна, не была простым человеком. Она вела какую-то двойную игру или играла несколько ролей. Только я не могу понять, какие это роли! И к чему она стремилась?

- А повесился кто в сарае – ты не знаешь!

- Нет! Я чего-то сильно испугался. Я же говорил уже! Сам в толк взять не могу, как так?

- Мне кажется, ты перенервничал. Думаю, будь ты в другом состоянии, посмотрел бы обязательно.

- Возможно, ты и прав!

- Я вот что думаю!

На реплику Елисей сделался весь вниманием. Сказанное Святиком, прозвучало с энтузиазмом. Елисея поддел азарт Святика.

- Как на счёт того, чтоб прогуляться к вам домой…? Что-то мне подсказывает, у этой немой тётки имеется не слабый скелет в шкафу.

Елисей улыбнулся такому везению. Ему не хотелось ехать туда одному.

- Вижу, ты и сам хочешь того же!

Елисей соглашаясь, затряс своей золотой шевелюрой.

- Надо нам нашу мамашу вывести на чистую воду…, где бы она не была…

- Я, вообще, в шоке, что она твоя мать! – Взволнованно затарахтел Елисей.

- Сам такой! Нам надо придумать, как сделать всё по уму.

                                                         .

Фонола Хупфельд исполняла прелюдию Шопена, когда Святик с Елисеем вошли во двор. Не играй пианола – во дворе царила бы мертвенная тишина, и лишь ветер, проносясь по верхушкам деревьев, по ветвям, как по струнам, разносил бы свою музыку под изредка пронизывающее воздух карканье ворон.

Оба посмотрели в сторону сарая. Но, ни один не дал знать о своей мысли.

Сейчас не бежал на встречу кот, куда-то подевалась собака, а сарай, точно замуровал в себе невыносимую тайну.

Ещё было странно то, что музыка фонолы Хупфельд лилась так громко и чётко, будто вынесли её на задний двор.

- Неужели мать вернулась..? – Задав сам себе вслух вопрос, Елисей вновь посмотрел на сарай. Теперь он уже не косился, а повернул голову так, как если бы надумал туда идти.

- Что-то не то? – Спросил Святик, предполагая глупость в своём вопросе.

- Ну, слышишь? – Елисей протянул руку, указывая на дом.

- Вот… то, что играет? Ты об этом? Это, то самое самостоятельное пианино?

- Да.

- И что с того?

- Святик не убивай меня на месте..! Она, ведь, играет слишком громко!

- А, по-моему, так же, как в прошлый раз…

- Нет! Не могла она так! Могло быть слышно, но не настолько громко. Там кто-то открыл окно.

- Хочешь сказать, в доме кто-то есть?

- Или был.

- Слышишь, звук доносится из-за дома…

- Может, зайти тогда лучше с заднего двора..? – Предложил Святик, не предполагая, что этим он, возможно, подвергает себя опасности.

На предложенное Елисей посмотрел довольно странно. И Святик смутился от непонимания.

- Ну, если ты говоришь, что доносится из-за дома, значит туда можно пройти…! Или… нет?..

- Тогда иди ты. – Сказал Елисей, и его тон был не менее странным, чем взгляд.

- Что происходит?

Елисей, точно отошёл ото сна, в который впал здесь же на месте, и вот пробудившись, изменился в лице.

- А нет, ничего! Да, ты прав! Стоит взглянуть… А, что ты хочешь там посмотреть?

- В окно хочу посмотреть..! – С удивлением пояснил Святик.

- Хорошо-хорошо! Ну…, иди…

И Святик направился тем маршрутом, что был ему дан Любовью Герасимовной в инструкции.

Елисей затих. Он смотрел в спину Святика. И когда тот оказался рядом с кустом смородины, на него упал свет, поднявшегося над деревьями солнца, после чего Святик по воле солнечных лучей очутился в контражуре. Теперь его фигура превратилась в тень.

Елисей хотел окликнуть Святика, заметив для себя открытие. В его памяти одна за другой сменились две картинки: одна с фигурой на мосту, другая здесь – у куста смородины. И чтобы не сказал в своё оправдание Святик – это был он. Но сдержав себя Елисей, точно затих ещё больше. Но сам себе начал задавать множество вопросов, одни из которых были: а зачем это надо Святику? Кто на самом деле висел на верёвке? И: куда мог подеваться Святик, войдя в сарай?... Ах, да, ещё один важный вопрос: мог висеть Святик…?

Святик проходя мимо смородины, машинально протянул руку, и сорвал несколько ягод. И было непонятно, то ли это были утренние ощущения, и ягоды показались кислыми, то ли он щурился из-за солнца, а ягоды всё равно были кислые. Рассудив над этой мимолётной головоломкой, Святик скрылся за домом.

А Елисей, очередной раз покосившись на сарай, и оставив загадку с ночным пришельцем на потом, собрался с духом, и молнией метнулся, заглянуть вовнутрь.

Святик, пробравшись через кусты, теперь при свете дня видел то, что скрывала от него недавно ночь. Осмотревшись вокруг, он повернулся туда, откуда лились труды Шопена. Стараясь быть аккуратным, Святик по-над цоколем, присев на корточки, гусиной походкой пришёл под окно. Так всё и вышло – окно, распахнутое настежь, давало в полной мере насладиться шедевром. Теперь нужно было остаться незамеченным, но посмотреть вовнутрь.

Елисей стоял, опешив от действительности. Ещё недавно перед собой он видел ноги в брюках, теперь же свисали лапы собаки. Кому помешала псина, было Елисею до слёз непонятно. Он, то смотрел на опрокинутую кастрюлю, звон которой стоял у него в голове, то вновь возвращал взгляд на висевшую собаку. «Жидкие линзы» на глазах сделали образы абстрактными, неясными, и меняющими свою конфигурацию. А мысль, что кто-то ещё и убил его любимого кота, рвала душу в клочья.

Святик, набравшись смелости, встал в полный рост в стороне от окна, но заглядывать в комнату не спешил. Он с осторожностью, прижавшись спиной к стене, подался набок, и узрел лишь мизерную долю помещения. Понимая, что так дела не выйдет, что он ничего ровным счётом не увидит, решил действовать нахрапом, и в скорости встал лицом к лицу с неожиданностью, которую несколько дней назад похоронил, а находку, взятую на память, теперь погладил, нащупав во внутреннем кармане жакета. Портсигар мирно покоился рядом с перьевой ручкой у груди Святика. А человек, не замечая, что на него уставились, продолжал задумчиво сидеть, и, положив голову на ладонь и, закрыв глаза, слушать музыку. Рядом с ним лежала папка.

Елисей старался погасить в себе нагнетённый приступ истерики, но каждый раз, как только успокаивался, тут же его прорывало вновь с большей горечью. Но он взял себя в руки, и полный решимости, вышел из сарая, чтоб направиться в дом. Подойдя к двери, Елисей вытер слёзы, набрал полную грудь воздуха, вслушался в последние ноты прелюдии, и передумал входить. Он пошёл по следам Святика. Так же как предшественник, Елисей съел несколько ягод, посмотрел на взошедшее солнце, прочувствовав, как свело оскоминой скулы, а глаза намеревался выесть солнечный свет, скривив от неприязни лицо, исчез за домом.

Святик, видя отсутствие к себе внимания, забрался на подоконник. И дабы перестраховаться, чтоб в случае чего спрыгнуть и убежать (где лаз в заборе, он уже знал), в комнату входить не торопился. Человек сидел, и одно лишь движение давало знать, что он жив, - почёсывание бороды – это делал мизинец.

На этом моменте пианола замолчала. А человек, глубоко вздохнув, открыл глаза.

Всё происходило так спокойно, словно, естественно до боли. Святик не стал выпрыгивать наружу, а человек, посмотрев на Святика, улыбнулся. Он тихо встал, и направился к инструменту. Сменив ленту, он накрутил ручку, и сел обратно. А пианола начала проигрывать что-то похожее на джаз.

Святик думал, что человек, как ни в чём не бывало, снова станет дремать под музыку. Но тот, усевшись, почесал щёку, поправил на том месте бороду, и сказал:

- Чудно, как придумали – чтоб само играло. Накрученная пружина воротит вал… На нём барабан и перфолента с набитой мелодией… маленькие меха послушно дуют на клавиши…

- Это здорово! – Прервал ликбез Святик. – Но, что вы делаете здесь?

Человек посмотрел с той же улыбкой, а вдобавок качнул лохматой головой.

- Чудно, как придумали… - Он сделал паузу, а Святик нахмурился, ожидая повторения рассказа об устройстве механического пианино. Но человек вытянул уточкой губы, и сдвинул брови, передразнивая Святика. – Расслабьтесь! Со мной, мой друг всё в порядке! Но задам вам тот же вопрос… Потому и чудно придумали задавать вопросы, не разобравшись в значимости своего поведения.

- Согласен!

- С чем? Я, ведь, ничего такого не сказал…

- Согласен с тем, что мы оба здесь не к месту…

Человек покачал головой.

- А вот я не согласен… Я считаю, что я как раз к месту. У меня дело. – И человек похлопав, положил руку на рядом лежавшую папку.

- Что за дело?

- Вы Елисей?

- Нет…!

- Нет! Сам вижу, что нет! А я к Елисею.

- Зачем он вам?

- Это я скажу ему лично. Или вы его адвокат?.. Не утруждайтесь. Сам знаю, что нет, Святослав. Но, точно уверен, что вы знаете, где находится он.

- И можно быть уверенным, что ему от вас не угрожает никакая опасность?

