Государевы дела и бабское счастье 5 страница
- Стрельцы говорят, что на сегодня они дела закончили. Слышите - набат затих? А завтра снова придут ко дворцу и будут требовать Ивана Алексеевича на Царство.
Обе Марфы, сидевшие рядом на лавке, застеленной ковром, как по команде ахнули и схватились за руки, сияя от восторга. Даже Татьяна Михайловна скупо улыбнулась своей племяннице. У Софьи же от счастья сжалось сердце, и она закрыла глаза ресницами, чтобы никто не увидел засиявшей в них неистовой радости. Спасена! Теперь спасена! Нынче Нарышкиным будет уже не так легко сослать ее куда-нибудь туда, куда Макар телят не гонял.
Как любит говаривать Василий Васильевич: «A la guerre comme a la guerre»[5].
Пусть теперь локотки себе покусает!
- Верка, ты сущий клад! - радостно пискнула царевна Марфа, покосившись с опаской на свою сестру.
- Не порти мне слуг, - притворно нахмурилась Софья. - Была бы клад, если бы поесть чего-нибудь принесла, а то хороши царевны, не говоря уже о Марфе Михайловне, - в собственном дворце голодные сидят.
Верка слегка замялась, но потом, собравшись с духом, показала царевнам узел, который во время разговора прятала за спиной:
- Я тут пирожков немного принесла. Меня одна знакомая стрельчиха угостила. Не изволите ли откушать, а то на кухне, говорят, даже все соленые огурцы растащили. Угощайтесь, если не побрезгуете!
Она робко протянула Софье довольно большой сверток, в котором оказались еще теплые пирожки с рыбой, капустой и грибами.
Софья хотела осадить холопку, посмевшую угощать царевен плебейской пищей, но от узла так вкусно пахло, что она сглотнула голодную слюну и милостиво кивнула, с трудом борясь с желанием схватить первый попавшийся пирожок.
- Накрой на стол. Будем чай пить.
- Не изволите беспокоиться, Софья Алексеевна! Сейчас все сделаю в лучшем виде. - И Верка опрометью кинулась за кипятком, чуть не сбив Милославского, шедшего ей навстречу вместе с князем Хованским и старым, но еще крепким князем Никитой Ивановичем Одоевским.
- Вот неугомонная девка! - сердито бросил Иван Михайлович, входя в покои племянницы вместе со своими спутниками. - Софьюшка, нам надо серьезно поговорить. Вот только подойдет князь Василий - и начнем… Марфушка, Татьяна, Марфа Матвеевна, думаю, что наши разговоры будут вам не интересны… А это что? Пирожки? Отлично, а то у нас с утра маковой росинки не было!
И он, не спросясь хозяйки, схватил верхний пирожок и отправил в рот, откусив сразу больше половины. Может быть, потому, что Софье самой хотелось есть, а может, из-за вытянувшихся лиц своих гостий, или от того, что дядя пренебрежительно с ней обошелся, но Софья вдруг выпрямила спину и взглянула дяде в лицо с таким выражением глаз, что тот поперхнулся куском и натужно закашлялся, колотя себя кулаком по груди.
- Хочу заметить, Иван Михайлович, что я не предлагала тебе разделить со мной хлеб-соль. Думаю, что будет разумно, если в следующий раз ты станешь стучать в эту дверь, дабы хотя бы в этом отличаться от стрельцов. Эта же скудная пища - все, что удалось добыть моей Верке, и будет по чести, если мы разделим ее среди слабых девушек, не имеющих возможности выйти из своих покоев.
Пришедшие с Милославским князья переглянулись между собой, и в их взглядах читалось изумление и уважение. Царевна, которую они считали просто вздорной девицей, оказалась не лишена царского достоинства и силы духа, раз сумела поставить на место самого Милославского, с которым не смог справиться даже клан Нарышкиных. Сам же виновник конфуза как-то сразу притих и теперь стоял посреди комнаты, вертя в руках остатки пирожка, который он не мог ни доесть, ни положить обратно.
- Присаживайтесь, бояре, - кивнула князьям Софья, указывая на покрытую бархатом лавку, с которой уже успели подняться ее гостьи. - Как я понимаю, разговор будет такого толка, который не интересен девичьим ушам. Марфа Матвеевна, Татьяна Михайловна, Марфунька, пришлите мне своих служанок, и Верка передаст им мои гостинцы.
