Попытка №2: королевич Владислав

Вопрос 2. Существование древнерусской народности и восприятие наследия Древней

Руси как общего фундамента истории России, Украины и Беларуси;

В советское время (а точнее, после 1945 года) в нашей науке утвердилось мнение о том, что в Древней Руси сформировался этнос, который историки назвали древнерусской народностью. Сформировался он в результате слияния всех 12 восточнославянских племенных союзов – словен (ильменских), кривичей (включая полочан), вятичей, радимичей, дреговичей, северян, полян, древлян, волынян, тиверцев, уличей и белых хорватов. Сформировался – и стал общим предком трёх современных восточнославянских этносов – русских, украинцев и белорусов.

Считается, что складыванию единого восточнославянского этноса способствовали: – языковое единство тогдашних восточных славян (формирование единого, общерусского разговорного языка и единого же литературного языка, именуемого в науке древнерусским); – единство материальной культуры; – единство традиций, обычаев, духовной культуры; – достигнутое в конце IX – Х веке политическое единство (объединение всех восточнославянских союзов племен в границах Древнерусского государства); – появление в конце Х века единой религии – христианства в форме православия; – наличие торговых связей между различными областями.

Всё это привело к формированию у восточных славян единого общерусского этнического самосознания. На складывание такого самосознания указывают: – постепенная замена племенных этнонимов общим этнонимом «русь» (для полян факт этой замены зафиксирован в летописи под 1043 годом, для словен (ильменских) – под 1061 годом);

– наличие в XII – начале XIII века единого (русского) этнического самосознания у князей, бояр, духовенства и горожан. Так, черниговский игумен Даниил, приехавший в 1106 году в Палестину, позиционирует себя как представителя не черниговцев, а «всей Русской земли». На княжеском съезде 1167 года князья – главы суверенных государств, образовавшихся после распада Древнерусского государства, провозглашают своей целью защитить «всю Русскую землю». Новгородский летописец при описании событий 1234 года исходит из того, что Новгород – это часть «Русской земли».

Резкое же сокращение после монгольского нашествия связей между северо-западными и северо-восточными землями Древней Руси, с одной стороны, и южными и юго-западными, с другой, а также начавшееся во второй половине XIII века включение сначала западных, а затем и юго-западных и южных земель Древней Руси в состав Великого княжества Литовского, – всё это привело к распаду древнерусской народности и началу формирования на её основе трёх современных восточнославянских этносов.

Из крупнейших политических центров Древней Руси одни находятся в России - Новгород, Смоленск, Ростов Великий, другие - на Украине - Киев, Чернигов, наконец Полоцк - в Белоруссии. При этом только Российское государство было основано той самой династией, которая правила на Киевской Руси. Русские князья и цари до самого конца XVI в. - прямые потомки Рюрика, Игоря, Святослава, Владимира и Ярослава. Политогенез Украины и Белоруссии столь прямой связи с Киевской Русью не имеет из-за литовского завоевания, приведшего Западную и Юго-Западную Русь под власть Польши.

Первое серьезное историко-лингвистическое осмысление начала восточнославянской этноязыковой общности, процесса становления, развития, диалектного строения и распада древнерусского языка принадлежит А. А. Шахматову. Первый этап зарождения русских (так исследователь именовал восточных славян), выделившихся из юго-восточной ветви праславянства, А. А. Шахматов датировал V—VI вв. «Первой прародиной» формирующегося восточнославянского этноса были земли в междуречье нижних течений Прута и Днестра. Это были анты, упоминаемые в исторических источниках VI—VII вв. и ставшие ядром восточного славянства. В VI в., спасаясь от аваров, значительная часть антов переселилась на Волынь и в Среднее Поднепровье. Этот регион А. А. Шахматов называл «колыбелью русского племени», поскольку восточные славяне здесь составили «одно этнографическое целое». В IX—X вв. из этого ареала началосьширокое расселение восточнославянского этноса, которым были освоены широкие пространства от Черного моря до Ильменя и от Карпат до Дона.

Период от IX—X до XIII в., по А. А. Шахматову, был следующим этапом в истории восточного славянства, который именуется им древнерусским. В результате расселения восточные славяне в это время дифференцировались на три больших наречия — севернорусское, восточно-русское (или среднерусское) и южнорусское. Севернорусы — та часть восточных славян, которая продвинулась в верховья Днепра и Западной Двины, в бассейны Ильменского и Чудского озер, а также заселила междуречье Волги и Оки. В итоге здесь сформировался политический союз, доминирующее положение в котором занимали кривичи и в который были втянуты финноязычные племена — меря, весь, чудь и мурома. Восточнее Днепра и в бассейне Дона образовалось восточнорусское наречие, в котором первоначально развилось аканье. Лингвистической основой реконструкции южнорусского наречия стал украинский язык и его говоры, в связи с чем к южнорусам А. А. Шахматовым относились волыняне, дулебы, поляне, древляне, тиверцы и уличи. Точка зрения исследователя в отношении хорватов не была твердой — они то причислялись к южнорусам, то исключались из среды восточнославянских племен.

Широкое расселение восточных славян на Восточно-Европейской равнине и членение их на три группы не нарушили их единого языкового развития. Определяющую роль в едином развитии древнерусского языка, как полагал А. А. Шахматов, сыграло Киевское государство. С его возникновением складывается «общерусская жизнь», развивается процесс общерусской языковой интеграции. Ведущая роль Киева определяла единые общерусские языковые процессы на всей территории Древней Руси. В XIII в. древнерусская языковая общность распадается. В последующие столетия на основе севернорусского, восточнорусского и южнорусского наречий древнерусского языка и в результате их взаимодействия формируются отдельные восточнославянские языки — русский, украинский и белорусский.

К концу 40-х годов XX в. относятся широкие исследования древнерусского языка и его диалектов Р. И. Аванесова. Концепция А. А. Шахматова о дифференциации единого русского этноса к IX в. на три наречия подверглась этим языковедом критике и была отвергнута как «антиисторическая». Р. И. Аванесов не сомневался, что восточные славяне некогда составляли языковую общность и выделились из общеславянского массива.

В XII в. в связи с упадком Древнерусского государства, писал Р. И. Аванесов, усиливаются областные тенденции, положившие начало формированию языковых особенностей, которые впоследствии стали характерными чертами трех восточнославянских языков. Окончательное сложение последних произошло несколькими столетиями позже.

В 50-х годах Б. А. Рыбаков впервые привлек к изучению рассматриваемой проблематики данные археологи. Он предложил гипотезу о среднеднепровском начале древнерусской народности. Ядром ее, согласно представлениям исследователя, был племенной союз, образовавшийся в VI—VII вв. в Среднем Поднепровье (от бассейнов Роси и Тясмина на правобережье и нижние течения Сулы, Псла и Ворсклы, а также бассейн Трубежа на левобережье, то есть части будущих Киевской, Черниговской и Переяславской земель) под главенством одного из славянских племен — русов. Ареал последних определялся по вещевым кладам VI—VII вв. со специфическими металлическими украшениями.

Эта территория в летописных записях, относящихся к XI—XII вв., обычно именовалась Русской землей «в узком значении этого термина». В последней четверти I тыс. н. э., утверждал Б. А. Рыбаков, к генезису восточнославянского этноса подключились и другие славянские племена Восточной Европы, а также часть славянизированных финских племен. Однако как конкретно происходил процесс становления древнерусской народности, исследователь не рассматривал, и сделать это на материалах археологии было невозможно.

Период Древнерусского государства со столицей в Киеве, утверждал Б. А. Рыбаков, был временем расцвета восточнославянской народности. Её единство несмотря на возникновение нескольких княжеств сохранялось и в эпоху феодального дробления Руси XII—XIII вв. Это единство осознавалось самим восточнославянским населением, что находило отражение в географическом понимании — вся Русская земля (в широком смысле) вплоть до XIV в. противопоставлялась обособленным вотчинам, с враждовавшими между собой князьями.

В советское время (а точнее, после 1945 года) в нашей науке утвердилось мнение о том, что в Древней Руси сформировался этнос, который историки назвали древнерусской народностью. Сформировался он в результате слияния всех 12 восточнославянских племенных союзов – словен (ильменских), кривичей (включая полочан), вятичей, радимичей, дреговичей, северян, полян, древлян, волынян, тиверцев, уличей и белых хорватов. Сформировался – и стал общим предком трёх современных восточнославянских этносов – русских, украинцев и белорусов.

Считается, что складыванию единого восточнославянского этноса способствовали:

– языковое единство тогдашних восточных славян (формирование единого, общерусского разговорного языка и единого же литературного языка, именуемого в науке древнерусским);

– единство материальной культуры;

– единство традиций, обычаев, духовной культуры;

– достигнутое в конце IX – Х веке политическое единство (объединение всех восточнославянских союзов племен в границах Древнерусского государства);

– появление в конце Х века единой религии – христианства в форме православия;

– наличие торговых связей между различными областями.

Всё это привело к формированию у восточных славян единого общерусского этнического самосознания. На складывание такого самосознания указывают:

– постепенная замена племенных этнонимов общим этнонимом «русь» (для полян факт этой замены зафиксирован в летописи под 1043 годом, для словен (ильменских) – под 1061 годом);

– наличие в XII – начале XIII века единого (русского) этнического самосознания у князей, бояр, духовенства и горожан. Так, черниговский игумен Даниил, приехавший в 1106 году в Палестину, позиционирует себя как представителя не черниговцев, а «всей Русской земли». На княжеском съезде 1167 года князья – главы суверенных государств, образовавшихся после распада Древнерусского государства, провозглашают своей целью защитить «всю Русскую землю». Новгородский летописец при описании событий 1234 года исходит из того, что Новгород – это часть «Русской земли».

Резкое же сокращение после монгольского нашествия связей между северо-западными и северо-восточными землями Древней Руси, с одной стороны, и южными и юго-западными, с другой, а также начавшееся во второй половине XIII века включение сначала западных, а затем и юго-западных и южных земель Древней Руси в состав Великого княжества Литовского, – всё это привело к распаду древнерусской народности и началу формирования на её основе трёх современных восточнославянских этносов.

***

Вроде бы всё стройно и ясно. Однако против приведённых выше тезисов находится слишком много возражений.

Возьмём, к примеру, тезис о единстве традиций, обычаев и духовной культуры. Археологические данные свидетельствуют, что даже к XIII веку погребальный обряд в разных частях Руси заметно разнился. Речь, разумеется, об обряде языческом – ведь христианами основная масса населения Руси была тогда чисто формально.

Из последнего видно, что некорректен и тезис о единой религии. И потом, разве религий на Земле столько же, сколько этносов?

Языковое единство? Но это опять-таки не признак единого этноса. Возьмите нынешних бразильцев и португальцев. Язык – один, а этносов – два. Или обратный пример: единый мордовский этнос говорит на двух разных языках – эрьзянском и мокшанском.

Наличие торговых связей? Если это признак существования единого этноса, то тогда сейчас, в эпоху глобализации, бóльшая часть человечества должна уже слиться в единый этнос (чего мы, разумеется, не видим).

Политическое единство? Во-первых, даже до распада Древнерусского государства оно было весьма эфемерным, а во-вторых, почему не слились в единый этнос, например, нынешние русские и нынешние белорусы – политическое единство которых существовало два века (с 1772 – 1795 по 1991 год)? Или поляки и западные украинцы – жившие в одном государстве ещё дольше – с середины XIII века до 1939 года?

Вот единое национальное (точнее, этническое) самосознание – это действительно адекватный критерий существования единого этноса. Сейчас вообще получает всё большее распространение взгляд, согласно которому, факт принадлежности человека к тому или иному этносу определяется его, человека, этническим самосознанием. Но – мы не знаем ничего о том, какое этническое самосознание было в XI – XIII веках у основной массы населения Руси – у селян. Сознавали ли свое единство, скажем, смерд из-под Галича и смерд из-под Суздаля? Боюсь, что только на страницах советских исторических романов…

Что же говорят об этом самые распространённые в наших школах учебники (Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России с древнейших времен до конца XVI века; Пчёлов Е.В. История России с древнейших времен до конца XVI века)?

Прежде всего, отметим, что авторы очень неплохо показывают механизм формирования древнерусской народности (и вообще механизм складывания единого этноса в средневековой Европе). Так, Данилов и Косулина подчёркивают здесь роль дальних военных походов русских князей X – начала XI веков.

Действительно, оказавшись далеко от Руси, среди совсем уже чужих этносов, поляне, древляне, северяне, кривичи и прочие поневоле начинали особенно явственно ощущать не различия между собой, а сходство. Местное-то население отличалось от любого из восточнославянских союзов племён гораздо сильнее, чем один союз от другого… Точно так же во время Итальянских походов германских королей и императоров X – XI столетий, оказавшись вдали от родины, за стеной Альп, среди чужой природы, среди совершенно не похожего на них населения, говорившего на романских диалектах, саксы, швабы, франконцы и баварцы поневоле начинали ощущать свою похожесть, чувствовать свое родство и – начинать считать себя немцами.

Справедливо подчёркивается в учебнике Данилова и Косулиной и объединяющая роль другого общегосударственного мероприятия Х века – организации сбыта на внешних рынках части дани, собранной во время полюдья. Ведь караваны челнов, построенных для вывоза дани в разных уголках Руси, сходились в одной точке – в Киеве. И корабельщики-дреговичи, корабельщики-кривичи, корабельщики-северяне и прочие непременно должны были общаться между собой на берегах Днепра. При этом неизбежно должны были сглаживаться языковые различия. Действительно, сформировалось же в конце концов именно в Киеве то койне (так лингвисты называют язык повседневного общения между представителями различных диалектов), которое стало основой единого древнерусского языка. Ну, а исчезновение заметных различий в языке, конечно же, помогало осознанию общности дреговичей, кривичей и т.п.