Человек кивнул головой, а затем утвердил:

- С чего? Ему наоборот я принёс добрую весть. Мы с ним уедем.

Святик раскрыв широко глаза, изумился:

- Куда?!

- Во Францию. На историческую родину.

- Кто ж вас пустит?

- Всё согласно закона! – И человек снова похлопал по папке.

- Что там?

- Документы.

- Какие…

- Ну, вы же не адвокат.

- А вы так же, как и я находитесь на чужой собственности.

- Вы – да. Я на своей. Ну…, не то, чтобы собственности, но прописка местная имеется. А вот, что делаете вы здесь?! Это на самом деле не понятно.

Елисей усевшись под стенкой, вострил слух. Ему был ясен разговор. Пусть был этот диалог местами не связный, но главное было то, что он скоро уедет. Дед обещанное слово сдержал.

Когда-то давно Эльдар Романович открыл тайну Елисею о его происхождении. О том, как он попал в детский дом, а он для пользы своего дела сделал его своим внуком. А всё то, что наговорил ему какой-то непонятный человек со странным именем Теодор, которого он никогда не воспринимал за человека, полная чушь. Не мог он быть братом Эрику и Нелли, хотя, в состоянии аффекта всё же поверил и в эту историю, но теперь с радостью принимал обратное. И сидя под окном уже радовался о своём будущем, вместо того, чтоб печалиться о смерти собаки.

Найдя на земле маленький камешек, Елисей кинул его в окно.

Святик и незнакомец посмотрели на упавший на пол камень, а затем туда, откуда он прилетел.

- Подашь руку? – Спросил Елисей Святика.

Трое сидели и смотрели друг на друга, - кто с вопросом, кто с претензией, а кто с безмятежной ухмылкой.

Ухмылка была на лице бородатого незнакомца (то, что его видел однажды Святик, а затем пожалел о его гибели под автобусом, не даёт назвать его знакомым). Он просто улыбался, прищурив глаза, которые переводил со Святика на Елисея и обратно, от того, что видел на лице одного вопросы, а на лице другого претензии. При этом ничто не мешало им сменять эти два выражения, когда их глаза смотрели также, то на одну физиономию, то на другую.

Пианино умолкло.

- Как долго мы будем сидеть, и ждать «с моря погоды»?! – Вступив первым, высказал свою претензию Святик.

Елисей нахмурившись посмотрел на него. А бородач не меняя своей личины, продолжал переводить взгляд. Глядя же на бородача, Елисей расправлял лицо, и его взгляд выглядел напрашивающимся.

- Чудные вы! – Вдруг произнёс незнакомец. Дайте, я ещё немного посмотрю на вас…!

И молчание продолжилось. Только теперь выражение вопроса на лице Елисея обращённого к бородатому человеку сменилось той же хмуростью, с которой он смотрел на Святика.

- Не-е! Так не пойдёт, малый! Сделай то лицо, что было! А то, как-то не клеится! – Не снимая ухмылки, спокойно запротестовал бородач. Его борода делалась широченной, когда он улыбку усиливал.

Святик, видя насколько преобладать начал идиотизм, решил, что следующий вопрос всё-таки разобьёт стену абсурда.

- А вы не погибли?

Елисей перевёл очередной раз взгляд на Святика, - только теперь его лоб расправился, став гладким подобно яйцу.

Улыбка некуда не делась из-под бороды, но, точно застыла, а Святика взгляд сродни микроскопу рассмотрел, как щетинки под носом незнакомца колыхались от его дыхания.

- Нет! – Совершенно спокойно дал ответ человек. – А с чего мне гибнуть?

Святик рассматривал монументальное лицо. Улыбка не покривилась ни при одном слове.

- Но, как же автобус, который вас сбил?

Елисей застыл, как скульптура. Ему почудилось, что бородатый невесть откуда взявшийся человек стал до боли сильно схож с теми химерами, что глядели на мир с высоты птичьего полёта, застыв на добрый век на его любимом соборе. Сам же себя он мог на данный момент причислить к одной из горгулий, - так как складывалось у него чувство, будто то, что в него недавно залили, теперь выливается беспрепятственно. И этот поток не давал ему проронить ни слова.

- Какой автобус? Вы о чём?

- Сам не знаю, какой! Но, есть улика!

- Какая ещё…?

Прервав Святика, незнакомец хотел было сказать больше, но Святик, - видя, как два лица перед ним приняли на себя неясность, - выставив указательный палец, заставил затихнуть. Сам при этом полез в карман.

- Мне свидетели, оставшиеся на месте происшествия, дали описание пострадавшего… погибшего… он очень схож с вами…

- И что?! Если я увижу где-то вздёрнутого, больно похожего на вас, а затем приду, и скажу: «Ты чё, дурик, не на верёвке?!» - и, не потому что вас уже должны будут закопать, аккурат сложив ручки и ножки.

- Всё это вы чудесно рассудили, но вот этот предмет, - Святик вытащил из кармана портсигар, - я подобрал на том самом месте, где… - Святик напрягся, чтоб открыть, и проглотил часть сказанного.

Открыв кисет, Святик развернул, чтоб показать содержимое, указав при этом пальцем.

- Вот видите эти две сигареты? Их дал вам я, когда вышел из издательства. Хорошо помню, как их вы положили. Все смотрят в одну сторону, а эти две, рядышком, точно сами по себе.

Теперь улыбка, что не сходила до сих пор, но приняла скульптурное очертание, ожила снова.

- Моё! – Порадовался незнакомец, и протянул руку с намерением забрать вещь.

Но Святик отодвинул в сторону портсигар со словами: «Я верну за информационную плату…!».

Один глаз бородача прищурился. Но что заставляло так улыбаться его, Святику было не понятно.

- Я потерял его…! – Пояснил незнакомец.

- Я уже понял. – Дал ответ Святик.

- Искал!

- Понятно! Я бы тоже искал!

- Он мне дорог!

- Мне бы… - Святик подумал, - наверное, тоже был бы дорог...

- Он трофейный!

Святик сделал оценивающее выражение лица.

- Хорошо! – Смирился незнакомец. – Какую информацию вы хотите от меня услышать..?

Святик кивнул удовлетворённо головой, захлопнул портсигар, и, положив себе на колено, накрыл ладонью. Теперь и он растянулся в улыбке, что, судя по виду, совсем не понравилось Елисею. А незнакомец продолжал оставаться всё в том же режиме.

С этой минуты от Святика ждали (нечто) важное.

- Например, для начала: знаком ли вам Эльдар Романович?

Над бородой поморщился нос.

- Кто это?

- Вспомните, когда вы подходили ко мне, чтоб сказать, что меня ждут в кафе, кто вас об этом попросил?

- Человек, с которым вы потом общались..! Что за странное отсутствие логики?!

- Зачем вы паясничаете? – Совершенно спокойно укорил Святик. Возможно, человек этот и не знал, кто подослал его, но Святик хотел проверить, поэтому не стал говорить, что за двумя столиками сидели двое знакомых ему, один из которых встретил его так, словно вовсе не ожидал встречи. А второй звонил ему, говоря, что сел он ни к тому к кому должен был. Но этого второго, как выяснилось, Савика, он сразу не увидел.

Разговор с Любовью Герасимовной заставил вспомнить ту ситуацию, - она же ещё тогда стала для него подозрительной. Мол, как так вышло, что и Савик, и Эльдар Романович оказались вместе на одной летней площадке? И тут посетила следующая мысль: «Как же он не знает старика, если пришёл сюда? Хотя, я могу и ошибаться…» - думал Святик.

- Случилось это одиннадцать лет назад… - Улыбка отпустила лицо. Незнакомец посмотрел на папку, и взял её в руки. – А началось двадцать лет назад. У меня была с детства мечта. Я хотел музей. Свой личный музей. Чтоб в него могли приходить люди, и наслаждаться произведениями искусства…

- Музей суицида… - скоро вставил реплику Святик. Но ему в ответ лишь отмахнулись презренно рукой.

- Какого ещё суицида...! – Сдавив горло, возмутился бородач.

А Елисей посмотрел на Святик с напуганным и гневным взглядом.

- Я же говорю, - продолжал незнакомец, - чтобы люди наслаждались, а не приходили в исступление при виде предметов самоубиения. Откуда в вас такие мысли зиждутся..?! Хотел я, в общем, музей, а получил театр.

- Театр?

- Почему вы всегда переспрашиваете? Будто не слышите? Да, театр. Отец мне оставил в наследство кукольный театр. С того театра, как с козла молока. Я никогда не любил кукольные театры! Особенно выступления больших кукол. Взрослые идиоты переодевшись в зайцев и ёжиков переростков, разговаривая пришибленными голосами, прививают детям любовь к искусству...

Елисея сказанное рассмешило. И он беспрепятственно прокомментировал.

- Да, помню, как нас возили в один театр, сказку посмотреть. Всем так было весело. Мне тоже весело было – наблюдать за происходящим в зале. Все, как один покинули те стены в приподнятом состоянии духа. А я в автобусе услышал разговор учителей. Их с нами было трое. У меня сложилось впечатление, что их ещё надо воспитывать.

