Из письма к Вл. И. Немировичу-Данченко 35 страница



Словом, буду всячески стараться загладить свою вину, а Вы подождите сердиться на меня и будьте снисходительны и терпеливы. Надеюсь оправдаться в будущем. Жму Вашу руку и шлю сердечный привет Вашей уважаемой супруге.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

 

338*. Н. А. Попову

 

3 ноября 1909

Москва

Дорогой Николай Александрович!

Пишу коротко, так как очень занят.

Прежде всего спасибо за внимание, за любовь и за статью обо мне1. Тронут и конфужусь. Относительно Вашей будущей деятельности Вы знаете мое личное мнение.

Могу сказать словами Хлестовой:

"А ты, мой батюшка...-- Пора перебеситься".

(Не сердитесь. Говорю любя и уважая!)

О Дагмарове, Павленкове и Урванцеве сказал правлению и Немировичу 2.

Для того чтоб говорить за них в правлении, мне необходимы некоторые сведения, а именно:

а) на какое содержание они пойдут;

б) какие роли в нашем репертуаре они могли бы играть;

в) хватит ли у них энергии и терпения пройти нашу шлифовку, прежде чем завоевать себе прочное положение в труппе;

г) быть может, они любят много ролей и много играть?

Мне представляется, что Дагмаров мог бы в некоторых ролях заменить со временем Качалова.

Работаю до одури над "Месяцем в деревне". Пьеса до того тонка по психологии, что не допускает никакой mise en scène.

Приходи, садись на скамейку и переживай почти без жестов. Приходится разрабатывать внутренний рисунок до небывалых тонкостей.

Жму Вашу руку.

Жена и дети кланяются.

Сердечно преданный и любящий

К. Алексеев

1909 --3/XI

 

О. Л. Книппер-Чеховой

 

1909

Милая и дорогая Ольга Леонардовна!

Не еду к Вам сам, чтобы не причинить Вам неприятность. Я так надоел Вам, что должен некоторое время скрываться. Вместо себя -- посылаю цветы. Пусть они скажут Вам о том нежном чувстве, которое я питаю к Вашему большому таланту. Это увлечение вынуждает меня быть жестоким ко всему, что хочет засорить то прекрасное, которое дала Вам природа.

Сейчас Вы испытываете тяжелые минуты артистических сомнений. Глубокие чувства страдания на сцене рождаются через такие мучения. Не думайте, что я хладнокровен к Вашим мукам. Я все время волнуюсь вдали и вместе с тем знаю, что эти муки принесут великолепные плоды1.

Пусть не я, пусть кто-нибудь другой, быть может, Москвин, объяснит Вам то, что Вам дано от природы. Я терпеливо издали готов любоваться тем, как Ваш талант, отбросив ненужное, почувствует свободу и проявится во всей своей силе, которую временно задерживало проклятое ремесло актера.

Верьте мне: все то, что кажется Вам сейчас таким трудным,-- в действительности пустяки. Имейте терпение вникнуть, подумать и понять эти пустяки, и Вы познаете лучшие радости в жизни, которые доступны человеку в этом мире.

Если моя помощь была бы Вам нужна,-- я разорвусь на части и обещаюсь не запугивать Вас научными словами2. Вероятно, это была моя ошибка.

Молю Вас быть твердой и мужественной в той артистической борьбе, которую Вам надо одолеть не только ради Вашего таланта, который я всем сердцем люблю, но и ради всего нашего театра, который является смыслом всей моей жизни.

[...] Вам так мало надо сделать, чтобы быть прекрасной Натальей Петровной, которую я уже десятки раз видел. Просмотрите всю роль и ясно определите, на какие куски она распадается 3.

Здесь -- я хочу скрыть свое волнение; здесь -- я хочу поделиться с другом своим чувством; здесь -- я удивилась и испугалась; здесь -- я стараюсь уверить его, что ничего страшного не произошло, и для этого то становлюсь нежной, то капризной, то стараюсь быть убедительной. Потом я опять сосредоточилась. Пришла Верочка, я не сразу бросаю сосредоточенность. Наконец поняла -- взяла роль барыни и стараюсь убедить ее, что ей надо выйти замуж.