Е.В. Пчёлов напоминает о совместном строительстве городов (надо полагать, укреплённых линий на границе с печенежской степью на рубеже X и XI столетий). Добавим, что и гарнизоны тамошних крепостей Владимир Святославич формировал, перемешивая в них «лучших мужей» разных восточнославянских и финно-угорских племен. О наборе представителей разных племён в княжескую дружину говорят и Данилов и Косулина, но почему-то не добавляют, что это тоже работало на стирание племенных различий.

Правда, в целом рассказ Пчёлова о механизме формирования единого восточнославянского этноса более абстрактен, менее конкретен, чем рассказ Данилова и Косулиной. Это несколько строчек более или менее общих слов – о том, как в едином государстве разные племена (и так уже говорившие на одном, славянском, языке, ведшие схожий образ жизни, один тип хозяйства и подчинявшиеся единым законам) неизбежно перемешивались друг с другом, как заключались межплеменные браки.

Очень хорошо, что авторы обоих учебников не зацикливаются на таких достаточно спорных признаках единого этноса, как общий язык, общая культура, общая религия и т.п., а связывают появление единого восточнославянского этноса с изменениями в этническом (национальном) самосознании людей.

«С течением времени, – пишут, например, А.А. Данилов и Л.Г. Косулина, – люди переставали отождествлять себя кто с полянами, кто с древлянами, кто с радимичами, они стали ощущать себя единым целым (русскими, уточняет Е.В. Пчёлов. – А. С.). Так постепенно складывается древнерусская народность». Правильно! И, кроме того, наглядно, а значит, понятно!

Надо, однако, отметить не вполне удачный пример, приводимый А.А. Даниловым и Л.Г. Косулиной для иллюстрации возникновения у восточных славян единого русского самосознания. Ощутив во время походов свое родство друг с другом, пишут авторы, представители разных племен «с гордостью заявляли: «Мы из рода русского!».

То есть всё верно, но иллюстрирует этот пример совсем другое. Фраза (а она взята из преамбулы договора Олега Вещего с византийцами 911 года) относилась не к славянам, а к скандинавским дружинникам Олега – к тем, чьих собратьев стали называть «русью» гораздо раньше, чем восточных славян. Следом за ней в договоре следует весьма колоритное перечисление имён тех, кто так о себе заявил: Карлы, Инегелд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост и Стемид. Из этих имён только Карн и Актеву нельзя однозначно отнести к скандинавским, а Фарлоф вдохновил Пушкина – как тут не вспомнить Фарлафа из поэмы «Руслан и Людмила»…

В самом же вопросе о древнерусской народности авторы обоих учебников стоят на общепринятой точке зрения, и это достойно уважения. «В процессе укрепления Древнерусского государства происходит складывание древнерусской народности», – пишут А.А. Данилов и Л. Г. Косулина. После распада Древнерусского государства, указывают они далее, «во всех княжествах и землях проживали люди, составлявшие единую древнерусскую народность».

«Формирование древнерусской народности, – уточняет Е.В. Пчёлов, – произошло в X – XI веках. Она дала жизнь трём восточнославянским народам – русским, украинцам и белорусам».

Вопрос 3. «Исторический выбор Александра Невского в пользу подчинения русских земель Золотой Орде»

Как бы то ни было, деятельность молодого Александра — новгородского князя носила почти исключительно героический характер, не считая его пренебрежительного отношения к местным боярам, что приводило к регулярным конфликтам. Гораздо более неоднозначны события, произошедшие после того, как Александр получил ханский ярлык на великое княжение Владимирское (1252). Монгольское нашествие завершилось всего десять лет назад, и с Золотой Ордой Александр пытался выстроить максимально дружеские, «замирительные» отношения. Так, Александр подавлял мятежи против «численников» (ведущих ордынскую перепись) и сборщиков дани. Это, по всей видимости, позволило избежать карательных походов на Русь. Князь также выторговывал политические льготы — например, избавил русские земли от повинности выставлять военные отряды для татар.

«Александр Невский с храбростью древних южных князей соединял холодную рассудительность князей северных; он бился храбро со шведами, немцами и Литвою, потому что видел возможность одолеть их; сопротивляться татарам он не видел никакой возможности и потому употреблял все средства, чтоб не раздражить ханов против России, — писал историк Сергей Соловьев. — Ставши великим князем, Александр Ярославич больше всего хлопотал о том, чтоб сдерживать своих подданных от восстаний против татар, с которыми они не были в силах бороться. Еще при [отце Александра] Ярославе татары сделали первую перепись народа в России для сбора дани. По смерти Батыя при брате его Берке была вторая перепись: приехали татарские посланники, сочли всю землю, поставили десятников, сотников, тысячников, темников (начальников над 10 000), не считали только духовенства. В это время в Новгороде уже образовались две стороны: сторона лучших и сторона меньших людей (аристократическая и демократическая)… Лучшие соглашались на перепись, но меньшие не хотели; насилу Александр мог уговорить их. Но когда успокоились новгородцы, поднялись волнения на востоке: здесь народ был выведен из терпения насилиями татарских откупщиков дани, которые и были выгнаны из Ростова, Владимира, Суздаля, Переяславля и Ярославля».

Один из основоположников «критического подхода» к деятельности Александра Невского, британский историк-славист Джон Феннел (он, например, называл Невскую битву и «Ледовое побоище» «обычными пограничными боями между Новгородом и его соседями») приходил вообще к крамольному, по современным меркам, выводу: «Князь Александр не сделал ничего, чтобы поддержать [сопротивление ордынцам на Руси], а его политика не принесла ощутимой пользы, но, напротив, явилась реальным началом ига».

В отличие от Феннела, отечественные исследователи, придерживающиеся официальной линии, «исторический выбор Александра в пользу Орды» считают чрезвычайной прозорливостью, взглядом, устремленным в будущее русского государства. Князь Александр боролся со шведами, немцами и литовцами, поскольку их можно было победить, тогда как Золотая Орда виделась врагом непобедимым — и требовалось последовательное сосредоточение сил, чтобы когда-нибудь избавиться от Ига. Кроме того, оказавшись между Востоком и Западом, Александр якобы счел, что «физическая зависимость» от Востока лучше «духовной зависимости» от Запада — и, таким образом, не позволил Руси стать окраиной Европы. «Авторы подобных высказываний даже не замечают, что приписывают Александру свои собственные знания и взгляды (а возможно, и заблуждения), — пишет Данилевский. — Говоря о безнадежности сопротивления Орде, они забывают, что Александру противостояла не вся мощь Великой Монгольской империи, как это было во время нашествия, а лишь западный ее улус, отношения которого с Каракорумом были непростыми».

Данилевский, однако, и сам соглашается с тем, что западный улус империи был «достаточно грозным и опасным противником» (но не оправдывает необходимость подавления восстаний на Руси в интересах татар); то есть спор на эту тему вполне легален. «Более важным представляется другой момент. Размышляя о политической прозорливости Александра, избравшего верный путь дальнейшего развития русских земель, нынешние историки, приписывающие князю заботу о грядущих столетиях, когда станет возможным освобождение от власти Орды (о котором знают они, историки, но даже не подозревают современники Александра), забывают, что время княжения Александра воспринималось современниками (и, скорее всего, им самим) как последнее», — заключает историк.

Во время погребения князя митрополит Кирилл якобы сказал: «Чада моя, разумейте, яко уже заиде солнце земли Суздальской!» «Уде погыбаемь!» — отвечали «иереи и диакони, черноризци, нищий и богатии и всилюдие». То есть «последние времена» уже наступили — где уж было Александру думать об избавлении от Ига.

Впрочем, споры об «историческом выборе» случились позднее, в XIX и ХХ веках. До начала XVIII века Александр Невский продержался в образе православного защитника. Петр Великий, решивший перенести мощи святого князя из теперь уже провинциального Владимира-на-Клязьме в новую российскую столицу и сделать Александра Ярославича небесным покровителем Санкт-Петербурга, дополнительно укрепил его религиозную влиятельность. Однако к этой стезе добавилась еще одна, игнорирующая отношения князя с Ордой: Александр Невский, как отмечает Данилевский, превратился в «бескомпромиссного борца за независимость Руси-России». Чему, конечно, немало способствовал тот факт, что Невская битва состоялась практически там же, где Петр I решил построить новую российскую столицу; другие мистические совпадения пришлось слегка подтасовать. И все же перенесение мощей Александра на берега Невы наполнило легенду о древнерусском князе новым символизмом, а его биографию окончательно превратило в откровение о будущем.

Скажем, Петр I и Синод добивались того, чтобы мощи доставили в Петербург именно 30 августа, в день заключения Ништадтского мира (подписанного со Швецией по итогам изматывающей Северной войны) и торжества всей империи. В итоге мощи с сентября 1723-го до августа 1724-го оставались в Шлиссельбурге, чтобы их удалось установить в Александро-Невской церкви Александро-Невского Свято-Троицкого монастыря (ныне Александро-Невская лавра) точно в срок — настолько важным для императора было «сближение этих событий в одной дате». Кроме того, специальный указ Синода предписал отныне отмечать день Святого Александра именно 30 августа. Так стародавнюю победу Александра над шведами в Невской битве срифмовали с победой Петра над шведами в Северной войне; словно это с Александра русские начали бороться за выход к Балтике.

На протяжении всего XVIII века культ Александра Невского как официального государственного и православного героя продолжал укрепляться. В 1725-м Екатерина I учредила высшую военную награду — Орден св. Александра Невского. В 1753-м императрица Елизавета поместила мощи князя в серебряную раку. Чуть позже возникла традиция ежегодных крестных ходов из Казанского собора в Александро-Невскую лавру.

Легенда об Александре Невском, к началу ХХ века ставшая важной частью идеологии имперской России, оказалась востребованной и в Советском Союзе. Биография русского князя, много веков назад героически противостоявшего «угрозе с Запада», была наполнена фактами, которые государственная пропаганда могла с легкостью прочесть по-новому, интерпретировать в собственных интересах.

Перерождение мифа о князе связано с выходом на экраны фильма Сергея Эйзенштейна «Александр Невский», снятого по прямому заказу Иосифа Сталина. Картина сделала «Ледовое побоище», в котором князь победил немцев, едва ли не важнейшим эпизодом в биографии Александра Невского.

В 1942 году история еще раз подмигнула князю — был учрежден советский орден Александра Невского (екатерининский орден большевики упразднили в 1917-м), причем на нем изобразили Николая Черкасова, исполнившего роль князя. К прославлению героя вернулась и РПЦ. «В годы войны ею, в частности, были собраны пожертвования на строительство авиационной эскадрильи имени Александра Невского», — пишет историк Данилевский.

После войны в некоторых советских городах появились памятники Александру Невскому. «Естественно, в литературе 1940-50-х годов военные заслуги Александра стали всемерно преувеличиваться, а его тесное сотрудничество с монголами — замалчиваться. Мало того, авторы большинства работ искали все новые аргументы для оправдания такого сотрудничества. Как несомненно позитивный момент стали рассматривать даже случаи использования Александром ордынских сил для укрепления личной власти, в борьбе против своих же братьев и покорения Новгорода и Пскова. При этом подчеркивалось, что сопротивление власти Орды пока было безнадежным, а потому содействие Орде в покорении русских земель характеризовалось как политическая прозорливость и мудрость», — отмечает историк Данилевский.

Мифический Александр Невский вряд ли имеет много общего с реальным русским князем, вассалом Золотой Орды, всеми силами пытавшимся сохранить православную веру и власть русских в Новгороде и Владимире. Но для отечественной истории легендарный, вымышленный Александр Ярославич не менее важен, чем его реальный прототип. Русские правители наполняли жизнь князя новыми смыслами — и его легендарное имя помогало им строить города, выигрывать сражения и войны; будучи чудом названным, это имя оказывалось совершенно реальным чудом.

К Александру Невскому исследователи-государственники и деятели искусства обращались в самые сложные периоды русской истории. Однако вырванная из героического контекста, механически усвоенная пропагандой, легенда о нем оказывается плохой сказкой, вроде той, которую разыграли авторы фильма «Невская битва». Игрушечный герой, игрушечная вера, игрушечные враги — все это в конечном итоге сообщает правду не о князе Александре, а о тех, кто дергает его куклу за ниточки. В сказке нет чуда, потому что сказочники на него не способны. Наверное, просто время для возрождения мифа еще не пришло.

Как же излагают этот вопрос основные учебники истории для средней школы, т.е.:

1) Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России с древнейших времен до конца XVI века и

2) Пчёлов Е.В. История России с древнейших времен до конца XVI века?

Из предыдущего исследования нам уже известно, что «выбор Александра Невского» заключался в выборе между православием и католичеством – и, соответственно, между двумя руслами, в которых могла развиваться дальше русская культура – восточнохристианским и западнохристианским.

Удивительно, но ни один из нынешних школьных учебников так вопрос не ставит. Больше того, ни один из них о выборе Александра Невского вообще не упоминает.

Правда, из текста А.А. Данилова и Л.Г. Косулиной можно заключить, что Александр, в бытность свою великим князем владимирским (1252 – 1263), стоял перед другой альтернативой. А именно: на борьбе с какими врагами – с теми, что на Западе, или с теми, что на Востоке, – сосредоточить главные усилия? И альтернативу эту князь разрешил. При наличии врагов и на Западе, и на Востоке, пишут авторы, Александр предпочитал отражать нападения с Запада и поддерживать мирные отношения с ханами Золотой Орды – чтобы предотвращать их нашествия на Русь.