- Так вот, всё это лирика! А продать театр – означало получить за него копейки, которых на халупу лишь и хватило бы. И я стал ждать. Долги росли. Театр «ковылял на одной ноге, подтягивая за собой вторую», когда, однажды попросился на работу человек. Я ему сказал, что мне платить нечем. Артисты вырабатывают на энтузиазме последние вздохи заведения. Стали напрашиваться в школы. В такой театр мало кого загонишь, а правильно насев на руководство школ, можно стянуть публику. Так мы и начали зарабатывать. Где в конференц-зале дадим спектакль, где в спортзале. В самом театре проходили лишь репетиции. Человек оказался не из робкого десятка. Его семья, когда-то тоже имела к подобному отношение. Так у меня появился художественный руководитель. Он мне как-то сказал, мол, почему театр без названия. А меня это не интересовало, но всё же я спросил, что он может предложить. Мне на удивление, вывеска уже была готова. Я протестовать не стал. Мою голову не покидала мысль продать всё, «к чёртовой бабушке». Вывеску прицепили, - стал называться театр «Эльф». Я же решил узнать, кто мой художественный руководитель. Им оказался сын одного большого человека…

Увидев реакцию Святика, незнакомец дал знак, что говорить ничего не надо. И, что отца этого артиста не звали Эльдаром Романовичем.

- Тут я решил выступить с предложением. Художественный руководитель посмеялся, и сказал, что мой театр паршивой овцы клока не стоит. Он мне, конечно, Америки не открыл. Я и без его рецензий цену всему тому знал, но обидно было слышать такое. «Тем более, что я буду покупать, - усмехаясь, говорил худрук, - то, что возродил… или нет, создал сызнова своими руками..?! Не смешите меня. Пусть всё останется, как есть. По крайней мере, пока я не разберусь со своим отцом. Там дело будет поважней. А ваш театр – чистой воды спор между нами. Ну, знаете, такое бывает...! Так, что дайте я доведу его до конца. Вы и так на этом зарабатываете. И долги раздали. Ещё чуть-чуть осталось.». Я спросил, в чём заключается предел спора, но ответа не получил. А через месяц после нашего разговора человека нашли мёртвым.

- Как его, хоть звали?

- Значения это не имеет, собственно. Ну, если это как-то успокоит, то Виктор. Помогло? У нас Викторов было, аж трое! Немало для коллектива в одиннадцать человек, из них пять мужчин.

Святик пожал плечами, посчитав сходство имён совпадением.

- А нашли в театре? – Спросил Елисей.

- Нет, малыш. Нашли его мёртвым дома. Но к нам в театр после его смерти, а точнее ко мне, пришла женщина… Она, молча, прошла по залу, когда актёры репетировали. Я услышал шорох, но оборачиваться не стал. Вдруг из-за спины шёпотом ко мне обратились: «Вы продаёте свой театр?». От неожиданности я вздрогнул. Она попросила прощения, и не спеша, обойдя ряд, села на соседнем кресле. «НУ, так продаёте?» - Повторила свой вопрос. Я, помню, как глянул на сцену, и что-то во мне так крепко сжалось. Но мне он не был нужен, - я знал, что занимаюсь не своим делом, - и будет лучше, если я его продам. Вопрос в цене. Мне было не открыть своей галереи за вырученные гроши. Только чудо где-то в тот момент могло произойти, чтоб мне были предложены хорошие деньги. И женщина купила у меня театр за нужные для меня деньги, с условием, что я непременно должен буду оказать ей любую услугу, когда она будет в ней нуждаться. Я не моргнув глазом, согласился. Ну, когда, думал я, будет нужна моя польза? И стал работать над своей мечтой. Прошло девять лет, галерея работала полным ходом, о женщине уже и не вспоминал.

Очередным вечером, я, как обычно обходил залы, - их было четыре. Было пусто, царила тишина, когда я увидел на диванчике, будто всеми забытого посетителя, застывшего перед инсталляцией. Когда приблизился, мою спину окатил холодный пот. Не знаю, почему так отреагировал, - сам себя спросил в тот раз, но видимо что-то мне уже тогда не нравилось в этой затее.

Да! Да! Да! Это была она. Одета в чёрное платье, как девять лет назад, с белым воротничком.

- Любовь Герасимовна?! – Выпалил Святик.

Незнакомец потрусил бородой.

- Она.

- Какого чёрта! – Выкрикнул Елисей, заставив вздрогнуть собеседников. – Что делает она?!

Елисей собрался было встать и уйти.

Святик заёрзал на своём месте.

Один незнакомец спокойно сидел.

- Ты куда собрался? – Спросил Святик.

- Да. Куда? – Точно в поддержку спросил и бородач, и, бросив быстрый взгляд на Святика, уставился на Елисея.

- Мы зачем сюда пришли? – Обратился с вопросом к Святику Елисей, и, развернув руки ладонями вверх, состроил такую мимику, как, если бы он был девочкой.

Святик покосился на незнакомца. Тот увлечённо что-то рассматривал на рукаве, пытаясь счистить. На его куртке было так много пятен, что его действия казались бессмысленными.

- А есть смысл, идти и выяснять, чем жила эта женщина? – Не прекращая сдирать ногтём что-то прилипшее, незнакомец обратился к Елисею. – Как ты думаешь, малый, есть?

- Есть. – Не замедлил с ответом Елисей.

- Верно. Я согласен с тобой. Более того это может помочь убедиться… всем нам убедиться…, - бородач сделал особое ударение, охватив вниманием и Святика, - что она больше никогда не вернётся. Ведь так? – Это он сказал с такой уверенностью, будто знал, что произошло этой ночью. И Святик почувствовал на себе, весьма странный взгляд, точно его в чём-то подозревают или же всё знают. Незнакомец продолжал смотреть на него. А Святику оставалось покачать, соглашаясь, головой. – Для этого нам и надо расставить все точки над «И» здесь и сейчас.

Елисей вернулся на своё место.

- Правильно, малыш. Сейчас мы всё решим. Многим, вот уже, где сидит всё это! – Незнакомец провёл четырьмя пальцами под бородой. Затем он покосился на карман, куда Святик положил портсигар. – Дайте мне сигаретку.

Святик протянул раскрытый портсигар.

Незнакомец сев у окна, закурил, перед тем оторвав фильтр, сдавив оборванный край, вставил в мундштук. За этим действом наблюдали четыре глаза.

- Она мне сказала: «Думали, я о вас забыла, как вы обо мне?». Пот с меня стекал тогда градом. Ну, откуда ей было знать, что я уже о ней не помнил? Этот вопрос я задал себе, но ответ получил от неё: «Не нужно быть ясновидцем, телепатом и бог весть кем ещё, чтоб это знать. Оставляя человека на столь долгий срок, мы ему даём понять сами, что не вернёмся. Это срабатывает у него вот здесь…» - и она постучала указательным пальцем себе по голове. – «Оставались бы вы ещё лет на девять, возможно и вовсе не узнали бы меня… Присаживайтесь.». И с этого места только началось всё самое интересное. Со мной встречались несколько людей, и каждый из них рассказывал мне свою историю. Такого бреда я не знавал никогда!

Елисей побагровел. У него начались сомнения по поводу того, что человек послан Эльдаром Романовичем. «Бог с той пропиской… Люди на сегодняшний день, где угодно могут быть прописаны, если им это надо. А в этом доме – так подавно! Страшит другое, что этот человек может оказаться противником всем, а соответственно и мне. Сил, как видно, хватит справиться с нами обоими, и ещё фонолу унесёт. – Мысли в голове Елисея кипели, заставляя сердце биться раза в три чаще. – Если он за всё это время до сих пор жив, значит этот предмет игры не прост… более того его и не следует считать предметом. Не предметом (фигурой), не жертвой. Но кто он тогда, если хорошо всё ему известно? Хотя, не следует судить так рано. Он мало, что ещё рассказал. Ну, хорошо, расскажет, а что с того будет дальше? Он что-то принёс в папке. Документы – это ясно! Но какие? До сих пор я допускал предположение, что этот некто – мой отец. Но что-то не чувствую я в нём колыхание французского триколора…».

- Я слушал каждого, - прервал мысль Елисея незнакомец, - и мне даже стало интересно, чем всё закончится. Я, даже нашёл общую связь этих историй…

- Какая же? – Спросил Святик, и обезумевшие глаза Елисея перепрыгнули с незнакомца на него.

- Спросили вы, скорее всего, неспроста..! Нечто подобное вы тоже пережили. Только вам повезло!

- Отчего же?

- Всё быстро закончилось…

- Как закончилось…?! – Обезумевший взгляд мальчишки летал, как шарик на теннисном столе.

- Вам даже не пришлось принимать должного участия, за исключением некоторых моментов… - Продолжал незнакомец, не обращая внимания на возмущённые реплики мальчишки.

- Ну, да! И это малость? Если так, то даже представить страшно, что могло произойти ещё...

- Ну, и ещё вам повезло больше, чем всем. Но… об этом позднее!

- А как же…

- Связь была такая: - на этот раз незнакомец проигнорировал Елисея так, что было видно явное пренебрежение, - Каждый рассказывал часть детских переживаний, имевшие сходства. У всех были гулящие родители. Только одни сначала рассказывали о матерях, а потом другие – об отцах (вторых было меньше). И мне показалось тогда, что это похоже на некую игру, в которой от всех этих замечательных, на самом деле, людей ждали одного – самоликвидации. Только выглядело всё всегда странно. Кто-то и думает и о смерти, и о том, что будет после неё; думает, как с ним это произойдёт, и в том числе, хоть малая, но всё же, мысль проскакивала о самоубийстве. У одних людей она, конечно, навязчивая, - и в итоге приводить к своей цели. А другие (их много), просто думают в силу человеческого интереса, - есть, конечно, среди них, думающие о такой смерти в моменты грусти, но, опять-таки, здравый разум оказывается выше эмоции. – Бородач посмотрел на Святик с вопросом. – Что вас остановило от прыжка?

Святик пожал плечами.

- Ну, никак не телефонный звонок! – Подтолкнул бородач Святика в размышлениях. – Ведь, так?