С этими словами девушки потянулись из комнаты, и через минуту в светлице остались только Софья, Милославский и пришедшие с ним бояре, к которым вскоре примкнул подошедший Голицын. О чем шла беседа - так и осталось тайной, которую унесли с собой в могилу присутствовавшие на тайном совещании, но только Софья проворочалась потом всю ночь на постели, и на ее губах время от времени появлялась мстительная улыбка.
Относившаяся к царевне с собачьей преданностью, Верка, разнеся пирожки по покоям царевен и вдовствующей царицы, невзирая на усталость, встала у дверей хозяйской светлицы, так чтобы никто при всем желании не смог бы подслушать, о чем шла речь на тайном совещании.
Впрочем, подслушивать было некому, потому что все были заняты спасением собственной шкуры и страхом перед завтрашним днем. Царица Наталья Кирилловна то оплакивала смерть Матвеева и брата Афанасия, то тосковала, опасаясь за судьбу оставшегося в живых младшего братца Ванечки и своего отца Кирилла Полуэктовича, прятавшихся от бунтовщиков по кремлевским кладовым.
Над городом повисла луна, озаряющая черную громаду Теремного дворца, окруженного пламенем костров, у которых грелась стоящая на карауле стража. Начинался второй день стрелецкого бунта.
На рассвете следующего дня над Москвой вновь поплыли звуки набата, но они уже не застали никого врасплох. Вся царская семья и ближние бояре собрались в Грановитой палате, чтобы выработать хоть какую-то стратегию борьбы с бунтовщиками. Софья пришла туда одной из первых и с интересом наблюдала, как поредела толпа царедворцев, окружавших еще вчера Наталью Кирилловну. К ней же, напротив, подходили те, кто еще накануне едва кивал царской дочери, торопясь по своим делам.
Впрочем, ранняя встреча так ничем и не закончилась, потому что до смерти напуганные вельможи ни в какую не желали брать на себя бразды правления, выпущенные погибшим накануне Матвеевым. Мальчик-царь был не в счет, на Ивана тоже никто не обращал внимания. Из мужчин ближе всего к трону стоял Милославский, но бояре скорее дали бы себе отрубить руки, чем снова подпустили его к управлению государством.
В Грановитой палате стоял шум. Бояре лаялись друг с другом и, позабыв об указе Тишайшего, уже начали местнические дрязги, как пришло сообщение, что стрельцы снова собрались перед Красным крыльцом и требуют, чтобы их приняли оба царевича, патриарх, Наталья Кирилловна и другие члены царской семьи. Бояре, окольничие и дворяне, только что поминавшие друг другу дедовские заслуги, вдруг присмирели, словно к стае дворовых собак подошел меделянский пес.
И когда в Грановитую палату явились выборные от стрельцов и, не ломая шапок, спросили, с кем вести переговоры, никто не шелохнулся. Все присутствующие посматривали друг на друга в надежде, что найдется смельчак, который не побоится взять на себя ответственность за переговоры. В палате повисла тишина, среди которой вдруг раздался звонкий девичий голос:
- Что привело вас во дворец, стрельцы?
От неожиданности многие вздрогнули, а выборные, повернувшись на голос, с удивлением увидели невысокую симпатичную черноволосую девушку, стоящую перед ними с царским достоинством.
- Царевна Софья! Это Софья Алексеевна! - прошелестело среди стрельцов.
Царевна молча глядела на них в упор, и вот уже рука одного из выборных потянулась снять шапку, за ним, сняв головные уборы, опустились на колени остальные. Только после этого Софья смягчила свой взор и мягко проговорила, словно коря малых детей:
- Я чаю, вы пришли сюда с какой-то просьбой. Говорите, не бойтесь. Бог милостив, а нам, царям, негоже быть строже его. Уверена, мы сможем найти решение, которое будет приемлемо для всех.
Глава делегации, ее вчерашний знакомец в багряной ферязи, с низким поклоном подал ей челобитную.
- Мы требуем, - начал он, вставая с колен, - чтобы нам выдали оружничьего Ивана Кирилловича Нарышкина, а отца царицы, Кирилла Полуэктовича, отправили в монастырь. А коли добром не выдадите Ивана, так сами найдем.
