Юность Александра Македонского 3 страница
Все теперь ждали, как слепой певец изобразит этого врага басилеев.
Аэд взял кифару и запел. Чтобы угодить своим слушателям, он изображал Терсита необычайным уродом:
Самый он был безобразный из всех, кто пришел к Илиону:
Был косой, хромоногий, сходились горбатые сзади
Плечи на узкой груди. Голова у него поднималась
Вверх острием и была только редким усеяна пухом.
Последние слова были покрыты громким хохотом. Среди здоровых и сильных гостей образ Терсита казался особенно смешным.
Но когда аэд перешел к речи Терсита, часть гостей, сидевших на левой нижней половине стола, перестала смеяться. Послышались даже сдержанные, одобрительные возгласы… «Чем ты опять недоволен, Атрид, и чего ты желаешь?» – спрашивал Терсит Агамемнона:
– Золота ль хочешь еще, чтоб его кто‑нибудь из троянских
Конников вынес тебе для выкупа сына, который
Связанным был бы, иль мной приведен, иль другим из ахейцев?
«Вот и я тоже, – забывшись, громко произнес лохматый, бедно одетый человек, сидевший на нижнем конце стола, – привел локрийского вождя на ремне в наш лагерь. Все их племя собирало золото для его выкупа. А много ли я получил?»
Но он внезапно замолчал, когда заметил устремленный на него грозный взгляд хозяина дома…
А речь Терсита, о которой пел аэд, становилась все дерзостней. Терсит призывал народ покинуть Агамемнона и вернуться домой:
– Слабые, жалкие трусы! Ахеянки вы, не ахейцы!
Едем обратно домой на судах! А ему предоставим
Здесь же добычу свою переваривать! Пусть он увидит,
Есть ли какая‑нибудь и от нас ему помощь, иль нету.
Голос аэда звучал грозно и громко. Словно невидимая стена разделила гостей: верхний конец стола во главе с хозяином дома мрачно молчал, на нижнем шептались, у многих разгорелись глаза. Аэд почувствовал, что пора ослабить впечатление, произведенное речью Терсита. Он стал рассказывать, как против Терсита выступил хитроумный вождь Одиссей, которого за его ум ценили больше других ахейских вождей:
– Глупый болтун ты, Терсит, хоть и громко кричишь на собраньях!
Смолкни, не смей здесь один нападать на царей скиптроносных.
Одиссей напомнил собранию, что во время войны твердая власть единого начальника необходима:
– Царствовать все сообща никогда мы, ахейцы, не будем,
Нет в многовластии блага, да будет единый властитель!
Обращаясь к Терситу, он закричал:
«Брось‑ка ты лучше трепать языком про царей на собраньях,
Их поносить всенародно и день ожидать возвращенья…»
– Молвил и скиптром его по спине и плечам он ударил.
«Странное доказательство своей правоты, – пробормотал тот гость, который прежде вспоминал, как он захватил в плен локрийского вождя, – дубиной можно доказать все, что угодно». Певец и сам чувствовал, что посрамление Терсита вышло неполным. Боясь разгневать знатных слушателей, он всячески старался теперь показать представителя народа жалким и смешным трусом:
Сжался Терсит, по щекам покатились обильные слезы;
Вздулся кровавый синяк полосой на спине от удара
Царского скиптра златого, и сел он на место в испуге,
Скорчась от боли и тупо смотря, утирал себе слезы,
Весело все рассмеялись над ним…
Образ воина в латах, утирающего слезы кулаками, казался действительно смешным. Знатные гости громко захохотали, послышались крики одобрения. Хозяин сам налил огромный дорогой кубок лучшего вина и послал его аэду.
Когда пир был окончен, гость, сидевший на нижнем конце стола, взялся проводить певца в отведенное ему для ночлега место. Перед дверью слепец споткнулся о собаку. «Осторожнее, не упади, – сказал аэду спутник, поддерживая его за локоть, – ты и так сегодня достаточно замарал себя, угождая басилеям и стараясь опорочить честного Терсита. Дар песен ведь дан тебе от богов, чтобы радовать людей, славить красоту и правду».
