Как лес восстановить по пням?..»

 

 

Как лес восстановить по пням?

Где слово, чтоб поднять умерших?

Составы, стоны, суетня,

Пурга да кислый хлеб промерзший.

 

Четвертый день вагон ползет.

Проходим сутки еле‑еле.

На невысоких сопках лед

Да раскоряченные ели.

 

А сверху колкий снег валит.

Ребята спят, ползет вагон.

В печурке огонек юлит.

Сидишь и смотришь на огонь.

 

Так час пройдет, так ночь пройдет.

Пора б заре сквозь темноту –

Да нет вот, не светает тут…

 

Ползут часы. Ползет вагон.

Сидишь и смотришь на огонь.

 

Но только голову нагни,

Закрой глаза, накройся сном –

В глазах огни, огни, огни,

И тени в воздухе лесном.

 

…Потом в горах – огни, огни,

Под ветром осыпались дни,

Летели поезда,

И загоралася для них

Зеленая звезда.

 

…Вперед сквозь горы!

Предо мной распахивалась синь.

Пахнуло солью и смолой,

Гудок взревел: «Неси‑и!»

 

Три солнца –

сквозь туннель –

в просвет.

Рывок – и тьма назад,

И сразу нестерпимый свет

Ударил мне в глаза.

 

1939–1940

 

412. «Но стужа в кормовой каморе…»

 

 

…Но стужа в кормовой каморе

Поднимет сразу ото сна,

Суровость Баренцева моря

Немногословна и ясна.

 

Курс «норд», как приказал Седов…

В ночи плывут огни судов,

И берег – простыня.

А мы уходим в шторм на риск,

И ночь качает фонари на пристанях.

 

Ни звука. Пусть хоть просто крик,

Собачий лай бы.

Но молчаливы, хоть умри,

Рыбачьи лайбы.

 

Лишь прижимаются тесней.

Хоть и привыкли к холодам…

Нависли скалы. Серый снег.

И черная вода.

 

Но берега назад‑назад,

Прибою их лизать…

Три вспышки молнии – гроза

Иль орудийный залп?

 

Но всё равно, сквозь эту темень!

Но всё равно, вперед – за теми!

 

1940

 

СКРИПАЧ

 

 

Четвертый день хлестали ливни с гор…

В таверне ни души. Дымит камин.

Напрасно дверь хозяин отворяет

И, ежась от пронзающего ветра,

Взирает на размытую дорогу

В надежде на богатую карету.

Но даже нищих в этот день не видно…

И он печально затворяет двери,

Ногой пихает жирного щенка

И, тяжело вздохнув, идет к камину,

И руки потирает над огнем…

 

Потом стемнело.

Свеч не зажигали,

Камин почти погас уж, а по стеклам

Всё тот же серый ливень молотил,

Порою перемешиваясь с градом,

Когда внезапно постучали в дверь.

На властный стук хозяин побежал,

И дверь открыл, и отступил на шаг,

Испуганно пришельца пропуская.

Тот темен был. С него вода стекала,

Он весь насквозь промок, из‑за того что

Широкий плащ его был снят – он что‑то

Плотнее завернул в него и сверток

Прижал к груди, как сына.

И сказал

Пришелец:

«Дай мне место у огня,

Чтоб высохнуть. Немного хлеба с сыром,

Глоток вина, ночлег на сеновале –

Вот всё, что нужно мне на этот раз».

И, подбоченясь, отвечал хозяин:

«Не много хочешь ты, как я гляжу.

Ну что ж, дружок, выкладывай монету –

И мигом будет всё перед тобой».

– «Уж третий день, как я последний грош

Отдал за два кусочка канифоли…

Я музыкой плачу тебе».

И он

Стал у окна развертывать свой плащ

И из плаща достал футляр скрипичный,

А из футляра – скрипку.

И огонь

Сверкнул и ожил в потемневшем лаке.

«Что музыка твоя, скажи на милость?

Тут это не ходячая монета.

За музыку твою я дать могу

Лишь запах блюд дымящихся из кухни».

– «Ты музыки хотел?

Ну что ж, держи!»

И что‑то в темноте швырнул.

И вот

Хозяин ясно‑ясно услыхал,

Как полновесный золотой дублон

Упал на пол и покатился в угол.

За ним – другой.

Ей‑богу, отродясь

Я не слыхал монеты полновесней!

И наклонился жадно,

но едва

Он золото хотел рукой нащупать –

Еще дублон! Совсем в другом углу

Упал дублон. Он услыхал по звону

Чистейший, полновеснейший дублон!

И сразу три! Боясь со счета сбиться,

Он слушает, но тут теряет счет

И, тяжело упав на четвереньки,

Ползет и шарит золото.

Вот рядом

Упал дублон…

Еще…

О, сколько ж их!

Дублон! И сразу три!

И вновь дублон…

Он шарит, задыхается и шарит,

А под руками – только комы грязи,

Слетевшие с усталых сапогов.

А тот швыряет золото горстями:

Дублон! Еще дублон! Одни дублоны.

И в мире не осталось больше звуков,

Как этот золотой, тяжелый дождь.

Звон капель полновесных золотых,

Они летят, срываются, звенят,

И катятся, и катятся дублоны,

Большие полновесные дублоны!

О, хоть один нащупать бы рукой…

Но ничего! О, где же, где они?

Тогда он на пол сел в изнеможеньи

И закричал: «Огня! Скорей огня!»

Но только крик его метнулся в стены –

Всё смолкло.

И скрипач смычок отвел

Широким жестом. Как свою рапиру

Отводит победивший шевалье.

 

1940

 

414. «Я иногда завидую жестоко…»

 

 

Я иногда завидую жестоко:

Ведь мне б, тоску скитаний утолив,

Дышать, как море, – ровно и глубоко,

Непобедимо, как морской прилив.

 

1940

 

 

СЕРГЕЙ СПИРТ

 

Сергей Аркадьевич Спирт родился в январе 1917 года в Киеве. Его отец – юрист, участник первой мировой войны.

Со школьной скамьи Сергей увлекался поэзией – русской, украинской, французской (с детства владел французским языком). Переводил украинских и французских поэтов, сам писал стихи.

Способный юноша, отлично знавший литературу, Сергей Спирт сразу же после семилетки был принят на русское отделение факультета языка и литературы Киевского педагогического института. После окончания института работал редактором литературного отдела на Киевском радио и заочно учился в аспирантуре. Одновременно собирал материал для книги о Лермонтове, которую хотел написать. Выступал также как прозаик и критик.

Стихи Спирта печатались в «Киевском альманахе» и журнале «Советская литература», издававшемся в Киеве. К весне 1941 года Спирт подготовил стихотворный сборник, не увидевший света в связи с началом войны.

24 июня 1941 года Сергея Спирта вызвали в военкомат. Он состоял на воинском учете как переводчик с французского языка. Но переводчики с французского не требовались, и Спирт пошел рядовым бойцом. Он погиб летом 1942 года.

 

ГОРОД КОМСОМОЛЬСК

 

 

Погоди! Я раскошелюсь, Ира,

Свистом бурь и грохотом ветров.

Не страшись затейливого пира,

Мы с тобой пройдем дорогой мира

Вдоль крутых амурских берегов.

 

Не страшись! Разбросаны по склонам

Толщи бревен, камни на тропе.

Я могу назвать их поименно.

Как топор гулял неугомонно,

Расскажу без вымысла тебе!

 

Тыщи верст в сугробах холодели,

Тыщи лет всем были не с руки,

Как же их теперь на самом деле

Мы прошли в конец и песни пели,

Как входили клином в мощь тайги?

 

Как же так от устья до истока

Сплав пускали, вырубивши лед;

Как летели голубями строки

На просторы Дальнего Востока,

Как встречали золотой восход?

 

Здесь бы выйти вместе! Стать у дома.

Снег идет. И воздух стал иглист.

Всё свое, до близости знакомо, –

Отдаленный отголосок грома,

Шум деревьев и таежный свист.

 

Здесь бы петь, как я не пел доныне,

Мне б сейчас охапку новых слов!

Вот родился город на равнине;

На упругость этих слитных линий

Я смотреть до полночи готов.

 

Я стою. Под ветром крепче голос.

Ты о чем мечтаешь? Расскажи!

Мы пришли сюда – здесь было голо,

Мы растили город Комсомола,–

В нем уже гуляют малыши!

 

Я стою. Мы рядом. Кривобокий

Ветер разгулялся возле стен.

Видишь искры звездного потока,

Этот вечер синий и глубокий, –

Мы по праву властвуем над всем!

 

<1935>

 

ПУШКИН

 

 

Языческая красота лесов,

Снежинки крупные, как сливы.

И бег саней, и шум подков,

И вдалеке – рукав залива.

 

И снег, лежащий пеленой,

И ветер под кустом; и город,

Звучащий каменной струной,

Воспетый им; ночные споры,

 

Горящие от пунша губы,

Белесый северный рассвет…

И Пушкин сбрасывает шубу –

И поднимает пистолет.

 

1935

 

В ГОРАХ

 

 

Кругом снега. Я ими скован.

Они назойливы. Крепись!

Я начал день не просто словом,

А сказочным полетом ввысь.

 

Тропинка шла, в провалы тычась,

Сквозь редкий строй березняка.

Внизу, по‑птичьему курлыча,

Текла звенящая река.

 

И это громкое соседство

Под легкой дымкой снеговой

Мне снилось сызмальства. И в детстве

Меня пленяло новизной.

 

Но только оценив громады,

Врезавшиеся в небосвод,

Я понял страстную отраду

Того, кто создал самолет.

 

Он бредил, поднимая плечи,

В прозрачной синей густоте

Своей тоской нечеловечьей

По безъязыкой высоте.

 

И в гуще этих летних марев,

Нависших каменных пород

Он жил сказаньем об Икаре,

Как липкой почкой садовод.

 

Он знал, что только нам сулили

И эту мысль, и этот шаг,

И первое рожденье были,

Легендой ставшее в веках.

 

<1936>

 

418. «Он с нами был. Он вечно будет наш…»

 

 

Он с нами был. Он вечно будет наш,

Курчавый, страстный и суровый.

Накидка. В кулаке зажат лепаж;

Вокруг истоптаны сугробы.

 

И мне б, когда, согнув колени,

Он сразу выстрелить не смог,

Вскричать: «Остановись, мгновенье!» –

И самому спустить курок.

 

1936

 

ТВОРЧЕСТВО

 

 

На свете пути не найдете другого,

Седой океан уж не так постарел.

Колумб! Ты вернешься в Америку снова,

Чтоб ветер хлестал паруса каравелл.

 

Ты снова поднимешься – грозным, великим –

И шторм укротишь поворотом руля.

Ты мир всколыхнешь своим вихревым криком,

Настойчивым криком: «Земля!»

 

Мне тоже припало широкое море,

Мне тоже судьба моя с детства велит

Как белке вертеться по старым просторам

Сырой, и округлой, и жадной земли.

 

Мне тоже шататься и глохнуть от жажды,

Искать, убеждаться и не находить,

Теряться в догадках – и, может быть, дважды

Всё той же дорогой, как новой, ходить.

 

1939

 

ДОЧЕРИ

 

 

Мне кажется – я не был дома вечность.

Вернусь негаданно, вернусь к утру.

Остановлюсь, почтив твою беспечность,

Пройду к тебе, глаза твои протру.

 

Губами встречу волосы густые,

Услышу крик – что до рожденья мил,

И отступлю, увидевши впервые,

Как, просыпаясь, ты глядишь на мир.

 

Ты будешь легкой, маленькой и птичьей,

Захочешь сразу всё собрать в одно,

И я пойму, как я косноязычен,

И замолчу – раскрою лишь окно.

 

Смотри сама, здесь не помочь словами.

Мы входим в мир, не трогая их зря.

Так в детстве узнается тяжесть камня,

И недруги, и лучшие друзья.

 

Так вырастают, отдаются делу

И вспоминают радость первых дней,

Чтоб снова ощутить себя незрелым

Над колыбелью собственных детей.

 

1939

 

ГРОЗА НОЧЬЮ

 

 

Смешался с вымыслом грозы

Внезапно сыгранный Бетховен.