- М-да…

- Будьте уверенней! Да! Вы не прыгнули, потому что задумались. Ваш рассудок начал работать. Он не остался где-то на месте. Вы ему, благодаря вашим воспоминаниям, помогли сдвинуться с «мёртвой точки». Вот в чём дело! Понимаете!

- Слабо…

- Тут всё ясно, как божий день! В момент приближения к суициду, мозг человека уже перестаёт работать. Это его первая смерть. Вторая, - всё понятно, - биологическая. Но вернёмся к первой. Человек превращается в одну сплошную кнопку самоуничтожения…

- А как же эвтаназия?.. – Поспешил вставить Святик.

- Это вовсе не о том! – Замахал руками бородач. – Мы об этом даже говорить не будем. Это другая тема… В случае с самоубийцами, отсутствие всякого рассуждения. Вот вы, что сделали в тот раз на крыше? Сели. Вы сели с мыслью. Вы что-то вспомнили… просто так вы не сели бы на парапете…

- А… - Святик прокрутил разговор с Любовью Герасимовной у себя в голове, как плёнку, и нашёл то место, где она пояснила причины, по которым Святик очутился на крыше. – Если человек что-то совершает не по своей воле? И целью не является смерть.

- Вот я вам и говорю, что вы особый случай. Как и я. Только предмет нашего присутствия во всём этом спектакле разный.

- Хорошо! – Святик впервые за всё это время ощутил надёжность. Человек вызывал у него доверие. – Продолжайте!

- Я не являюсь очередным рассказчиком для вас, как и вы для меня. Скажу сразу прямо без экивоков. – Он обратился к Елисею. – Игры больше нет. Старик в построенной за его деньги психиатрической клинике – это первое! Второе – Любовь Герасимовна и Тэд – одно лицо, последние, насколько мне известно, лет пять. Может и больше, но допустимо накинут года два, не более. Она мечтала ему отомстить, но существовало веское слово Эльдара Романовича, поэтому она убила Тэда втайне от него. Самого Эльдара Романовича она уважать не перестала, хотя возненавидела всем сердцем, потому что расценила его отношение к Тэду, как снисходительность, а не коварный план мести, затянувшийся на десятки лет. Эльдар Романович был психом… довольно умным психом, но он никого не убивал, кроме животных в детстве, если всё так, как о нём мне известно, а возможно и их не трогал. Его очень поддела мысль о музее, превратившаяся в идею фикс. Но у него было много страхов, в том числе он боялся мёртвых… И важный момент – он боялся мёртвых целиком (вот он момент о его ненормальности). Потому боялся убить, и никогда не присутствовал на начальном этапе, когда труп ещё цел. Ему хотелось видеть в музее уникальность, и его не устраивала выставка каких-то предметов суицида и списка ликвидировавшихся. Ему, конечно же, требовалось наличие тел, и, как быть с этим, он придумал давно. А вот найти порядочное количество экспонатов стало проблемой. И тогда он окружил себя изрядными психами, которые могли самоубийц отыскивать, как поросята трюфеля. При этом это стали отборные специалисты по части медицины, театральной работы и убийства.

- Так вы же говорите, они самоубийц отыскивали…

- А, как вы думаете, просто заставить человека пойти на последний шаг? Равно, как и спасти от суицида, заставить покончить собой непросто. Кто-то делал это сам, кого-то доводили или убивали, обставляя таким образом, что выглядело, как самоубийство. Чтоб всё описать, тонну бумаги перевести придётся. Верно, я говорю, малый?..

Елисей сидел с лицом, меняющим окраску, то с красного на белый, то с белого на красный цвет. Его посещали несогласованные чувства, - хотелось, как разозлиться, так и расплакаться, так и убежать прочь. Но он сидел, словно прибитый.

- Как ты, много перевёл ватмана на портреты? – Говорил незнакомец спокойно, не злясь, - даже выглядело так, точно относился он с глубоким пониманием. – Эльдар Романович! Эльдар Романович! Ему на руку пришёлся Тэд. И он наполовину прикрыл глаза на его преступления, причинившие ему же самому горе. Верх взяла алчность до цели. Любовь Герасимовна ждала стариковой расправы, но её не было. Были отговорки и уговоры со стороны Эльдара Романовича и не прекращаемые угрозы и покушения со стороны Тэда. Она долго терпела, и в конечном итоге набралась сил, - прошло немало лет, пока она превратилась в Тэда.

- В смысле превратилась…? – Смутился Святик.

- Фигурально. – Усмехнулся незнакомец. – Она научилась им быть. А, когда всё было готово, убрала его. Вырвала, прямо с корнем…

Незнакомец рассказал много ещё и того, что Святику и Елисею было известно, но каждый молчал, не давая понять, что знает и это и то. И не один не догадывался, что об их знаниях знает всё сам незнакомец. Вопрос их тревожил лишь один: верны ли слова его о завершении игры? – от которой зависело их будущее. Святику требовалось прежнего покоя, а Елисею – уехать во Францию. А ещё один вопрос, явно зависший в пространстве, озвучил Святик:

- А вы-то сами кем будет, что вам так известно всё? – Елисей заёрзал на стуле. Ему этот вопрос пришёлся по душе.

- Я… Знаете, как говорят: «Один в поле...»…

- …не воин... – выпалил Елисей.

А незнакомец покачал отрицательно головой, провёл ладонью по щеке, одним движением ухватив бороду, точно отдавая хвалу Аллаху.

- «Один в поле и воин, и друг, и враг, и дезертир..!»

- Это ответ? – С недоумением отреагировал Святик. – Или шарада? Такой пословицы я не знаю…

- Я тоже не знаю! – С детской страстью выпалил Елисей. Ему хотелось поддержки, и он хватался за любой удобный момент.

- Ответ мой: «Я один на этом поле…». Нету. И что же? Сколько вы, Святослав, переиначили крылатых фраз? Сколько вами переписано, по-своему, фразеологизмов, чужих цитат? И всё для людей! А я для себя! Ни к кому не навязываюсь!

- Хм, - Святика эти слова задели за живое, - я, собственно, тоже. Вся моя писанина, - чистой воды, - развлекалово! Не более!

- Хорошо, когда человек это признаёт. Хуже, когда пишут, словно для умственно-отсталых, но при этом позиционируют свои книжки, как интеллектуальную литературу. Но, тогда чего вы придираетесь..? Для меня это, может быть, откровением стало! – Бородач смотрел на Святика теперь практически детским взглядом, - от этого Святик себя почувствовал виноватым. Но скоро этот взгляд испарился, но появилась та улыбка, что была вначале. – Однажды я задумался: «Один в поле не воин, когда идёт в открытую. На то оно и поле, что всяк столб да пень видать. А вот если изловчиться, и опуститься чуть ниже, чем поверхность этого поля, - вроде и на поле, и тебя не видно. Тогда-то поговорка смысл теряет…»

- Не теряет. Это ваше умозаключение.

- Было бы умозаключением, если бы я навязывал свою переделку на чей-то ум…

- Уууу! Да вы ещё тот философ! – Теперь и Святик улыбался. Один Елисей сидел, нахмурив красные глаза. – Ну, ладно, с воином-то понятно! А, что с прочими личинами?

- Всё также просто! Я могу быть и другом, и врагом, и…

- …и, если что удрать с поля… - закончил фразу бородача Святик.

- Ага! Без всяких на то последствий!

- Ну, это, если знаешь, как, и что…

- Верно!

- Ну, и, кто вы? Только, как вы говорите сам, без всяких экивоков…! Отодвиньте эти свои шарадообразные изречения. Такие ответы не принимаются. Давайте по существу.

- Вам, что, существ мало?

Святик на эту реплику прикрыл глаза, но тут же открыв, желая сделать серьёзный вид, рассмеялся.

- Это нервное окончание…! – Ляпнул незнакомец, и, хлопнув в ладоши, заставил двоих вздрогнуть. Святик перестал смеяться, ощутив себя ненормальным, а Елисей, продолжая перебрасывать взгляд с одного на другого, бросил взгляд на пол, который подобно тому же теннисному шарику поскакал куда-то в сторону.

- Если всему конец, то давайте пожалеем наши нервы, и разойдёмся с миром... Кто вы? Зачем мы здесь?

- Вы не знаю. А я… я думал, вы здесь и не появитесь. Думал, что мне осталось послушать этот великолепный инструмент, и уехать из этого города навсегда. Но я дал слово исправить положение. Убедиться, что все там, где им должно быть. Вчера вечером я последний раз виделся с Любовью Герасимовной. Она мне сказала, что со стариком покончено. Для неё осознание того, что Эльдар Романович под присмотром до конца дней, даёт спокойствие.

«Теперь ваша Любовь Герасимовна в полнейшем спокойствии,- подумал Святик, и его от этой мысли передёрнуло, - если, конечно, всё так…»

- Какая просьба? – Постарался переключиться Святик.

- Что-то вы побледнели… Всё в порядке с вами?.. – И не дожидаясь ответа, незнакомец пояснил: - Старик переживал за своего внука.

Елисей заёрзал на стуле. Бородач на него покосился.

- Точнее, он сильно мучился, что заставил его умереть…

- Но вы говорили – он никого не убивал..!

- Не убивал... Есть медикаменты, подымающие температуру, и если не проконтролировать, то можно достичь критической точки… Всё списали на пневмонию…

- Так всё-таки убил.

- Ну…, он так не считает…

Святик злобно усмехнулся.

- Чего вы так? Будто сами не без греха! Вы, ведь человека сами же собственными руками..!

- Я…?! Это был не я! – Вспомнив случай с Алексеем, Святик стал отнекиваться. – И, тем более, там лежал манекен...