В каждом месте роли ищите каких-нибудь желаний для себя и только для себя и гоните все другие пошлые желания -- для публики. Эта душевная работа так легко Вас увлекает.

Увлекаясь ею, вы отвлекаетесь от того, что недостойно настоящей артистки -- служить, подслуживаться публике. Насколько Вы нелогичны в последнем случае, постольку Вы логичны при увлечении настоящим переживанием. Но... выходя на сцену,-- приготовьтесь, сосредоточьтесь, увлекитесь настоящими переживаниями.

Вы счастливица, у вас есть сценическое обаяние, которое заставляет Вас слушать, и потому Вам легко делать на сцене все, что Вы захотите.

Нашему брату труднее, так как нам надо в каждой роли выдумать, придумать, сделать это обаяние, без которого актер все равно что роза без аромата.

Мужайтесь и сядьте раз и навсегда на Ваше царственное место в нашем театре. Я буду любоваться издали или, если нужно, работать для Вас, как чернорабочий.

Простите за причиненные Вам муки, но верьте -- они неизбежны.

Скоро Вы дойдете до настоящих радостей искусства.

Сердечно любящий Вас, поклонник Вашего большого таланта4.

К. Алексеев

 

Л. Я. Гуревич

24 декабря 1909

Москва

Дорогая Любовь Яковлевна!

Спасибо за письмо и за немецкую выписку. Спасибо немцам за то, что они нас не забывают1.

Я знаю, что Вы нас не забыли, а Вы знаете, что мы Вас не можем забыть. Разве оазисы в пустыне забываются? Вы такой оазис в нашей артистической жизни. Боже, до чего все остальное большинство критиков тупы, узки и не вдумчивы. В этом году нас хвалят совершенно неожиданно. Это произошло потому, что Южин и Незлобии приказали хвалить их театры, неловко же ругать нас одних. Хвалят, но, пожалуй, лучше бы ругали... Как трудно доказать самые простые истины.

Внешняя сторона этого сезона -- отвратительна, так как публику, которая, как Вы знаете, умнее большинства критиков, спутали, и нам приходится бороться с этим самыми решительными мерами. Южин проповедует свободу актера, другими словами: монтировочная часть дает какую угодно декорацию и обстановку; кто угодно режиссирует; на пьесу заранее определяют 15, 20 репетиций (даже на "Дмитрия Самозванца", на "Цезаря и Клеопатру" 2, причем на главные роли назначают по 2 и по 3 исполнителя. Они имеют каждый по 5, 7 репетиций. Причем часто репетируют не с теми, с кем играют. Когда молодежь обращается к Южину за советом, как пережить такое-то место роли, он отвечает: "Какое мне дело? Играйте хорошо". Все бездарные актеры в восторге, точно так же как и старики; наиболее талантливые из молодежи просятся к нам... За 4 месяца состряпали, кажется, от 8 до 10 пьес. Пресса разрывается от восторга, и публика валит (это значит вместо 700 р. на круг делают 1200). Итак, антреприза, самая провинциальная, и поощрение актерского ремесла.

Незлобии делает как раз то, в чем нас до сих пор упрекали, т. е. ни единого порядочного актера (лучший -- Асланов, наш ученик, который оказался слабым для нашей труппы),-- все построено на сверчках, комарах, шуточках; то играют на сукнах, то устраивают три сцены на одной, т. е. проиграют на одной, откроют другую и т. д. Надо отдать справедливость: любви и порядочного отношения -- много. Скажу даже, что театр симпатичен и куда симпатичнее теперешнего Малого. Шуму и похвал много, сборов никаких. Но все-таки это путает публику. Теперь никто ничего не понимает: кто же первее -- актер, режиссер; нужен ли реализм или импрессионизм?