Действительно, оставаясь исправным вассалом ордынских «царей», Александр предельно жёстко ответил на попытку шведов закрепиться в 1256 году на восточном, русском берегу реки Наровы. Ответил масштабным походом зимой 1256-1257 года в только что завоёванную шведами центральную Финляндию (Хямеенмаа, Тавастланд). Но в целом названная А.А. Даниловым и Л.Г. Косулиной альтернатива выглядит надуманной. Потому что одно тут не находилось в жёсткой зависимости от другого. Если хватает сил на то, чтобы воевать с Золотой Ордой, то разве это означает, что не нужно отражать нападения с Запада? Исторически-то сопротивление Орде вовсе не исключает сопротивления европейским рыцарским орденам и наоборот – это вопрос тактики в конкретных обстоятельствах, но не стратегического решения.

Соответственно, в учебнике Данилова и Косулиной нет ни слова о попытках пап римских в XIII веке навязать Руси католичество. Да что там папы! Авторы даже цели Ордена меченосцев свели – в чисто советском духе – к захвату в Прибалтике земель для немецких феодалов. А ведь меченосцы, как и рыцари Тевтонского ордена, были настоящими подвижниками, даже фанатиками веры, их главной целью было распространение католичества (не зря тов. Сталин сравнивал большевистскую партию с Орденом меченосцев!). Первое, что они делали, покорив ту или иную область, – крестили население.

Правда, в конце параграфа о борьбе Руси с нападениями шведов и немцев в 1320-х – 1340-х годах Данилов и Косулина подытоживают: таким образом, Русь «отстояла свою территорию и веру [выделено мной. – А. С.] от посягательств шведских и немецких рыцарей». Но этот вывод повисает в воздухе: в тексте параграфа о посягательствах Запада на русскую веру не сказано ни слова. Да и посягали на неё тогда не столько «шведские и немецкие рыцари», сколько непосредственно «Апостолический престол» – папы римские. Из немцев к окатоличиванию русского населения приступил только дерптский епископ Герман (во Пскове в 1240–1242 годах), а шведы, вторгшиеся в Новгородскую землю в 1240-м, окатоличивание русских своей целью вообще не ставили.

Е.В. Пчёлов не пишет даже и о той альтернативе, на которую хотя бы косвенно указывают А.А. Данилов и Л.Г. Косулина, – отмечая лишь, что Александр Невский считал вражду с Ордой опасной и стремился во что бы то ни стало сохранять с ней мир.

Но о католической экспансии в XIII столетии на Руси и у этого автора ни слова. Он, правда, упоминает о попытке Даниила Романовича Галицкого сблизиться с Западом и папским престолом для организации антимонгольского союза. Но иллюстрирует это лишь тем фактом, что в 1253 году Даниил согласился принять из рук папы королевскую корону. О перспективе смены веры – вставшей и перед Даниилом, и перед Александром Невским – ничего не говорится.

Зато есть слишком много для небольшого текста фактических ошибок, связанных с историей немецкой и шведской экспансии в Восточной Прибалтике и Финляндии. Вопреки Е.В. Пчёлову, Орден меченосцев Ливонским не назывался – Ливонским орденом называлось возникшее в 1237 году отделение Тевтонского ордена, действовавшее в Восточной Прибалтике. К Тевтонскому ордену Орден меченосцев в 1237-м не «примкнул», а влился в него – прекратив своё собственное существование. Шведы же в середине XII века покорили не всех финнов (как явствует из фразы Е.В. Пчёлова), а лишь население юго-западной Финляндии. Покорение центральной Финляндии произошло только в 1249–1250 годах, а северной – и ещё позже.

Главное же, повторяем, заключается в том, что о реальном выборе, сделанном в середине XIII в. Александром Невским, наши основные учебники истории для средней школы ничего не сообщают.

Пробел, совершенно недопустимый! Не зря же выбор Александра Невского называют иногда вторым (после выбора, сделанного в 980-х годах Владимиром Святым) культурно-историческим выбором Руси. Внедрение идей ИКС в этом вопросе, действительно оказавшемся трудным для авторов учебников, имеет широкую перспективу. Посмотрим, как справятся с «выбором Невского» авторы учебников, написанных уже по новому стандарту.

Вопрос 4. роль Ивана IV Грозного в российской истории;

Со временем мнение об эпохе Ивана Грозного не раз менялось. Не редко это было вызвано высказанными гипотезами авторитетных деятелей истории и политики. К примеру, Н.М. Карамзин (1766-1826гг.) в своих книгах говорил о «двух Иванах», первый из которых – «добрый и нарочитый», от Бога «препрославленный», а второй - тиран-деспот. В XIX-XX вв. либеральные историки и прогрессивные литераторы активно развивали точку зрения князя А. Курбского, обвиняя Ивана Грозного во многих бедах и несчастиях России. А знаменитый историк – С.М. Соловьёв (1820-1879гг.), утверждал, что деятельность этого царя была началом государственности. С.М.Соловьёв не оправдывает террор Ивана IV как необходимую меру того времени, но другой видный историк начала XX века, С.Ф. Платонов уверяет, что опричнина была необходимой для борьбы против боярства как главного тормоза на пути централизации. Н. П. Павлов Сильванский (1869-1908) увидел в эпохе Грозного переходный момент от феодализма к сословной монархии, а его выводы легли в основу взглядов Н.А. Рожкова и М.Н. Покровского об эпохе Ивана IV. Если русская историография и “школа Покровского” не сумели научно разъяснить значение Ивана Грозного в русской истории, то западноевропейские историки были в этом отношении совершенно бессильны; в лучшем случае они повторяли выводы Соловьева, Ключевского или Платонова.

Вопрос о необходимости коренного пересмотра оценки Ивана Грозного в нашей литературе был поднят Р. Ю. Виппером в его книге, вышедшей в 1922 г. Взяв на себя задачу исторической реабилитации Ивана Грозного, Р. Ю. Виппер показал его как выдающегося государственного деятеля, дипломата и стратега, вполне выдерживающего сравнение с такими крупными историческими деятелями, как Петр Великий. Сила аргументации автора заключается в том, что он ставит Ивана IV в окружение государственных деятелей современной ему Западной Европы, и на международном фоне московский самодержец вырастает в мощную, величественную фигуру.

В советское время историки оказались скованными в рамки существовавшей идеологии, они были обязаны находить аргументы для оправдания террора в эпоху Ивана Грозного, так как личность этого царя импонировала всесильному Сталину, который оценивал деятельность опричного войска как «прогрессивного»: «Царь Иван был великий и мудрый правитель Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким, можно, но нужно показать, почему необходимо быть жестоким. Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семей уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени». Определение «Ивана Грозного как прогрессивной силы своего времени и опричнины как его целесообразного инструмента»¹, данное столь авторитетной (и не только в историографических кругах) фигурой во многом предопределило характер традиции изучения царской власти на средневековой Руси в советской исторической науке.

Лишь со второй половины 50-х гг. прошлого столетия появилась реальная возможность писать об Иване Грозном иначе. Один из таких историков – А.А. Зимин, который показал, что опричнина утвердила в стране режим личной власти. Р.Г.Скрынников и вовсе называет период опричнины «царством террора».

К источникам, рассказывающим об эпохе Ивана IV, относятся записки опричника Генриха Штадена, вышедшие почти одновременно с русским переводом записок Таубе и Крузе; к иностранным источникам относится также сказание Альберта Шлихтинга. Не менее важны переписка Ивана Грозного с опричником Василием Грязным и собрание актов времен опричнины. И это ещё не полный список. Все эти публикации позволили заново осветить темные вопросы, связанные с реформой Ивана IV.

Но тем, ни менее, не смотря на казалось бы обширный список источников, неоднозначность взглядов на эпоху и деятельность Ивана Грозного связанна даже не с различиями в мировоззрении историков, а с фрагментарностью и даже отсутствием достоверных архивов. Большая часть документальных материалов, даже тех, о которых мы знаем по описям государственных архивов XVI - начала XVII в., не сохранились. Мы рассуждаем об эпохе Ивана IV, опираясь в основном на летописи и хроники. Но летописи - это сборники и их первоначальные источники не дошли до нас. Существование в отдельном виде многих подробных летописных сказаний, а также возможность указать на то, что в одном и том же рассказе ясно обозначаются сшивки из разных источников (необъективность преимущественно проявляется в сочувствии то к одной, то к другой из противоборствующих сторон) — ещё более подтверждают то, что летопись не является достоверным первоисточником. А в действительности это оказывается очень острой проблемой, которая противостоит объективному анализу исторических событий. Поздние источники оказываются во многом менее точными, к тому же меняется и народное сознание. Нынешний человек может более критично воспринимать события прошлых столетий, ссылаясь на свои современные права, в то время как современники Ивана Грозного могли воспринимать все его реформы как должное. Поэтому весомое значение приобретают традиции, самосознание людей, живших в эпоху Ивана IV.

Безусловно, анализируя эпоху и деятельность Ивана Грозного, мы обязаны брать во внимание и два очень важных фактора. Первый – это черты характера царя Ивана Васильевича. Второй – состояние страны, доставшейся ему в наследство от его отца Василия III.

Сначала посмотрим, как излагают этот вопрос основные учебники истории для 6-го класса средней школы, т.е.:

1) Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России с древнейших времён до конца XVI века и2) Пчёлов Е.В. История России с древнейших времён до конца XVI века?

Учебник Е.В. Пчёлова объясняет самое сложное в вопросе о роли Ивана IV в нашей истории – причины опричных экспериментов – тягой царя к неограниченной власти: «Его целью была полная и безраздельная власть над страной», и опричнина должна была помочь ему проводить эту политику. Правда, тут же добавляется, что с помощью опричнины Иван надеялся ещё «покончить с пережитками удельной системы». Но из предыдущего изложения ученик может понять, что «пережитки удельной системы» – это и есть отсутствие у монарха полноты власти.

Да, сводить действия Ивана IV лишь к «жажде власти» – не вполне корректно. Как мы с вами говорили в прошлый раз, «безраздельная власть», абсолютизм – это не самоценность и не каприз конкретной личности, а принятый для данной эпохи инструмент решения объективных задач государственной политики. К тому же это лишь одна из существующих в науке версий относительно причин введения опричнины.

Однако можно признать, что Пчёлов справедливо не стал перегружать сознание шестиклассников сведениями о наличии в науке разных подходов. Вот в учебнике для 10-го класса о них можно и нужно будет рассказать, а в 6-м достаточно сформировать у ученика наглядный и внутренне непротиворечивый образ ивановой политики с изложением основных фактов, что и сделано в данном учебнике.

Рассказ об основных событиях времён опричнины, об опричном терроре – как и почти всё в учебнике Пчёлова – ярок и красочен, способен сформировать в сознании ученика цельные образы. Указан и масштаб людских потерь, вызванных опричниной, – тысячи человек, сказано и о роли опричнины в разорении страны.

А.А. Данилов и Л.Г. Косулина, как всегда, более академичны, но тоже указывают, что причиной введения опричнины стало стремление Ивана к самодержавию, что била эта политика по тем кругам, в которых Иван видел угрозу своему самовластию. Рассказ о временах опричнины, о её роли в разорении и запустении страны так же информативен, но, пожалуй, не так ярок, как рассказ Пчёлова.

Но есть и серьёзные упущения: в этом учебнике нет сведений о количестве жертв опричнины – даже о порядке чисел. Кроме того, Данилов и Косулина внятно не говорят о причинах отмены опричнины. А контекст, в котором они сообщают об этом факте, таков, что у ученика может возникнуть законное недоумение. «В период опричнины, – пишут авторы, – Иван Грозный добился резкого усиления своей власти. Осенью 1572 года опричнина была отменена».

Конечно, отсюда можно заключить, что её отменили как выполнившую свою задачу. Но первое, о чём подумает, прочтя эти две стоящие рядом фразы, средний ученик, это что тут какая-то ошибка. Как это так: царь стремился к усилению своей власти, опричнина помогла ему в этом – и вдруг он её отменил! А зачем, если она ему помогала?.. Неужто Иван Васильевич поменял профессию, как учит уже известное этому самому среднему школьнику кино?

Такая путаница – как раз и есть следствие упрощения причин опричнины. Если же исходить не из отдельно взятого «усиления власти», а из реальных задач, которые эта власть должна была решить, а потом сравнить задачи с результатами, – то противоречие снимается.

Придраться можно и к тому, что авторы приводят устаревшее в целом мнение о том, что опричные ссылки, казни и конфискации подорвали экономическое могущество княжеско-боярской аристократии. Да, после репрессий 1565 года против аристократии так можно было сказать – но ведь впоследствии Иван IV вернул большинству репрессированных «княжат» (служилых князей) конфискованные у них вотчины.

Настораживает и другое – то, что оба учебника не называют ещё одну (наряду с Ливонской войной и опричным террором) причину хозяйственного разорения России к концу царствования Ивана IV, запустения целых районов страны – приведшего к началу процесса установления крепостного права. А именно: полосу неурожаев и эпидемий рубежа 1560-х – 1570-х годов. Этот просчёт, помимо прочего, приводит к невольному преувеличению отрицательных последствий ивановых внутриполитических экспериментов.

Но ещё хуже то, что учебники истории для 10-го класса – те, что должны углубить и систематизировать знания, полученные в 6-м классе – вопрос о деятельности Ивана IV только запутывают.