- Вы про пастора вспомнили..! – Незнакомец отмахнулся. – Хорошенькое дело! Служит ваш проповедник сейчас. Уехал.

- Тогда…

- Тогда следовало бы подумать, когда доктора ударили по голове. А он, ведь, вам на тот свет не дал отправиться, и вы его по темечку.

Святик вспомнил переодевания троих очень схожих между собой людей. Ему стало не по себе… Но, что же ему оставалось делать? Не мог же он лежать, и ждать, когда с ним неизвестно, что сделают! Откуда ему было знать, что от них исходила помощь? Да и так ли всё на самом деле, как говорит теперь бородатый незнакомец, которому уже почему-то не сиделось на месте, и он всё чаще хватался за лицо. Докурив сигарету, он не вернулся на диван, но остался у окна.

- Так он, что же… того… умер?

Незнакомец покачал головой. Сделал он своё лицо настолько серьёзным, что Святик ощутил на себе весь суд, исходивший от этого человека.

Но вдруг раздался хохот, от которого ударило в пот, и тело покрылось такими неприятными мурашками, что цепляясь за одежду, причиняли боль.

- Шучу! – Вскрикнул бородач. А Святику, не смотря на шок, что-то в этом крики показалось сильно знакомым. – Жива ваша жертва… - Потом он успокоился, и тихо произнёс: - Хотя, лучше было бы вам не знать, что он жив… - И снова расхохотался…

- И что с внуком? – Стремительно прервав истерический смех, спросил теперь Елисей. А Святик всё старался вспомнить, чей тембр мог звучать также.

Бородач посмотрел на мальчишку. Его брови сдвинулись к переносице. При таком выражении лица, обычно отвечают плохо, но ответ этого человека не сошёлся с его эмоцией.

- Я пообещал твоему названному деду (это, ведь, не секрет для твоей золотой головы?)…

Елисей подтвердил, и с особым вниманием уставился на незнакомца.

- …что отправлю тебя в Париж. Дед чувствует большую вину за собой перед тем ребёнком, и видит искупление в тебе… Ну…, понимаешь…?

- Так вы не мой отец?

Повисла тишина в комнате на долю секунды, словно растянувшись в целый час.

- Я… – произнёс незнакомец, - всего лишь лицо, которому поручают отправить тебя в руки понадёжней. Все документы лежат в этой папке. – И рука его, поднявшись, снова легла. – Здесь всё! Эльдар Романович надеется, что ты добьёшься больше, чем он, но при этом не потратишь жизнь на глупости.

Вид Елисея стал таким, точно он уже в Париже.

- А куда делся Виктор? – Спонтанно для всех спросил Святик.

- Да прекратите вы уже копаться! Каждый остался при своём тому и рад…! Ну…, - бородач замялся, но, таки пояснил, - отработал человек... наверное.

Святик снова услышал сильно знакомый тембр.

- На самом деле, тот кого вы ударили, не доктор был! Все трое актёры… Не состоявшиеся актёры… Какой нормальный пойдёт в парк торговать лошадиной рожей..? А…? Да никто!

- А как же тот случай со скальпелем в грудь..?! – Елисей съёжился от собственного вопроса.

- Скажите гениально! Всё-таки, как не крути, а гены во мне присутствуют. Пусть театр не моё, но для дела постараться могу… Всё сыграно отменно, с такой проникновенностью и чёткостью, что не передать словами… У меня прям сердце заходится!

- Вы в курсе, что вы не меньший псих, чем те, кого вы психами назвали? Вы на себя посмотрите! – Вслед за словами, Святик кивнул головой, и направил указательный палец, вытянув руку в направлении зеркала, мирно висящего рядом с «фонолой Хупфельд».

Незнакомец приподнялся со своего места, и, пошатываясь, пошёл, чтоб увидеть отражение, - он воспринял слова буквально. А Святик, хотел было указать на переносный смысл своих слов, но  обратил внимание на покрасневшие глаза, и неестественную поверхность лица. Когда они с Елисеем только пришли, человек так не выглядел. Теперь он был уставшим, и задыхался при каждом слове.

Рассматривая своё отражение, незнакомец посматривал на Святика и Елисея, точно, чего-то опасался. А Святик наблюдал за каждым его движением, в попытке уловить что-то, что откроет причину его перемены. Но видимо парень стремился быть не менее осторожным, чем Святик внимательным. И постаравшись держать себя в руках, вернулся к окну. Не торопясь сесть, он высунулся, чтоб вдохнуть свежего воздуха.

- Аллергия замучила. – Пояснил своё состояние незнакомец.

- На что? – Спросил Святик.

- Растение в этом месяце цветёт…

- Какое? – Снова спросил Святик, чем вызвал в человеке растерянность. Сам Святик не разбирался в ботанике, но зная, что вопрос может быть неожиданностью, сделал вид, что ему что-то об этом известно.

- Ну, эта… как её… амброзия…

Покачав головой, и приподнявшись, чтобы выглянуть в окно, Елисей вставил слово.

- Мамка с ней всё время боролась… -

 А Святик, взяв его за руку, усадил обратно на стул, как-то странно Елисею подмигнув.

Когда незнакомец повернулся, Святик с Елисеем пошатнулись от увиденного.

Лоб парня покрылся пятнами.

- У вас, на самом деле аллергия?! – Удивился Святик.

- Нет! – Всплеснул руками бородач. – Гримм! – Впервые парень занервничал. – Где здесь ванная? – Его глаза забегали так, словно, он искал ванну прямо в этой комнате.

На удивление Святика, одна из дверей (а их было две), за собой хранила полный санузел. И он вспомнил, как мечтал попасть в душ. Хотя сам прекрасно знал, что в чужом доме он им не стал бы пользоваться.

Незнакомец с уверенностью направился к двери. Елисей хотел что-то ему сказать, но вырваться успело, лишь слово: «Там…», когда бородач, прежде чем провернуть ручку, прижал плечом, а затем приподнял вверх дверь, чтоб впоследствии её открыть. Святик вспомнил, что он открыть её не мог, подумав, что она заперта на ключ. Конечно же, ему и в голову не пришло совершить такие манипуляции. Но вот человек, твёрдо уверенный в своих намерениях, откуда-то знавший, как нужно поступать с этой дверью. Святик не стал смотреть на Елисея, в надежде увидеть на его лице ошеломление… Елисей сам похлопал его по плечу, когда дверь закрылась. Сначала Елисей без слов поднял руки, и Святик напрягся, ожидая от мальчишки «ручного набора слов», сам при этом, намериваясь постараться понять, что будет «сказано». Но это свалившееся наваждение улетучилось, когда Елисей развёл руками, с шёпотом сказанными словами: «Откуда этот человек знает, как открывается эта дверь?».

- Зачем надо было спрашивать, где находится ванная, если сам знаешь, даже, как открывается её дверь? – Задал встречный вопрос Святик.

Елисей качнув головой, округлившимися глазами смотрел на Святика. А он вспомнил, как в лодке мальчишка был схож с керамической шарнирной статуэткой. Сейчас Елисей напомнил эту самую статуэтку ещё больше. Святик всмотревшись, обратил внимание, какое красивое лицо у мальчишки. Брови, имевшие более темный оттенок, чем волосы, очерчивали широко раскрытые голубые глаза, вытянутая округлость щёк переходила в заострённый подбородок, над которым розовели пухлые губы и выдавался удлинённый в меру заострённый тонкий нос. Такому лицу могла бы позавидовать любая осознавшая красоту девочка.

- Ты чего на меня так смотришь? Ты не этот, случайно…?

Святик сразу не понял вопроса, но, когда пришёл в себя, тут же начал отнекиваться. А Елисей, сидевший, и так на расстоянии от него, вместе со стулом отодвинулся ещё дальше.

Святик усмехнулся, и чтобы отвлечься, посмотрел на напольные часы, которые теперь молчали. Их маятник, словно застыл в своём закаменевшем пространстве, дав вспомнить странно двигающиеся стрелки на часах Тамары, и параллельно тому – решённую судьбу Любови Герасимовны. И так же, как висели ноги в сарае, сейчас висел неподвижный маятник. «Для кого-то время остановилось, - сказал про себя Святик, - …или же стало бесконечным…» - сделал он умозаключение, и, казалось, незаметно пожал плечами.

- Не обижайся, Святик! – Успокаивая, обратился Елисей, и не делая паузы, спросил: - Святик, а ты, когда последний раз видел её..?

Святик не успев решить, как ответить, получил следом нечто похожее на ответ. Мальчишка, будто, заговорил сам с собой. Он стал вспоминать прошедшую ночь, и очередной раз рассказал, как сидел на крыльце, и наблюдал за незваным гостем, который пройдя через весь двор, подкрепившись смородиной, растворился за дверью сарая.

- Понимаешь, - продолжал шёпотом Елисей, - всё бы ничего, и можно было бы подумать, что повесился этот пришелец в нашем сарае, если бы… - Елисей посмотрел заискивающим взглядом на лицо Святика, затем, точно, обвёл, будь у него карандаши вместо глаз, контур его тела. Потом, на мгновение, прикрыв глаза, раскрыл их очень широко, и добавил: - …если бы он не был похож так сильно на тебя.

Такое заключение, Святика чуть не сбросило со стула. Он почувствовал прилив крови в висках и растекающийся её жар с груди до самых стоп. Но он не произнёс не слова. А Елисей от него слов не ждал. Святик поражался тому, насколько этот мальчишка с одного края ребёнок, с другого – беспредельно взрослый. Такое (не) сочетание делало его опасным, создавая нечто третье – невидимое, неясное, то дышащее в затылок, то бьющее в лоб без предупреждения.