Певец засмеялся. «Не для сегодняшних слушателей слагаю я свои песни, – отвечал он. – Мои песни поет народ, и народ сохранит их для грядущих поколений. Речи Терсита в моей песне расскажут им, как жили и что думали простые люди наших дней, а пока пусть басилеи смеются над его худобой и лысой головой, заостренной кверху».
Троянский конь
(М. Н. Ботвинник)
Ночь была морозная. Сильный ветер с моря продувал насквозь маленькую, наскоро сколоченную хижину. Генрих Шлиман и его жена – гречанка София, несмотря на поздний час, не могли уснуть. Холод был такой сильный, что от него нельзя было укрыться ни под какими одеялами. Даже Шлиман, много лет живший в Петербурге и привыкший к русским морозам, не мог заснуть в такую погоду.
…Была зима 1873 года. Уже второй год жили Шлиманы в глухом уголке Турции, занимаясь раскопками холма Гиссарлык. Само название холма подсказывало, что копать надо именно здесь. «Гиссарлык» по‑турецки означает «место развалин». Местность очень походила на ту, где, по описанию Гомера, находилась древняя Троя, или, как ее иначе называли греки, «Священный Илион». На востоке от холма высилась лесистая гора Ида, с запада протекала река Скамандр, также описанная Гомером. В нескольких километрах виднелись Эгейское море с небольшим заливом и Геллеспонт – нынешние Дарданеллы – пролив, ведущий в Мраморное море.
Шлиман и его жена сидели закутавшись у небольшого очага и тихо беседовали: «Возьми книгу, София, – попросил Шлиман, – и прочти о гибели Трои». София открыла старинную толстую книгу и стала читать вслух:
«Весь ахейский лагерь гудел. Чинили корабли, рассохшиеся от долгого пребывания на берегу, снимали палатки. Кричали воины, ревел скот, рыдали пленницы, которых гнали к чернобоким кораблям. Перед самым заходом солнца все было погружено на суда, подняты якоря, загремела дружная песня гребцов, и ахейские корабли покинули гавань. Скоро из глаз скрылась крепкостенная Троя, и лишь покрытая лесом гора Ида, освещенная последними отблесками заката, долго еще виднелась на темневшем горизонте.
С первыми лучами солнца во дворец троянского царя, старца Приама, прибежал вестник. Он принес удивительную новость: враги, так долго и упорно осаждавшие Трою, неожиданно уплыли, потеряв, очевидно, надежду на захват города. Но вестник не решился подойти к покинутому лагерю, так как видел издали какое‑то огромное деревянное сооружение, одиноко черневшее на песчаном берегу.
По распоряжению Приама были посланы люди, чтобы разведать, совсем ли покинули ахейцы берег и нет ли здесь какой‑либо хитрости. Посланные вернулись и донесли, что враги сожгли и разрушили все остатки лагеря.
“Ясно, что теперь они уже не вернутся”, – сказал стоявший тут же Эней – родственник Приама, один из самых храбрых троянских воинов. Разведчики рассказали также, что на берегу стоит огромное деревянное изображение коня – единственное, что осталось на место долгой стоянки врагов, если не считать многих куч мусора. Когда в городе стало известно, что осада снята и губительная война, стоившая обеим сторонам стольких жертв, прекратилась, все жители выбежали за ворота в поле. На этом обширном поле почти ежедневно десять лет бились греки и троянцы. Теперь все оно было покрыто народом. Радостно шумя, троянцы приблизились к покинутому лагерю. Всем хотелось взглянуть на места, где стояли палатки знаменитых ахейских вождей. Толпа в изумлении окружила громадного коня: зачем нужен был ахейцам этот деревянный копь, почти с гору величиной, почему они оставили его здесь на берегу? В толпе возникли споры.
Один из молодых воинов, в плаще, с копьем в руке и щитом за спиной, без шлема, горячился больше всех: “Ахейцы уже не раз хотели бежать из‑под Трои. Они не меньше нашего устали от десятилетней войны. Раньше их пиратским шайкам удавалось грабить наше побережье, убивать мужчин и увозить наши богатства. Они думали, что, объединив много племен, они захватят и Трою. Но не тут‑то было. На этот раз им не посчастливилось. Они уже не вернутся. Коня же надо перевезти в Трою и поставить на священном холме. Пусть он напоминает грядущим поколениям о наших славных делах”.
