Г.В.Ф. Гегель об аналитической философии, современной системе псевдофилософских систем методологической сердцевиной которых является чистый скептицизм – высшая форма софистики
Доклад: «Четвёртый закон диалектики. Дазайн и экономика постмодерна». 21.01.2021
ГЛАВА II. ФУНДАМЕНТАЛЬНЫЙ ТЕЗИС И АНТИТЕЗИС ПОСТГЕГЕЛЬЯНСКОЙ ФИЛОСОФИИ И ЭКУМЕНИСТИЧЕСКОЙ ТЕОЛОГИИ ОТ ЭМПИРИОКРИТИЦИЗМА ДО ОБЪЕКТНО—ОРИЕНТИРОВАННОЙ ОНТОЛОГИИ
Рассудочная и разумная форма диалектики как граница, различающая чистый скепсис от спекулятивной идеи высшей диалектики
Три основных закона диалектики сформулировал Фридрих Энгельс в работах «Диалектика природы»:
«Диалектика как наука о всеобщей связи. Главные законы: превращение количества и качества — взаимное проникновение полярных противоположностей и превращение их друг в друга, когда они доведены до крайности, — развитие путем противоречия, или отрицание отрицания,— спиральная форма развития[1]».
В работе «Анти—Дьюринг» ведя речь о диалектическом законе отрицания отрицания Ф. Энгельс критикует запутанный идеализм Г.В.Ф. Гегеля на примере единства индивидуальной и общественной собственности: «Собственность, в одно и то же время и индивидуальная и общественная, — эта туманная уродливость, эта нелепица, получающаяся из гегелевской диалектики, эта путаница, эта глубокомысленная диалектическая загадка, которую Маркс предоставляет разрешить своим адептам[2]».
Возникает конкретный вопрос, почему идеализм Г.В.Ф. Гегеля казался тёмным и запутанным классикам марксизма, а именно Ф. Энгельсу, который сформулировал три закона диалектики? Данная проблема может оказаться центральной в том числе и в контексте основного вопроса философии о первичности материи и сознания.
Здесь имеет смысл обратиться к труду Г.В.Ф. Гегеля, в котором философ использует само слово «диалектика» достаточно часто и определяет это понятие в тесной связи с понятием скепсиса.
Во второй книге лекций по истории философии Г.В.Ф. Гегель обращается к Платону для выделения рассудочной и разумной форм диалектики:
Для оправдания этого отношения они крепко держались, в особенности, вышеуказанной платоновской всеобщности и соединяли с нею также и платоновскую диалектику[3].
Г.В.Ф. Гегель выделяет школу новоакадемиков в которой покой абсолютной идеи должен перейти в движение мышления: «Самосознание предъявило им большие требования, — действительность стала вообще заявлять свои права по отношению к всеобщности, и покой идеи должен был перейти в движение мышления».
Академия эволюционировала в школу скептицизма.
«Академия, таким образом, не продолжала долго свое существование, а перешла, собственно говоря, в последней стадии своей эволюции в скептицизм, который просто признавал лишь то, что мы лишь субъективно считаем истинны»; скептики, таким образом, отрицали вообще существование объективной истины.