- Но и тут выходит какая-то «засада». Всё бы ничего, если бы повешенный остался на месте…

Как бы не старался Святик хранить выдержку, он сам понял, что в одно мгновение выдал себя, как говорят: «с потрохами».

- Я так и знал! – Продолжая сохранять шёпот и спокойный тон, Елисей, указав на Святика пальцем, сделал вывод: – Ты, всё же, был здесь этой ночью.

- С чего ты взял? – Постаравшись защититься, наконец, заговорил Святик.

- Тебя удивил факт отсутствия трупа… человека…

Принимая во внимание какую-то долю разоблачения, Святик, отчасти, решил не лукавить. Он взглянул на дверь ванной комнаты, попытавшись прислушаться, но… в эту секунду, как в прошлый раз, не с того не с сего заиграла пианола.

Оба вздрогнули.

- Чёртова пружина! – Выругался Елисей. – Каждый раз так. Отремонтировать некому! Значит, наш гость не так долго здесь сидит. Ведь, одну перфоленту она проигрывает от начала до конца, вторую заедает, где-то на половине, потом (никто не знаете, когда) запускается. В этот раз времени прошло мало. А третью ленту уже и вовсе не запустишь, как не старайся, - дастся, лишь спустя неделю.

Теперь оба посмотрели на дверь ванной. Она воспринималась так, словно из неё никто не выйдет. Ни один не прокомментировал своих мыслей.

- Почему ты сделал акцент на том, что это человек? – Не отрывая взгляда от двери, Святик спросил, прошептав, но подумал, что Елисей его не услышал. И собрался было повторить. Мальчишка же прижал палец к губам.

- Думаю, скоро выйдет… Ты тише! Я всё слышу!

Святик покачал головой.

- Я уже говорил, что видел вчера болтающиеся ноги. А сегодня – это лапы..!

- Лапы…?! – Удивился Святик. – Какие лапы?!

- Собачьи! Моей… нашей собаки! Я мог бы принять вчерашнее, как галлюцинацию… или сегодняшнее…

- Ты сейчас был в сарае?!

- Был… Мне было любопытно – кто же это, всё-таки, мог повеситься. И, ну, никак не ждал такого, - там болталась на верёвке псина. Вчера я побоялся посмотреть на лицо, решил сегодня… и…

В глазах Елисея стали собираться слёзы, но им он не дал стечь, задрав голову и зажмурившись крепко. После он опять взглянул на дверь, которая для них двоих превратилась в фетиш.

- Так, что ты здесь делал? О чём тебя мамка попросила?

- Я не знал тогда ещё, что она моя мать..! – Святик обманул, он это знал, но пояснять, что не доверял словам старой соседки, бывшей заведующей детского дома, не хотел и себе.

- Я не буквально! – Елисей нервно вытянул уголки губ, и те из пухлых розоватых превратились в тонкие и бледные с прожилками синевы. – Я обобщаю! Просила о чём?

- Ни о чём. – Тихо и абсолютно спокойно отрезал Святик.

- И мы сейчас с тобой оба знаем, что это неправда. Своей ты матери вчера на кухне сказал, что Любовь Герасимовна обратилась к тебе с просьбой. Ты отказался, а потом всё-таки решился принять предложение. Кто мать? О чём она просила?!

- Слишком много матерей на один вопрос! Я прям запутался!

- О чём просила Любовь Герасимовна?! – С некой злобой, сквозь зубы процедил Елисей. – Так яснее?! Или…

- Угомонись! – С не меньшей агрессией, чем мальчишка, Святик перебил. – Она… попросила… убить Тэда…

- Тэда?! – Елисей выкрикнул. Его это удивило так сильно, что он плюнул на все осторожности. – Но, как?!

Святик вздохнул тяжело, выдохнул с хрипом и рычанием.

- Любовь Герасимовна должна была его привести в ваш сарай…

- Как?!

- Да, тише, ты!

- Да, хрен с ним! – Махнул Елисей рукой на дверь. – Как она его собиралась привести?

- Она уверяла, что владеет гипнозом... – Как-то неуверенно выдавил Святик.

Елисей скептично свёл брови.

В одно мгновение на окне очутился кот.

- О! Живой! – Подорвался Елисей с места, и подбежал к подоконнику, в который кот вжался, завертев головой. Он смотрел, то вниз, откуда запрыгнул, то в комнату, куда намеривался войти. Но наличие в ней посторонних заставляло его сомневаться.

Не успев опомниться, кот уже был схвачен, и уложен на колени усевшегося на стул хозяина. Прижатые уши приняли горизонтальное положение параллельно хмурым бровям над смотрящими на Святика с подозрением глазами.

- Не знаю… - Выглаживая кота, после чего отряхивая руки, и принимаясь снова гладить, Елисей сомнительно покачал головой. – Ты в это веришь?

- Ну, она и меня тоже…

- Она тебе это сказала?!

- Произошло много того, что оставило безучастным моё сознание…

- И это она тебе сказала?

- Знаю! Я бы тоже усомнился, не произойди всё это со мной.

- Ну, ладно! Допустим, что всё так! И что же должен был сделать ты…?

«Дурацкое положение… - Подумал Святик, - …всё же ясно, как день – происшедшее абсурдно. Сейчас я буду рассказывать, как мне надо было подбить под беднягой табуретку, и заставить его кряхтеть последние несколько секунд жизни. А перед этим он стоял и ждал именно меня! Абсурд! А я – идиот, каких и свет не видывал! А может это, как с Алексеем – снова розыгрыш с манекеном?» - Во всех этих мыслях вопрос Святику понравился больше всего.

- Ты думаешь, если я ребёнок, то должен быть инфантильным, невнимательным и с прочей кучей недостатков, которые следует искоренять, чтоб доставить во взрослую жизнь? Нет, Святослав, я это всё, словно прожил в один миг давным-давно. Ты скажешь, бывают проблески. А покажи, хоть одного взрослого, чтоб детство в жопе не играло! К примеру: ты…!

- А, что, я?!

- Даже вот эта реакция!

Понимая, что мальчишка прав, Святик, пусть с сомнением, но согласился.

- Когда ты пошёл сегодня к смородине, я, естественно, вспомнил вчерашний вечер, - и увидел те же действия, - ну, знаешь, повадки. А затем в моей голове произошло наложение картинки ночной при свете луны на картинку дневную при свете солнца. Обе имеют сходства – на них ты в контражуре… - Видя на лице Святика вопрос, Елисей поспешил пояснить. Он, отряхнув, выставил вперёд левую руку. Кот лениво посмотрел на этот жест. Затем Елисей поднял правую, и её указательным пальцем обвёл левую.

- Вокруг световой абрис, когда свет находится за объектом. При этом сам объект остаётся тенью. И вот этот самый контражур вместе с повадками у меня в памяти и запечатлелся.

Святик посмотрел в окно, в глубину листвы.

- Если мы решили довести всё до конца вместе, то я хотел бы знать всё.

- Ну, хорошо…

Но в этот момент отворилась дверь ванной, и вышел бородач. Одновременно с его выходом вскрикнул Елисей. Святик, видя, что с незнакомцем всё в порядке, задавшись вопросом, уставился на мальчишку, который продолжал кричать.

- Да, выкинь ты его! – Бросил идею бородач.

Тут до Святика дошло, - кот, вздыбившись, вцепился когтями в ногу мальчишки. Как не пытался его поднять Елисей ничего у него не выходило.

- Да не так надо! – Рассмеялся незнакомец, и, протянув руку, ладонью положил на морду коту, обхватив голову всей пятернёй. Вдруг вздыбленная шерсть опустилась, а когти, освободили от себя ногу Елисея. Мальчишка затих.

- Да, бери же его быстрее! – Точно, веселясь, подгонял бородач. – А то волна скоро вторая пойдёт – поболее.

Елисей схватил своего питомца под бока, и в скорости усадил на подоконник. Тот, получив свободу, пулей выскочил на улицу.

Двое понимали, что дальше их беседа продолжаться не может. Они, увидев бесхозно лежавшие всё это время документы, переглянулись, когда бородач, взяв папку подмышку, собрался лезть вслед за котом.

- А вы куда? – Спросили в два голоса Святик и Елисей.

- По-другому мы в ту часть дома не попадём, - дверь закрыли на замок.

Будучи на корточках хиппи посмотрел на собеседников с подоконника сквозь упавшие на лицо жирные патлы.

- Ну…, вы со мной? Или, как? Вам должно же быть интересно, чем жила-то наша матушка? Если нет…

Все трое по очереди полезли в окно.

У незнакомца оказались ключи и от самого дома, и от комнаты Любови Герасимовны.

Первое, что сделали Святик и Елисей, принюхались. Для обоих запах царивший в апартаментах был знаком. Они, наблюдая за незнакомцем и, следя за действиями друг друга, ловили себя на мысли, что этот запах они слышали в сарае.

Бородач подошёл к шкафу, и раскрыл все дверцы настежь.

- Пожалуйста! – Воскликнул он, не прекращая улыбаться. – А затем вопросы…, ответы… По мере допустимого, естественно.

Елисей оглядел своих спутников, и первым устремился в гардероб. Он, обратив всё своё внимание на запах, полез туда, где Любовью Герасимовной был кинут флакон с одеколоном, и, таки достал виновника через какие-то пару-тройку секунд.

- А зачем ей мужской одеколон? – Спросил, точно, сам себя, Елисей.

- А ты, что, раньше не слышал этого запаха?.. – Обратился Святик.