Учебник под редакцией уже знакомого нам А.А. Данилова (История России. 10 класс. Ч. 1. М., 2013), добавляет к тому, что сказано в учебнике для шестиклассников, только обзор историографии вопроса, начиная аж с давно устаревших трудов XIX века. Этот обзор подошёл бы для учебника, адресованного тем, кто изучает профильный, углублённый курс истории. А тем, кто не собирается изучать историю углублённо, – зачем им эти чисто специальные подробности? Их надо познакомить с концепциями, существующими в науке сегодня – с последним словом науки. Этого в обзоре не сделано, «мухи от котлет» в нём не отделены.

Авторы другого учебника (Волобуев О.В., Клоков В.А., Пономарев М.В., Рогожкин В.А. История. Россия и мир. Базовый уровень. М., 2013) поступили ещё хлеще. Давая понять, что вопрос – дискуссионный, они знакомят десятиклассника только с устаревшими взглядами советских историков 1930-х – 1950-х годов. Правда, их тут же опровергают, – но о современных концепциях ничего не сообщают. А сами предлагают концепцию невразумительную. В одном месте пишут, что опричнина была введена для укрепления самодержавной власти, а в другом – что для «внедрения новшеств» путём террора. Каких новшеств? Кто это должен объяснять подросткам, уже позабывшим даже «версию для 6-го класса»? И почему хозяйственное разорение России списывается исключительно на опричнину? А неурожаи, а эпидемии?

В общем, учебники для 10-го класса своей роли здесь не выполняют. С трудным вопросом № 4 учебные книги в итоге строго разобрались по Черномырдину: «хотели как лучше…». Казалось бы, допущенные в изложении для шестиклассников недоработки (а какой автор обходится без них?) устранить несложно. Две-три фразы просто дописать, ещё одну-две чуть-чуть подредактировать, – и придраться будет непросто.

Но спустя четыре года новые учебники способны сформировать даже у самых пытливых школьников кашу, а то и разруху в головах – после этого у интересующихся молодых людей очень хорошо впитываются всякие нелепые «альтернативные» версии правления Грозного, потому как базового представления об эпохе сформировать не сподобились. Надо надеяться, что новые учебники, созданные на основе ИКС, эти недочёты сумеют исправить.

Вопрос 5.Попытки ограничения власти главы государства в период Смуты и в эпоху дворцовых переворотов, возможные причины неудач этих попыток

Попытка №1: Василий Шуйский

19 мая 1606 г. после убийства Лжедмитрия I москвичи избрали русским царём одного из самых знатных людей России, боярина князя Василия Ивановича Шуйского. Вступая на престол, он обязался (целовав на том крест) никого не репрессировать по собственному произволу и не подвергать репрессиям родственников осуждённого. Карать за тяжкие преступления царь должен был вместе с Боярской думой. Эти обязательства были изложены в крестоцеловальной (подкрестной) записи Василия Шуйского.

Фактически это было именно ограничение монаршей власти законом – и притом оформленное юридически, скреплённое присягой на кресте и Евангелии. Другое дело, что ограничение касалось, по существу, только одного вопроса – репрессий аристократии. В этом нет ничего удивительного, так как Василий Шуйский был прежде всего ставленником бояр, а бояре при Иване IV и Борисе Годунове достаточно натерпелись от царского произвола.

«Крестоцеловальная запись» Василия Шуйского утратила силу с потерей этим царём власти в июле 1610 года. Да и вообще эта попытка ограничения монаршей власти была слишком откровенно выгодной только боярам, чтобы иметь какое-то продолжение после Смуты.

Попытка №2: королевич Владислав

Второй попыткой стали два договора 1610 года об условиях признания русским царем польского королевича Владислава – русской делегации с королём Речи Посполитой Сигизмундом III от 4 февраля и русских бояр с коронным гетманом Станиславом Жолкевским от 17 августа (в главном повторявшем договор от 4 февраля). Помимо соблюдения гарантий личной безопасности подданных царь «Владислав Жигимонтович» должен был делить власть с Земским собором (т.е. парламентом) и Боярской думой (верхней палатой парламента). Собор имел бы право законодательной инициативы и изменения основных законов (которыми тогда считались те, что регламентировали судопроизводство). Боярская дума также должна была делить с царём законодательную и высшую судебную власть; без согласия думы царь не мог менять налоговое законодательство и решать вопросы обеспечения служилых людей по отечеству землей.

Это уже было похоже на конституцию. Однако непризнание огромным большинством русских власти Владислава – являвшейся первым шагом к превращению России в часть Речи Посполитой – не позволило реализоваться этому проекту.

Попытка №3: Анна Иоанновна

Третья попытка была предпринята в январе 1730 года, когда внезапно скончался 14-летний император Пётр II. Он не успел назвать своего преемника (как того требовал принятый в 1722-м закон о престолонаследии) – и вопрос о новом монархе пришлось решать высшим сановникам. Таковыми были тогда члены созданного в 1726 году высшего органа власти – Верховного тайного совета. Из восьми «верховников» шестеро принадлежали к сливкам русской аристократии – к княжеским фамилиям Долгоруких и Голицыных.

Умный и начитанный князь Дмитрий Михайлович Голицын – «чтобы воли себе прибавить» – предложил сделать императрицей племянницу Петра I, вдовствующую герцогиню курляндскую Анну Иоанновну, но на определённых условиях («кондициях»). Согласно этим «кондициям», Анна не имела бы права объявлять войну и заключать мир, формировать государственный бюджет, вводить новые налоги, производить в чины выше полковничьего и ему равных – и даже назначать себе преемника. Всё это должно было стать прерогативой Верховного тайного совета (т.е. прежде всего Долгоруких и Голицыных).

Фактически при формальном сохранении монархии в России должна была установиться олигархия – власть немногих.

Однако о планах «верховников» узнали довольно значительные массы дворянства, съехавшиеся тогда в Москву (где готовилась свадьба Петра II). Многие из дворян были не против ограничения самодержавия, но – большим числом выборных от всего дворянства, а не четырьмя Долгорукими и двумя Голицыными.

Д.М. Голицын пошёл было на уступки, включив в свой проект создание органов управления, комплектуемых на выборной основе дворянами. Однако неприятие олигархических планов «верховников» осталось таким, что побудило высшую бюрократию и дворянство попросить 25 февраля 1730 года прибывшую в Москву Анну Иоанновну править самодержавно (хотя и рассмотреть проекты превращения всех высших органов и должностей в государстве в выборные и замещаемые только дворянами). Анна охотно «изволила разодрать» кондиции и воцарилась как самодержавная монархиня.

Фактически попытка ограничения власти монарха, предпринятая в 1730 году, провалилась из-за неспособности сторонников различных проектов такого ограничения выработать общий проект и действовать согласованно. В свою очередь, договориться им мешали откровенно непопулярные, олигархические устремления инициаторов попытки.

Таким образом, ни в Смутное время, ни в эпоху дворцовых переворотов до реального ограничения самодержавной власти так и не дошло. Русское общество и особенно его верхи не проявили большого интереса к подобным проектам и желания реально осуществлять их. Вопрос был отложен надолго, вплоть до первых десятилетий ХХ века.

Вопрос 6 присоединение Украины к России (причины и последствия);

Брестская уния была делом не столько паствы, сколько иерархов Киевской митрополии. К концу 16 в. нравы среди них были близки не столько к православию, сколько к католичеству. Посты митрополита, епископов и настоятелей монастырей большинством из них рассматривались не как пастырское служение, а как бенефиции, полученные либо от короля (в подавляющем большинстве) либо от магнатов. На них могли назначаться люди, не имеющие духовного чина. Между кандидатами часто велись целые небольшие войны. Епископства и монастыри могли передаваться по наследству На этой почве возник перманентный конфликт между искренне верующими мирянами, объединенными в братства, и иерархатом, пользующимся слабым авторитетом. В обстановке этого конфликта иерархи и решили обратиться в унию, ища поддержки в авторитете римского папы и силовой поддержки короля-католика.

Можно добавить, что в отличии от Московского патриархата, где пусть редко, но бывало что высшие церковные посты получали выходцы из "черных" (тягловых) чинов (например, выходец из крестьянства Никон стал патриархом), в Киевской митрополии Константинопольского патриархата епископы и митрополиты происходили только из шляхетства и сохраняли присущие этому сословию взгляды и привычки. В отличие от них настоятели монастыри были чаще связаны с купечеством и казачьей старшиной. У рядовых священников и протопопов эта связь еще крепче.

2. Важно подчеркнуть, что идеологическое обоснование воссоединения Малой России с Россией Великой ковалось не в Русском царстве, а в малороссийских монастырях, особенно в Киево-Печерском.

Так, архимандрит этого монастыря ЗахарийКопытенский утверждал в 1621 г. что "великороссове" и "малороссове" принадлежат единому "Русскому поколению".

Именно занимавший с 1656 г. эту же должность И. Гизель впервые использовал понятие "воссоединение". В своем "Киевском синопсисе" он говорил о едином русском "православнороссийском народе".

Это важно для того, чтобы показать, что объединение Малой России с Великой не было навязано Москвой. Наоборот, она откликнулась на призыв, прозвучавший из Малороссии.

Не для учебника.

Нам трудно определить тот статус, который получило "Войско Запорожское с городами и землями" (т.е. Гетманщина) после принятия Московских статей 1654 г. ("статьи Хмельницкого"). Этот вопрос был и остается дискуссионным.

По-видимому казачья старшина (особенно та, что происходила из шляхетства) предпочитала считать, что реализуется конфедеративный проект наподобие того, что представляло собой Польско-Литовское государство до Люблинской унии 1569 г. (т.е. на основе личной унии объединяются два государства), а московское правительство в условиях войны благоразумно не считало необходимым выяснять "кто есть кто".

О Гетманщине как об автономии можно говорить лишь после Каламацких статей 1687 г. на которых получил власть И.С. Мазепа. Они обязуют гетмана приводить малороссов и великороссов "в одно" и указывают, что первые находятся не под гетманским "региментом", а под региментом Его Царского Величества. Напомним, что в это время Русским царством фактически правила Софья Алексеевна.

О том, что хотел Богдан-Зиновий Михайлович Хмельницкий, похоже, знал только он один. Присягу он в разное время давал польскому королю, крымскому хану, турецкому султану и царю Алексею Михайловичу. Возможно, только болезнь и смерть остановили его от присяги шведскому королю. Во всяком случае, переговоры об этом велись активно. Более того, в нарушение своей присяги Москве он двинул на помощь поддерживаемому шведами князю Ракоци корпус полковника Ждановича. На эту тему см. в моем блоге на ОДНАКО статью "Трудный путь к Переяславской раде".

Сразу оговорим, что оба основных учебника по истории России для 7-го класса (Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России. Конец XVI – XVIII век. М., 2012; Пчёлов Е.В. История России. XVII – XVIII века. М., 2012) употребляют, рассказывая о событиях XVII столетия, исключительно термины «Украина», «украинский», «украинцы». Это, на наш взгляд, недопустимая модернизация истории. Давайте тогда писать о «петербургской блокаде» 1941 – 1944 годов и о том, что Владимир Ильич Ленин родился в Ульяновске: ведь ещё в первой заметке мы говорили о том, как назвались в то время жители данной территории.

Вопрос о причинах «присоединения Украины к России» в хорошем, в общем-то, учебнике Данилова и Косулиной изложен просто безобразно. Начать с вульгарного тезиса о «тройном гнёте», которому подвергались в Речи Посполитой «украинцы» – «феодальном, национальном и религиозном». В зависимости от каких феодалов находилось свободное население городов Малой Руси (мы говорим не о местечках, принадлежавших феодалам, а о городах, имевших магдебургское право)? Не было и «национального гнёта» в прямом смысле этих слов. Малороссов в Речи Посполитой подвергали притеснениям не потому, что они были неполяками, а потому, что они были православными или униатами – т.е. не принадлежали к господствующей церкви. И как «к быдлу» в Речи Посполитой относились не к «украинцам», а к крестьянству.

Запрет «украинцам» исповедовать православие (о котором без всяких подробностей пишут Данилов и Косулина) действовал только в 1596 – 1633 годах. А утверждение о запрете украинцам говорить на родном языке вообще не подлежит комментированию. «Руськамова» не имела статуса государственного языка, власти Речи Посполитой относились к ней с презрением как к «хлопской» – но это же совершенно другое!

Е.В. Пчёлов причины «присоединения Украины к России» излагает лучше. Правда, о «тройном гнёте» пишет и он – но тут же оговаривает, что «среди украинцев не все находились в зависимом положении» (уже лучше: хотя бы «феодальному гнёту» подвергались не все). В отличие от Данилова и Косулиной, Пчёлов показывает причины «религиозного гнёта» – говорит о том, что государственной религией в Речи Посполитой был католицизм, о том, что «католическая церковь пыталась подчинить своему влиянию всё население страны»; рассказывает о Брестской унии.

А вот ход восстания Богдана Хмельницкого и обстоятельства «присоединения Украины к России» Данилов и Косулина излагают весьма внятно. Но пишут, что в подданство Москвы Хмельницкий попросился только после 1651 года (в действительности – ещё в 1649-м). И, к сожалению, авторы этого учебника не говорят ясно и чётко, что Хмельницкий добился для части Малой Руси автономии и что автономию подвластные ему земли сохранили, и войдя в состав России. Вместо этого пишется о получении в 1649 году тремя малороссийскими воеводствами «самостоятельного гетманского управления» и о сохранении «украинскими землями» «гетманского управления» и в составе России. Но что означало это самое «гетманское управление» – ученику остаётся только гадать.