Скептицизм, таким образом, и направлен против рассудочного мышления, которое признает определенные различия последними, сущими различиями. Но само логическое понятие и есть эта диалектика скептицизма, ибо та отрицательность, которая отличает скептицизм, входит также в состав истинного знания идеи. Различие между скептицизмом и этим знанием заключается лишь в том, что скептик успокаивается на этом отрицательном результате и не идет дальше: «то—то и то—то содержит в себе противоречие, само себя разрушает и, значит, не существует». Но этот результат, как лишь отрицательный, сам в свою очередь является некоей односторонней определенностью, противостоящей положительному результату, т. е. скептицизм поступает лишь как абстрактный рассудок. Он не замечает, что это отрицание есть внутри себя также и некое определенное утвердительное содержание, ибо оно, как отрицание отрицания, есть соотносящаяся с собой отрицательность, и более точно — бесконечное утверждение. Таково в своем совершенно абстрактном выражении отношение между философией и скептицизмом. Идея, как абстрактная идея, есть нечто инертное, косное; истинна она лишь постольку, поскольку она постигает современный скептицизм представляет собою субъективность, и пустую гордыню сознания, которые, правда, непреодолимы, но не для науки и истины, а для себя, для этой субъективности. Ибо последняя не хочет идти дальше утверждения: «это я считаю истинным; мое ощущение, мое сердце является для меня последней инстанцией». Здесь, таким образом, идет речь лишь об уверенности, а не об истине; это, впрочем, в наши дни больше уже не называется скептицизмом. Но убеждение данного единичного субъекта ничего не доказывает, как бы ни было возвышенно то, что высказано в этом убеждении.
Так как, с одной стороны, нам говорят: истина ведь и является лишь убеждением другого человека, а i другой стороны, собственное убеждение, которое ведь тоже есть некое «лишь», ставят высоко, то мы должны оставить субъекта при этом его высокомерии, а затем и смирении. Ибо он думает, например, что положение: «все ложно», утверждая ложность всех других положений, утверждает также и ложность самого себя и, таким образом, само себя ограничивает. Таким образом, относительно всех скептических положений мы должны твердо помнить, что мы вовсе не утверждаем, что они истинны, ибо мы говорим, что они могут сами себя опровергать, так как их ограничивает то, о чем они высказаны». Принципом скептицизма является, следовательно, следующее положение: всякому основанию противостоит одинаково сильное противоположное основание. Под противоположными же основаниями мы подразумеваем не необходимо утверждение и отрицание, а вообще те основания, которые сталкиваются друг с другом».
Тем не мене Ф. Энгельс признавал конструктивную функцию разделения разума и рассудка у Г.В.Ф. Гегеля: Ф. Энгельс отмечал, что «… гегелевское различение [разума и рассудка], согласно которому только диалектическое мышление разумно, имеет известный смысл»; он указывал также что «… диалектическое мышление… имеет своей предпосылкой исследование природы самих понятий…»[4]
Г.В.Ф. Гегель об аналитической философии, современной системе псевдофилософских систем методологической сердцевиной которых является чистый скептицизм – высшая форма софистики
Скептицизм завершил точку зрения субъективности всякого знания тем, что он вообще на место бытия, говоря о знании, поставил выражение «кажимость». Этот скептицизм выступает как нечто чрезвычайно импонирующее, к чему мы должны относиться с большим почтением. Во все времена он считался и еще и теперь считается опаснейшим и даже непобедимым противником философии, так как он является искусством, разлагающим все определенное и показывающим его нам в ничтожности, так что кажется, будто он сам по себе должен быть признан непобедимым, и различие убеждений зависит лишь от того, как отдельный человек решает для себя вопрос, сделаться ли ему сторонником скептицизма или какой—нибудь положительной догматической философии. И верно то, что результатом скептицизма является разложение истины и, значит, всякого содержания; его результатом является, следовательно, полное отрицание. мы должны также согласиться с тем, что скептицизм непобедим, но непобедим он лишь субъективно, в отношении отдельного человека, который может упорно отстаивать ту точку зрения, что ему нет никакого дела до философии, и признавать лишь отрицание[5]. Скептицизм с этой точки зрения кажется чем—то таким, против чего ничего не поделаешь, и получается представление, что никак нельзя преодолеть человека, бросившегося в объятия скептицизма, и что другой поэтому может лишь спокойно оставаться при своей философии лишь потому, что он ничего знать не хочет о скептицизме; он так, собственно, и должен поступить, так как ведь скептицизм все равно не может быть опровергнут. Само собою разумеется, что если бы мы только уклонялись от встречи со скептицизмом, то он на самом деле не был бы побежден, а продолжал бы существовать и занимал бы более выгодную позицию. Ибо положительная философия предоставляет ему существовать наряду с нею; скептицизм же, напротив, агрессивен по отношению к ней, так как он сознает, что он имеет возможность победить ее, а она сознает, что не может его победить.