- Нет..!

- Им пользовался Тэд. – Вставил незнакомец. – Но бывало это нечасто… Я бы, даже сказал, редко! Но только этим! С молодости!... Ну, вы продолжайте! – С улыбкой распоряжался бородач.

Осведомлённость этого человека с каждой минутой пребывания рядом, настораживала. Святик и Елисей делали вид, что им не кажется парень странным, - у самих же внутри всё кипело.

Святику лазить в чужом тряпье, ох, как не хотелось, и он какое-то время оставался в стороне, когда Елисей, выставив флакон с названием «Тет-а-тет» на стол, нырнул с новой рьяностью. Не прошло и пяти секунд, как мальчишка достал два мужских костюма.

- А эти вещи мне знакомы! – Возбуждённым тоном, тряся одёжей, воскликнул Елисей. – Я дважды видел Тэда, и, кажется, в этих вещах.

Незнакомец одобрительно кивнул головой.

Святик наблюдал больше не за тем, как мальчишка копался в шифоньере, а, как на его обыск реагировал непонятно откуда взявшийся хиппи. Тот время от времени тоже посматривал на Святика, а он сразу отводил взгляд, но было ему интересно задержаться на этом лице, глаза которого кого-то ему напоминали.

- Ну, как?... – Спросил бородач, Елисей снова полез туда, где нашёл одеколон, но на этот раз замешкался. Он шурудил руками, а смотрел с таким видом, точно там он увидел что-то отвратительное.

- Подождите. – Ответил Елисей.

- Ну, как? – Теперь повернулся к Святику бородач. – Я удовлетворил ваш интерес?

- Интерес? – С ухмылкой переспросил Святик. – А откуда вы знаете, какой он, мой интерес?...

- Ну, вы же попросили изложить информацию..! - Улыбка стала походить уже на мимику истерии, а не на жесть дружелюбия и жизнерадостности. – Плату за портсигар.

- Конечно…

- Тогда верните… пожалуйста!

-Конечно… - повторил Святик, но продолжал стоять, не ведя ни одним пальцем рук. Протянув паузу, он к этому слову добавил: - Меня удовлетворило бы рассказанное, знай я, зачем вы притащили сюда эти вещи.

Елисей был увлечён, но, вскоре повернулся к незнакомцу, а в руке держал парик.

- Что это? – Спросил мальчишка.

- Делать мне больше нечего..! – Отозвался более знакомым голосом незнакомец, а сам, видно было, как занервничал. – Это парик. – Отреагировав на Елисея, он опять повернулся к Святику. – Старуха не в себе уже давно была… Вот, смотрите! – Протянув руку, парень указал на находку Елисея. – Она голову себе обрила, а потом свои же волосы на себе таскала париком.

- Зачем?! – Елисей тараща свои голубые глаза, тряс волосами.

- Я же уже говорил, она отомстила… Убила беднягу Тэда! Хотя, и не такой уж он был и бедняга.

Елисей перевёл пучеглазый взгляд на Святика.

- И, что из этого?! – Крикнул он.

- Из чего? – спросил Святик мальчишку.

- Из твоего рассказа! Не ясно, что ли! – Снова крикнул Елисей. Его бесила загадка убийства Тэда. Сначала он видел, как собаки разрывали какого-то бедолагу, жутко, поначалу, похожего на Тэда (Елисей уже заключил, что, то был подставной человек), но всё же, не смотря на определённые выводы, он оставил право называть его Тэдом. Потом Святик признаётся ему, что должен, по просьбе Любови Герасимовны, убить этого Тэда. Теперь этот незнакомый человек, принятый им при встрече за отца, рассказывает, что женщина, с которой он находился большую часть прожитой жизни, когда-то убила этого самого Тэда, и стала таскать его шмотьё и брызгаться его одеколоном. А самое главное: больше Елисея бесило, то, что он остался в стороне многих важных моментов.   

- Похоже, назревает конфликт..!

На реплику четыре глаза уставились на незнакомца.

- А ты, вообще, кто такой?! – В два голоса зарядили Святик с Елисеем.

- Я уже говорил…

- Мы слышали... – поспешил Елисей, - …метафоричный герой! А кто же по существу?

- Мог бы сейчас сказать, что я – твой отец, но, по-моему, тебе уже и так много подобного наговорили…

- Только однажды…

Незнакомец скривил губы и, небрежно отмахнувшись рукой, отправил её подмышку.

- Всё тлен!

- Чего?!

- Ерунда всё это, говорю! Твой отец спился в «дрыбадан»! Как ещё жив? – не понимаю! Я его из таких запоев вытягивал, из которых, в принципе, не возвращаются... Я знаю, малый, что тебе сказал старик. После его слов ты со всей истовостью ждал их исполнения. И тебе жуть, как страшно было, когда ты, понимая глубину старости деда, с минуты на минуту ждал смерти… его смерти. Она для тебя была бы точкой, - будь она преждевременной. А сделай старик для тебя всё, как ты того желал, ты бы и при жизни его помянул бы – выпил бы своего сельдерея с морковкой… не чокаясь… стоя...

Святик поморщив лоб, посмотрел на мальчишку, и перевёл взгляд на незнакомца со словами:

- Это я пью!

- Ага! Знаю..! – Выкатил пару слов бородач, и, почесав подмышку, зевнул.

А Елисей на Святика не повёл и глазом. Ему сейчас неважно было, что думает он. Елисей принимал правду слов незнакомца, и поражался его стойкости.

- Я, что, неправ? – Накренив на одно плечо голову, незнакомец заглядывал в смотревшее на него мальчишеское лицо. Елисей ответа не дал, но согласие на нём читалось. – Тебе же ничего от него не нужно было, как только урвать этот невообразимый кусок французского счастья. Но тебя ещё один момент тревожил… Чтоб до костей никто не добрался… Как ты там их надёжно спрятал? Или старуха твоя их надёжно закопала, и повесилась…?

- Куда повесилась?!

- Не куда, а, где!... В сарае, конечно же!

Святик почувствовал, как налились свинцом ноги, а голову потянуло куда-то в бок. Он, ловя себя на мысли, в которой совсем не желал падать в обморок, стал делать глубокие вдохи. Сказанное кружило голову так сильно, что воздух для него превратился в гель, и лёгкие, вместо того чтоб им наполняться, и тут же испускать, забивались, становясь каменными.

Святик резко присел, опёршись руками в пол. Это помогло. Но сильно звенело в ушах. Сквозь звон доносились слова: «Вот он, жертва принудительной конвенции. Он, как и ты пошёл на преступление ради собственного блага. С одной стороны: его винить не в чем. Можно сказать, преступления за ним не числится. С другой – ну, он же пришёл, чтобы помочь человеку. Поэтому можно и состряпать, как принудительное самоубийство…».

- А откуда вам известно, что всё так было?

- Я это обсуждать не намерен…

- Тогда, что же? В вашей папке, я понимаю, заведенные на нас дела..? – Елисей вёл диалог, изредка посматривая на Святика.

Незнакомец пожал плечами.

- Хорошенькое дело выходит! Вы решили отыграться на невиновном… - Елисей жестом головы указал на Святика, - …почти…

- То есть, по поводу себя ты всё же согласен…! Да? – Ухмыльнулся незнакомец.

Теперь Елисей дёрнул плечами, и по-девичьи цыкнул.

- Это уже, что вы ко мне имеете…

- Ну, например, то, что у тебя припрятано... Многим известно, что ты для старика собирал…

- Таки многим?! – Ёрничал Елисей.

- Ну, чего ты усмехаешься так, будто самый умный? Если тебя природа наделила особым умом, а человек обозвал «вундеркиндом», это не даёт тебе повода думать, что умнее тебя никого больше не найдётся. Тем более, ты что же, думаешь, только умнее становиться будешь? Я, чтоб тебе ясно было, за семь лет школу окончил, в университет поступил, когда тринадцать лет стукнуло, и думал, жизнь, как по маслу пойдёт. Но, вдруг с головой что-то происходить стало. Психиатр сказал, что с науками мне завязывать надо, иначе крыше окончательно съедет. Вот так-то, малый! Жизнь она непредсказуема! – Бородач призадумался, и ответил на вопрос: - Не многим! Но…

Тем временем Святик поднялся с пола. Его больше не мутило. Он, отыскав стул, сел.

- Я её не убивал… Точнее, я не содействовал…

Елисей и бородач посмотрели на Святика.

- Я вошёл в сарай, как и договаривались, но там тело уже висело. Табуреточка аккуратненько покоилась на стопке мешков. Помню, сделалось мне страшно, и я согласно плану удалился из сарая…

- Как?! – Спросил, шокированный Елисей.

- Там лаз у вас… - туда и ушёл. – Ладно…, я готов!

- К чему? – Спросил незнакомец.

- В тюрьму…

- Чудной ты, писака! Прям аж рассмеяться хочется! Всегда чудной был.

После сказанного, Святик хотел назвать незнакомца по имени, но, усомнившись, передумал.

- Что же во мне такого чудного? Жил себе спокойной жизнью, никого не трогал, а тут кому-то надобен стал…

- Ну, вы будете что-нибудь ещё искать? – Кивком головы указал незнакомец на шифоньер.

- Зачем же ей понадобилось вешаться, да ещё в одежде Тэда, которого давно нет?

- Я же говорю, у тётки совсем крыша поехала. Ей пришлось несколько лет прикидываться Тэдом, чтоб довести игру до конца. Когда этот конец настал, то она решила порвать с ним навсегда. Каждый день она видела его в зеркале. И с каждым днём ей становилось противней, даже от самой себя, потому что переставала замечать разницу. Покончить с ним имелось ввиду, естественно, совершить самоубийство. И тут дилемма – сама она этого сделать не могла.