Среди собравшихся произошло легкое движение - это стоявшие по бокам царицы Натальи Кирилловны бояре подхватили потерявшую сознание женщину. Не поведя даже бровью, Софья указала на протянутый свиток глазами стоявшему рядом боярину Якову Одоевскому, и тот, взяв его из рук сотника, передал с поклоном царевне.
- Хорошо, мы выслушали вашу просьбу. Ждите на площади нашего решения.
- Побыстрее, царевна, - пробормотал стоявший рядом с сотником стрелец в зеленом кафтане, - мы не будем долго ждать.
- Вы слышали наш ответ, - сказала, как отрезала, Софья, - а теперь извольте оставить нас для принятия решения.
И так велика была внутренняя сила, сквозившая во всех движениях и словах молодой девушки, что бунтовщики, еще раз поклонившись, безропотно вернулись на Соборную площадь, аккуратно прикрыв за собой двери.
По Грановитой палате пронесся легкий вздох облегчения - слава Богу, пронесло! Оставалось только уговорить Наталью Кирилловну собственными руками отправить на смерть брата, которого она прятала в своих покоях. С царицей случилась истерика. Белая, как смерть, она рыдала, проклиная стрельцов и тех, кто подбил их на бунт, отказываясь слушать увещевания ближнего окружения. А между тем за стенами дворца начал нарастать гул голосов, среди которых слышались отдельные выкрики. Казалось, еще немного - и повторится вчерашний кровавый кошмар.
Бояре, что послабее, начали уже втягивать головы в плечи и коситься по сторонам в поисках выхода.
Только Софья стояла среди этого бедлама с выражением полной отрешенности на лице, пугая слабых духом еще больше, чем стрельцы за стеной.
- Людишки на площади ждут, Наталья Кирилловна, - проговорила она спокойно, - не стоит заставлять их ждать. Все пропадем из-за тебя.
- Придется, царица, тебе выдать своего сродственника, - угрюмо поддержал царевну Иоаким. - Слышишь, что на площади делается? Его не спасешь, а нас всех погубишь. Подумай о своем сыне, царе Петре Алексеевиче. Что с ним будет?
Стоявший рядом с Голицыным боярин Одоевский, крякнув от досады, махнул рукой:
- Сколько тебе, государыня, ни жалеть брата, а выдать придется.
Поняв, что ей не спасти брата, изнемогающая под тяжестью горя молодая женщина только слабо кивнула головой. Послали за Иваном и Кириллом Полуэктовичем, которые вскоре показались в Грановитой палате с выражением обреченности на посеревших лицах. При виде родных Наталья Кирилловна вновь зарыдала, отказываясь расстаться с отцом и братом, но ее уже никто не слушал.
- Не убивайся так, царица, - попытался поддержать ее князь Лыков. - На все воля Божья. Авось побоятся супостаты пролить кровь царских сродственников на глазах самой царицы и патриарха.
На лице Натальи Кирилловны появилась робкая надежда, за которую хватается каждый утопающий, даже когда понимает, что спасения нет.
- Икону, принесите икону! - пронзительно закричала она, озираясь по сторонам.
Сразу несколько человек кинулось исполнять ее просьбу. Серый от ужаса, но старавшийся держаться с достоинством Иван взял икону в руки. Во главе процессии снова встал патриарх, только теперь рядом с ним шла царевна Софья, которой безропотно уступили это место.
Снова раскрылись тяжелые дубовые двери, и площадь ахнула при виде своего злейшего врага Ивана Нарышкина, который, невзирая на молодость лет, успел восстановить против себя пол-Москвы. Не спасла молодого наглеца ни икона, ни заступничество патриарха, ни рыдания царицы. Его сорвали со ступеней дворца и за волосы поволокли на расправу в застенки Разрядного приказа, а оттуда, покуражившись на славу, отволокли на Красную площадь, где подняли на копья, а потом изрубили саблями «в мелочь».
Кириллу Полуэктовичу повезло больше. Шестидесятилетнего отца царицы постригли в монахи и сослали в отдаленный монастырь. Так закончился недолгий триумф Нарышкиных, за который им пришлось заплатить такую страшную цену.