Он постигал ее азы

И поднимался с громом вровень.

 

Он ждал, глаза оледенив,

Раскатом мощным обесславлен:

Он уловить хотел мотив,

Но глухотою был подавлен.

 

Он шел в мажор – и застывал,

Следя за грозовым волненьем!

Я путал подлинники и не знал,

Кого назвать изображеньем.

 

<1940>

 

РЕКВИЕМ ЛЕРМОНТОВУ

 

 

И я клянусь – на каждой кромке

Вдали распластанных снегов,

Как завещание потомкам,

Дымится пролитая кровь.

 

И Терек, выгнувшись, как шпага,

В лучах сверкающей струей,

Бряцает в тесноте оврага,

Точа о камни лезвие.

 

Метнув волну, он шлет наружу

Каскады радужных теней

И грозно бережет оружье,

Как верный слепок этих дней,

 

Еще волнующих не тем ли

Предсмертным часом всё острей,

Когда поэт, влюбленный в землю,

Погиб, не расквитавшись с ней,

 

Где дальним громом промелькнула

Глухая пуля на лету,

Как будто чокнулись аулы,

Рассыпав эхо на версту.

 

<1940>

 

АБХАЗИЯ

 

 

Если ты не видал рассвета,

Отраженного горной рекой

У извилистого парапета,

Перевитого синевой;

 

Если около звонкой Бзыби

Ты опять просмотрел с высоты,

Как блестят чешуею рыбьей

Разноцветные брызги воды;

 

Если вновь, проходя по ущелью,

Ты забыл оглянуться назад

И не видел скользкой форели,

Проплывающей водопад,–

 

То тогда, чтоб не даром лазить,

Прикрывая рукою глаза,

По петляющим тропам Абхазии,

Улетающим в небеса,

 

Не забудь на поляне открытой,

У замшелой и древней стены,

Покоряющей пляски джигита

В однозвучной оправе зурны.

 

И над берегом дымной Мшовни

На досуге припомни потом

Эти горы с надвинутым словно

До бровей снеговым башлыком,

 

Где какой‑то особенный воздух,

Сквозь который навесом густым

Виноградными гроздьями звезды

Созревают над пляжем ночным;

 

Где преданьями жив каждый камень:

Только тронь – и начнется рассказ.

И над морем закатное пламя

Провожает рыбачий баркас.

 

<1940>

 

ТРИ СОНЕТА

 

 

1

 

Где б я ни жил, и где б мой ни был дом,

Какое б небо ни стучалось в ставни,

Я б никогда не кончил счета с давним

Из‑за звезды перед моим окном.

Я б думал вновь, что это всё во сне,

Что отстоять тебя еще не поздно,

Что ты жива и ты еще во мне,

Как терпкий сок в налитых солнцем гроздьях.

Я б вместо моря расплескал тебя,

И вместо ветра – пил твое дыханье.

Я б пенье птиц, на ноты раздробя,

Нашел в них отзвук твоего признанья,

Из плеска волн я б вновь создал тебя.

Но в этот миг тревожного желанья

 

 

2

 

Я настежь двери отворяю в ночь

И слышу капель щелканье глухое

И шум дождя, который превозмочь

Не в силах даже трубный звук прибоя.

Я так хочу, чтоб ты была со мной,

Чтобы по крайней мере ты казалась

У ног моих распластанной землей,

Ночной волной, с которой ты смешалась.

Я так хочу опять тебя найти,

Сквозь плач пробившись, вылепить из ночи,

Из горя моего, чтобы в груди

Ты задыхалась цепкой вязью строчек,

Стихами, где остались позади

Одни мечты. И чтоб я мог воочью

 

 

3

 

Вновь обрести рассветный шум дорог,

Глухих лесов чернеющие пятна,

Где каждый с ветки сорванный листок

Уже как будто просится обратно,

Где нужно верить, что мой стол широк,

Но сколько б я за ним ни оставался –

Течет вода сквозь стиснутые пальцы

И на ладони не сдержать песок.

Я б никогда не вспоминал о нем,

Раз навсегда покончив счеты с давним,

Но всё равно перед моим окном

Дано звезде сиять твоим лицом,

Где б я ни жил, и где б мой ни был дом,

Какое б небо ни стучалось в ставни.

 

<1940>

 

КИЕВСКИЕ ПЕЙЗАЖИ

 

 

1

 

Песчаные зыбкие кручи

обглоданы ветром дотла,

И в небе топорщатся сучья

И тускло горят купола.

 

И отблеск над скверами алый,

И гаснет закат над Днепром,

И лошадь поводит устало

Расширенным смутным зрачком.

 

Уже тополя облетели,

Но в воздухе пахнет весной

От серой походной шинели,

От флагов – над головой.

 

И с красным полотнищем вместе

Шумели в степях ковыли.

Богунцы вступали с предместий

И песней победной росли.

 

 

2

 

Ничего так не радостно в этом

Мире, сотканном из облаков,

Как песчаное жаркое лето

С комариною песней без слов.

 

Этот лепет кузнечиков близкий,

Островки и каштаны – вдали,

Это солнце, висящее низко,

Убаюкали сонный залив.

 

Каждый камушек дышит покоем.

Но внезапно из дальних высот

Над распластанным Чертороем

Стрекозой промелькнет самолет.

 

Он поднимется с облаком вровень,

И тогда, посмотрев в небеса,

Только сердце забьется суровей

И на миг станут зорче глаза.

 

 

3

 

Весь город, словно желтым воском,

Закатом полон до краев.

Дома забрызганы известкой,

И в щебне переплет лесов.

 

Над разноцветными лотками

Сиропы радугой горят,

И в небо целится ветвями

Огромный Первомайский сад.

 

Оберегаемый ревниво

Косыми вспышками ракет,

Он замер на краю обрыва

И жадно свесился к реке,

 

Где отмели у дамбы новой

И видно, как, издалека,

Горит звезда огнем свинцовым

Над белым зданием ЦК.

 

<1940>

 

 

ВАДИМ СТРЕЛЬЧЕНКО

 

Вадим Константинович Стрельченко родился в 1912 году в Херсоне. Отец его – служащий, мать – медицинская сестра. Вскоре после рождения сына семья переехала в Одессу, где Вадим, окончив семилетку, поступил учеником в профшколу.

В 1929 году в одесском журнале «Шквал» он опубликовал свое первое стихотворение. После этого стихи начинающего поэта часто печатались в одесских изданиях. Сам он работал слесарем на заводе. В 1931 году Э. Багрицкий, прочитав стихотворения Стрельченко, дал им высокую оценку и посоветовал напечатать в «Красной нови».

С 1936 года Вадим Стрельченко жил в Москве, профессионально занимаясь литературой. Одно время учился в Литературном институте им. Горького, но вскоре бросил его.

В 1937 году вышел первый сборник Стрельченко «Стихи товарища», в 1941‑м – второй, «Моя фотография», куда входила также поэма «Валентин». В годы войны погибли многие стихотворения Стрельченко, так и не увидев света.

Несмотря на то что Вадим Стрельченко из‑за плохого зрения был снят с воинского учета, он в самом начале Отечественной войны пошел добровольцем в народное ополчение, участвовал во многих боях и погиб в 1942 году под Вязьмой.

 

СЛОВО НА ПИРУ

 

 

О любви, о силе без печали,

О геройстве – пела мне не мать.

Что другие с молоком всосали,

Мне пришлось уже зубами брать.

Знаю наши улицы и верю!

В каждом доме можно написать

Кистью легкою над каждой дверью

Саблю, зубчатое колесо, тетрадь.

Мы показываемся над волнами!

Мы в полях видны! Мы на ветру!

Засыпая ввечеру бойцами,

Мы встаем бойцами поутру.

Рослые,

Зерном, плодами сада,

Флагом мы грозим своим врагам:

Карлики!

Им на деревья надо

Взлезть, чтоб видеть то, что видно нам!

Мне за стол с врагами не садиться;

Что мне хлеб у них? Что молоко?

Пусть я голоден!

Я ем как птица:

Только тут,

Где двигаться легко.

И на площади, и пред собраньем,

И в безлюдии степной травы,–

Может быть, я жив одним сознаньем,

Что вокруг меня живете вы.

Пусть нарежут хлеба мне не скупо,

Прораставшего в дожде, в пыли!

Пусть в тарелку мне добавят супа

С овощами милой мне земли!

Слышу трубы! На земле покатой –

Ветрено, светло! Не повернуть.

Как перед мечом, перед лопатой –

Песня славы и далекий путь.

И прошу, клянясь звездою в небе:

Если изменю тебе, мой край,

И приду к тебе, моля о хлебе,

То ты хлеба мне не подавай!

 

1935

 

СМОТРИТЕЛЮ ДОМА

 

 

Если постучится у ворот,

От ветров и солнца темнокожий,

С книжкою моих стихов прохожий,

Спрашивая громко:

«Тут живет

Стрельченко, поэт, который всюду

Славить будет землю и людей,

На земле трудящихся, –

Покуда

Не земля – на нем,

А он – на ней!

 

И который, хоть писал годами,

Обыскав карманы брюк своих,

Вытащит не кошелек с деньгами –

Только сильных две руки мужских!

 

И не птичьим посвистом гордится –

Яблоком, киркой в руках людей,

Потому что больше пенья птицы

Любит смех и голоса друзей,

И затем лишь и живет на свете?»

Увидав в моем окошке свет,

Вы тому товарищу ответьте:

«В этом доме есть такой поэт».

 

1936

 

ДВЕРИ НАСТЕЖЬ

 

 

Отворила девушка окно,

В целый мир распахнуто оно.

Стекол между нами больше нет,

Сквозь цветы и листья вижу я:

Краснощекая сидит семья.

В комнате гитара. Хохот, свет.

 

Эти люди незнакомы мне,

Но изображенья на стене:

Моря, винограда, кузнецов –

Говорят:

«Здесь сильная семья.

И ее судьба – судьба твоя,

Самовар и для тебя готов».

 

Что мешает мне пойти вперед?

Как сверкает лестницы пролет!

Почему бы в дверь не постучать?

Что же стало на моем пути?

Почему мне в двери не войти, –

Сесть за стол и тоже хохотать,

Будто мы знакомы с давних лет?

Что с того, что я им не сосед!

 

Я всегда молился на друзей,

На сердца, на руки их, на рот.

…Как сверкает лестницы пролет!

Эй, хозяйка,

Открывай скорей!

 

1936

 

МОЯ ФОТОГРАФИЯ

 

 

На фотографии мужчина снят.

Вокруг него растения торчат,

Вокруг него разросся молочай –

И больше ничего… Безлюдный край!

И больше ничего, как будто он

И вправду под капустою рожден…

 

Я с удивлением гляжу на свой портрет:

Черты похожи, а меня и нет!

Со мной на фотографии моей

Должны бы сняться тысячи людей,

Людей, составивших мою семью.

 

Пусть мать качает колыбель мою!

Пускай доярки с молоком стоят,

Которое я выпил год назад, –

Оно белело чисто и светло,

Оно когда‑то жизнь мою спасло.

 

Матрос огромный, с марлей на виске,

Качающийся на грузовике

В гробу открытом лунной ночью… Он

Сошел на землю охранять мой сон,

Акацию и школьную скамью

И навсегда вошел в мою семью.

 

А где‑то сзади моего лица

Найдется место и для подлеца,

Чей прах в земле – и тот враждебен мне:

Явись, Деникин, тенью на стене!

 

Торговка Марья станет в уголке –

Купоны, боны, кроны в кошельке, –

Рука торговки тянется к плодам…

Я враг скупцам, лжецам и торгашам!

 

Со мною должен сняться и солдат,

Мной встреченный семнадцать лет назад.

(Такое шло сиянье по волне,

Что стыдно было плюнуть в воду мне.)

 

Солдат французский в куртке голубой,

Который дыню поделил со мной,

Почуяв мальчика голодный взгляд…

Шумело море… Где же ты, солдат?

Забыв твои глаза, улыбку, рот,

Я полюбил всей Франции народ.

 

Так я пишу. И предо мной портрет,

Ему уже конца и края нет:

Явитесь, хохоча и говоря,

Матросы, прачки, швеи, слесаря.