- И почему-то решила выбрать именно Святика..!

Святик промолчал, и на сказанное Елисеем отреагировал, прикусив губу и потупив взгляд в пол.

- Да! Святик ей подходил идеально!

- Это почему же? – Не успокаивался Елисей. В его вопросе почувствовалась зависть.

- А что, тебе хотелось? – Усмехаясь, издевался незнакомец.

- М-м-м, нет!

- Святик подходил тем, что приходилась она ему биологической матерью…

- И что с того?...

- Неужели не ясно? Проанализировав её, можно выявить логическую связь. Она помешалась на мести. Следовательно, решив, что Святик должен ей отомстить за то, что она от него отказалась…

- Это вы так заключили? – Спросил Святик.

- Нет. Но с этой версией согласен…

В комнате Любови Герасимовны ещё долго продолжалась бестолковая беседа. Одни и те же истории «переливались из пустого в порожнее». Уже было всем невыносимо. Не один из присутствующих не нёс ни малейшей опасности, иначе, мало кто из них покинул бы дом у реки. Но зато каждый из них смотрел на своих собеседников с опаской. Все трое с облегчением оставили позади двор. Незнакомец, получив свой портсигар, вручил в руки Святика папку с документами, опять-таки, долго упрашивая уйти со двора последним. Елисей хотел похоронить собаку, а Святик убедиться в том, что в сарае повешен не человек. Чего хотел незнакомец, им было неизвестно до тех пор, пока в новостях ни объявили о большом пожаре, захлестнувшем старую часть парка. А позже сгорела старая церковь с прилегающим к ней кладбищем. Пару раз Елисей приходил измазанный сажей, - как не крути, а он не мог спокойно уехать.

Мать Святика, усыновившая его Тамара Павловна, спустя полгода торжественно объявила ему (правда по телефону), что Савик к ней вернулся, - сделал ей снова предложение, и заказал венчание, в каком-то православном храме в Париже, поэтому Святику придётся их потерпеть. Только он уже не Святик… и Елисей, его названный брат – не Елисей… Но это уже не важно.

 Эпилог

 

До отъезда Святик ещё раз сходил на крышу.

Стоя на парапете, он пытался высмотреть лицо с бородой. Он был твёрдо уверен, что за этой бородой скрывается некто, слишком знакомый ему человек. Святик перебрал всех, кто встретился ему на пути за те злосчастные две недели – время, которое он будет с ужасом вспоминать, не смотря на то, что благодарить будет не меньше. Видимо лучшее, чего мы желаем не даётся просто так, а если мы думаем, что вот – это оно, с лёгкостью попавшее в наши руки, возможно, это ещё не то самое лучшее, потому что не оценивается, а воспринимается с пренебрежением. Да, он перебрал в памяти всех, но ни один не посмотрел нужным взглядом, и не заговорил тем нужным тембром, который прорывался у незнакомца. Стало быть, этот человек, действительно сам по себе. Только зачем он сделал такой подарок? Да, документы, скорее всего, подготовлены не им, но он мог и не приносить их. Хотя, все те, кого вспомнил Святик, и не были слишком знакомыми ему людьми.

С высоты смотреть было не страшно. Святик оценил своё ощущение теперь с тем переживанием, когда он хотел «сбежать». И тут задал вопрос: от кого? От кого он тогда хотел сбежать? Ведь прежнее положение было сказочно прекрасным, если сравнивать с тем, что было потом, уместившись в две недели (вот, когда следовало сбегать). Видимо в той странной игре действительно лежала задача свести на нет душу человека.

Он заметил, как внизу ему стали махать, что-то выкрикивая. Кто-то побежал в подъезд, кто-то кинулся к пожарной лестнице. А за спиной Святика заговорил детский голос.

- Ты куда это собрался…?

Святик вздрогнул от неожиданности, и решил присесть, когда в ногах ощутил прохладу, тяжесть и слабость. Голос Елисея звучал тихо, но так близко и чётко, точно он стоял впритык. Мысль, пролетевшая в голове Святика, заставила облиться холодным потом. Протяни мальчишка руку, толкни в спину, и, поминая, как звали. Но схватившись руками за края парапета и, развернув взгляд, Святик увидел детские ноги, обутые в знакомые для него сандалии… В такие не мог быть обут Елисей, и, подняв глаза на лицо ребёнка, Святик пошатнулся, увидев себя.

- Ты, куда собрался? – Повторил он себе.

- Я просто решил постоять, подумать…

- О чём же?

- Зачем я хотел это сделать?

- Прыгнуть, в смысле?

- Да…

Святик спустился с парапета, и уселся на разогретый солнцем рубероид. Теперь он смотрел на себя снизу вверх.

- Ну, и, зачем же?

- Сам не знаю… - Вытирая пот со лба, вовсе не растерянно ответил Святик. – Ведь, что выходит? Мне не было плохо настолько, чтоб совершать этот шаг…

- Там нету шага…

От ответа Святик смутился. А повременив пару секунд, спросил:

- Где?

- Там. – Не замедлил с ответом мальчик, который быстро начинал терять детский облик Святика. На лице появилась щетина. – Там некуда ступать. – Пояснил всё тот же детский голос, несмотря на быстро растущую бороду. Вместе с бородой росли и волосы. – А, значит, нет там никакого шага. Поэтому и я не прыгнул тогда с крыла храма. Мне нужно было ещё пройти немало и, естественно, не мог ступить туда, где невозможно совершить не одного шага. Как бы я не был слаб… Как бы мы не были слабы, нам важно спросить себя, что дальше. Если ты найдёшь ответ на этот вопрос, то отступишь, и, несмотря на то, что сойдя с этого парапета, - мальчик ткнул пальцем в направлении, - ты сделаешь шаг назад, он будет шагом вперёд...

Святик смотрел на изменившееся лицо. Оно стало растворяться, пока не исчезло совсем. А перед тем мальчик с бородой сказал последние слова: «Надеюсь, я ответил тебе, почему выжил тогда в пустыне…! Но не один я побывал в той пустыне…».

 

Сквозь щели глаз Святик увидел яркий режущий свет. В ушах пронзительный звон сменился диалогом. Один голос принадлежал матери, второй, - Святик никак не мог понять, - чей был. Мужской.

- Господи! Ну, к чему он полез на эту крышу?! – Произнёс голос матери.

- Кофе захотелось парню попить романтично!

- Но он его и не пил! Кружка просто стояла рядом!

Святик вспомнил, как поднялся на крышу с полной кружкой кофе. Ему захотелось просто нюхать этот напиток. Столь странное желание его охватило, когда он вспомнил Эльдара Романовича, сидевшего за столиком кафе в окружении пустых маленьких чашечек. И ему даже в голову не пришёл разговор по телефону с Савиком, - он придал этой беседе ровный серый оттенок, ничем не примечательный. Святик подумал тогда навестить старика, но, как попасть к нему, не имел никакого понятия, и поэтому отложил затею до более удобных времён. А разговор с Савиком начал приобретать краски только теперь, когда яркий, режущий свет раздражал сквозь щели глаз. Мужской голос оказался голосом Савика, который больше препирался с матерью, чем давал надежду на совместное будущее. И, конечно, Святику было удивительно услышать от матери новость об их венчании.

Палату Савик покинул после того, как на лице Святика появились признаки сознания.

Святик пролежал в больнице до вечера, всё думая о том, какой маскарад устроил его отчим…, возможно…

Да, именно Савиком хотелось в один момент назвать тогда, в комнате Любови Герасимовны, бородатого незнакомца. Но об этом Святик никому не сказал ни слова. А Савик иногда посматривал на своего пасынка, с ухмылкой отводя в сторону взгляд, который в памяти Святика скользил в разных ипостасях.

                                                        

   

     

 

 

                   

  

    

   

    

     

 

 

 

 

 

 

 

 

  

 

 

  

  

 

 

 

 

 

 

 

  

 

 

   

            

 

    

  

 

                

 

 

         

                         

   

  

       

 

 

       

 

          оманович   

 

 

    

 

 

   

 

 

    

 

                                                                      

 

  

 

      

  

    

 

  

    

 

 

  

 

 

 

       

 

         

  

 

 

  

  

 

 

 

 

  

  

 

 

 

 

 

 

   

 

  

 

 

 

 

 

     

   

   

 

 

    

 

   

 

  

 

    

 

 

  

 

      

 

  

 

 

  

 

 

 

 

    

 

   

  

 

          

 

 

 

 

                

    

     

        

 

               

      

    

 

 

 

  

 

 

                    

    

               

  

 

 

   

 

 

      

 

 

 

   

 

 

 

 

 

                                                                                                  

 

 

 

          

 

 

 

 

 

   

 

 

         

 

 

    

         

   

    

 

 

       

      

 

 

    

     

        

 

 

 

 

 

 

 

   

 

   

  

 

 

 

        

  

     

    

   

                  

 

 

  

  

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

               

     

  

   

  

      

 

  

 

           

                                                 

 

 

 

                    

 

    

 

 

    

 

          

 

 

 

  

     

                        

 

 

   

  

            

 

 

 

   

 

              

   

    

                                

 

  

 

    

  

 

 

  

  

    

  

 

 

 

    

 

   

      

 

        

        

                                    

   

 

 

    

        

 

 

 

 

         

        

          

  

               

                       

   

 

 

 

                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                              

 

 

     

 

                                          

---

Дата добавления: 2021-11-30; просмотров: 41; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:

---

---

Мы поможем в написании ваших работ!