Воину так же горячо возражал седобородый старик: “Зачем нам тащить в город такую громаду? Лучше сжечь его или сбросить в море. Забавно будет посмотреть, утонет он или поплывет”. Троянский царь Приам слушал эти споры молча. Он не знал, на что решиться.
В этот момент, расталкивая толпу, к Приаму приблизились несколько пастухов. Они вели худого, оборванного юношу. Он был весь измазан тиной и болотным илом. Под глазом у него был синяк, вся спина и плечи в кровоподтеках и царапинах. Руки его были скручены за спиной. Он шел понуря голову, подталкиваемый пинками пастухов. Когда вся группа приблизилась к царю, один из пастухов резким толчком поставил пленника на колени.
– Кто ты такой? – спросил Приам.
– Я несчастный ахеец Синон, – ответил пленник, – мой старый враг, хитроумный Одиссей задумал погубить меня. Ахейцы, утомленные войной, давно хотели отплыть от ваших негостеприимных берегов, но мешали противные ветры. Жрецы сказали, что боги требуют человеческой жертвы, иначе ветры не утихнут и никто не вернется домой. Одиссей указал на меня. Все были рады спастись, пожертвовав одним человеком. Накануне дня жертвоприношения я бежал из‑под стражи и скрывался в болотах. Сегодня на рассвете я увидел, что лагерь ахейцев опустел, и выбрался из своего убежища. Ваши люди схватили меня, когда я брел по равнине к Трое. Мне теперь закрыт путь домой, и я надеялся, что найду у вас или новую родину, или смерть.
Эней, стоявший рядом с басилеем, спросил:
– Скажи нам, перебежчик, зачем ахейцы построили это чудище да еще оставили его нам. – И он указал на высившуюся громаду коня.
Синон отер лицо и заговорил снова:
– Этого коня ахейцы построили в дар богине Афине и нарочно оставили здесь. Сейчас я открою вам тайну, которая принесет Трое огромную пользу. Может быть, за это вы пощадите меня и дадите приют жалкому беглецу, лишенному отечества. Ахейцы рассчитывали, что вы уничтожите это чудовище и тем навлечете на себя гнев богини. Было предсказание: если этот посвященный Афине конь будет в Трое, неприступным сделается город троянцев, а ахейцы в будущих войнах потерпят поражение. Вот почему греки не жалели трудов и старались сделать коня таким огромным, чтобы он не мог пройти в ворота города.
Приветливо смотрели теперь троянцы и сам Приам на жалкого пленника. Царь приказал развязать ему руки, и, подняв их к небу, Синон сказал: “Клянусь всеми богами Олимпа, что все сказанное мною – истинная правда! Пусть мне не жить, если клятва моя – ложь!” Пастухи, доставившие пленника, выступили вперед, рассчитывая на щедрую награду.
– Зачем вы слушаете этого обманщика? – раздался громкий голос. Все обернулись. С высокого холма, на котором стоял храм морского бога, колебателя земли Посейдона, быстро сбегал почитавшийся всеми троянцами за мудрость жрец Лаокоон. В руке он держал боевое копье, волосы его развевались от быстрого бега. За ним едва поспевали оба его сына. – Что за безумие овладело вами, – крикнул он, расталкивая толпу, – неужели вы верите, что ахейцы ушли совсем. Вы верите шпиону, подосланному врагами, и хотите втащить это деревянное чудище в город. Что вы, слепые? – и обернувшись к стоявшим в растерянности пастухам, он повелительно крикнул:
– Ну‑ка, быстрее несите сюда хворост. Посмотрим, как горит это сооружение.
– Стоит ли так торопиться, – возразил Приам.
– А что же мешкать? Мне противно и страшно все, сделанное руками ахейцев, – и с этими словами Лаокоон метнул свое копье в коня. Со свистом пролетело пущенное могучей рукой копье и впилось в бок чудовища. Странный звон раздался внутри коня.