Без вас меня не радует портрет,

Как будто бы руки иль глаза нет.

 

Учителя, любившие меня!

Прохожие, дававшие огня!

Со мною вы. Без вас, мои друзья,

Что стоит фотография моя!

 

1936

 

ХОЗЯЙКЕ МОЕЙ КВАРТИРЫ

 

 

Смеюсь, хозяйка: даром ты в комнату мою

Приходишь с самоваром.

«Не нужно!» – говорю.

 

Ты милый сердцу глобус поставь‑ка на столе,

Чтоб я о всей огромной

Не забывал земле,

 

Чтоб Шар Большой являлся в веселье и в нужде!

(Так, видя искру в небе,

Мы помним о звезде.)

 

И мне замка не надо, не надобно ключей,–

Нужна ли мне ограда

От всех моих друзей!

 

Ты вешаешь картину? Картин не нужно здесь,

Но ветку молодую

Акации повесь.

 

Пилу, кирку и весла – расставишь

по углам?

…Два башмака носками

Повернуты к дверям,

Стакан воды сияет,

И глобус на столе…

И мне жилья иного

Не нужно на земле!

 

1936

 

НЕ В ДОМУ РОЖДЕННОМУ

 

 

В небе необычно: солнце и луна.

Солнце светит ярко, а луна бледна…

 

Вдруг толпа на улице, крик на мостовой,

Только уши лошади вижу за толпой.

 

Что там?

«Да роженица… редкие дела:

Как везли в больницу, тут и родила».

 

…Кто бежит в аптеку, кто жалеет мать.

Ну, а мне б – ребенка в лоб поцеловать:

 

Не в дому рожденный!

Если уж пришлось –

Полюби ты улицу до седых волос.

 

Взгляды незнакомые, нежные слова

Навсегда запомни, крошка‑голова!

 

Не в дому рожденный,

Не жалей потом:

Ну, рожден под солнцем, не под потолком.

 

Но пускай составят твой семейный круг

Тыщи этих сильных

Братьев и подруг!

 

1937

 

ПРИГЛАШЕНИЕ В ТУРКМЕНИЮ

 

 

Ты ведь слышал о солнце песчаной страны,

О просторах в горячей тиши…

Там, как всюду, умелые руки нужны.

Приезжай, приезжай! Поспеши.

 

Если дан тебе с детства торжественный дар

Крепко строить дома для людей,

То есть если ты каменщик, плотник, маляр –

Приезжай! Приезжай поскорей.

 

Если ты полюбил и коня и овцу

Так, что дружат с тобою стада,

А телята бегут, словно дети к отцу, –

Зоотехник, пожалуй сюда!

 

Если в книгах прочел и узнал от людей

Тайны светлого ты ремесла,

Что спасает людей от ненужных смертей

И здоровье вдувает в тела,

То есть если ты фельдшер, а может быть врач –

Приезжай поскорее! Мы ждем!

 

…Пусть воды маловато и воздух горяч,

Ничего! Ты узнаешь потом

Всю страну, где акация трижды цветет,

Долог день, ночь – светла и мала.

А колючки, конечно, не розы…

Но мед

И в колючках находит пчела.

 

Ты присядешь, как равный, к любому котлу,–

Всюду знанье почетно и труд.

И полюбят тебя. И в твою пиалу,

Что захочешь, того и нальют.

 

Дни пойдут… И когда, вечерами, из мглы

Вдруг по воздуху перед тобой

Поплывут позабытые хата, волы,

Горицвет и горошек степной –

Будет совесть твоя и ясна и чиста.

Хоть слезою глаза заблестят,

С благодарностью вспомнишь родные места,

Но уже не захочешь назад.

 

1938

 

ЧЕЛОВЕК

 

 

Мне этот человек знаком? Знаком.

А как же! Часто сходимся вдвоем

У радиотрубы, в дверях трамвая.

Он часто молод, а порою сед.

Порой в пальто, порой в шинель одет.

Он всё спешит, меня не замечая.

 

Мы утром у киоска ждем газет:

Ну, как в Мадриде?

Жертв сегодня нет?

А что китайцы – подошли к Шанхаю?

А как

В Полтаве ясли для детей?

(О, этот семьянин и грамотей

На всю планету смотрит… Я‑то знаю!)

 

Куда ни повернешься – всюду он!

Его в Туркмению везет вагон,

Его несет на Север в самолете.

 

Пусть снизу океан ломает лед…

Он соль достанет, примус разведет,–

Как дома, приготовится к работе.

Он обживется всюду и всегда.

 

Сожженный солнцем камень, глыба льда –

Всё для него квартира неплохая.

Где б ни был он – там вспыхнет свет…

…………………………………

И хлеб, и чертежи, и кружка чая.

 

А как поет он песни! Всё о том,

Как водит караваны, любит дом

И в облаках плывет. Сидит в Советах.

Так на рояле, в хоре, на трубе

Он распевает песни о себе

И улыбается, как на портретах.

 

Он толст и тонок, холост и женат,

Родился сорок, двадцать лег назад.

Родился в Минске, в Харькове, в Тюмени.

Вот он идет по улице, гляди:

Порою орден на его груди,

Порою только веточка сирени.

 

Он любит толпы людных площадей,

Стакан вина и голоса друзей,–

Такой уж он общительный мужчина…

 

Над буквами газетного столбца

И в зеркале моем –

Черты лица

Знакомого мне с детства гражданина.

 

1938

 

КАЛИЛЬЩИК

 

 

Подсобный рабочий (Недавно из села?

Недавно из‑за прилавка? На заводе недавно?),

Согнутый и потный больше чем надо,

В калильный цех несет со склада коробку стальных валиков,

Ступает опасливо‑широко,

Словно зубья подачи «шепинга»

Можно расплескать, как молоко,

Или развеять по ветру, как одуванчик.

И лишь только

Поставил коробку на деревянную стойку

У калильной печи,

Шумно вздыхает, словно пятипудовую штангу

Свалил с плеч.

И смотрит на калильщика.

 

А молчаливый ловкач в прожженной углем спецовке,

Почти не глядя на печь,

Клещами выкладывает валики

По дну своей «духовки».

Ему‑то не надобно слов:

Он знает всю радугу побежалых цветов

И когда покраснеть, а когда пожелтеть металлу,

 

А когда в бачок машинного масла

Мало‑помалу

Опускать шипящий валик…

И будет сталь тверже стали.

И знает еще многое товарищ калильщик,

Насупленный, тихий,

В синих очках мудреца.

 

…И, отерев пот с лица,

Подсобник, вздыхая, покидает цех:

«Как хорошо быть калильщиком…

Неужель это счастье доступно для всех!»

 

 

ГРУЗЧИК

 

 

Я – в фате продырявленной, из мешка,

Груз несу от борта грузовика.

А над складом в сиянии ста витрин –

Людной улицы Горького магазин.

 

И смотреть не могу я по сторонам,

Сторониться нужно не мне, а вам,

Кто с руками свободными вышел в путь.

Из‑под тяжести я не могу взглянуть.

Вижу только локти свои да грудь

И одну да другую ногу.

Я работаю. Дай дорогу!

 

Кто с тяжелой ношею в путь идет,

Тот шагает прямо, пусть знает тот,

Что уступят путь ему каждый миг

И ребенок, и женщина, и старик,

Перед тем, кто носит помногу.

Грузчик я. Дорогу! Дорогу!

 

 

ЛИВЕНЬ

 

 

Снова зеленые всходы

Над прошлогодней листвой.

В пыль измельченные воды

Тучей несет над Москвой.

 

Смолкнуло, заблестело…

Что это – солнце взошло?

(Грянуло, потемнело…)

Нет, полило, полило.

 

Струи! Они исчезают…

Где они, струи? Смотри:

Вот уж они распрямляют

Почки берез изнутри,

Чтобы росла и гудела

Каждой травинкой земля.

 

Хочется важного дела.

Это не нужно,

А я –

Краны наполнены, знаю,

Водопроводной водой –

Всё же ведро выставляю

Под водосточной трубой.

 

Всё, что не врыто, не вбито,

Всё, что корней лишено, –

Будет размыто и смыто,

Ливнем унесено.

 

1939

 

СЕРДЦЕ КОТОВСКОГО

 

В Одессе, в музее, хранится сердце Котовского.

 

 

1

 

Среди балюстрад и колонн

В музее, в глубоком покое,

Меж сабель, гранат и знамен,

Поставлено сердце людское.

Спи, сердце!..

Но спи не в земле,

Где тело героя зарыто,–

В спирту и в прозрачном стекле

Спи, сердце, светло и открыто!

 

Живучею кровью своей

Ты руки и мозг омывало

И равное место сыскало

В кругу боевого металла

Кольчуг, и штыков, и мечей.

 

Котовский!

Опять о войне

Разносятся крики в эфире.

Будь с нами,

Когда в тишине

Построимся в ряд по четыре.

Котовский!

 

 

2

 

…Но нет: сквозь пласты

Земли, что могилой осела,

Не выступят контуры тела,

Лица не проступят черты.

 

Котовского нету. Давно

Распалися мускулы тела

И клетка грудная истлела.

Но сердце – осталось оно.

О, сердце за светлым стеклом!

Мы живы и знаем поныне,

Что действовать острым штыком,

Владеть; и конем и клинком

Судьба поручила мужчине.

 

Изогнутый по краям,

Знак свастики тянется к нам

Змеей, ядовитой змеею,

Разрубленной пополам…

Живые, готовьтеся к бою!

 

 

3

 

Спи, сердце. Я тихо стою.

Что делается со мною?

Я слез по убитым не лью,

Не вылечить мертвых слезою.

 

О, даже и женщина, мать,

Еще никогда не сумела

Сыновнему мертвому телу

Вторичную жизнь даровать…

Всё это могу я понять.

Но чудится дивное дело:

 

Когда и осколки гранат,

И танки, и песни солдат

Вдруг станут виденьем былого,

Когда на земле победят

Работники шара земного

И весть о победе пройдет

По шумным одесским кварталам.

 

Спирт в банке окрасится алым

И сердце бойца оживет!

 

1941

 

 

ГЕОРГИЙ СУВОРОВ

 

Георгий Кузьмич Суворов родился в 1919 году в Хакасии. Его родители, крестьяне‑бедняки, рано умерли. Георгий кончил школу, учился в педагогическом техникуме. В начале Отечественной войны служил в прославленной Панфиловской дивизии. В бою под Ельней был ранен. После госпиталя, весной 1942 года, Суворов попал на Ленинградский фронт. В одной из гвардейских частей, оборонявших город, он командовал взводом противотанковых ружей.

Гвардии лейтенант Георгий Суворов участвовал в боях по прорыву блокады Ленинграда. Он погиб в дни наступления, при переправе через Нарову, 13 февраля 1944 года.

 

ПЕРВЫЙ СНЕГ

 

 

Веет, веет и кружится,

Словно сон лебедей,

Вяжет белое кружево

Над воронкой моей.

 

Улетает и молнией

Окрыляет, слепит…

Может, милая вспомнила,

Может, тоже не спит.

 

Может, смотрит сквозь кружево

На равнину полей,

Где летает и кружится

Белый сон лебедей.

 

1943 (?)

 

439. «Спуская лодки на Неву, мы знали…»

 

Капитану Строилову

 

 

Спуская лодки на Неву, мы знали,

Что немцы будут бить из темноты,

Что грудью утолим мы голод стали

И обагрим свинцовых волн хребты,

 

Что будут жадно резать пулеметы

Струею алой злую стену тьмы…

Мы это твердо знали, оттого‑то

За левый берег зацепились мы.

 

И, оттеснив врага от волн полночных,

Мы завязали с ним гранатный бой.

Мы твердо знали. Да. Мы знали точно –

Победу нам дает лишь кровь и боль.

 

<1943>

 

СНАЙПЕР

 

 

Он такой же, как все,

Только глаз быстрей.

Видит так же, как все,

Только видит ясней.

 

Среди многих теней

Придорожных берез

Выделяет одну

В человеческий рост.

 

Среди многих одну

Выделяет он.

И винтовка к плечу.

И курок взведен.

 

И над мушкою дым –

Соболиный хвост.

Грузно падает тень

В человеческий рост.