Скептицизм поступает как абстрактный рассудок и лишь признает существование противоположных мнений.
Мы, разумеется, должны согласиться с тем, что если кто—нибудь хочет во что бы то ни стало быть скептиком, то его нельзя переубедить или заставить принять положительную философию, точно также как мы не можем заставить стоять парализованного с головы до ног человека. Скептицизм в самом деле является таким параличом, бесплодностью истины, которая может добраться лишь до самой уверенности, но не в силах добраться до уверенности во всеобщем, застревает лишь в отрицательном и в отдельном самосознании[6].
Держаться в пределах единичного, — это именно и есть воля единичного; удержать его от этого никто не в состоянии, ибо само собою разумеется, что никого нельзя выгнать из голого ничто. Совсем другое дело — мыслящий скептицизм, суть которого состоит в том, чтобы показывать, что все определенное и конечное представляет собою нечто шаткое. Точнее отношение скептицизма к философии состоит в том, что он является диалектикой всего определенного.
Можно показать конечность всех представлений об истине, так как они содержат в себе отрицание и, следовательно, противоречие. Обычное всеобщее, бесконечное не составляет исключения, ибо всеобщее, противостоящее особенному, неопределенное, противостоящее определенному, бесконечное, противостоящее конечному, есть именно лишь одна сторона и, как таковая, есть тоже лишь нечто определенное. Скептицизм, таким образом, и направлен против рассудочного мышления, которое признает определенные различия последними, сущими различиями. Но само логическое понятие и есть эта диалектика скептицизма, ибо та отрицательность, которая отличает скептицизм, входит также в состав истинного знания идеи. Различие между скептицизмом и этим знанием заключается лишь в том, что скептик успокаивается на этом отрицательном результате и не идет дальше: «то—то и то—то содержит в себе противоречие, само себя разрушает и, значит, не существует»[7].
Но этот результат, как лишь отрицательный, сам в свою очередь является некоей односторонней определенностью, противостоящей положительному результату, т. е. скептицизм поступает лишь как абстрактный рассудок. Он не замечает, что это отрицание есть внутри себя также и некое определенное утвердительное содержание, ибо оно, как отрицание отрицания, есть соотносящаяся с собой отрицательность, и более точно — бесконечное утверждение. Таково в своем совершенно абстрактном выражении отношение между философией и скептицизмом. Идея, как абстрактная идея, есть нечто инертное, косное; истинна она лишь постольку, поскольку она постигает себя как живую. Это происходит тогда, когда она диалектична внутри себя, чтобы снимать с себя косный покой и изменяться. Таким образом, если философская идея диалектична внутри себя, то она является такой не случайно; скептицизм, наоборот, пользуется своей диалектикой случайным образом, наталкиваясь на тот или иной материал, он показывает, что последний отрицателен внутри себя.
2.3. Наивный диалектический материализм Ф.Энгельса в трёх законах диалектики
Фридрих Энгельс, а за ним последующие материалисты, позитивисты, аналитические философы, феноменологии, структуралисты не учли один важнейший момент философии Г.В.Ф. Гегеля, который составляет и является сущностью гегелевской философской системы, которая содержит в себе все предыдущие и последующие философские системы как момент. Данный тезис доказывается историософской практикой, единственная философская система, построенная на гегельянстве – марксизм изменила ход мировой истории.
Теперь необходимо попытаться проанализировать самую главную проблему взаимодействия истины и отрицания её существования в форме скептицизма. Эта форма по сути и есть колебание оперирующего конечными данностями эмпирического рассудка между пустыми диалектизмами и риторическим жонглированием противоположностями с одной стороны и конкретной связи явлений которое можно назвать истиной объекта с другой.