Что же делать при таких обстоятельствах? Мы решили утроить художественные требования к себе и выбросить все, что стало пошлым на сцене. Никаких mise en scène, никаких звуков. Повели все на простоту, на внутренний рисунок роли. Понимаете, чего стоит перевернуть всю труппу сразу на то, к чему мы шли постепенно и систематически. Нет худа без добра. Это заставило всех обратить внимание на мою "систему", которую за эти годы я достаточно подготовил. Работа адская, но интересная.

Нас хвалят, но, конечно, многие даже не поняли нового направления театра. Так, например, в "Месяце в деревне" стоит посреди сцены лавка, в другом акте -- диван, в третьем -- скамейка. Все по парам приходят, садятся и, без единого движения, говорят. Пьеса имеет большой успех, и все-таки все сделал режиссер и обстановка, а актеры -- посредственны. Публика видит перемену, пишет мне письма, просит разъяснить. Я отписываюсь... Но нельзя же частным образом объяснить толпе ту чепуху, которая происходит во всех театрах. А тут еще, с легкой руки Балиева, пошли эти проклятые кабаре!..

Тем не менее наше новое направление, по которому можно пойти только пройдя все этапы 12 лет тяжелой работы и искания, делают свое дело. Мы стоим особняком, нас не смешивают с той пошлостью, которая гнездится рядом. Дела поэтому идут пока хорошо, даже очень. До постановки "Месяца в деревне" -- с одной "Анафемой", которую нельзя ставить по пять раз в неделю, как "Синюю птицу", так как актеры бы умерли от истощения, изображая чертей и богов... С "Анафемой" по два раза в неделю, а в остальные дни со старыми пьесами, мы по 9 декабря сделали на круг с утренниками (которые идут по сильно удешевленным ценам) по 2175 р. на круг. С 9 декабря по сие время -- сплошные полные сборы с аншлагами.

На праздники до 7 января -- все билеты проданы. Это, конечно, блестяще. Лучше, чем в прошлом году. Так что на публику жаловаться грех. На работу также. Но... что будет дальше?! Не спутают ли нам публику, которую мы 12 лет подготавливали?!..

А Вас здесь нет... ни одной живой души, чувствующей театр, здесь нет...

Вот почему с начала сезона и по сегодняшний день (первый в этом сезоне) у меня не было ни одного вечера свободного, если не считать 4--5 вечеров, которые я, по приказанию доктора, лежал в кровати от истощения и усталости. Первым свободным вечером пользуюсь, чтобы написать Вам и жене, которая с детьми уехала на несколько дней в деревню, где их неожиданно застал 25-градусный мороз.

Сижу накануне праздника один в большом доме. Скучновато, одиноко и потому с тем большим удовольствием пишу милому петербургскому другу. Вспоминаю милую Ольгу Николаевну, которой, увы, не могу уже писать.

Не сердитесь на жену. Она с ног сбилась. Дети выросли, начались выезды. Она, бедная, отдувается за меня, заглаживая все мои промахи по семье и многочисленной родне. Кажется, она, как и я, не может найти часа, чтобы одеться и поехать сняться.

С праздником! Желаю бодрости, успеха и здоровья.

Пишу 24-го, а письмо пошлю 27-го, так как сегодня, в канун праздника, оно затеряется на почте. Целую Ваши ручки.

Сердечно преданный К. Алексеев

 

341. М. В. Добужинскому

28 декабря 1909

Москва

Дорогой и многоуважаемый Мстислав Валерьянович!

Поздравляю Вас с праздником и наступающим Новым годом. Не писал до сих пор потому, что загнан работой, как лошадь. Играю ежедневно, часто по два раза на дню; кроме того -- репетиции, составление поездки и репертуара будущего года.

С нетерпением ждем вестей от Александра Николаевича Бенуа. Искренно рады тому, что он заинтересован Мольером. Относительно Тургеневского спектакля -- думаем. Нелегко сразу определить эпохи. Немирович обещал перечесть все пьесы и сообразить с литературной стороны заданный Вами вопрос.

Сам спектакль решен для будущего года, тем более что, если мы его не сыграем, у нас перехватит эту идею Малый театр.