Но в этот момент вспенилось море, и на поверхности его показались две огромные змеиные головы. Змеи быстро приближались к берегу, оставляя за собой след в волнах. Выбравшись на берег, извиваясь блестевшими на солнце кольцами, змеи кинулись на сыновей Лаокоона. Все в страхе побежали. Особенно быстро бежал Синон. Лицо его исказилось от ужаса. Ему казалось, что змеи гонятся именно за ним. Несчастный Лаокоон бросился на помощь к детям. Змеи охватили своими огромными кольцами сыновей и отца. Вмиг все трое были задушены, а змеи, не тронув больше никого, проскользнули в храм Афины и скрылись там в ногах статуи богини.
Все стояли пораженные страхом.
– Оскорбитель святыни понес наказание по заслугам. Ведь он хотел уничтожить священный дар, поднесенный Афине, – закричал Синон, увидев, что опасность миновала. Эти слова убедили суеверных троянцев. Гибель Лаокоона показалась им знамением свыше.
Все теперь спешили втащить коня в город. Под чудовище подвели колеса, веревками обвязали огромное тело. Как и предупреждал Синон, конь не проходил в ворота, и пришлось ломать часть стены. Наконец, он был поставлен в крепости возле храма Афины. Радостно провели вечер троянцы. Песни и веселье не смолкали до поздней ночи. Наконец, валясь с ног от усталости и выпитого вина, жители разошлись по домам. Лишь небольшая стража осталась у ворот и у пролома в стене. Глубокий сон охватил всех.
В это время далеко в открытом море в ночной мгле вспыхнул огонь. Это был сигнальный фонарь на корме корабля Агамемнона. Ахейцы лишь сделали вид, что навсегда покидают троянский берег. Когда наступила ночь, весь ахейский флот повернул обратно к Трое, и войско в полном молчании стало высаживаться на берег.
В Трое было тихо, но как только в море засветился сигнальный фонарь, чья‑то темная фигура скользнула к храму богини Афины, около которого стоял деревянный конь. Закутанный в плащ человек приблизился к коню и постучал три раза в деревянный бок. Внутри чудовища опять послышался звон, а затем приглушенный голос спросил:
– Это ты, Синон?
– Выходите быстрее, – отвечал стучавший. – Агамемнон с корабля подает сигнал о высадке наших войск.
Из коня один за другим стали выскакивать воины, стараясь не звенеть медными доспехами. Затем весь ахейский отряд, во главе которого стоял Одиссей, придумавший эту военную хитрость, в полной тишине двинулся к воротам. Сонная стража, никак не ожидавшая нападения из города, была перебита раньше, чем успела поднять тревогу. Ворота широко раскрылись, и ахейское войско, высаженное с кораблей, подобно многоводному потоку, прорвавшему плотину, беспрепятственно вливалось в спящую Трою.
Пожар быстро охватил город. Пламя, вздымавшее к небу тучи багровых искр, отражалось в водах залива, освещая ряды ахейских судов. Сонные жители, застигнутые в постелях, были беспомощны. Среди рушившихся домов небольшие кучки троянцев бились с врагами на узких улицах. Перевес был явно на стороне ахейцев, так как троянцы были захвачены врасплох. Уже был взят высокий дом Приама, один за другим гибли защитники города. Начались грабежи и убийства. Когда рассвело, на месте Трои виднелись лишь дымящиеся развалины, среди которых бродили в поисках добычи ахейские воины. По направлению к греческим кораблям вдоль берега брели толпы пленниц со связанными руками, подгоняемые победителями, взявшими, наконец, Трою».
София закрыла книгу.
– Ты знаешь, София, – поднял голову Шлиман, – мало кто верит сейчас в то, что действительно была троянская война, даже в то, что существовал когда‑то город Троя. Но я уверен, что события, описанные древними, не просто досужий вымысел поэта, а быль о прошлом греческого народа. Разыскать древнюю Трою, доказать истинность всего рассказанного древними поэтами стало с детских лет целью моей жизни. Множество препятствий стояло на моем пути, но я преодолел их. Осталось последнее: вырвать из недр Гиссарлыка скрытые там памятники истории. Над моими усилиями смеются многие ученые, но я верю, что настанет время, когда им придется признать мою правоту. Я найду развалины разрушенной ахейцами Трои.