Невзирая на страшное утро, этот день прошел не в пример тише предыдущего, а семнадцатого мая стрельцы, утолив свой гнев пытками и казнями, объявили о воцарении в городе мира и спокойствия, однако никто этому не поверил. Все, кто могли, бросились вон из Москвы. То в одном дворе, то в другом открывались ворота и роскошная карета или скромный возок уносились прочь, подпрыгивая на ухабах.
Даже во дворце, поражавшем заморских гостей толчеей прислуги и богатством убранства, царила выморочная тишина. Надо было что-то срочно предпринимать. Наталья Кирилловна вместе со своими клевретами приходила в себя после перенесенной трагедии, царевич Иван сказывался больным и не вылезал из постели.
Обстоятельства будто специально сложились таким образом, что кроме Софьи некому было взять бразды правления. На восемнадцатое число было объявлено заседание Ближней думы, на котором оставшиеся в Москве бояре и окольничьи должны были сформировать новое правительство, разобрав между собой управление Приказами. Поделить-то власть они, конечно, поделили, но надо было, чтобы стрельцы ее признали, а вот с этим вышла неувязка, поскольку те считали себя хозяевами положения и диктовали двору свою волю. Софья делала все возможное, чтобы «утишить» бунтовщиков, справедливо полагая, что когда все уляжется, можно будет понемногу вернуть все «на круги своя».
Хотите столб посреди Ивановской площади, на котором в назидание сильным мира сего будут начертаны имена «изменников» из стрелецкой росписи? Хорошо, столб будет стоять.
Надо выплатить огромную задолженность по жалованью? И Софья, пожертвовав царской казной и обложив налогом монастыри, расплатилась со стрельцами.
Нужны грамоты, в которых бы прописывались права и обязанности представителей разных профессий? Пожалуйста!
Одно время в приказах появились даже выборные стрельцы, хотя проку от этого оказалось мало.
Страсти начали понемногу стихать, но такое состояние было только иллюзией мира и покоя. Нарышкины снова подняли голову. Их клан опять понемногу захватил бразды правления, перво-наперво выслав из Москвы Ивана Милославского. Казалось, Софье придется-таки принять постриг, и царица Наталья Кирилловна уже праздновала победу над своей соперницей, но тут ее клан настигла беда, откуда и не ждали.
Двадцать шестого мая в Кремль снова явилась делегация, потребовавшая, чтобы Иоанн Алексеевич стал соправителем Петра, причем, согласно старшинству, он должен величаться первым, а Петр - вторым. Запуганные бояре вместе с царицынским окружением и патриархом безропотно согласились на требования бунтовщиков и присягнули Ивану. Чаша весов опять качнулась в сторону Милославских.
Однако последним гвоздем, забитым в гроб нарышкинского могущества, стала очередная челобитная, в которой восставшие потребовали, чтобы в связи с малолетством царей правление приняла Софья. Кремль покорно согласился и на это. Это была полная победа Милославских! Но не успела Софья почувствовать себя хозяйкой огромной страны, как ее ум и сила подверглись нешуточному испытанию.
Подняли голову староверы, борьбу с которыми начал еще Софьин батюшка, царь Алексей Михайлович. Недавняя казнь их вождя - неистового протопопа Аввакума - отнюдь не напугала этих закаленных в страданиях людей. Почувствовав, что под патриархом Иоакимом загорелась земля, они явились к Кремлю добиваться возвращения веры отцов и отказа от «никонианской ереси».
Стрельцы, среди которых было немало сочувствующих их взглядам, поддержали старцев и отправились вместе с ними бить «никонианцев», а ежели кто заступится за патриарха и его сподвижников, тому живому не быть.
Во дворец поспешили выборные, потребовавшие, чтобы патриарх явился на Ивановскую площадь для диспута о вере. Всем стало ясно, что живому ему оттуда не вернуться: слишком много народа алкало смерти кир-Иоакима. Двор опять ударился в панику.