Вернее всего он составится из следующих пьес:

1) "Нахлебник",

2) "Где тонко",

3) "Провинциалка",

4) "Вечер в Сорренто"1.

Хотелось бы знать Ваше мнение: как Вам чудится распределение эпох между этими пьесами.

Несомненно, что "Нахлебник" -- самая ранняя по эпохе пьеса, а "Вечер в Сорренто" -- самая поздняя.

В "Провинциалке" почему-то хочется самых широких кринолинов.

Напишите: куда Вас тянет.

"Месяц в деревне" делает полные сборы, но вне абонемента публика слушает пьесу довольно плохо. Сильно кашляют. Сегодня Книппер попробовала изменить прическу. Играла в своих волосах. По-моему, несравненно лучше и даже типичнее для ее лица. Часто вспоминаем Вас и очень жалеем, что Петербург не в Москве, а Москва не в Петербурге.

Низко кланяемся Вашей уважаемой супруге. Еще не собрался на выставку, так что не видал там эскизов "Месяца в деревне". Жена, дети шлют Вам поклоны. Жму Вашу руку и мечтаю опять поработать не только над Тургеневым, но, главное, над Метерлинком.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

28/XII 909

 

342*. Ф. Ф. Комиссаржевскому

 

Январь 1910

Москва

Глубокоуважаемый Федор Федорович!

Простите, что не тотчас же ответил, как хотелось. Вы, как режиссер, знаете, что такое праздники в театре, особенно когда исполняешь несколько обязанностей: актера, режиссера и директора.

Спасибо за то, что Вы, по старой памяти, прямо и просто обратились ко мне1.

Позвольте и мне прямо и просто ответить Вам.

1) Нам нужен хороший и самостоятельный режиссер.

2) Хорош ли, дурен ли наш театр,-- он имеет свои приобретения, свои возможности. Необходимо с ними подробно ознакомиться, для того чтобы принять их в соображение при дальнейших исканиях.

3) После целого ряда эволюции театр вернулся к простоте,-- мы ищем простоты глубокого чувства и богатой фантазии и потому объявили войну простоте бедной фантазии и актерского мышечного темперамента, нередко пытающегося заменить чувство. Конечно, нам это не скоро, а может быть, никогда не удастся, но одно стремление к этой цели дает театру новую энергию.

Всякие поиски в этом направлении будут приветствоваться.

4) Как это ни удивительно, обстановочная сторона у нас никогда, а тем более теперь, не играет почти никакой роли. По крайней мере ей режиссер отдает весьма мало забот. Монтировочный отдел за время существования театра приобрел опыт и справляется с этой стороной довольно хорошо. Вся работа режиссера направлена на внутреннюю сторону пьесы и ролей. Нам нужен режиссер-психолог, режиссер-литератор, режиссер-артист. Сразу им быть нельзя, надо его готовить годами, практическим путем. Теоретическая сторона для такой подготовки у нас выработана в больших подробностях.

5) Будущность для такого режиссера в нашем театре огромна, но на первых порах труд режиссера, готовящего себя к такой деятельности, не может быть самостоятельным и хорошо оплаченным.

6) Все сказанное, конечно, не исключает необходимости для режиссера быть художником, т. е. знать эпохи, костюмы, иметь большой художественный вкус и пр.

Как видите, пишу то, что думаю, не боясь Вас запугать.

Если, несмотря на это, Вас потянет к нам, значит, выйдет толк, в противном случае лучше отказаться от пробы, которая принесет много бесцельных мучений. Если после этого письма Вам захочется написать мне,-- пишите скорее. На праздниках нельзя сделать заседания правления, но после праздника оно состоится. Хорошо бы, чтобы этот вопрос можно было успеть обсудить в первом заседании, так как благодаря сезонной усиленной работе правление собирается довольно редко.

Без правления, Вы поймете, ничего решить нельзя, даже приблизительно.