 

<1943>

 

441. «Сочилась кровь, и свет бежал из глаз…»

 

М. Романовой

 

 

Сочилась кровь, и свет бежал из глаз.

Сверкнул огонь – и вдруг огонь погас.

 

А он дрожал, как будто кто‑то гвоздь

Вбивал в его раздробленную кость.

 

Но лишь на миг в себя он приходил –

Ползти старался из последних сил

 

Туда, где на ветру дрожит трава,

Где катит волны к берегу Нева.

 

Туда, где лодки… где прохлада… Но

Летит земля на грудь… В глазах темно…

 

И кажется… всё прошлое забудь!

На половине оборвался путь…

 

Но вдруг на грудь твою сошла заря,

Весенней белой яблоней горя.

 

В твои глаза два синие цветка

Вдруг посмотрели. О, как жизнь сладка!..

 

И девушка, в руке зажав бинты,

Тебе сказала: «Жить! Жить будешь ты!..»

 

<1943>

 

442. «Над лесом взмыла красная ракета…»

 

Полковнику Подлуцкому

 

 

Над лесом взмыла красная ракета,

И дрогнуло седое море мглы.

Приблизили багровый час рассвета

Орудий вороненые стволы.

 

От грохота раскалывались тучи,

То опускаясь, то вздымая вверх,

Через Неву летел огонь гремучий –

И за Невою черной смертью мерк.

 

И так всю ночь, не ведая покоя,

Мы не гасили грозного огня.

И так всю ночь за русскою Невою

Земля горела, плавилась броня.

 

И так всю ночь; гремели батареи,

Ломая доты за рекой во рву, –

Чтоб без потерь, стремительней, дружнее

Пехота перешла через Неву.

 

Чтобы скорее в схватке рукопашной

Очистить дорогие берега,

Чтоб, растопив навеки день вчерашний,

Встал новый день над трупами врага.

 

<1943>

 

БОЛОТО

 

 

Мрак лесной. Тишина. Ни души.

Погружаются в ночь блиндажи.

От болотины смертью несет.

За болотиной – ров, дзот.

 

За болотиной – сучьев треск.

Автомата немецкого блеск.

 

На болоте блуждает светляк.

Луч луны закачался в ветвях.

Мрак лесной. Тишина. Блиндажи.

Ночи майские как хороши!

 

Пара глаз устремилась в лесок.

Мушка в прорези – на висок.

 

Палец плавно давит крючок.

На болоте погас светлячок.

Над болотом метнулась тень.

Мертвый немец свалился на пень.

 

<1943>

 

МЕСТЬ

 

 

Мы стали молчаливы и суровы.

Но это не поставят нам в вину.

Без слова мы уходим на войну

И умираем на войне без слова.

 

Всю нашего молчанья глубину,

Всю глубину характера крутого

Поймут как скорбь по жизни светлой, новой,

Как боль за дорогую нам страну.

 

Поймут как вздох о дорогом рассвете,

Как ненависть при виде вражьих стад…

Поймут – и молчаливость нам простят.

 

Простят, услышав, как за нас ответят

Орудия, винтовки, сталь и медь,

Сурово выговаривая слово: «Месть!»

 

<1943>

 

445. «Бушует поле боевой тревогой…»

 

 

Бушует поле боевой тревогой.

И вновь летит сегодня, как вчера,

Солдатское крылатое «ура!»

Своей воздушной, дымною дорогой.

 

И вновь солдат окопы покидает,

И через грязь весеннюю – вперед,

В постылом свисте стали, в шуме вод

Ни сна, ни часа отдыха не зная.

 

Глаза опалены огнем и дымом,

И некогда поднять усталых глаз,

Чтобы за две весны боев хоть раз

Всласть насладиться всем до слез любимым.

 

Увидеть, как среди пустых воронок,

На уцелевшем пятачке земли,

Две стройные березки расцвели,

Как жизнь среди полей испепеленных.

 

Да. Это жизнь. Она к смертям привыкла.

Но всюду явно жизни торжество.

Она шумит зеленою листвой,

Как вечное вино, как сердца выкрик.

 

Она глядит и слушает с тревогой,

Как режет мрак крылатое «ура!»,

Как целый день сегодня, как вчера,

Мы падаем, а нас всё так же много.

 

<1943>

 

БРУСНИКА

 

 

Я шел в разведку. Времени спокойней,

Казалось, не бывало на войне.

Хотелось отдохнуть на горном склоне,

Присев к густой приземистой сосне.

 

Хотелось вспомнить край золотоликий,

Мою Сибирь, мою тайгу. И вот

Пахнуло пряным запахом брусники

Над прелью неисхоженных болот.

 

О, неужели, упоен мечтою,

Я вызвал аромат моей страны…

Брусника каплей крови предо мною

Горит у корня срубленной сосны.

 

С какою дикой радостью приник я

К брусничным зорям, тающим в траве.

Но мне пора. Иду. В глазах брусника,

Как бы далекой родины привет.

 

<1943>

 

КОСАЧ

 

 

Заря над лесом разлилась устало,

Бой отгремел, с огрызком сухаря

Я сел у пня, винтовка отдыхала

У ног моих, в лучах зари горя.

 

Я ждал друзей, идущих с поля боя…

И вдруг… Где трав серебряная мгла,

В пятнадцати шагах перед собою

Я увидал два черные крыла.

 

Потом кривая радужная шея

Мне показалась из сухой травы…

Рука – к винтовке, но стрелять не смею…

Ведь он один на берегах Невы…

 

Земляк! И предо мною голубые

Встают папахи горных кедрачей,

Как бы сквозь сон, сквозь шорохи лесные

Я слышу ранний хохот косачей.

 

Так, вспоминая, в голубом томленье

Глаз не сводил я с полулунных крыл…

Легла винтовка на мои колени,

Поднять ее я не имел уж сил.

 

Да и зачем? Мой выстрел, знаю, меток.

Но птица пусть свершает свой полет.

Охотник я. Я знаю толк в приметах:

«Кто птицу бьет, тот зверя не убьет».

 

<1943>

 

448. «Когда‑нибудь, уйдя в ночное…»

 

 

Когда‑нибудь, уйдя в ночное

С гривастым табуном коней,

Я вспомню время боевое

Бездомной юности моей.

 

Вот так же рдели ночь за ночью,

Кочуя с берегов Невы,

Костры привалов, словно очи

В ночи блуждающей совы.

 

Я вспомню миг, когда впервые,

Как миру светлые дары,

Летучим роем золотые

За Нарву перешли костры.

 

И мы тогда сказали: слава

Неугасима на века.

Я вспомню эти дни по праву

С суровостью сибиряка.

 

<1944>

 

449. «Пришел и рухнул, словно камень…»

 

 

Пришел и рухнул, словно камень,

Без сновидений и без слов,

Пока багряными лучами

Не вспыхнули зубцы лесов,

 

Покамест новая тревога

Не прогремела надо мной.

Дорога, дымная дорога,

Из боя в бой, из боя в бой…

 

<1944>

 

450. «В моем вине лучистый белый лед…»

 

 

В моем вине лучистый белый лед.

Хвачу в жару – и вмиг жара пройдет.

 

В моем вине летучий вихрь огня.

Хвачу в мороз – пот прошибет меня.

 

В моем вине рассветная заря.

Хвачу с устатку – снова молод я.

 

Так много троп и много так дорог,

Утрат и непредвиденных тревог.

 

Но что метель и смертное темно

Тому, кто пьет солдатское вино!

 

<1944>

 

451. «Мы вышли из большого боя…»

 

О. Корниенко

 

 

Мы вышли из большого боя

И в полночь звездную вошли.

Сады шумели нам листвою

И кланялися до земли.

 

Мы просто братски были рады,

Что вот в моей твоя рука,

Что, многие пройдя преграды,

Ты жив и я живу пока.

 

И что густые кудри вётел

Опять нам дарят свой привет,

И что еще не раз на свете

Нам в бой идти за этот свет.

 

<1944>

 

452. «Еще утрами черный дым клубится…»

 

 

Еще утрами черный дым клубится

Над развороченным твоим жильем.

И падает обугленная птица,

Настигнутая бешеным огнем.

 

Еще ночами белыми нам снятся,

Как вестники потерянной любви,

Живые горы голубых акаций

И в них восторженные соловьи.

 

Еще война. Но мы упрямо верим,

Что будет день, – мы выпьем боль до дна.

Широкий мир нам вновь раскроет двери,

С рассветом новым встанет тишина.

 

Последний враг. Последний меткий выстрел.

И первый проблеск утра, как стекло.

Мой милый друг, а все‑таки как быстро,

Как быстро наше время протекло.

 

В воспоминаньях мы тужить не будем,

Зачем туманить грустью ясность дней, –

Свой добрый век мы прожили как люди –

И для людей.

 

<1944>

 

СОКОЛИНАЯ

 

 

Снежный ветер в поле воет.

Путь‑дорога длинная.

Грянем, братцы, да сильнее

Песню соколиную!

 

Грянем песню перед боем

За отчизну милую,

Как мы с немцем боевою

Померились силою.

 

Как не выдержал гадюка

И бежал как бешеный…

Но настигла гада вьюга

Свинцовая, снежная.

 

Воет в поле снежный ветер.

Сто путей не пройдено.

Ничего не жаль на свете

За святую Родину!

 

<1944>

 

ПОЛОТЕНЦЕ

 

 

Полотенце с розовым цветком

Я храню в пробитом пулей ранце.

Если встанет дума о былом,

Если руки мне твои приснятся –

Я достану, я возьму из ранца

Полотенце с розовым цветком.

 

Посмотрю на чистое шитье,

Позабуду битвы на минуту –

Встанет предо мной лицо твое

Как тогда, в то радужное утро…

Хороша спокойная минута,

Рук твоих бесценное шитье.

 

Посмотрю и вспомню, как любил

Руки, что мне дали полотенце…

Посмотрю – и снова полон сил,

Снова битвой захлебнется сердце,

Чтоб дорогой скорой полотенце

Мне легло в тот край, где я любил.

 

<1944>

 

455. «Мы тоскуем и скорбим…»

 

 

Мы тоскуем и скорбим,

Слезы льем от боли…

Черный ворон, черный дым,

Выжженное поле…

 

А за гарью, словно снег,

Ландыши без края…

Рухнул наземь человек, –

Приняла родная.

 

Беспокойная мечта,

Не сдержать живую…

Землю милую уста

Мертвые целуют.

 

И уходит тишина…

Ветер бьет крылатый.

Белых ландышей волна

Плещет над солдатом.

 

<1944>

 

456. «Леса и степи, степи и леса…»

 

 

Леса и степи, степи и леса…

Тупая сталь зарылась в снег обочин.

Над нами – туч седые паруса,

За нами – дым в огне убитой ночи.

 

Мы одолели сталь. Мы тьму прошли.

Наш путь вперед победою отмечен.

Старик, как будто вставший из земли,

Навстречу нам свои расправил плечи.

 

Мы видели, как поднял руку он,

Благословляя нас на бой кровавый.

Мы дальше шли. И ветер с трех сторон

Нам рокотал о незакатной славе.

 

<1944>

 

 

МИКОЛА СУРНАЧЕВ

 

Микола Николаевич Сурначев родился в 1917 году в Рогачевском районе Могилевской области. Окончив десятилетку, он учился на литературном факультете Гомельского педагогического института, затем работал в редакциях белорусских газет «Звязда» и «Чырвоная змена». В дни Великой Отечественной войны служил в Советской Армии. Участвовал в боях за оборону Кавказа, в освобождении многих городов Украины, Белоруссии, Польши. Пал смертью храбрых в апреле 1945 года под Берлином.

В 1946 году вышел сборник его стихотворений «На сурмах баравых», в 1959 – «Барвовая заря».

 

АЛАЯ ЗАРЯ

 

Вот и кончилось детство, Коля.

А. Сурков

 

 

Лесная тропинка

Следы свои ловит:

Из елей покажется –

Скроется в лозах.

 

То вся встрепенется,

То выгнется спинкой –

На взгорье стремится

Из тихой лощинки.

 

На взгорье рябина

Кивает головкой,

Рябину проведал

Соловушка звонкий.