Пчёлов и здесь подаёт материал лучше. Он отмечает, что за помощью в Москву Хмельницкий обратился ещё «в начале борьбы». Слова «автономия» применительно к 1649 году тоже не употребляет – но указывает, что «власть поляков» в трёх воеводствах «ограничивалась» и что «все государственные должности» там «предоставлялись теперь только православным». Из этого описания автономный статус части Малой России виден более или менее ясно. Ещё более ясно он виден из описания событий 1654 года: «На Украине сохранялись самоуправление и гетманская власть». Добавить бы сюда употреблённое чуть ниже понятие «автономность Украины» («…то есть провозглашалась автономность Украины в составе России») – и тезис станет ещё более понятным.

Выправляют ли это изъяны учебники для 10-го класса? Учебник под редакцией А.А. Данилова (История России. 10 класс. Ч. 2. М., 2013) этот вопрос… вообще не разбирает. Правда, – что ценно – упоминает о таком важном последствии воссоединения, как активизация знакомства России с западноевропейской культурой.

Другой учебник (Волобуев О.В., Клоков В.А., Пономарёв М.В., Рогожкин В.А. История. Россия и мир. Базовый уровень. М., 2013) крайне запутывает вопрос о причинах присоединения. Вначале упоминается о некоей «польской политике на Украине». Затем, мимоходом, – о «притеснениях со стороны католического государства и своевольной польской шляхты». Потом – о «защите интересов православного люда» и о необходимости вырваться из «польской неволи». А что это была за «польская политика», в чём заключались «притеснения», чем они были вызваны, при чём тут православие и католичество, в чём заключалась «польская неволя», – об этом ничего не сказано. Получается не рассказ учебника, а какая-то «вещь в себе»!

Зато внятно рассказано о самом воссоединении. Сказано о создании Богданом Хмельницким фактически независимого «украинского государства», о проблематичности его существования в условиях непрерывной войны с поляками, о вхождении «Украины» в состав России на правах автономии.

В целом же изложение вопроса о причинах «присоединения Украины к России» в нынешних школьных учебниках неудовлетворительно или (в учебнике Е.В. Пчелова) тянет всего лишь на «тройку с плюсом». Вопрос действительно «трудный»: но трудный не объективно и по существу – трудным и запутанным он становится для школьника от прочтения учебников.

7. фундаментальные особенности социального и политического строя России(крепостное право, самодержавие) в сравнении с государствами Западной

Европы;

Хорошая тема. Нужная. Обязательно стоит поместить историю родной страны во всемирный контекст. Обязательно необходим сравнительный анализ. Тогда и трудных вопросов будет намного меньше, потому что история России при всех её особенностях не так уж и уникальна. Похожие социальные, экономические и культурные процессы проходили во многих других державах.

Общей тенденцией для Нового времени является расцвет абсолютной монархии. В России такая форма правления называлась самодержавием. Укрепление власти было закономерным. Частые войны требовали больших расходов на армию – для сбора налогов понадобился мощный госаппарат. Развивающаяся торговля была заинтересована в протекционистских мерах, обеспечить которые могла только сильная власть.

Каждый школьник знает про эксперименты Петра I, как царь-реформатор заимствовал европейские практики. Намного меньше у нас пишут о том, как удачные нововведения Петра Великого вызвали волну подражаний среди многих монархов Европы. Мы и учились, и сами становились учителями.

Конечно, отличия тоже были. Русское самодержавие, испанский деспотизм, прусский милитаризм, классический абсолютизм Франции – в разных странах были свои варианты государственного строя с неограниченной верховной властью.

Так называемое «второе издание крепостного права» тоже имело свои особенности в Дании, России, Пруссии, Австрии, Венгрии, Чехии или Речи Посполитой. Кстати, в советскую эпоху данный вопрос разбирали, потому что тема была очень интересной для историков-марксистов. В Центральной и Восточной Европе, вовлеченных в мировой рынок торговли зерном, вначале возродили барщинное хозяйство на капиталистической основе, а затем превратили крестьян в движимое имущество в духе античного рабства. В германских княжествах торговля душами вообще приобрела экспортный характер. Так, в ходе войны за независимость США Британия купила в германских княжествах 30 тысяч рекрутов для пополнения своей армии.

Но ведь совсем не об этом идёт разговор, когда поднимается вопрос о природе русской монархии. Нет, на «полемическом этаже» у нас совсем другой спор.

Под «особенностями» России подразумевается сверхавторитарная власть, подавляющая народную свободу. Русские тираны – самые страшные тираны в мире. А всякая русская власть, естественно, кровавая и чудовищная. Одни по этому поводу клевещут на Россию и её народ, другие гордятся русской уникальностью – мол, у нас так и надо, чтобы царь держал народ в кулаке. Для исторической науки польза от такой дискуссии сомнительна, да и для здоровья общества она вряд ли безвредна.

Начнём с того, что основные учебники по истории России для 6-го, 7-го и 8-го классов (Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России с древнейших времён до конца XVI века; Пчёлов Е.В. История России с древнейших времен до конца XVI века; Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России. Конец XVI – XVIII век; Пчёлов Е.В. История России. XVII – XVIII века; Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России. XIX век. М., 2012) анализа указанных особенностей не содержат – и это правильно. Осмыслением истории следует заниматься уже в старших классах.

Недопустима, однако, путаница с понятиями «монархия», «самодержавие» и «абсолютизм» в учебниках Е.В. Пчёлова. Говоря о России конца XV – XVI вв., он пишет, что она «была монархией. Это значит, что вся власть была сосредоточена в руках одного человека». Но это же определение понятия «абсолютная (самодержавная) монархия» – а отнюдь не понятия «монархия»! Характеризуя Россию XVII века, автор опять выражается с точностью до наоборот: по Пчёлову, Россия тогда «являлась самодержавной монархией, т.е. верховная власть в стране принадлежала монарху». А вот это как раз определение «просто монархии» – а вовсе не самодержавной! Такое определение могли бы дать во времена Ивана III, Василия III или Ивана IV (когда «самодержцем» считали монарха независимой страны, не делящего власть ни с каким внешним сюзереном вроде ордынского «царя») – но сейчас понятие «самодержавие» означает абсолютную власть монарха внутри страны.

Всё это Пчёлов знает – так как в ещё одном месте пишет о Петре I: «Самодержавный монарх, он строил государство, где всё подчинялось его воле». Да, именно так: Пётр формировал самодержавный (т.е. абсолютистский) режим. И далее Пчёлов четко разъясняет, что такое абсолютизм – это ситуация, когда «вся полнота власти» «принадлежит монарху, управляющему страной через разветвлённый государственный аппарат».
Но от того, что ошибки суть результат не незнания, а небрежности, ученику не легче…
В учебниках А.А. Данилова и Л.Г. Косулиной такой путаницы нет. Но плохо то, что разъяснение понятия «самодержавие» (самодержавная власть царя») дано уже после того, как это понятие появляется в тексте учебника. И то, что не оговорена тождественность понятий «самодержавие» и «абсолютизм» (последний термин вводится вообще без объяснений). Пусть это ясно из текста – все равно, таким базовым понятиям надо давать чёткие определения.
Причины введения крепостного права в России всеми этими авторами показаны (хотя и мельком), но вот история закрепощения изложена нечётко. Так, по Пчёлову, указ от 24 ноября 1597 года об «урочных летах» – всего лишь «ещё один шаг на пути к закрепощению крестьян». Но ведь из текста указа явствует, что крестьяне уже не могут уходить от феодала даже на Юрьев день, т.е. что они уже прикреплены к земле, т.е. что крепостное право уже существует. Вот если бы перед словом «закрепощению» в процитированной нами фразе стояло слово «окончательному» – тогда фраза была бы корректной. (Что окончательное закрепощение произошло в 1649 году, Пчёлов в соответствующем месте учебника отмечает.) А Данилов и Косулина, упоминая о том, что при Федоре Иоанновиче указ 1581 года (дата, кстати, является дискуссионной. – А. С.) о «заповедных летах» стал действовать постоянно, не подытоживают, не проговаривают чётко, что это и означало установление в России крепостного права.
Теперь о старших классах. Один из учебников для 10-го класса (Волобуев О.В., Клоков В.А., Пономарёв М.В., Рогожкин В.А. История. Россия и мир. Базовый уровень) анализа причин появления и длительного сохранения в России самодержавия и крепостного права тоже не даёт. Он лишь обобщает, излагает в более компактном виде и с приведением различных взглядов на те или иные проблемы, то, что проходилось в 5– 9-м классах. Плохо, однако, то, что законодательное оформление абсолютизма в России учебник безапелляционно относит к 1649 году. Согласно общепринятой в современной науке точке зрения, это произошло со введением при Петре Устава воинского 1716 года, – но об этой версии в учебнике не упомянуто.

Учебник под редакцией А.А. Данилова (История России. 10 класс. Ч. 2. М., 2013), наоборот, аналитического характера. И вопрос о причинах появления и длительного сохранения в России самодержавия излагает весьма чётко. Указано и на то, что «природно-климатические факторы, характерные для России, объективно требовали формирования мощного государственного организма» (плохо только, что подробно этот тезис не разъясняется). И на роль «геополитического фактора» – протяжённость и открытость (в географическом плане) границ, малонаселённость государства. И на «фактор социальной организации» (его, конечно, надо было бы назвать как-нибудь попроще, не столь абстрактно) – на то, что «российское общество в целом было во многом заинтересовано в наличии сильной и эффективной системы власти и субординации в стране».

В общем, видна из этого учебника и роль развития образования в распространении антиабсолютистских взглядов, и то, почему так долго сохранялось крепостное право – пока оно не мешало сохранению мощи государства (т.е. не препятствовало развитию экономики страны), «верхи» его и не трогали.

Итак, в одном трудном вопросе объединены две сложнейшие сквозные проблемы отечественной истории, затронувшие несколько столетий. Сама постановка вопроса в таком виде предполагает:
- во первых, очень внятное определение понятий, разъяснение особенностей этих явлений в становлении и развитии государства и культуры;

- во-вторых, активный поиск параллелей в развитии России и европейских стран.
Иными словами – это ровно то, что предусмотрено духом историко-культурного стандарта, однако для авторов ныне действующих учебников приоритетной задачей не было. И это – задача для новых учебников

Вопрос 8. причины, особенности, последствия и цена петровских преобразований;

Пётр Великий был очень своеобразным человеком. Насильно брил боярам бороды, заставлял курить табак, носить иноземное платье. Уже при его жизни среди простого народа были весьма популярны истории о том, будто Петра подменили на немчонка либо вскоре после рождения, либо во время заграничного путешествия.

Ни отец его Алексей Михайлович, ни старший брат Фёдор, ни царевна Софья, тоже будучи сильно европеизированными в быту, никогда не позволяли себе так демонстративно пренебрегать московскими традициями. Очевидно, сказалось то, что Петра воспитали не учёные дьяки с Кремля, а наёмники с Немецкой слободы, голландские моряки и плотники.

Но прежде чем укорять Петра утратой «русскости», давайте разберёмся с первопричиной царских преобразований. А она заключалась в технологическом и военном превосходстве Западной Европы.

То, что на поле боя против профессиональной армии, вооружённой мушкетами и пушками, у «нестройной конницы» дворянского ополчения совсем немного шансов, в России поняли уже во время Смуты. Тогда и начали активно привлекать в русскую армию немецких наёмников. Все остальные преобразования шли в пакете с импортом военных технологий. Заимствующие попросту не отделяли форму от сути: бритьё бород от литья бронзовых пушек, западноевропейскую архитектуру Санкт-Петербурга от статуса великой державы.

Величие Петра, как и его не менее великого отца, в том, что у России получилось. Алексей Михайлович и Пётр оставили России первоклассную армию, мощную промышленность и империю. Вот это константа. Обо всём остальном можно дискутировать. Только иметь в виду, что и в XVII, и в XXI веке множество стран пытались заимствовать западные политические модели, западный образ жизни, западные секреты экономической и военной мощи. Однако сколько мы можем насчитать успешных попыток, помимо России? Пожалуй, в клуб великих держав таким путём удалось войти только Японии.

Мы сами не осознаём, насколько велика наша тяга к учению. Эта особенность стала уже чертой национального характера. Не случайно именно русские в XX веке опять попытались заново переустроить свою державу – на этот раз по марксистскому проекту. Мало какой народ с такой же смелостью возьмётся менять свой путь и свою судьбу.

Кстати, это не всегда хорошо. Стремление учиться, усваивать лучшие заграничные образцы тесно связано с осознанием собственной «недоученности». Русские – очень самокритичный народ. Иногда это приводит к вредному самоуничижению, преклонению перед другими, будто бы более «совершенными» народами.

Но мы стали именно тем, кем стали – не в последнюю очередь благодаря петровским преобразованиям.

Учебники по истории России для 7-го класса (Данилов А.А., Косулина Л.Г. История России. Конец XVI – XVIII век; Пчёлов Е.В. История России. XVII – XVIII века) в анализ этого вопроса почти не углубляются.

Сложнее всего в дело обстоит с причинами петровских преобразований. Так, Е.В. Пчёлов просто рассказывает, как начиналось правление Петра – вот царь решил получить выход к морю, вот он совершил Азовские походы, вот он поехал в Европу, вот он сделал то-то и то-то – и т.д. и т.п. Правда, из рассказа о Северной войне видно, что многие из реформ заставила провести именно она, но это уже ученик должен увидеть сам (это в 7-м-то классе!). И только в параграфе, посвящённом собственно реформам, отмечено, что всё, что делал Петр, было направлено на благо государства (которое, в свою очередь, должно было привести к «общему благу»). Отмечено – но не выделено как объективное целеполагание реформ, не указаны «отправные точки», о которых мы говорили в предыдущей статье.