Если судьба сулит мне оказать Вам в жизни услугу, хотя бы в память Вашего отца,-- я буду очень счастлив. Если мое письмо Вас охладит,-- не сердитесь. Мною руководили хорошие, деловые побуждения.

Напишите также минимум Ваших материальных требований. Мне надо быть в курсе Ваших желаний, чтобы не затянуть вопроса слишком долго.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

 

343*. М. В. Добужинскому

5 февраля 1910

Дорогой и многоуважаемый Мстислав Валерианович!

Судите, как я занят,-- жена только вчера рассказала мне подробно о своей поездке в Петербург и о разговоре с Вами.

Нет, мы Вас не забыли, напротив, вспоминаем часто и это время навещали и любовались Вами на выставке1.

Без Вас не было и не будет никаких перемен в постановке 2, в противном случае мы не имели бы права называть наш театр художественным. Идет речь об изменении с Вашей санкции некоторых платьев Книппер и о рубашке для Беляева (2-й акт). Про платья будет Вам писать Книппер, а о рубашке Беляева -- черкните словечко мне.

В день 25-го спектакля мы ужинали, и второй тост был за Вас. Просили послать телеграмму -- предложение принято единогласно, но административная сторона ужина оказалась ниже критики. Все понадеялись друг на друга, и потому Вы заподозрили нас в непостоянстве.

Виной всему плохая администрация ужина, а не наша неизменная к Вам любовь.

Надо приехать в Москву. Ваша комната одинока, уныла и ждет своего господина 3.

Перед Петербургом придется просмотреть декорации и подумать о том, как заменить люк (2-й акт), которого не будет в Петербурге.

Прошу передать низкие поклоны Вашей уважаемой супруге, Александру Николаевичу4 (ждем от него радостных известий) и всем петербургским друзьям.

Сердечно преданный и уважающий Вас

К. Алексеев

Жена мне вторит, дети -- также.

5 -- 2 -- 910. Москва

Бедный, бедный Сергей Сергеевич...5

 

344*. Н. А. Попову

 

5 февраля 1910

Дорогой Николай Александрович!

Простите, что пишу на клочке. Пишу в антрактах спектакля, за гримировальным столом.

После Вашего отъезда Владимир Иванович ждал от Вас какого-то письма.

Приехал Стахович, и, пользуясь его приездом, был поднят вопрос принципиальный: должны ли мы сокращать труппу и дело или, наоборот, расширять их, так как теперешнее положение большой труппы, при небольшом количестве пьес, тяжело для артистов и материально невыгодно для театра.

Долго разбирали все детали нашего дела. Труппы хватило бы не только на две, но и на три пьесы, одновременно репетируемые. И режиссеры есть... тем более что в последнее время Москвин вырабатывается в очень хорошего помощника по режиссерской части.

Главной задержкой правление признало то, что, несмотря на все сказанное, постановка пьес пока не может обходиться без участия, хотя бы косвенного, Вл. Ив. и моего. Другими словами, вполне самостоятельных режиссеров -- нет. Надо их создавать. Для этого первое время надо руководить ими, т. е. не давать им сразу самостоятельности. Кроме того, надо искать таких людей, которые сочувствуют нашему направлению и захотят учиться тому, что театр выработал за 12 лет.

Из разговора с Вами знаю, что эти условия не улыбаются Вам.

Приглашая режиссера, правление хочет поручить ему какое-то определенное дело, которое оправдало бы его материальное вознаграждение. Так, например: общее наблюдение за сценой и ее порядком, наблюдение за летними работами, которые в этом году будут очень [сложны] благодаря постановке "Гамлета" и проч.

Эти условия, я знаю, неприемлемы для Вас.

Марджанов принимает их с восторгом и идет на скромное содержание1.

Правление покончило с ним.

Теперь у меня зарождается новый план. Если бы Вы согласились на условия: а) не полной самостоятельности, б) подробного предварительного ознакомления с тем, что выработано театром за 12 лет,-- можно бы на первое время приглашать Вас для постановки известных пьес и с оплатой их определенной суммой.


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 172;