 

Таинственно шепчет,

Ведь знает он издавна,

Куда ты зовешь меня,

Алая, из дому.

 

 

* * *

 

Я б отдал многое, лишь только б

Сказал мне предпоследний гром:

О ком поешь; ты утром колким,

Грустишь прохладным вечерком?

 

Кого глазами ты встречаешь,

Кого приветствуешь в окно

И перед кем ты рассыпаешь

Улыбок щедрое зерно?

 

 

* * *

 

Снежинки слабые летали,

На лоб, на губы опадали.

Я им завидовал,

А смел бы,

Своим теплом

Тебя согрел бы.

 

 

* * *

 

Тобою всё здесь очаровано:

Едва окрепшие дубки,

И сад с окраинами росными

На берегу крутой реки,

 

И утонувший за курганами,

Снесенный паводком паром,

И любящее песню страстную

Моих надежд и дум перо.

 

Но нет тебя.

И горечь в сердце

Струится капельками рос.

…С дубками о тебе беседуя,

Я нынче загрустил до слез.

 

 

* * *

 

Стал бы стройною сосенкой,

Прошумел бы над тобою,

Когда к речке ранью звонкой

Ты идешь густой травою.

 

Может, на меня, родная,

Вскинула б глаза, что зори,

Ясные, как небо мая,

Голубые, как озера.

 

1940

 

458. «О тебе не ведал, не гадал…»

 

 

О тебе не ведал, не гадал

И души предчувствием не мучил,

А увидел – да и в плен попал,

Хоть к неволе жизнью не приучен.

 

Мне сдается, что таких, как ты,

Солнце не встречало возле хаты –

О таких на скрипках золотых

Пели сказочные музыканты.

 

Скажут, это выдумка моя,

Может, так – не думаю перечить.

Не могу противиться и я

Слабости, до капли человечьей.

 

Про тебя, избранницу мою,

Расскажу я зорям, будто людям,

Лес попросит – лесу пропою,

Никому отказано не будет.

 

Тишина. Улегся майский шум,

Шум весны у радостных селений.

Странно как‑то: год тебя ношу

В самом сердце – и без позволенья.

 

1940

 

459. «Ты – как вода для иссохшей земли…»

 

 

Ты – как вода для иссохшей земли,

Как моряку – горизонт, еле видный.

Крикнуть? – Ветра́ передать не смогли б.

Плакать? – Но перед березами стыдно.

 

Сказку придумать? – Не выйдет на лад.

Песню сложить? – Но не сложится песня.

Сон мой опять как рукой ты сняла –

Снова я там, у околицы вешней.

 

Думал я:

Путь беспрерывных боев

Молодость сердца умолкнуть заставит,

Может, его у родимых лесов

Пуля пронзит или бомба раздавит.

Мысли, как дым, всё плывут волокном

В наше село, к его краскам неброским.

Веткой береза царапнет окно –

Как на тебя, я гляжу на березку.

 

1941

 

МЕСЯЦ РАНЕНЫЙ

 

 

Месяц раненый скрылся в лесу,

Бор в снегу – поседелый будто.

Не стихай же, секи по лицу,

Нашей полночи ветер лютый!

 

Градом выморозь каждый вдох,

Черным дымом заполни веки,

Чтоб захватчик ослеп, оглох,

Чтоб и след замело навеки.

 

Чтобы вражьих зрачков огни,

Стекленея, летели мимо.

Не жалей их, метлой гони

Из просторов отчизны милой.

 

Нагоняй на них лютый страх,

Белорусских равнин раздолье.

Месяц раненый скрылся в кустах,

А буран свирепеет в поле.

 

1941

 

ПИСЬМО К МАМЕ

 

 

Возле хаты твоей сосновой –

В серых скатках, в ремнях солдаты.

Повстречай ты их добрым словом

И попотчуй их, чем богата.

 

Сыновья, дорогая мама,

Покидают, идя на запад,

Рощи, полные птичьим гамом,

Знойных пасек медвяный запах,

И поля с золотою рожью,

Сеном пахнущие навесы,

Травы, полные влажной дрожи,

Нецелованную невесту.

 

Может, в яростный час атаки,

Успокоенный пулей вражьей,

Не один из них мертвым ляжет

У окопов на буераки.

 

Ты закрой им глаза

И мятой

Щедро выстели их могилы,

И поплачь, как над сыном милым,

Ранью майскою синеватой.

 

1943

 

462. «Пилотку сняв, глядит, как стынет…»

 

 

Пилотку сняв, глядит, как стынет

Горушка пепла и земли.

Село в железной паутине,

А в синем небе журавли.

 

А в сердце?

Разве в сердце глянешь,

Как в ключ прозрачный у села?

Молчат, потупившись, селяне;

Где хата некогда была,

Теперь лишь едкий дым под небом

Ползет, грызет стволы ракит…

 

А сердце?

Полно лютым гневом!

А в синем небе?

Ястребки.

 

1944

 

КРАСНАЯ ЗВЕЗДА

 

 

Искривленные рельсы,

Шпал огарки.

Докуренные желтые цигарки.

Клочки бумаги, по путям гонимой,–

Солдатские послания к любимой.

Бутылки

И консервные жестянки.

Рассвет на разбомбленном полустанке.

Бесчисленных гудков напев унылый

И беженцев забытые могилы.

 

В окопе сидя, я под свист метели

Мечтал, бывало, о заветной цели, –

Как принесу покой в походном ранце

Десяткам

Страдающих в неволе станций,

Живой звезде,

Мерцающей в кринице,

Изведавшей изгнанье молодице,

Медовым липам и вишневым селам,

Над Свислочью березам невеселым.

Я в Минск пришел

И преклонил колени

Перед столицей в пору избавленья.

 

Прославьте же звезду освобожденья!

Пройти дано ее лучам багряным

По изнывающим в неволе странам.

Она – примета

Близкого рассвета.

 

1944

 

В ПОТОПТАННОМ ЖИТЕ

 

 

Уже не доехать

Бойцу молодому

До края родного,

До отчего дому.

 

Лежит он раскинувшись,

Руки разбросив,

Над ним обгорелые никнут

Колосья.

 

Лежит он, как витязь,

В потоптанном жите,

Родную увидите –

Не говорите.

 

1945

 

 

МИХАИЛ ТРОИЦКИЙ

 

Михаил Васильевич Троицкий родился в 1904 году в Петербурге, в семье чиновника. Окончив среднюю школу, учился на архитектурном отделении художественно‑промышленного техникума. Однако после смерти отца средств к существованию не было, и Михаил, бросив учебу, обратился на биржу труда. Работал чернорабочим на ремонте ленинградских мостов и набережных, кочегаром, затем помощником машиниста на заводе «Большевик».

Писать и печататься Троицкий начал с 1926 года. За десятилетие с 1931 по 1940 год вышло пять книг Михаила Троицкого: «Двадцать четыре часа», «Поэма о машинисте», «Три поэмы», «Сказка про глупого медведя» и «Стихи».

В июле 1941 года Троицкого призвали в армию и направили на командирские курсы. Вскоре он отбыл на фронт. 22 декабря 1941 года командир минометного взвода Михаил Троицкий, сражаясь за Ленинград, погиб в районе Невской Дубровки.

 

465. «Таврический сад совершенно внезапен…»

 

 

Таврический сад совершенно внезапен –

Как будто деревья по улицам шли,

Нигде не оставив следов и царапин,

Нигде на камнях не просыпав земли.

 

Как будто сегодня неслышной походкой

Пришли, а надолго ль останутся тут?..

Спокойно стоят за железной решеткой,

Стоят добровольно и завтра уйдут.

 

1934

 

КАЛГАН

 

А. Гитовичу

 

 

…Калган – растение простое.

О нем поэты не поют,

Его, на перекрестках стоя,

Букетами не продают.

И не ведутся обсужденья,

Что‑де – лекарство или яд?

Своим знакомым в день рожденья

Его в горшочках не дарят.

Забыт, а нам какое дело –

Хвалу калгану вознесу.

Я этот корень почернелый

Ножом выкапывал в лесу.

 

В местах, исхоженных заране,

В траве колючей и густой,

У пней корявых на поляне

Мелькает крестик золотой.

 

И вьется стебель невысокий,

Чуть перехваченный листом,

Уходит вглубь. И что за соки

Таятся в корешке простом!

 

И мы его простым приемлем,

Как говорили в старину,

И приобщаем нашу землю

Простому нашему вину.

 

Пускай он дух лесной и жадный

В душе, как птицу, поселит,

Похмельем легким и отрадным

Сердца людей развеселит.

 

Слепым он возвращает зренье,

Глухим он музыкой звучит,

И всех скорей к закуске клонит,

Земли плоды, листы, коренья

И осладит и огорчит,

К желудку сок волнами гонит, –

И тут, в моем стихотвореньи,

Приятным зовом прозвучит.

 

1936

 

ИСПАНИЯ

 

 

И вдруг по залу глуховато

Толпы дыханье пронеслось.

Оно с жужжаньем аппарата

В один и трудный вздох сошлось.

 

Так от колесиков зубчатых

Большая повернется ось,

Так струны: запоет одна –

Другая задрожит струна.

 

Так свет изображенье строит –

Далекий раскаленный день

Прошел, но долго целлулоид

Хранит живые свет и тень.

 

Ряды бойцов и небо юга,

Вот кто‑то смотрит к нам сюда.

Я, может быть, такого друга

Не встречу больше никогда.

 

Винтовку взял шутя и взвесил.

Пусть поглядел он наугад,

Но взгляд его упрям и весел!

Мы здесь, товарищ! Все глядят.

Мы сжали пальцы, ручки кресел

У нас в руках, а не приклад.

 

Так мысль идет мгновенным чудом

На всех народов языки,

И смотрят женщины оттуда,

К плечам поднявши кулаки.

 

Там день, здесь вечер темный, ранний,

Там свет, но между нами нет

Ни дней пути, ни расстояний,

И все мы поняли привет.

 

Бойцы нам свой пароль сказали.

И дети закивали нам.

Они глядят как будто в зале,

А мы глядим как будто там.

 

Свои вершины приближая,

Идут вдали покатые холмы.

Твои дороги, родина чужая,

Как сказки детства, узнавали мы.

 

«Испания!» – мы повторяем глухо,

Мы узнаем, как имя произнесть,

Чтоб оглянулась шедшая старуха,

Чтобы друзья услышали: мы здесь!

 

Мы здесь глядим, мы знаем всё кругом.

Как мы глядим! В экран ворваться можем,

Как будто кинемся к прохожим,

Детей их на руки возьмем,

 

Я узнаю дороги жесткий камень

И матерей усталые глаза.

Покачивая серыми вьюками,

Проходит мул – и трудно дышит зал.

 

Как мы глядим! Мы здесь. Мы узнаем

Обломки баррикад, пустые окна зданий.

Они живут в дыхании моем

И в горькой тишине воспоминаний.

 

Мы узнаем. Мы знаем всё вокруг:

Шипенье пуль и крик гортанный.

О, если бы перешагнул я вдруг

На серую траву экрана!

 

Не подвиги, не воинская слава!

И клятвы ни одной не произнесть!

К чужой земле, к чужим горячим травам

Прижаться грудью! Родина, ты здесь!

 

О, если бы… Но это только чудо!

О, если бы… Но это полотно!

Комок земли хотя бы взять оттуда,

Уж если мне там быть не суждено!

 

Декабрь 1936

 

468. «На берегу желтели доски…»

 

 

На берегу желтели доски,

И в ручейках краснела глина.

Река легла светло и плоско,

Кусты и небо опрокинув.

 

Она текла и не журчала,

В какую сторону – забыла.

И синий катер у причала

Одной чертою обводила.

 

Корму очерчивая тонко,

К бортам прижалась, как лекало.

И только темная воронка

Из‑под руля вдруг выбегала.

 

И мне казалось, что сегодня

Так стройно этих струй движенье,

Что если бы убрали сходни –

Осталось бы их отраженье.

 

1937

 

МУЗЕЙ МУРАВЬЕВ

 

 

Двенадцать тысяч муравьев

Собрали зернышки плодов

И много разноцветных игл –

Музей готов.