А.А. Данилов и Л.Г. Косулина тоже не формулируют внятно причины петровских преобразований, ограничиваясь расплывчатыми общими фразами о необходимости проведения реформ с использованием «лучших сторон европейского опыта». А почему возникла такая необходимость? Чего России не хватало? Об этом ничего не говорится. Только после рассказа о Великом посольстве указано, что в Россию в 1698 году Пётр вернулся с твёрдым намерением добиться скорейшего преодоления отставания от Запада. Но в чем именно заключалось это отставание, опять-таки не разъясняется. Только через несколько параграфов, перед повествованием об экономических реформах Петра, рассказано об отставании России от Запада в сфере экономики…

Кроме того, фраза об отставании сказана слишком поздно – к 1698-му вызванные этим отставанием петровские реформы уже года два как начались и шли – и опять-таки не выделена как причина реформ Петра. Не выделена в качестве таковой и фраза о том, что Петр понял необходимость получить выход к незамерзающим морям. Только – как и в учебнике Пчёлова – из рассказа о Северной войне можно понять, что одной из причин преобразований была эта война.

В общем, ответ на вопрос о причинах петровских преобразований в учебнике Данилова и Косулиной семиклассник должен найти сам – чего он в абсолютном большинстве случаев делать не будет. Да и не обязан ещё.

Особенности же петровских преобразований – проведение их в основном по мере возникновения перед государством проблем, которые нельзя решить прежними способами, нацеленность всех реформ на укрепление государства – в обоих учебниках предстают, в общем, довольно наглядно.

Вопросы о цене и последствиях реформ также раскрыты достаточно полно. Рост налогов и повинностей, вызванные этим грандиозные восстания, превращение России в великую европейскую державу, – обо всём этом рассказано подробно и внятно.

Выправляют ли положение с вопросом о причинах реформ Петра учебники для 10-го класса? Учебник под редакцией А.А. Данилова (История России. 10 класс. Ч. 2) не добавляет тут ничего и только ещё больше запутывает дело. Он опять ограничивается расплывчатыми фразами – причём они ещё менее понятны, чем в книге для семиклассников.

К реформам, значится в учебнике для 10-го класса, привели «кризис традиционализма» и наличие «опыта реформирования и отношений с Западом» при предшественниках Петра. Но что такое «кризис традиционализма», в чём он заключался, в чём конкретно выражался – ничего этого не объяснено. В итоге получилась пустая, ничего не говорящая фраза.

То же и с фразой о «наличии опыта реформирования». Из неё вытекает, что реформы проводились ради реформ: опыт реформирования есть, вот и слава Богу, давайте, значит, дальше реформировать… А зачем? Опять тот же просчёт, что и в учебнике для семиклассников.

Особенности проведения реформ в том же учебнике для десятиклассников показаны противоречиво. С одной стороны, внятно сказано о том, что Северная война потребовала реформировать страну; показано, как нужда в деньгах для ведения войны заставила реформировать весь госаппарат. Но, с другой стороны, фактически отрицается точно такое же влияние, которое оказала на политику Петра в 1695 – 1699 годах война с Турцией (кстати, начало петровских преобразований – в период между Азовскими походами и началом Северной войны – во всех разбираемых нами сегодня учебниках практически не показано). Утверждается, что реформы 1690-х гг. носили «случайный» и «противоречивый» характер…

А вот другой учебник для 10-го класса (Волобуев О.В., Клоков В.А., Пономарёв М.В., Рогожкин В.А. История. Россия и мир. Базовый уровень) вопрос о причинах петровских преобразований излагает вполне адекватно (только слишком, на мой взгляд, сжато).

Войны второй половины XVII века, читаем мы в этом учебнике, показали значение развитой промышленности, – а с промышленностью у допетровской России дела обстояли плохо. Слаба была и армия, неэффективен был и госаппарат – из-за нехватки европейской образованности…

То же и с вопросом об особенностях преобразований. В учебнике чётко сказано о фактическом отсутствии плана реформ, о том, что они, однако, имели свою логику; показано – на примере Северной войны, – как одна реформа тянула за собой другую, та – третью и т.п.

К вопросам о цене и последствиях реформ учебники для 10-го класса ничего не добавляют, но эти вопросы уже вполне выяснены в учебниках для семиклассников.

Таким образом, важнейшая для отечественной истории проблема отношения к реформам Петра в нынешних учебниках представлена половинчато: семиклассникам предлагается гадать, откуда что взялось. Именно в этом трудность данного вопроса и возможность для авторов новых учебников проявить себя.

Вопрос 9.причины, последствия и оценка падения монархии в России, прихода к власти

большевиков и их победы в Гражданской войне;

Обычно наше исследование опирается на научно сертифицированное толкование конкретного вопроса в современной историографии и здравый смысл учителя и преподавателя с более чем 20-летним стажем. Но на этот раз мы вступаем в череду исключений из нашего обычая. Почему?

Создатели списка «трудных вопросов» оставили за скобками практически всю историю России XVIII-XIX веков (хотя простыми очень многие проблемы, относящиеся к императорскому периоду, назвать сложно). Оставшиеся 11 «трудных вопросов» из 20 посвящены советскому и постсоветскому прошлому. И в вопросе №9, и в следующих за ним в одну проблему постарались вместить темы колоссального объёма, по каждой из которых имеются сотни научных книг, тысячи статей и десятки версий.

Собственно в ИКС эта сложнейшая проблематика оказалась помещена в раздел V «Россия в годы «Великих потрясений». 1914-1921 гг.». Акценты там расставлены в духе некоего исторического импрессионизма – то есть максимально размыты. О том, что послужило замыслом для стандарта в целом (формирование системного взгляда, понятного единого образа истории) здесь речи, к сожалению, не идёт.

Небольшой вводный текст к разделу отличается невнятной и непонятной обтекаемостью: он состоит из множества банальных или пафосных слов («системный кризис», «предъявлен счёт», «глубокий раскол общества», «пожар мировой революции») не связанных в какое-либо рассуждение. В ход идёт окрашенная в умеренно-мрачные тона публицистика: «Результатом периода войн и революций стало разорение страны, её распад по региональным и национальным «квартирам»...» За общими печальными фразами («Ставшая национальной трагедией Гражданская война явилась следствием глубокого раскола российского общества. Катастрофическими для России оказались людские потери…») не видно ни малейшего стремления вписать процессы 1914-1921 годов в контекст единства и преемственности отечественной истории.

А дальше следует простое и притом избирательное перечисление фактов из истории Первой мировой и Гражданской войн, революции и действий Советской власти.

В изложении ИКС отсутствует главное – не задан вектор понимания сложнейших проблем отечественной истории. Причём не просто сложнейшей проблемы – а именно того самого события, которое определило развитие России (и в какой-то мере всего остального мира) на весь ХХ век и по сей день. Мы даже осмелимся предположить, что без понимания этого события школьный курс истории вообще бесполезен.

Почему так вышло? Почему доселе стройная и логичная концепция единого стандарта именно в этом месте вдруг даёт сбой?

Думается, именно по причине действительной важности обсуждаемого «трудного вопроса», его идеологической злободневности – и, следовательно, множественности политических суждений и трактовок. В этой обстановке научное сообщество не дождалось от власти «единственно верной трактовки». И не рискует предложить свою.

Таким образом, «трудный вопрос №9» остаётся без внятно выраженного научно сертифицированного подхода. А вслед за ним, строго говоря, – и оставшиеся десять. Ведь и эпоха советской модернизации, и социальная и национальная политика ХХ века, и Великая Отечественная война, и распад Советского Союза, – всё это упирается в ту самую точку русской истории, которую ИКС по факту осторожно обходит сторонкой.

В итоге и учитель, внимательно прочитавший ИКС, и ученик, перед которым возникнет трудный вопрос № 9, обречены подобно утопающим выплывать сами по себе, хватаясь по своему выбору за публицистические, пропагандистские или вовсе экзотические трактовки. Благо, выбор богатый – только ни научный подход, ни единство истории в этом выборе практически не представлены.

В преддверии 100-летия Русской Революции авторский коллектив портала «История.РФ» пытается нащупать, как нам представляется, взвешенный подход к пониманию этого события – исторически достоверный и пригодный к осмыслению и пониманию как самой революции, так и логики преемственного развития страны и общества.

Мы не ограничиваемся перечислением и даже подробным описанием фактов и действующих лиц – мы рассматриваем их в русле закономерностей тысячелетнего течения отечественной истории, в контексте конкретных обстоятельств данного периода.

Мы видим в Русской Революции не только трагическое потрясение, но и реакцию общественного организма на объективно стоящие перед страной вызовы и задачи. А поскольку эти вызовы и задачи стоят перед любой страной, включая Россию, ежедневно, в том числе и сегодня, то мы видим в Русской Революции ещё и актуальный урок – и для ответственной государственной политики, и для гражданской ответственности современного общества.

Мы не пытаемся подогнать ни историю Революции, ни тем более, всю русскую историю под общий знаменатель абстрактных теорий или объективных, но частных факторов – даже если эти теории (как марксистская или либеральная) заслуживают уважения и изучения, а эти факторы (как «классовая борьба» или становление новых хозяйственных и социальных укладов) действительно существенны в конкретные моменты и в конкретных обстоятельствах.

Однако в преемственности отечественной истории от Рюрика до наших дней мы опираемся в числе прочих на очевидную константу – суверенную государственность со всеми её признаками и производными. Именно эту линейку мы прикладываем и к бурной революционной эпохе. Именно эта линейка позволяет нам избегать спекулятивного «осуждения» или «превознесения» конкретных событий русской истории и их действующих лиц, а видеть в них проявления – пусть даже и трагические – исторической логики.

И в итоге мы увидим, как период 1917-1922 годов, вместивший в себя революционные перемены, и длительную Гражданскую войну, ознаменовался принципиальными изменениями государственного устройства, но не привёл к ликвидации российской суверенной государственности – а совсем даже и наоборот, как показала последующая история ХХ века.

Перед авторами учебных книг в условиях разноголосицы научных мнений и отсутствия внятно выраженного научно сертифицированного подхода к этой сложнейшей проблеме стоит очень непростая задача. Осложняется она ещё и мышлением самих авторов: хотят они этого или не хотят, почитают наследие большевиков или ругают его последними словами, – они неизбежно ориентируется на установки, сформулированные ещё в 1938 году в «Кратком курсе истории ВКП(б)»

Изучая эти события первый раз, в 9-м классе, школьники пользуются учебником А.А. Данилова, Л.Г. Косулиной и М.Ю. Брандта «История России. ХХ – начала ХХI века. 9 класс». Рассказ его о предпосылках событий февраля 1917-го и о падении монархии вполне чёток, но на причинах этого, столь быстрого, падения авторы не останавливаются – и уж тем более не подчёркивают роль, сыгранную тогда бездействием власти. Не говорится и о таком последствии Февраля, как дальнейшее ослабление власти в стране.

Рассказ о том, как от Февраля Россия пришла к Октябрю, в этом учебнике отличается крупным методологическим недостатком: изложение хода политической борьбы весны и лета 1917 года (по-прежнему чёткое) дается в отрыве от фона, на котором эти события происходили. Информацию о всё обострявшихся тогда в России проблемах, которые не решала власть, ученик находит только перед рассказом о событиях осени 1917-го. А ведь эти проблемы и были причиной того, что политическая борьба после Февраля всё ярче разгоралась! Без понимания этого фактические события весны – лета 1917-го запомнить будет очень трудно.

История Октября, причины прихода к власти большевиков изложены в учебнике чётко. Справедливо делается акцент на то, что именно большевистские лозунги были тогда близки массам населения, уставшего от не решавшихся властью проблем.

Причины Гражданской войны перечислены Даниловым, Косулиной и Брандтом, в общем, полно, но вызывает вопросы их иерархия. На первое место поставлено «сопротивление групп общества, потерявших власть и собственность» – хотя отнюдь не буржуазия, не помещики и не высшие чиновники начали ту войну. То, что следовало бы поставить на первое место (приход к власти большевиков и установление диктатуры пролетариата), поставлено на второе, да ещё и сведено к причине, по которой к войне подключились меньшевики и эсеры (вместо них тут следовало бы упомянуть о самом опасном противнике советской власти – офицерстве). То, что должно было бы стоять на втором месте (чрезвычайная политика большевиков в деревне), стоит на последнем, после Брестского мира…

Причины победы Красной армии в Гражданской войне ранжированы в учебнике столь же нелогично. Решающий фактор успеха большевиков – крепкая государственность, централизация управления, позволившие эффективно распоряжаться ресурсами, в том числе и людскими – поставлен на 8-е место из 9. Зато на 6-м месте (первые пять почему-то отведены просчётам белых) стоит действительно устаревший тезис о том, что большевикам якобы удалось ещё во время Гражданской войны убедить народ в справедливости создаваемого ими общества. То есть убедить крестьян в справедливости продразвёрстки? Получается, что так – ведь и выше авторы утверждают, что крестьянство «было вынуждено смириться с военно-экономической программой большевиков, ясно давая понять, что оно не желает возвращения старых порядков»! Выходит, что проявлениями «смирения» стали не прекращавшиеся в 1918 – 1920 годах крестьянские восстания против советской власти и дезертирство из Красной армии как минимум 2 846 000 человек – почти исключительно крестьян?