Уже рассветало. На раскопе появились первые рабочие. Начинался трудовой день.
Для Шлимана это был великий день, оправдавший его упорные поиски. Рабочие отрыли стены, на которых явно виднелись следы пожара. Шлиман был уверен, что он нашел наконец сожженную ахейцами Трою. Раскопки продолжались. Скоро под одной из стен Шлиман и его жена нашли клад драгоценностей. Им удалось обнаружить более восьми тысяч золотых и серебряных вещей, бронзовое оружие и сосуды.
Шлиман не сомневался, что он на верном пути и твердыня троянцев, которая была сожжена ахейцами, засыпана песком, благодаря его усилиям увидела теперь свет, чтобы поведать миру удивительные истории о людях, живших более трех тысяч лет назад.
Многие из предположений Шлимана были неверны. Золотые вещи и город, им найденный, оказались более древними, чем описанное Гомером время троянской войны.
Но в одном он был прав. Его раскопки начали эпоху открытий, заставивших ученых по‑новому отнестись к древним поэмам. В этих поэмах много легендарного, как например рассказы о богах или о змеях, задушивших Лаокоона и его сыновей, но вместе с тем выяснилось, что многое из того, о чем рассказывается в этих народных былинах, правдиво изображает далекое прошлое греческого народа.
Одиссей у лестригонов
(Б. П. Селецкий)
Корабли вошли в тень, падавшую от прибрежных утесов. Острые скалы нависли над морем, как сказочные великаны, протянувшие руки, чтобы схватить добычу. Однако сидевшим на веслах ахейцам было не до красот природы.
Корабли носили на себе следы многодневной бури. У многих не хватало мачт, на некоторых была снесена часть палубы. Гребцы так устали, что не было даже слышно песен, обычно помогавших соблюдать ритм при гребле. На корме переднего корабля у руля стояли два человека. Один из них, в медном панцире, в шлеме, с мечом у пояса, был хитроумный Одиссей – басилей острова Итаки. Другой, маленький, темнолицый человек, закутанный в плащ, был его глашатай Эврибат. Каждый басилей имел своего глашатая. Глашатай от имени басилея созывал собрание, громко объявлял воинам распоряжения предводителя, служил посланником для переговоров с противником.
Одиссей внимательно вглядывался в мрачные утесы.
– Несчастливо идет наше возвращение домой после разрушения Трои, – сказал Эврибат. – Вся дружина надеялась поживиться в пути, нападая на прибрежных жителей. Только в первые дни плавания нам это удалось, когда мы разграбили город Исмар. Но и тогда мы понесли большие потери. А с тех пор только несчастья. Сначала посещение острова великана циклопа Полифема, где мы потеряли шесть спутников, а потом эта страшная буря!
Одиссей, занятый своими мыслями, не слушал товарища.
– Опять нет подходящего места для причала, – пробормотал он и внимательнее стал вглядываться в очертания берега.
– А где мы теперь находимся? – спросил Эврибат, стараясь вызвать Одиссея на разговор.
– Где‑то на краю земли. – Одиссей отвечал неохотно, хотя понимал, что верный друг старается расспросами отвлечь его от печальных мыслей. – Буря занесла нас, очевидно, к великому Океану[7], обтекающему землю. Путешественники рассказывают, что жизнь здесь суровая и люди необычные. Они не сеют хлеба, разводят стада коров, лошадей, питаются молоком и сыром. Они доят кобылиц и делают из их молока вкусный и пьянящий напиток. За это и прозвали их путешественники «гиппомолги» – доильщики лошадей. Люди они справедливые: все у них общее, кроме чаш и мечей. Они любят свободу и храбро сражаются, если на них нападают.
– Странно, час уже поздний, а все еще светло, – заметил Эврибат. Ему хотелось, чтобы Одиссей продолжил свой рассказ об удивительной стране, к берегам которой их занесла буря.
Дата добавления: 2021-01-21; просмотров: 64; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!