 

Торчала кочка, а под ней,

У догнивающих корней,

Сто комнат и двухсветный зал,

И там видней –

Черники синенький плакат,

Суставы муравьиных лат,

Коронки челюстей, рога

Рядком лежат.

 

И стопки крыльев расписных,

И усики клопов лесных,

И пряжа тонких паутин

Лежат с весны.

 

Мешочки желтых мертвых тлей,

И в кубиках вишневый клей,

И в колокольчиках пыльца

Со всех полей.

 

Но странный есть один предмет,

Таких в музее больше нет.

Громадный конус, тяжкий вес

И странный цвет.

 

Стоит он, круглый, без конца,

Как бог, лишившийся лица,

И капли сохранивший вид,

Кусок свинца.

 

Здесь не узнают, как он тверд,

Какою силой он протерт

Сквозь пыль и ветер, ткань и кость

И шум аорт.

 

Как червь его безглазый грыз,

И в прахе он катился вниз,

И тонкий стебелек травы

Над ним повис.

 

Его катили через пыль

За сотни муравьиных миль.

И в поколеньях муравьев

Забылась быль

Микроскопических минут.

 

Сто поколений проживут,

А он, ужасный и простой,

Всё тут.

 

Геометрический предмет,

Но для него масштабов нет,

Как будто в этот мир внесен

С других планет.

 

1938

 

РАЗЛУКА

 

 

Весной над кустиком терновым

Всю ночь просвищет соловей,

Но дремлет над гнездом готовым.

И нас порой замучит скука,

Мы не найдем в себе ни звука,

Хотим чего‑то поновей…

А для меня безделье – мука.

 

Да просветит меня разлука

Печалью ласковой своей!

 

25 апреля 1940

 

СВИРСКАЯ ДОЛИНА

 

 

Мы на крутом остановились спуске,

Там, где упрям дороги поворот,

А склоны скользки и тропинки узки.

 

Невольно медлит робкий пешеход.

Спускается, за столбики хватаясь.

То вслух бранясь, то втайне усмехаясь,

Он еле подвигается вперед.

Он вдруг долину взором обведет

И замолчит. И хорошо вздохнет.

 

А перед ним отчетливей и шире

И неба край, синеющий вдали,

И дальние леса, и снежный берег Свири.

 

Там в бороздах чернеющей земли

Несется вьюга белыми клоками

Вдоль рельсовых путей и от костра к костру.

Оттуда шум работ машинными гудками

То долетит, то смолкнет на ветру.

 

Там бревна, как рассыпанные спички,

Там дымы, словно пух из птичьего гнезда,

И в шуме трудовом, как в братской перекличке,

К обрывам подбегают поезда.

 

Дымки паровиков белеют, отлетая,

Как будто, тая, отлетает звук,

И темной насыпи черта крутая

У берега очерчивает круг.

 

А за рекой просторно и отлого

Поднялся склон. О, зимняя краса!

 

Синеющая санная дорога

И сизые прозрачные леса.

 

Я был бы рад и зимнему туману,

Когда метель и паровозов дым

Покроют реку облаком густым,

Но думалось: и сам таким же стану,

Как эта даль, и ясным и простым.

 

Всё отдаленное мне представлялось рядом

И так отчетливо. Открыто. На виду.

Хотел бы я таким же чистым взглядом

Глядеть на всё, что на земле найду.

 

Родимый север мой! Не кинем мы друг друга,

И свежесть бодрую мы понесем с собой

И к морю запада, и на предгорья юга,

В спокойный труд и в беззаветный бой.

Кидай в лицо горстями снега, вьюга,

Шуми, метель, и наши песни пой.

 

И ты, река, родная мне, как Волга,

Как половецкий Днепр. Петровская Нева.

Твоя под снегом дремлет синева…

 

Хотел бы я остаться тут надолго, –

Тут, как степной ковыль, былинная трава,

Вся бурая, дрожит на косогоре,

И галька сыплется со снегом пополам,

И пыль морозная дымится по холмам…

О русская краса! На всем земном просторе

Милей всего, всего желанней нам.

 

Затейница в недорогом уборе,

Подруга верная и в радости и в горе.

 

И кто с тобой не весел и не боек,

Кто в деле не удал и в горести не стоек?

 

Или не знали наши небеса

И косарей на зорьке голоса,

И глухарей заливистее троек,

И строгие леса заветных наших строек,

И наших заповедников леса.

 

1941

 

472. «Границу мы представляем кривой…»

 

 

Границу мы представляем кривой,

Окрашенной в красный цвет.

Кроме того, стоит часовой, –

А так ничего интересного нет.

 

За ней синеет такой же лес,

Так же стволы дубов черны.

Но часовой потерял интерес

К предметам чужой страны.

 

Он будет смотреть от куста до куста,

Но что ему этот вид!

Будет ходить и,

если устал,

Винтовку к ноге.

Стоит.

 

Как будто бы и ничего не грозит –

Всё тихо, застыло хоть на сто лет,

Но четыре патрона вошли в магазин,

Пятый сидит в стволе.

 

Но если ночью шаги заскрипят,

Ворохнется лист или наст –

Уверенный выстрел тряхнет приклад,

И эхо его отдаст.

 

 

473. «Вдоль проспектов глухо и слепо…»

 

 

Вдоль проспектов глухо и слепо,

Спотыкаясь, идет тишина.

Ветер замер, и ночь окрепла.

Над заводом темнеет она.

 

Но сочатся всю ночь над цехами

Сотни лампочек – желтых глаз.

И лежит в шкафу за резцами

Твой проверенный противогаз.

 

1941?

 

474. «Застыли, как при первой встрече…»

 

 

Застыли, как при первой встрече.

Стоят и не отводят глаз.

Вдруг две руки легли на плечи

И обняли, как в первый раз.

 

Всё было сказано когда‑то.

Что добавлять? Прощай, мой друг.

И что надежней плеч солдата

Для этих задрожавших рук?

 

1941

 

 

ИВАН ФЕДОРОВ

 

Иван Николаевич Федоров родился в 1913 году в деревне Нежданово, Старицкого уезда, Тверской губернии. В 1928 году семья Федоровых переехала в Ленинград. Иван окончил ФЗУ и стал работать столяром‑краснодеревцем на фабрике им. Воскова, затем в мастерских Академии художеств; он был большим мастером своего дела. В это время у него пробудился живой интерес к поэзии. Днем Иван Федоров работал в мастерских, вечерами и ночами писал стихи.

С 1931 года стихотворения Ивана Федорова печатаются в журналах «Резец», «Ленинград», «Литературный современник».

За одиннадцать лет Федоровым написано более двухсот стихотворений и несколько лирических поэм. Но, будучи придирчиво требовательным к себе, печатался он немного.

Б. Лихарев писал об Иване Федорове: «Пристальное внимание ко всему, что оказывается в поле наблюдения, умение осмысливать предстоящий путь и свои задачи, умение анализировать свои чувства и явления жизни – делают молодое творчество Федорова очень привлекательным, нешаблонным».

В мае 1941 года Федоров был призван в армию, служил на Карельском перешейке. С первых дней Великой Отечественной войны непосредственно участвовал в боях с немецко‑фашистскими захватчиками.

Иван Федоров убит при форсировании Невы 5 сентября 1942 года.

 

475. «Милой называл, – не улыбнулась…»

 

 

Милой называл, – не улыбнулась;

Как люблю рассказывал, – грустила;

Целовал бы молча, – отвернулась;

Уходить собрался, – не пустила…

Положила руку

На мое плечо –

Лучше бы ни звука

Не сказать еще…

Долго ли стояли на поляне?

Выпала вечерняя роса.

Кто любил когда‑нибудь – оглянет

Родины дремучие леса

И увидит эту,

Близко ли, далече,

Сломанную ветку

В знак прощальной встречи.

 

<1939>

 

КАНУН ЗИМЫ

 

 

Тогда осина помахала красным

Платком косому клину журавлей,

И ты, прождав любимую напрасно,

Пришел к реке, себя увидел в ней.

И, доживая день быстротекущий,

Ты явственно, всем сердцем осознал,

Что плеск листвы иссяк

И что гнетущий

Крик журавлей в тебе зазимовал.

 

<1940>

 

ЛЫЖНИКИ

 

 

Рассвет наплывающий инеем брызжет,

Снега полосует косыми ножами.

У горного дуба мы встали на лыжи,

Рванулись и день догонять побежали.

 

Деревья мелькают на склоне горы,

Кустарник приветливо прутьями машет;

Стремителен бег наш, свободен порыв,

А день убегает за горы – и дальше.

 

Пред нами сугробы бескрайной страны,

Над нами январское солнце в зените,

А сдвоенный след мой – две длинных струны –

О родине снежной звените, звените!

 

Минута привала. Подуем в ладони,

Умоемся пригоршней снега, затем

На лыжи – рванемся, догоним, догоним,

Догоним морозный, сверкающий день.

 

<1940>

 

478. САНКТ‑ПЕТЕРБУРГ

 

 

Во льдах, с погодой не в ладу,

Вели суровые поморы

Поток плотов на поводу, –

О берег бились волны спора:

– Вконец погубит, лиходей!

– Подохнем, братцы, без причастья!

– Смышленых, видишь ты, людей

Шлет к супостатам обучаться

Владеть мечом и долотом

Да городить дома в туманах…

– Вишь, срезал бороду, потом

Нательный крест сорвет с гайтана…

 

Недолог спор, недолги сборы,

Пока палаты небогаты,

Открыть кабак, закрыть соборы,

Копить казну, рубить фрегаты…

 

Страна посевов и лесов

Роптала глухо. Но Петру

Уже виднелся порт Азов, –

И он, как парус на ветру,

Упрям в работе плодотворной.

Он на лесах, весь на виду.

 

Ропщи, страна, но будь покорна

Его стремлению!

Пойдут

Людей дубовых караваны

По зыбям северных морей,

Пробьются к южному лиману –

И, где ни кинут якорей,

Купцам, вельможам нерадивым

Понять помогут вымпела,

Что воля росса породила

И что Россия создала.

 

Страна дубов, убогих срубов

(На поле копны урожая)

Роптала явственней, сквозь зубы,

Едва не бунтом угрожая:

– Опять указ для голытьбы:

«Валить дубы под самый корень».

А ноне время молотьбы!

Не быть добру! –

Кто правый в споре?

 

Не быть добру – еще не видят

Добра лесные жители.

Но вот плоты, на стрежень выйдя,

Опять Петра увидели.

Широкое его лицо

Сияло бритыми щеками.

Он выше вздыбленных лесов

И тверд, как тот закладный камень.

 

Он говорил: «Друзья, радейте!»

А через ямы, через кочки

Уже дворовые гвардейцы

Несли ковши, катили бочки

И жгли бенгальские костры –

Во славу флота жгли на мачтах…

 

Среди бород, среди расстриг

И на плотах хмельная качка.

Но он один, как исполин,

Стоял, и хмель его не трогал,

Мечтою трезвою палим

О славе русского народа.

 

<1940>

 

ПАМЯТНИК ВОССТАНИЮ

 

 

Султан гвардейца на ветру,

Покрыта инеем кокарда.

Стрелки, оледенев, замрут

Перед конем кавалергарда.

 

Декабрь на площади. С ветвей

Соседних кленов опадали

Комочки пуха. Воробей

И во́рон битвы не дождались.

 

Того не выждал и народ,

В кабак забившийся от стужи,

Кликуша выла у ворот,

Слезились будочники тут же

От умиления…

 

Царем

В морозный этот полдень станет

Жандарм.

Ликуй, кто одарен

Тулупом, чином и крестами!

 

В тумане площадь. На стене

Незавершенного собора

Дремал архангел, посинев.

И он увидел штурм нескоро.

 

А выше на лесах стоял

Строитель сгорбленный. (Веками

Строитель так стоял, тая

За пазухой тяжелый камень.)

 

Еще невнятен и ему

Был гул на площади Сенатской,

Но ужас голода, чуму,

Сиротство нищенской, кабацкой

 

Родни, злорадство богатеев

Тогда строитель угадал;

Гвардейцев смелую затею

Благословил он – и когда

 

На белом хо́леном коне

Кавалергард на площадь вынес

Державу и, осатанев,

Огнем велел восставших выместь,–

 

Худую спину распрямив,

Перекрестив свою сермягу,

Сказав: «Царь‑батюшка, прими

Мою холопскую присягу!» –

 

Метнул строитель с высоты

Лесов согретый кровью камень:

Руки движением простым

Стал гнев, накопленный веками.