Не удивительно, что ни о крестьянских восстаниях 1918 – 1920 годов, ни о дезертирстве из РККА авторы учебника не упоминают…

Написанный (в интересующей нас части) теми же Даниловым и Косулиной учебник для второго концентра изучения истории (Алексашкина Л.Н., Данилов А.А., Косулина Л.Г. История. Россия и мир в ХХ – начале ХХI века. 11 класс) останавливается уже и на причинах быстрого падения монархии в России. Но видит главную из них в «небывалом падении престижа царской власти» – из-за которого за эту власть не вступились даже высший генералитет и армия. Да, не вступились – но не потому ли в первую очередь, что не получили прямого приказа Николая II на подавление революции в Петрограде?

Зато бездействие власти – что, в общем, представляется справедливым – поставлено на первое место среди причин прихода к власти большевиков.

Чёткого показа причин продолжения революции после Февраля в учебной книге для 11-го класса по-прежнему нет. К анализу причин начала Гражданской войны не добавляется ничего нового, а причины победы Красной армии по-прежнему излагаются в соответствии с устаревшей, не подтверждаемой фактами версией. Правда, об антибольшевистских крестьянских восстаниях 1918 – 1920 годов на сей раз рассказывается – но затем опять говорится о «выборе крестьянства в пользу красных». И это буквально рядом со строчками, где говорится, что большевистскую продразвёрстку крестьяне воспринимали как «возврат к крепостничеству»! Откровенно не сходятся концы с концами!

учебник истории для 11-го класса (Волобуев О.В., Клоков В.А., Пономарёв М.В., Рогожкин В.А. История. Россия и мир. Базовый уровень. 11 класс) из всех интересующих нас сейчас вопросов дает чёткий ответ лишь на два – о причинах падения монархии и о причинах прихода к власти большевиков (они показаны, в общем, так же, как и у А.А. Данилова и Л.Г. Косулиной, только упомянута ещё – и вполне справедливо – организованность большевиков). Причин Гражданской войны, по существу, нет; причины победы красных даны вскользь и сведены исключительно к просчётам белых (эти мотивы появились в учебниках с начала 1990-х годов и никак оттуда не хотят исчезнуть).

Вопрос 10. причины свертывания нэпа, оценка результатов индустриализации, коллективизации и преобразований в сфере культуры;

Сама по себе формулировка вопроса охватывает длительный период времени и сразу несколько сущностей. Поэтому в один раз мы с вами с научной сертификацией не уложимся. Для начала остановимся на том, как в современной исторической науке трактуется новая экономическая политика Советской власти.

Большевики с момента прихода к власти в 1917 г. стремились как можно быстрее достичь своей главной в то время цели – построить в России общество без частной собственности на средства производства.

Реализуя эту идею, в 1918 – начале 1921 гг. они в условиях Гражданской войны национализировали всю промышленность, ликвидировали частную торговлю, а в сельском хозяйстве ограничили мелких частных собственников (крестьян и казаков) в праве распоряжаться своей собственностью – безвозмездно изымая часть урожая в пользу государства по продразверстке.

Однако сопротивление крестьянства и казачества и плачевные результаты политики «военного коммунизма» – голод в городах, а кое-где и в деревне, деградация промышленности – вынудили приостановить ускоренное построение социализма по этой модели и даже демонтировать многое из построенного. И, в конце концов, «военный коммунизм» естественно исчерпал себя с окончанием Гражданской войны.

В марте 1921 г. на Х съезде партии большевиков была провозглашена новая экономическая политика (НЭП). Сущность её заключалась в возвращении в жизнь страны в условиях мирного времени элементов рыночной экономики, но при обязательном государственном регулировании. «Командные высоты» в экономике оставались у новой власти.

Была не только резко расширена хозяйственная самостоятельность государственных предприятий – они стали юридическими лицами, субъектами рыночных отношений, – но и резко расширена сфера отношений частной собственности. Её вновь разрешили в промышленности (преимущественно в лёгкой) и торговле (до 83 % розничного товарооборота контролировалось частниками), а в сельском хозяйстве вернули мелким землевладельцам право распоряжаться своей собственностью (отменили продразвёрстку) и разрешили использование частными хозяевами наёмного труда.

В первые годы НЭПа успехи нового курса позволили восстановить экономику после потрясений, нанесённых Первой мировой и Гражданской войнами. Но уже на рубеже 1927 и 1928 гг. НЭП стали свёртывать в директивном порядке.

Почему?

Потому что в декабре 1925 г. XIV съезд ВКП(б) постановил вернуться к непосредственному построению в стране социализма.

Первым делом решили обезопасить страну от разгрома в случае войны с окружавшими СССР капиталистическими странами. Поэтому начать решили с укрепления военной мощи.

А для этого необходимо было в кратчайшие сроки осуществить индустриализацию СССР – форсированное развитие тяжелой промышленности. Ведь тяжелая промышленность – это прежде всего база промышленности военной. А в СССР она к 1925-му еле-еле достигла уровня 1913 г. – при том, что Запад (где не было таких революций и многолетней Гражданской войны) с 1913-го ушел далеко вперёд.

НЭП при этом оказался в состоянии кризиса. Уже в 1927-м перестало хватать продовольствия для всё увеличивавшегося числа рабочих и служащих. Государственные закупочные цены на зерно были столь низки, а нужных деревне промышленных товаров так мало и по высоким ценам, что крестьяне сократили продажу хлеба.

Видный идеолог ВКП(б) Николай Бухарин предложил в таких условиях продолжать действовать в духе НЭПа – приостановить развитие тяжёлой промышленности и развивать лёгкую, чтобы дать деревне промтовары и тем заинтересовать её в продаже сельхозпродукции. И только потом – когда заинтересованная деревня наладит стабильное снабжение городов продовольствием – вернуться к индустриализации.

Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Иосиф Сталин исходил из того, что главной ценностью является не НЭП, а индустриализация. Её в условиях внешней угрозы нужно провести сейчас, а не потом. И если не удается заинтересовать крестьян в продаже хлеба, не сворачивая индустриализацию, значит, надо у них забирать силой«хлебные излишки». Значит, надо свёртывать НЭП.

И по настоянию Сталина и его сторонников, к тому времени одержавших победу во внутрипартийных спорах, в 1928 г. в условиях кризиса хлебозаготовок у деревни опять, как при «военном коммунизме», стали забирать хлеб силой. Это и было началом свёртывания НЭПа: ведь «забирать» – это несовместимо с рыночными отношениями.

В апреле 1929 г. на XVI партийной конференции был утверждён план форсированной индустриализации СССР – план первой пятилетки. Выполнить его можно было только при предельной централизации руководства экономикой. Поэтому в 1929 – 1930 гг. урезали хозяйственную самостоятельность госпредприятий и ликвидировали рыночную инфраструктуру. Государство само, без всяких специальных банков и бирж, даст кому надо и средства, и сырьё, и рабочую силу – и само распределит готовую продукцию. Тем более что при социализме так и положено…

Частное предпринимательство не запретили. Но налоговой политикой и приоритетными преференциями государственной промышленности существенно его прижали, свели его к тому, что сейчас принято называть «малым и средним бизнесом», – да и то с резким сокращением объёмов. Всё равно ведь при социализме частников не будет…

А поскольку государству надоело каждый год «выбивать» из деревни хлеб, осенью 1929-го приступили и к коллективизации сельского хозяйства – то есть к принудительному объединению частных крестьянских хозяйств в коллективные (колхозы).

Во-первых, десяткам тысяч колхозов государству легче навязывать свои условия, чем миллионам частных хозяйств (и легче забирать хлеб). Во-вторых, предполагалось, что в колхозах – где можно эффективнее применять сельхозтехнику – будет выше производительность труда, а значит, и хлеба будет производиться больше. В-третьих, освободившиеся на селе рабочие руки вынужденно перетекут в города, на новые промышленные предприятия.

Таким образом, от НЭПа как политики, допускавшей частную собственность и элементы рыночной экономики, в 1930-м мало что осталось. Хотя об официальной отмене НЭПа так и не было объявлено.

Опыт новой экономической политики оказался противоречивым. Сохранив контроль за крупной промышленностью, советская власть временно, из тактических соображений изменила первоначальный план строительства социализма по Марксу и Ленину. Когда же необходимость в уступках частным собственникам, по мнению Сталина и его сторонников, отпала, НЭП был решительно свёрнут.

Учебник А.А. Данилова, Л.Г. Косулиной и М.Ю. Брандта «История России. ХХ – начала ХХI века. 9 класс» данный трудный вопрос излагает весьма чётко – за исключением причин свёртывания НЭПа.

Впрочем, о том, что государство не могло получить у частных крестьянских хозяйств достаточное количество хлеба для промышленного города и армии, что колхозы государству было контролировать легче, чем мириады крестьянских хозяйств, что форсированная индустриализация не могла быть проведена без централизации всей хозяйственной деятельности, – обо всём об этом сказано. Но сказано в разных местах (о необходимости централизации в экономике вообще вскользь).

Для среднего девятиклассника это не годится – сам он искать все эти места, сводить их воедино, анализировать и делать общий вывод о причинах свёртывания НЭПа не будет ни за что. Школьнику эти причины надо дать, что называется, в готовом виде, компактно изложенными в соответствующем месте текста учебника.

Как представляется, изложению авторов в этой части учебника вообще недостаёт стержня. Стержня, на который можно «насадить» приводимые авторами многочисленные факты, – и тем облегчить ученику их усвоение и запоминание.

А ведь такой стержень легко находится. Это – официально провозглашённое намерение руководства партии большевиков построить «в отдельно взятой стране» социализм «по Марксу», не дожидаясь мировой революции, своими силами. А также устоять в неминуемо предстоящей войне. То есть по факту – добиться полноценного государственного суверенитета, заложить под него надёжную экономическую базу. Именно это – а не абстрактное намерение ликвидировать технико-экономическую отсталость страны – стало причиной индустриализации СССР.

Другое дело, что для того, чтобы обеспечить построение социализма-суверенитета, надо было покончить с технико-экономической отсталостью (иначе нельзя будет обеспечить обороноспособность страны, и сильные соседи могут покончить с социалистическим экспериментом в СССР)… А из индустриализации так же естественно вытекла коллективизация – без которой нельзя было обеспечить индустриализацию продовольствием и средствами. И свёртывание НЭПа. И «культурная революция»

А вот в учебнике для второго концентра изучения истории (Алексашкина Л.Н., Данилов А.А., Косулина Л.Г. История. Россия и мир в ХХ – начале ХХI века. 11 класс) Данилов и Косулина свой недочёт исправляют и «стержень», о котором мы говорили выше, дают.

Причём с самого начала выделяется суть: в середине 1920-х годов, «вне зависимости от политических пристрастий большевистского режима, на первый план выдвигалась проблема индустриальной модернизации страны». Конечно, большевики выдвинули её именно исходя из своих «политических пристрастий» – желая обеспечить построение социализма. Но авторы прямо указывают, что индустриализация преследовала цель обеспечить построение социалистического общества – создать материально-техническую базу социализма и обеспечить обороноспособность страны. То есть - объективно её суверенитет, как и было сказано.

И дальше всё их изложение становится не только информативным (набор фактов, кстати, почти не отличается от того, что дан в учебнике для 9-го класса), но и логически выстроенным.

Правда, в обоих учебниках авторы приводят устаревший, пропагандистский по своему происхождению тезис, согласно которому в результате индустриализации СССР оказался якобы в состоянии производить любой вид промышленной продукции тех лет. В предыдущих публикациях мы с вами говорили, что это не так.

Другой учебник истории для 11-го класса (Волобуев О.В., Клоков В.А., Пономарёв М.В., Рогожкин В.А. История. Россия и мир. Базовый уровень. 11 класс) в большей степени, чем учебник Алексашкиной, Данилова и Косулиной, выполняет функцию второго концентра изучения истории – осмыслить и обобщить знания, полученные в первом концентре (в нашем случае – в 9-м классе). Начиная с вопроса о переходе к НЭПу, он постоянно напоминает о главной цели руководства страны в 1920-е – начале 1930-х – построении социализма. Материал излагает сжато, ясно, чётко – именно так, как нужно, если мы хотим помочь ученику обобщить уже имеющиеся у него знания.

Странным, необъяснимым провалом на этом фоне выглядит в этом учебнике информация о коллективизации: она не увязана авторами с индустриализацией (о причинах коллективизации они вообще не напоминают).

Недостаточно подчёркнуты, выделены в этом учебнике и результаты индустриализации, коллективизации и «культурной революции». Отчасти, впрочем, это оправдано: соответствующая информация не представляет сложности для усвоения, и можно ограничиться сообщением её в учебнике для 9-го класса.

В целом же при изложении вопросов, связанных с НЭПом и построением социализма в СССР, существующие учебники истории для 11-го класса выправляют информационные пробелы и дидактические просчёты, имеющиеся в учебнике для 9-го класса. За исключением, однако, преувеличения результатов индустриализации СССР – преувеличения технического уровня советской промышленности 1930-х годов.

Вначале остановимся на том, как в современной исторической науке трактуется национальная политика советской власти.

До 1917 г. национальная политика большевиков опиралась на тезис о праве наций на самоопределение (вплоть до образования народами России своих государств). В этом была своя идеологическая логика: классовые различия, согласно марксизму, важнее национальных, и эксплуатируемые классы не имеют отечества. Соответственно, неважно, в какое государство самоопределится тот или иной народ – лишь бы оно было коммунистическим. К тому же тезис о праве наций на самоопределение был полезен большевикам в борьбе за власть, привлекая на их сторону национальные движения окраин Российской империи.