В этом кипящем котле из амбиций, страхов и отчаяния Софья каким-то образом продолжала сохранять хладнокровие. Возможно, она бы с удовольствием отсиделась в своей светелке, наблюдая из окна, как злокозненному патриарху приходит конец. Но эта девушка просто органически не выносила трусости и нерешительности. Строго-настрого приказав отчаявшемуся патриарху не выходить из дворца, она, в свою очередь, отправила гонцов сообщить буянам, что кир-Иоаким согласен на прения о вере, но только в Грановитой палате в присутствии представителей царской семьи. Прознав об этом, боярская верхушка пришла в ужас и кинулась умолять царевну не выходить к староверам, но Софья стояла на своем: прениям быть! Надобно решить этот вопрос раз и навсегда, дабы ни у кого больше не возникало искуса поднимать народ на бунт под флагом старой веры. Это было правильное решение, но случись что с царевной, кто бы еще смог умилостивить разбушевавшихся стрельцов? И бояре до последнего старались образумить упрямицу, испробовав все средства до последнего.
Когда Софья приготовилась идти в Грановитую палату, к ней в покои постучал князь Василий Голицын.
Услав Верку, он около получаса молил царевну, мешая русский, польский и латынь, не рисковать своей жизнью, но она была неумолима. Более того, идя по дворцовым переходам, девушка сияла от радости, словно отправлялась на приятную прогулку, а не на сборище, на котором неизвестно что могло произойти. Может быть, этому причиной было отчаяние, которое не мог скрыть князь Василий? Она любила его за европейские манеры, широкий ум, образованность и умение мечтать, не замечая огромной разницы в возрасте и нерешительности, от которой до предательства - один шаг.
Но любовь - любовью, а дела прежде всего. Софья решительно отвергла уговоры Голицына отсидеться в стороне от схватки, тем более что ее согласилась поддержать мудрая тетка Татьяна Михайловна, севшая рядом с ней на тронном возвышении. Царевна была готова поставить кресло и для Натальи Кирилловны, но та предпочла усесться подальше от падчерицы рядом с патриархом и царевной Марией Алексеевной.
Что было дальше, знает каждый, кто хоть немного интересовался бурной историей России XVII века. Софья затянула прения до вечера, предложив продолжить их утром, но не успел предводитель староверов Пустосвят с товарищами покинуть Кремль, как все они были схвачены и вскорости казнены. Этим решительным маневром Софья пресекла беспорядки, и даже нарышкинский клан вынужден был признать, что мудрая царевна была на тот момент единственной правительницей, умевшей держать стрельцов хотя бы в видимости повиновения.
Правда, угроза оставалась, но она была видна далеко не всем.
Софья ни за что бы не призналась, что гораздо больше староверов она боится судью Стрелецкого приказа князя Ивана Хованского, которого стрельцы любили за приверженность к старой вере, удаль и умение говорить на их языке без барского высокомерия, хотя и прозвали Тараруем - «пустомелей».
Да, князь Хованский принимал самое деятельное участие в подавлении майского бунта, да, он был в дружеских отношениях с дядей и всегда выказывал ей уважение, но что-то в холодных глазах боярина, глядящего на нее, точно купец на товар, вызывало у Софьи инстинктивную настороженность. И если Нарышкины были незнатного рода, то Хованский принадлежал к Гедиминовичам и сам мог претендовать на трон. Одетый в модное при дворе польское платье, с коротко подстриженной бородкой и свислыми усами он производил впечатление хитрого и беспринципного политика, каковым и являлся на самом деле.
Поддержав претензии староверов, он затем не выразил никакого неудовольствия их казнью, и этот небольшой штрих лучше всяких рекомендаций рассказал Софье, что он за человек. Она чувствовала, что ей придется с ним еще столкнуться, и была, как всегда, права.
ГЛАВА 4
Хованщина
Прошло всего несколько недель с момента назначения князя Хованского главой Стрелецкого приказа, как его манеры резко поменялись. Подозрения Софьи оправдались: он почувствовал свою силу и не желал ее скрывать. Шнырявшая по стрелецким слободам Верка рассказывала совсем уж странные вещи: будто потерявший разум князь то ли хочет жениться на Софье и захватить трон, то ли женить на ней своего сына Андрея и захватить трон, то ли женить Андрея на какой-нибудь из царевен и захватить трон. Короче, сценарий менялся, а вот итог оставался всегда одним и тем же. Надо было срочно действовать. Натерпевшейся от мачехи девушке совсем не хотелось, укротив Нарышкиных, попасть в лапы Хованских.
Дата добавления: 2021-07-19; просмотров: 69; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!