 

<1940>

 

ПАМЯТНИК ПОЭТУ

 

 

Где царь; вознесся на коне

И замер в сумраке зловещем,

Поэт завидовал волне,

Что ей простор морской обещан.

 

И в самой зависти шумливей

Волны он тосковал о мщенье.

С плаща стекал осенний ливень,

И капли плыли по теченью.

 

А он куда направит бег

Судьбы своей? Где кинет сходни?

Иссякнет ливень, хлынет снег –

Тоска и злоба безысходны.

 

Пока дворцовые огни

Блистают, словно эполеты,

Пока подобьем западни

Россия кажется поэту.

 

Нева черным‑черна у ног,

Ночные воды непроглядны.

На что надеяться он мог?

Чего желать? Ночь… Плеск невнятный…

 

Где конь на каменной волне

С разлету брызнул медной пеной,

Всё отзывается во мне

Негодованье лиры пленной!

 

<1940>

 

ПАМЯТНИК КАМЕНОТЕСУ

 

 

Гранит и мрамор вознесен

Стеной отвесной. Вид утеса

Являет город, и во всем

Я узнаю каменотеса.

Он узловатою рукой.

Лица широкою тоской

Напоминает мне о днях,

В былом затерянных. Не слезы,

Но своды города роднят

Меня с тоской каменотеса.

 

Ему, строителю дворцов,

Дарован был в конце концов

Годами скопленный сугроб,

Сухой, что дым гранитной пыли,

Чахотки угол – узкий гроб –

И крест сосновый на могиле.

 

Цари, вельможи, торгаши,

Хоромы ваши хороши!

Но вашей участи последней

Веселый день был смерти днем,

И я, дворцов его наследник, –

Наследник памяти о нем.

 

И чтобы образ, вросший в своды,

Увидел позднюю родню,

Я все преддверия, все входы,

Весь этот город охраню

От всех подкупных и продажных,

От злобствующих столько зим,

С каменотесом враждовавших,

С прославленным мастеровым.

 

<1940>

 

ПОСЛЕ БОЕВ

 

 

ТАНКИ НОЧЬЮ

 

Меня разбудят громы. Я открою

Окно, увижу: вновь по мостовой

Ребристые идут гора с горою

Бок о бок… И увижу: вестовой

Идет, высокий, статный, с донесеньем.

Так, родина, о славе возвестят

Сыны твои стальные в том весеннем

Ночном часу, когда поэты спят.

 

 

ВОДИТЕЛЬ ГРУЗОВИКА

 

Полотнищем обтянут кумачовым

И хвойными ветвями убран кузов.

Но чем водитель скроет след ночевок

В пути своем среди снегов и грузов?

От сна в кабине словно стал сутулей

И много старше… Что еще заметим?

Правей руля, в стекле, пробитом пулей,

Дробится луч, – водитель свыкся с этим.

 

 

КОННИЦА

 

Был воздух чище влаги родниковой

(Два‑три в году – так редки эти дни).

Шла конница, притуплены подковы

Об острые карельские кремни.

Когда прошли по‑боевому споро

Два скорбных, неоседланных коня,

Я шапку снял – почтил бойцов, которым

Не довелось прожить такого дня.

 

1940

 

ПАМЯТЬ О ДЕТСТВЕ

 

 

1

 

Едва припомню барский сад,

Опять привидится раскосый,

Хмельной, широкогрудый, босый

Садовник – отставной солдат.

 

Таким привидится он мне

И в сотый раз, едва припомню

Осенний сад, пролом в плетне,

Коловший до крови шиповник.

 

Была пуглива ветвь ветлы,

Был клен багрян наполовину,

А он лишайные стволы

Обмазывал раствором глины.

 

И не терпелось тем сильней

Вломиться в сад, назло солдату,

Чем больше красного арката

Роняли воробьи с ветвей.

 

 

2

 

Рубаху красную на Пасху,

Кожух дубленый к Покрову,

Картонную на святки маску –

Зеленоклювую сову, –

 

Меня подарки утешали,

Но было больно мне смотреть,

Как мяла мать каемку шали,

Лица не в силах утереть.

 

Она обнову мне дарила

И снова, так, что жизнь отдашь,

Кого‑то доброго молила:

«Даруй нам пищу, боже наш!»

 

И проливала, вопрошая,

Святые слезы – сердце жглось…

Так голодать до урожая

Нам с божьей помощью пришлось.

 

 

3

 

Божницу подпирал плечами

Церковный староста, пока

Тянули жребий поречане

И снаряжали ходока

В Торжок за солью, за свечами.

 

Минуя села и слободки,

Ворча на жребий свой, ходок

По насту вешнему неходко

Спешил к Ефремию в Торжок

Сушить опорки и обмотки.

 

Костер на площади соборной

Не угасал тогда. Попы

Взамен свечей и соли сорной

Выманивали у толпы

Пчелиный воск и холст узорный.

 

А поречане на дорогу

Глядели сумрачно в ночи.

И остывало понемногу,

Как непосоленные щи,

Их упование на бога…

 

Под матицей коптила плошка,

На сходке маялся народ:

Делили соль столовой ложкой –

По ложке поровну на рот,

А было соли всей – лукошко…

 

 

4

 

Когда Папанин в океане

Ледовом вырос, как гора,

Дворы покрыла ропаками

И айсбергами детвора.

 

Кто: те ли, эти ли любимей?

Равно имели мы в виду

И тех, дрейфующих на льдине,

И этих, зябнущих на льду.

 

Нам дорог берег, обретенный

Отцами в схватках боевых.

Котовский, Щорс, Чапай, Буденный –

Герои сверстников моих.

 

Есть, не в пример наукам хитрым,

Совсем не хитрая одна:

Распознавать по детским играм,

Чем озабочена страна.

 

<1941 >

 

ВОСЕМЬ ЛЕТ СПУСТЯ

 

 

1

 

Прибрежной липы ствол дуплистый

Увидел я издалека.

Услышал плеск листвы росистой,

Подобный плеску ручейка;

Чуть испытав сердец томленье,

Там мы расстались у реки,

Я уповал на примиренье,

На кроткость крохотной руки.

И упований долголетье –

Как сон тревожный в мире том,

Где мы, расставшись на рассвете,

С восхода солнца встречи ждем.

Благословенна свежесть мая

И утренняя дрожь ветвей,

Дорога к берегу лесная,

Листва над хатою твоей!

 

 

2

 

Только белая блузка –

Грустный времени след –

И короткой и узкой

Стала за восемь лет.

И глаза словно те же,

Тот же выговор слов,

Только русая реже

Прядь спадает на лоб.

Только гостеприимства

Молчаливей обряд.

Ярче свет материнства –

Светлый женственный взгляд.

 

 

3

 

Маньчжурские сопки, карельские скалы,

Бесчисленных странствий моих колеи

На сгорбленном глобусе, верю, искала,

Сжигая шальные открытки мои.

А ныне… А ныне – как не было странствий,

Дороги и годы не выкрали страсть.

Дай руку, уверься в моем постоянстве,

Дай сердцем натруженным к сердцу припасть.

 

Апрель – май 1941

 

У РЕКИ

 

 

Левый берег в огне, а на правом

Пеплом кроются угли костра,

И связисты сквозь тьму к переправам

Тянут кабель, – работа быстра.

 

И, незримы, сползая по скатам,

Пробираются к лодкам стрелки.

Возвестит предрассветным набатом

Батарея о штурме реки.

 

Тишину разорвут на клочья

Всплески весел и гром пальбы.

Берег с берегом, мерясь мощью,

Водяные взметнут столбы.

 

Вспенят волны реки величавой

Мастера лобовых атак,

И рванутся в штыки у причалов,

И отхлынет, не выстояв, враг.

 

А связисты протянут кабель

Над водой и отправят весть:

Там, где буйствовал враг и грабил,

Жег и рушил, – вершится месть.

 

Октябрь 1941

 

486. «Дождями омытые тропы…»

 

 

Дождями омытые тропы,

Деревья, шумящие гневно,

Листвы облетающей ропот

И залпы всенощно, вседневно.

 

Фашистские орды, лютуя,

Пусть метят кровавою метой

Лесные селенья, – вчистую

Расплатимся мы и за это.

 

Мы в битвах всенощных, вседневных,

Чем дальше, тем тверже, упрямей.

Не видеть им родину гневных –

Россию – в позоре и сраме.

 

1941–1942?

 

 

ВЛАДИМИР ЧУГУНОВ

 

Владимир Михайлович Чугунов родился в 1911 году в семье железнодорожного врача на станции Иланской. Шести лет остался без отца. Детство было трудное. Школу пришлось бросить. Владимир поступил на одну из шахт Анжеро‑Судженска. Был коногоном, потом забойщиком. Кончив в 1930 году Анжерское горное промышленное училище, стал машинистом врубовой машины.

Стихи Владимир Чугунов начал писать еще в детстве. Стихотворения его появлялись на страницах газет «Борьба за уголь», «Большевистская смена», «Советская Сибирь» и др. Он перешел на работу в редакцию газеты «Борьба за уголь». Затем поступил в Томский горный институт на геологоразведочный факультет. В 1936–1937 годах Чугунов жил в Новосибирске, часто ездил на шахты Кузбасса, много писал о горняках. В 1938 году Владимир Чугунов переехал в Казахстан.

В 1939 году в Новосибирске вышел стихотворный сборник В. Чугунова «Горючий камень». Перу Чугунова принадлежат также рассказы, очерки, повести. Часть из них напечатана, часть – осталась в рукописях.

Во время Великой Отечественной войны лейтенант Владимир Чугунов командовал стрелковым взводом и писал стихи о фронтовой дружбе, о подвигах товарищей по оружию. 9 мая 1943 года Чугунов писал жене: «Живем мы боевой жизнью, колотим фрицев, часто вспоминаем о доме… Хотел бы я сейчас посмотреть на Светлану. Если есть карточка – пошли, а то, чего доброго, и не увижу больше…» В день, когда немцы, открыв мощный артиллерийский огонь, перешли на Курской дуге в наступление, Чугунов поднял своих бойцов в атаку. В этой атаке он погиб 5 июля 1943 года.

 

СОСНА

 

 

На склоне дня в червонной позолоте

Стоит сосна, стройна и высока.

Над ней летят, сверкая, самолеты

И белогрудые кочуют облака,

Ее вершину молнией могучей

Гроза разбила. И у той сосны

В бессильном гневе бронзовые сучья

Над голою землей занесены.

 

Хранит сосна на смуглом теле знаки

Далеких встреч и чьи‑то имена.

По вечерам в сыром и плотном мраке

Ей грезились былые времена.

 

Ей вспоминалась прелесть диких весен,

Когда в корнях рождаются ключи

У одиноких лермонтовских сосен;

Когда рычат потоки, бьются косачи.

И вновь трубит весна…

 

Опять в овраге,

Беснуясь, мчится бурная река,

Горят костры и вспыхивают флаги,

По полевому шпату бьет кирка;

И режет землю звонкая лопата,

И злые корни рвет в глуби земли…

Здесь будет парк. Веселые ребята

К сосне недаром песню принесли.

 

Они поют о Мурманской дороге,

Они поют: «Стояло три сосны,

Со мной прощался милый…» И о многом

Поют они, хмельные от весны.

И зашумели ветви, закачались,

Пролетный ветер наклонил сосну.

 

Под нею тоже, может быть, прощались

И назначали встречу на весну.

И вот сосна совсем по‑человечьи

Навстречу людям ветви подала,

Чтобы при новых и счастливых встречах

Под нею наша молодость цвела.

 

1935

 

488. «Просишь ты лирических стихов…»

 

 

Просишь ты лирических стихов,

Чтобы строки сердце волновали,

Чтоб на каждый затаенный вздох

Все слова любовью отвечали.

 

Что же, принимаю вызов твой!

Я не ставлю над стихом названья.