После прихода большевиков к власти тезис о праве наций на самоопределение, как и многое другое, оказался подчинён главным в то время целям – утверждению новой государственности (формально определявшейся как «диктатура пролетариата в форме советской власти») на территории и России, и, в конечном итоге, как можно большего количества стран.

При этом, однако, священная вера в грядущую мировую революцию и «земшарную республику Советов» причудливо шла рука об руку с задачами государственного строительства и суверенитета собственно России. Поэтому политику большевиков в отношении каждого конкретного случая самоопределения наций по-хорошему надо рассматривать индивидуально

Например, Советское правительство отказалось признать в ноябре 1917 г. независимость Украинской народной республики: у власти там оказались не Советы, а враждебная большевикам Центральная рада. А вот независимость руководимой большевиками Эстляндской трудовой коммуны в декабре 1918-го была признана незамедлительно. «Развод» же с Финляндией оформили стремительно: мол, в империи это и так был кусок чужеродный, Советской России не пригодится, но скоро и там всё равно красные победят – вот тогда и будем вместе коммунизм строить да буржуев искоренять.

При этом о праве наций на самоопределение большевики не вспоминали и при заключении Юрьевского (Тартуского) мирного договора с Эстонией (февраль 1920) и Рижского мирного договора с Латвией (август 1920). Из РСФСР в состав Эстонии и Латвии были переданы районы компактного проживания русского населения (Ивангород и Изборск отошли тогда к Эстонии, а Пыталово – к Латвии). В конкретный политический момент посчитали полезнее уменьшить число врагов Советской России хотя бы на две маленькие прибалтийские республики, хоть и трижды буржуйские – а о местных русских, мол, как раз при мировой революции и позаботимся.

Независимость признанных правительством РСФСР советских республик 1919 – 1922 гг. – Украинской, Белорусской, Грузинской, Армянской и Азербайджанской Советских Социалистических (три последние в марте 1922 г. объединились в Закавказскую Советскую Федеративную Социалистическую – ЗСФСР) – была фикцией, а их государственность – «буферной». Формально вся власть в этих республиках принадлежала Советам, но фактически ими руководили местные коммунистические партии. А они (и притом совершенно официально!) считались составным частями РКП(б). То есть и до образования в декабре 1922 г. СССР советские республики, возникшие на территории бывшей Российской империи, реально и осознанно управлялись из Москвы.

Так или иначе «собирание советских земель» в ходе Революции и Гражданской войны подчинялось хитрому сочетанию множества факторов, мотивов и мечтаний: планы на мировую революцию, политические и военные возможности удержать Советскую власть на той или иной территории, объективные задачи государственного строительства и обеспечения суверенитета (в т.ч. и по части безопасности). В итоге получилась Россия в привычных границах – исторически, культурно и экономически обоснованных. Её-то и переформатировали в СССР 30 декабря 1922 г.

В рамках Союза право наций на самоопределение по факту превратилось в декларацию, подчинённую традиционным задачам российской государственности (или построения марксистского социализма, как это тогда называлось). Своеобразным компромиссом между принципом и задачами стало создание СССР как федерации советских республик, имеющих право свободного выхода из федерации. Естественно, строить социализм – во враждебном, напомним, окружении – было сподручнее в формате единого сильного суверенного государства.

И в этом плане большевикам больше подходил сталинский, «автономистский» проект объединения советских республик – по которому все они должны были войти, на правах автономий, в состав РСФСР. И.В. Сталин как нарком по делам национальностей специально занимался теорией и практикой национального вопроса в многонациональной стране. Но, как известно, В.И. Ленин настоял на проекте, хотя бы формально исходившем из признания права наций на самоопределение, – и «нерусские» республики стали такими же субъектами федерации под названием «Союз Советских Социалистических Республик», что и РСФСР, – да ещё и с правом свободного выхода из СССР. Об этом споре мы уже писали подробнее.

В условиях руководящей роли коммунистической партии – которая просуществовала в СССР до 1989 г. – заложенное во все Конституции СССР (1924, 1936 и 1977 годов) право союзных республик на выход из состава Союза не могло создать реальную угрозу целостности страны. Ведь до 1989 г. высшие органы власти союзных республик – которые только и могли принять решение о выходе – целиком и полностью формировались руководством РКП(б)/ВКП(б)/КПСС и всего лишь оформляли решения, принимавшиеся этим руководством. Но в феврале 1988 г. М.С. Горбачёв заявил о необходимости вернуть «всю власть Советам»; весной 1989 г. на союзном, а в феврале 1990-го – на республиканском уровне были проведены первые после 1917-го практически свободные выборы в Советы. В результате к реальной власти в союзных республиках пришли немало людей, настроенных антикоммунистически и националистически. Многие из них были сторонниками выхода их республики из СССР – и при этом на законном основании могли апеллировать к провозглашавшей такое право статье Конституции СССР. Конечно, нельзя сказать, что эта статья была главной причиной распада СССР – но на умонастроения общественности она, несомненно, повлияла.

 

В идеологическую основу советских взглядов на национальный вопрос учебник А.А. Данилова, Л.Г. Косулиной и М.Ю. Брандта «История России. ХХ – начала ХХI века. 9 класс» не углубляется. Он просто упоминает о провозглашении ленинским правительством права наций на самоопределение и перечисляет те национальные окраины Российской империи, где это право в 1917 – 1918 гг. сумели реализовать. Зачем большевики провозглашали право наций на самоопределение, как они сами же широко трактовали его в годы Гражданской войны – не показывается. При первом ознакомлении ученика со сложнейшим четырёхлетием 1917 – 1921 гг. это, может быть, и оправданно.

Зато при описании создания СССР в 1922 г. авторы начинают с «идейных основ» – отмечая, что большевики исходили здесь из «интересов построения социализма». Подробно рассказывается о ленинском и сталинском планах объединения советских республик – но реально унитарный характер нового, формально федеративного государства не раскрывается.

Очень подробно и всесторонне в этом учебнике показана национальная политика, проводившаяся в СССР в 1920-е – 1930-е гг. Рассказано и о «коренизации», и о поощрении развития национальных культур, и об ущемлении прав русского населения в национальных республиках, и о свёртывании в 1930-е гг. курса на полную культурную автономию национальных образований в составе СССР и расширение сферы действия местных языков. Но всё это – также без показа причин проведения такой политики.

***

То, чего не пояснили девятикласснику, поясняют выпускнику (правда, не всё). В учебнике для второго концентра изучения истории (Алексашкина Л.Н., Данилов А.А., Косулина Л.Г. История. Россия и мир в ХХ – начале ХХI века. 11 класс) А.А. Данилов и Л.Г. Косулина (резонно не став ещё раз описывать процесс создания СССР) чётко указывают, что и право наций на самоопределение, и развитие национальных культур для большевиков – всегда подчинявших национальное классовому – были не самоцелью, а всего лишь средством достижения своих целей. Провозглашение права наций на самоопределение должно было привлечь на сторону боровшейся за власть партии большевиков население национальных окраин империи. А развитие национальных культур в 1920-е гг. призвано было способствовать распространению советской идеологии в среде нерусского населения СССР, создать положительный образ Союза за границей и в конечном счёте сделать нерусское население абсолютно лояльным новой власти.

Очень важно напоминание авторов о нарушении большевиками права наций на самоопределение в 1917 –1918 гг., точнее, о «подчинении национального самоопределения принципу классовой борьбы». (Жаль, что не приводятся примеры такого подчинения – в частности, попыток РСФСР подчинить те национальные окраины, которые не хотели устанавливать власть Советов). Не менее важно напоминание о том, что подобное попрание права наций на самоопределение провоцировало отсоединение национальных окраин от Москвы.

К сожалению, унитарный характер советской федерации А.А. Данилов и Л.Г. Косулина не показывают и школьникам выпускного класса.

***

Зато об этом пишут авторы другого учебника для 11-го класса (Волобуев О.В., Клоков В.А., Пономарёв М.В., Рогожкин В.А. История. Россия и мир. Базовый уровень. 11 класс). Они совершенно справедливо замечают, что, по существу, сталинский проект создания СССР был честнее ленинского – ведь он открыто провозглашал то, что ленинский пытался замаскировать: в реальности все союзные республики СССР должны управляться из Москвы.

Весьма уместным представляется замечание этого учебника о том, что образование СССР было явлением закономерным: все советские республики к декабрю 1922 г. управлялись на деле членами одной партии.

В этой учебной книге столь же подробно и доходчиво, что и А.А. Даниловым и Л.Г. Косулиной, разбираются взгляды большевиков на национальный вопрос, столь же обоснованно подчеркивается, что внимание этому вопросу ленинская партия уделяла лишь постольку, поскольку это помогало ей добиться своих главных целей – мировой революции и замены капитализма социализмом.

Очень ценно и указание (правда, размытое на нескольких страницах) на одну из важнейших причин отхода в 1930-е гг. от курса 1920-х на «коренизацию» и полную культурную автономию национальных образований внутри СССР – на необходимость того, чтобы граждане СССР беспрепятственно понимали друг друга (и в том числе в рядах Красной армии). Для этого требовалось всеобщее владение языком межнационального общения – русским, – а значит, и всемерное поднятие его статуса.

12.причины, последствия и оценка установления однопартийной диктатуры и

единовластия И.В. Сталина; причины репрессий.

Прежде чем спорить о диктатуре Сталина, следует признать, что режим личной власти начал формироваться задолго до того, как он стал реальным кандидатом на роль вождя. На такой статус с полным на то основанием претендовал другой человек – создатель партии большевиков, основатель Советского государства и глава правительства Владимир Ульянов.

Лишь однажды его позиции пошатнулись. За «похабный» (им же так и названный) Брестский мир Ленина открыто на ВЦИКе называли «немецким шпионом», но и тут Владимир Ильич вскоре восторжествовал над скептиками. Антанта нанесла поражение Центральным державам, и германские войска откатились с оккупированных территорий России. Авторитет прозорливого вождя вознёсся на невероятную высоту: выходит, Ленин заранее знал, что так произойдёт. С 1919 года внутрипартийная демократия была очень условной. Рядовые делегаты на съездах выбирали самую простую стратегию: «Голосуй всегда с Ильичом, не ошибёшься».

Тогда же начала складываться однопартийная диктатура. Большевики, меньшевики, эсеры и кадеты не просто боролись за власть, они воевали по разные стороны фронта. А в тылу использовали такие совсем не парламентские методы, как терроризм и вооружённое подполье. Представлять, что в подобных условиях могла возникнуть работающая многопартийная система, было бы слишком наивным. Победившая партия в любом случае получала всю полноту власти. Когда победа совсем уж очевидно склонилась в пользу большевиков, оппозиционеры начали записываться в РКП (б) поодиночке и целыми партиями.

Возможно, диктатура Ленина стала бы наилучшим вариантом для СССР на 1920-е и 1930-е годы. Признанный лидер и мыслитель, человек с потрясающей харизмой и интуицией, он мог бы провести Страну Советов между Сциллой и Харибдой внутренних конфликтов и внешних угроз. Однако уже с 1922 года вождь был фактически недееспособен. Но даже в таком состоянии полуживой Ленин одним только фактом своего существования удерживал соратников от начала междоусобицы. После его смерти борьба за «красный трон» была неизбежна.

Путь Сталина к вершинам власти известен в подробностях. Как он расправился с Троцким, Бухариным, Рыковым, Зиновьевым, Каменевым и другими своими конкурентами. Как он зачистил руководство РККА, воспользовавшись делом Тухачевского. Всё так и было. Однако, возлагая на Джугашвили вину за репрессии, давайте не будем уходить от вопроса об их целях и результатах.

Разве в 1930-е годы не состоялось качественное улучшение в составе партийного руководства? Появились сотни тысяч грамотных управленцев, способных возглавить преобразование огромной страны. Успехи индустриализации являются в этом смысле более чем убедительным доказательством. А ведь совсем незадолго до того большинство в партии составляли ветераны Гражданской войны, катастрофически некомпетентные в вопросах народного хозяйства да и вообще созидания.

Разве не была принята «Сталинская конституция», благодаря которой центральная власть смогла победить произвол партийных функционеров на местах? Всего за несколько лет советское государство прошло путь от «революционного правосудия» к верховенству закона и права.

Разве политические репрессии ударили только лишь по невинным жертвам? Многие из репрессированных партийных деятелей сами были причастны к преступлениям против народа.

И, наконец, разве не Сталин и остановил маховик внутренней борьбы, угрожавшей самому существованию государства?

Михаил Шолохов точно сказал: «Был культ, но была и личность». Для появления Сталина в нашей истории (или, гипотетически, кого-то другого на его месте) были объективные предпосылки. Необходимо было провести индустриализацию и коллективизацию, добиться сверхконцентрации ресурсов для экономического и культурного рывка.

Прошло уже достаточно времени, чтобы наше общество спокойно, без надрыва могло говорить о сталинизме и эпохе репрессий. Великую Французскую революцию тоже трудно назвать актом гуманизма, а внутренняя борьба её героев тоже вылилась в якобинский террор. Но разве это как-то дискредитирует базовые идеи революции, которые стоят в основании современного мира? В однопартийной диктатуре большевиков и единоличной власти Сталина был смысл и была историческая предопределённость. Пора бы это признать и принять, а не продолжать спор, который тянется уже без малого сто лет.

 

---

Дата добавления: 2021-01-20; просмотров: 134; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:

---

---

Мы поможем в написании ваших работ!