Именно это и показывает Г.В.Ф. Гегель в своём анализе: «скептицизм не представляет собою такого эмпирического способа рассуждения, а содержит в себе некое научное определение. Его тропы имеют предметом своего опровержения понятие, самую сущность определенности, и его опровержение определенного является исчерпывающим. В этих моментах скептицизм хочет доказать свою правоту, и скептик видит в этом воображаемое величие своего индивидуума. Эти тропы показывают наличие более высокой культуры диалектического сознания в развитии аргументации, чем мы это встречаем в обычной логике, в логике стоиков и канонике Эпикура. Эти тропы суть необходимые противоположности, в которые впадает рассудок. В особенности прогресс до бесконечности и предпосылка непосредственного знания часто встречаются еще и в наше время (см. выше стр. 408—409)[8].
Скептический рассудочный анализ с одной стороны готов расщепить материю на кварки, проникать когнитивным рецептором в самые глубокие парадоксы существования, но с другой стороны скептицизм релятивизирует все без исключения начала классической науки, показывая стихийную диалектичность рассудка скептика. Это можно проследить как в структуре научных революций Т. Куна, так в структуре философских революций постгелевской философии.
Таков вообще способ рассуждения скептиков; он имеет величайшее значение. Так как скептическое сознание обнаруживает во всем непосредственно принимаемом, что оно не представляет собою ничего прочного, ничего существующего само по себе, то скептики подвергли рассмотрению все особенные определения отдельных наук и показали, что они не представляют собою ничего прочного. Таким путем скептицизм, несомненно, находит себе применение против конечного[9].
Почему Г.В.Ф. Гегель применяет такое словосочетание как «величайшее значение» в отношении способа рассуждения скептиков? Именно потому, что именно из этого скептицискского принципа «относительности» ко всем предельно—всеобщим категориям бытия и сознания и начинается по существу постмодерн. Именно Г.В.Ф. Гегелем был осознан постмодерн в его гносеологическом гомеостазисе, в его абсолютной относительности всего и вся и в первую очередь классической морали. Принцип релятивизирующего подобно логической эрозии принципа всеотрицающего сомнения по поводу любого утверждения не имеет ничего общего со здравым научным скепсисом, с разумным «учёным незнанием» трансцендентного. Однако Г.В.Ф. Гегель ошибочно, на мой взгляд, считал, что любую трансцендетность можно «снять» развитием диалектического понятия и скептик просто не может синтезировать разумом «положительную диалектику», которая по сути есть сознающая себя истина в конкретной связи явлений в конкретном субъективном сознании. Скептик же может лишь указывать на стихийные взаимодействия противоположностей и аргументировать удобные ему тезисы. Это Г.В.Ф. Гегель называл «отрицательной диалектикой»:
«Но какой бы силой ни обладали эти моменты его отрицательной диалектики против догматического рассудочного сознания в собственном смысле, однако его нападки на истинно бесконечное спекулятивной идеи столь же слабы и неудовлетворительны, сколь сильны его возражения против рассудочного сознания»[10].
Как видно, Г.В.Ф. Гегель разделяет рассудочный дедуктивный метод умозаключения и отрицательную диалектику скептицизма. Позднее оказалось, что под этим термином «отрицательная диалектика скептицизма» можно понимать практически всю постгегельянскую философию, которая также выстраивала тотальную деконструкцию логоцентризма, логику смысла, когерентные теории истины вокруг именно этой самой отрицательной диалектики скептицизма. Именно эту смутную, тёмную, очень неясную для интеллектуального простого обыденного мышления отрицательную диалектику и выделил Г.В.Ф. Гегель в качестве некоей осадочного «шлака» мышления, некоей пробуксовки пресловутых жерновов диалектики, в которую упирается пытающийся понять истину вечно сомневающийся разум скептика и отрицающий истинность любого тезиса.
Именно такую отрицательную диалектику не заметил и не развил Ф. Энгельс в своих знаменитых трёх законах диалектики, просто не поняв, что под этой отрицательной диалектикой Г.В.Ф. Гегель имел ввиду. Такое вульгарное понимание перекочевало ровно как в западную аналитическую философию, так и в советский диалектический материализм. Этот важнейший пункт если и был разобран в каких—то трудах Поля Рикёра в его «Конфликте интерпретаций» или в «Зеркале природы» Р. Рорти, то не в сущностном когнитивном углублении в методологию гегелевской диалектики, а по касательной асимптоте «общедогматической» рефлексии системы Г.В.Ф. Гегеля.
Однако если не игнорировать собственно сущностную глубину, которую условные вульгарные идеалисты (позитивисты) и материалисты и попытаться понять, что же имел ввиду Г.В.Ф. Гегель под «отрицательной диалектикой» мы необходимо приходим к тому, что философ определяет как «спекулятивную идею»
«Ибо что касается самой спекулятивной идеи, то она как раз и не представляет собою чего—то конечного, определенного, она не страдает той односторонностью, которая имеется в вещи; она, напротив, имеет абсолютно отрицательное в самой себе, она кругла внутри себя, содержит в самой себе это определенное и его противоположность в их идеальности».
Как видно, что именно в этом тексте, как ни в каком другом, ни в «Науке логики», ни в «Энциклопедии философских наук» Г.В.Ф. Гегель наиболее ясно говорит именно о том, что Ф. Энгельс позднее формулировал как законы диалектики. Как известно, сам Ф. Энгельс высоко оценивал «Лекции по истории философии» и именно он оказал решающее влияние на формулирование им законов диалектики. К. Маркс к этому имел ещё более опосредованное отношение, поскольку уделял больше внимания экономическим исследованиям, а не гносеологии.
Мы видим, что Г.В.Ф. Гегель напрямую говорит «о единстве противоположностей», что и могло натолкнуть Ф. Энгельса на формулирование первого закона диалектики о единстве и борьбе противоположностей:
«Поскольку эта идея, как единство этих противоположностей, сама в свою очередь есть некое определенное по отношению к стоящему вне ее, она открыта силе отрицательного; можно даже сказать, что в том—то и состоит ее природа и реальность, что она тотчас же приводит в движение самое себя, так что она, как определенная, снова полагает себя в единство с противоположным ей определенным и организует себя, таким образом, в целое, исходный пункт которого в свою очередь сливается воедино с конечным результатом. Это тожество представляет собою нечто другое, чем тожество рассудка».
Какое иное тождество здесь имел ввиду Г.В.Ф Гегель и почему именно его не уловил Ф. Энгельс, назвав это пустым умствованием и тёмным идеализмом. Попытаемся дать свой ответ на этот вопрос в следующем параграфе.
2.4. Четвертый закон диалектики: отрицание скептицизма через бесконечное утверждение развивающийся диалектики
Итак, что же можно назвать «положительной диалектикой» развития понятия, развёртывающейся гегельянской абсолютной идеи в противовес «отрицательной диалектики» скептицизма? Мы можем назвать это тем самым, что и называется собственно самым главным и ключевым в системе Г.В.Ф. Гегеля – разум как таковой, разум, который есть тождество конечно и бесконечного, разум схватывающий единство и борьбу конечных категорий рассудка в понятии, в истинной связи сущности в явлениях.
Формальная аристотелева логика методологически обслуживает феноменологическую область бытия, физический мир, царство количества, тогда как гегелевское понятие синтезируют универсальные начала основных концепций современного естествознания.
Скептицизм очень условно, но очень точно можно сравнить с человеком, который оказался помещен в виртуальную игру. Представим, что этот человек начинает отрицать существование как такового, апеллируя к тому, что всё вокруг виртуальное, относительное, призрачное. Конечно же в этом случае интенсивность экзестенциальности виртуального пространства будет стремиться к нулю, но это стремление никак не отрицает существование реального мира. Отрицая истину как таковую скептицизм конституирует принцип всеотрицающего сомнения относительно любых противоположностей, во всех комбинациях. Лукавый дух скептицизма носится над противоположностями и лишь чешет разум, который покрылся коростой непонимания.
«Способ действия скептицизма в своем опровержении разумного состоит, следовательно, вообще в том, что он превращает последнее в нечто определенное, всегда привносит сначала в разумное некое конечное определение мысли или некое понятие отношения, за которое он цепко держится, но которого вовсе нет в бесконечном, а затем он аргументирует против этого определения или понятия; т. е. он сначала ложно понимает разумное, а затем опровергает его. или, говоря иными словами, он сначала покрывает разумное коростой, чтобы затем иметь возможность чесаться[11]».
В чём суть этой «коросты», которой покрывается разум? Всё предельно просто: если разум не соединяется с истиной в процессе познания, он проваливается в ничто, зацикливается в парадоксе, застывает в противоречии и самоунистожается в нём. Скептицистский рассудок может сформулировать тексты, который будет предельно правдоподобен по форме, но глубоко софистичен сути, содержать в своей основе тонкие софизмы, как формально—логические в классическом аристотелевском смысле, так и диалектические. Не всякая диалектика софистика, так вот под «коростой» разума, под «отрицательной диалектикой» Г.В.Ф. Гегель в этом важнейшем анализе скептицизма подразумевает именно стихийную, софистичную, вульгарную диалектику.
Именно на эти как бы два «когнитивных потока» и разделяется познающее сознание, на условно проникающий в истину и на растекающийся в ничто, в суетное непонимание:
«Скептическое самосознание и является таким раздвоенным сознанием, для которого, с одной стороны, движение есть запутывание своего собственного содержания; это сознание как раз и есть все уничтожающее движение, когда совершенно случайно и безразлично для него, на что именно оно наткнется в нем; сознание действует согласно законам, которые оно не считает истинными, и представляет собою совершенно эмпирическое существование[12]».
Далее мы видим в этих важнейших для всей мировой философии рассуждениях самое важное замечание Г.В.Ф. Гегеля относительно скептицизма. Скептицизм как высшая форма софистики, отрицательная диалектика, содержится в положительной диалектике как момент.
«Поскольку скептицизм ограничивается этим, он является моментом самой философии, которая, относясь одинаково отрицательно к обоим, признает их истинными лишь в их снятости. Но скептицизм полагает, что он достигает большего; он хвалится, что рискнул напасть на спекулятивную идею и одержал над нею верх, а между тем она, наоборот, пошла дальше его, так как она содержит его в себе как момент[13]». Это значит, что стихийная диалектика конечных эмпирических рассудочных категорий в стихийно схваченных противоположностях как бы достраивается разумом в синтезе понятия, который познает эти противоположности в себе и для себя созерцая их в единой истинной конкретной сущностной связи. Внешняя конкретность эта выражается в точных закономерностях начал наук, математики, физики, логики. Биноминальные коэффициенты по существу есть развёртывание гегелевского разумного понятия глубинного принципа дифференцирования как такового.
Скептическое сознание отрицает любые закономерности и поэтому коррумпирует как таковую математику и логику и ввергает точную фундаментальную науку в анархию постмодерна. Это происходит ровно из—за примитивного желания скептика вместо того чтобы познать истину (понять бином Ньютона, интеграл К. Гаусса, формулу Л. Эйлера) скептик релятивизирует подходы к ней. Он начинает играть противоположностями, вместо поиска решения той или иной проблемы. Таким образом, скептицизм паразитирует на знании, заграждая путь познания тем, кто хочет познать истину. И данную стихийную вульгарную, отрицательную диалектику скептицизма разумная, положительная диалектика содержит в себе как момент. То есть, говоря простыми словами жонглирование быстрым рассудком скептика понятно диалектичному разуму.
Дата добавления: 2021-03-18; просмотров: 102; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!