Свежею весеннею травой

Этих строк наполнено дыханье.

 

О, как величав язык любви!

Бьется сердце, щеки пышут ало.

Ты меня по имени зови,

Как в далеком детстве называла.

 

Я опять читаю наизусть

Первое свое стихотворенье.

В нем такая искренняя грусть,

Буря чувств, черемухи цветенье.

 

Осыпаются с черемухи цветы,

Затаит она дыханье на год.

На тяжелых ветках видишь ты

Гроздья крупных и созревших ягод.

 

Ты пила черемуховый сок,

Золотой от Солнечного света

Потому веселый твой зрачок

Вечно мне напоминает лето.

 

1937

 

489. «Что лицо твое туманно…»

 

 

Что лицо твое туманно,

Нет улыбки, голос тих,

Золотой песок Алдана

Не блестит в глазах твоих?

 

А припомни, как, бывало,

Выходила в тесный круг

И смеялась, и плясала,

И задорила подруг.

 

А припомни, как, бывало,

Только лад гармони тронь,

Ты частушки напевала

Под веселую гармонь.

 

А припомни, как, бывало,

На рассвете золотом

В первый раз поцеловала

Парня с пасмурным лицом.

 

Ты припомни по порядку

Светлой юности дары:

Голосистую двухрядку,

Игры, песни и костры.

 

Всё припомни, дорогая!

Вспоминая, улыбнись,

Чтобы искра золотая

Засияла у ресниц.

 

1937

 

СТО БЕРЕЗ»

 

 

По рельсам Турксиба, путями степными,

Проносится поезд в оранжевом дыме.

За степью на небе вечерний закат

Похож на цветной полосатый халат.

Бесплодные степи… Багровый Восток…

Сухой солонец и колючий песок.

Курганы, и ветер, и синие дали…

Две длинные кромки накатанной стали.

Я слышу сквозь гулкое пенье колес

Название станции: «Сто берез».

Но, спрыгнув на землю с подножки вагона,

Гляжу на окрестности изумленно:

Деревьев не видно, лишь ветер колючий

Пыль поднимает, как черную тучу.

Пророчество вижу в названии этом –

Хорошая тема дается поэтам.

Те люди, что станцию так называли,

Смотрели уверенно в ясные дали.

И время покажет – мы этому верим –

Шуметь здесь широким тенистым деревьям.

Упорные люди эпохи великой

В бесплодные степи направят арыки.

 

1939

 

491. «Заволокло туманом горы…»

 

 

Заволокло туманом горы,

И низко хлопья туч висят.

Лебяжий пух покроет скоро

Осенний сад.

 

Листы на дубе заржавели,

И облетел озябший клен.

А я в тебя, как и в апреле,

Еще влюблен.

 

Я помню каждое движенье,

Походку, голос нежный твой.

В саду осеннем пахнет тленьем,

Сухой травой.

 

Уже варенья наварила

Соседка на зиму давно.

Уже в бочаре забродило

Мое вино.

 

На теплом ватном одеяле,

Заждавшись дочь, уснула мать.

А мы еще не всё сказали.

И что сказать?..

 

Вот ты мелькнешь и скроешься за домом

Уснешь и будешь видеть сон:

Тропинку в садике знакомом,

Озябший клен.

 

Меня иль, может быть, другого –

Ведь разные бывают сны.

Так знай: я не сказал ни слова

Лишь до весны…

 

Заволокло туманом горы,

И низко хлопья туч висят.

Лебяжий пух покроет скоро

Осенний сад.

 

1940

 

492. «Мне тебя прельстить сегодня нечем…»

 

 

Мне тебя прельстить сегодня нечем –

Песня задушевная не в счет.

Над степным, над горным Семиречьем

Разыгрался ветер, снег идет.

 

Сад покрыт серебряной попоной,

На привалках облака висят.

Но, завидев ясность небосклона,

Петухи цветные голосят.

 

Значит, будет славная погода

И узор на стеклах расписной.

В декабре сорокового года

Снова пахнет в воздухе весной.

 

С полдня начинаются капели,

Ноздреватым делается снег.

Если б соловьи еще запели

Над страной семи студеных рек!

 

1940 Алма‑Ата

 

ФОРЕЛЬ

 

 

Поднять не в силах лап мохнатых,

Стоит у водопада ель.

Серебряная, в черных пятнах,

Меж валунов плывет форель.

 

Не страшно ей воды кипенье!

Поспорят с быстриной реки

В четырехцветном оперенье

Из тонкой пленки плавники.

 

Куда плывет? И что ей надо?

В равнину б заводи плыла.

Но по стремнине водопада

Форель взлетает, как стрела.

 

В горах, где вечный снег искрится,

Она не думает о том,

Что проплывает выше птицы

В потоке гневном и седом.

 

1941

 

ЛИСТ

 

 

Такой воздушный, ломкий, яркий

На ветке удержался лист.

Он помнит ветра пересвист,

Пушистый снег, мороз январский.

 

Взлететь готовый к небесам,

Чтобы не видеть смерть растений,

Он не упал на землю сам –

Один встречает день весенний.

 

Набухли почки, и смола

К нему, вскипая, потекла,

И дрогнул лист, весну приемля.

 

Другая жизнь кипит у крон,

И, уступая место, он,

Как мотылек, спорхнул на землю.

 

1941

 

СЧАСТЛИВЫЙ ПУТЬ

 

 

Прошлой ночью вокруг месяца

Было желтое кольцо.

Нынче злая вьюга бесится

И швыряет снег в лицо.

 

Замело тропинки узкие,

Все дороги замело,

И мороз в просторы русские

Бросил синее стекло.

 

Мимо дымных, ладно срубленных,

Хлебом пахнущих домов

Земляки в тулупах дубленых

Шли в буран без лишних слов.

 

Шел обоз. Копыта цокали,

Пели скаты у саней.

«Земляки мои, далеко ли

Вы торопите коней?

 

Что ни дальше, тем морознее

И убродней зимний путь.

Вы устали, время позднее,

Не пора ли отдохнуть?..»

 

Ударяя рукавицами

О тулуп, сказал старик:

«Не должны остановиться мы,

А поедем напрямик. –

 

И взглянул вперед спокойно,

Щелкнул смерзшимся бичом. –

Вещи теплые для воинов

Красной Армии везем!»

 

Путь счастливый вам, товарищи!

И в разгар родной зимы

Нас зовут войны пожарища –

Сокрушаем немцев мы!

 

1942?

 

СВЕТЛАНА

 

 

Я друзей обманывать не стану,

Сердце не грубеет на войне:

Часто дочь трехлетняя Светлана

Мысленно является ко мне.

 

Теплая и нежная ручонка

Норовит схватиться за рукав.

Что скажу я в этот миг, ребенка

На коленях нежно приласкав?

 

Что нескоро я вернусь обратно,

А возможно, вовсе не вернусь…

Так закон диктует в деле ратном:

«Умирая, все‑таки не трусь!»

 

Может быть, в журнале иль газете,

Что хранили быль наших времен,

Дочь моя, читая строки эти,

Гордо скажет: «Храбро умер он!»

 

А еще приятней, с нею вместе

Этот стих короткий прочитав,

Говорить о долге, славе, чести,

Чувствуя, что был тогда ты прав.

 

Я друзей обманывать не стану,

Сердце не грубеет на войне:

Часто дочь трехлетняя Светлана

Мысленно является ко мне.

 

1943?

 

КУКУШКА

 

 

Над головою пуля просвистела;

Шальная иль прицельная она?

Но, как струна натянутая, пела

Пронизанная ею тишина.

 

Меня сегодня пуля миновала,

Сердцебиенье успокоив мне,

И тот же час в лесу закуковала

Веселая кукушка на сосне.

 

Хорошая народная примета:

Нам жить сто лет, напополам деля

Всю ярость бурь и солнечного света,

Чем так богата русская земля.

 

15 апреля 1943 Северный Донец

 

В РАЗВЕДКУ

 

Памяти Леонида Нуриева

 

 

С суровым озабоченным лицом

Он у сосны надламывает ветку.

Сегодня ночью уходить в разведку,

Искать «язык» за Северным Донцом.

 

Сегодня ночью…

А пока что синий

В бору сосновом шел на убыль день.

И в чаще, смешивая четкость линий,

Ложилась фиолетовая тень.

 

Комбат спросил:

«Как думаешь, Нуриев,

Удастся ли разведка в этот раз?»

Он, думу невеселую развеяв,

С улыбкой ясной посмотрел на нас.

 

«Пойду», – сказал он с твердостью солдата,

Опять по‑детски весело смотря.

Таким веселым был он до заката,

Не зная, что сулит ему заря.

 

Разведчики ушли…

Над ними месяц новый

Глядел из золоченой полумглы.

Светящиеся пули в бор сосновый

Влетали и впивалися в стволы.

 

Друг не мечтал об орденах и славе,

Отважным был он – Родины солдат.

И в этой вот последней переправе

В решениях был твердым, как всегда.

 

Когда у ног его рвалась граната

И падал он на землю вниз лицом,

Знал сердцем чутким: храбрые ребята

Остались там, за Северным Донцом.

 

23 апреля 1943 Северный Донец

 

499. «Все распри сводятся на нет…»

 

 

Все распри сводятся на нет

Артиллерийской перестрелкой.

Сияет ярче дружбы свет,

И места нет корысти мелкой.

 

Мы в дни войны сошлись втроем –

Равно бедны, равно богаты,–

Грустим, смеемся и поем

Под потолком крестьянской хаты.

 

А завтра в бой!

Быть; может, смерть

Свершит над кем‑нибудь расправу.

Он упадет на землю в травы,

 

Но жаворонок будет петь,

Цвести ромашки, незабудки

И многодумный лес шуметь…

С судьбой теперь плохие шутки:

Здесь очень просто умереть.

 

И если первым буду я

Судьбой отвергнут от событий,

То вы, товарищи‑друзья,

Меня в час встречи вспомяните.

 

А коль возьму над жизнью власть,

Ток животворных сил почуя,

Всю поэтическую страсть;

В четыре строчки заключу я.

 

1 мая 1943 с. Первомайское

 

ПОСЛЕ БОЯ

 

 

Хорошо, товарищ, после боя,

Выдыхая дым пороховой,

Посмотреть на небо голубое –

Облака плывут над головой.

 

И в затихшем орудийном гуле,

Что в ушах моих еще звенит,

Вся страна в почетном карауле

Над убитым воином стоит.

 

10 мая 1943 с. Первомайское

 

 

ЛЕОНИД ШЕРШЕР

 

Леонид Рафаилович Шершер родился в 1916 году в Одессе. Отец его – служащий. Еще школьником Леонид начал писать стихи. Некоторые из них читал по радио и печатал в «Пионерской правде». С 1935 по 1940 год учился на филологическом факультете Института истории, философии и литературы (Москва). В это время редактировал популярную среди студентов факультетскую стенную газету «Комсомолия».

В 1940 году Шершер был призван в армию. Служил вначале в артиллерийском полку, потом в театре Красной Армии. С августа 1941 года Леонид Шершер – сотрудник газеты авиации дальнего действия «За правое дело». Работая в газете, Шершер одновременно участвовал в боевых вылетах в качестве стрелка‑радиста. Чаще всего летал в составе экипажа дважды Героя Советского Союза А. Молодчего, который в начальный период Великой Отечественной войны совершал первые дальние рейды в тылы противника, бомбил военные объекты Кенигсберга, Данцига и др.

Возвращаясь после полетов на базу, Шершер писал очерки, стихи, рассказы. Его корреспонденции публиковались в «Известиях» и «Комсомольской правде», рассказы – в «Новом мире». Почти в каждом номере газеты «За правое дело» появлялись его стихотворения, песни, подписи под карикатурами.

Выполняя боевое задание командования, Леонид Шершер погиб 30 августа 1942 года в полете.

 

ПИСЬМО О ПОЧТАЛЬОНЕ

 

 

В облаках табакодыма

У косых моих окон,

Песен мимо, солнца мимо,

Часто ходит почтальон.

Он проходит, грубоватый,

В рыжеватых сапогах,

Тихий, смуглый и горбатый,

С бандеролями в руках.

Он проходит, и из окон.

Перевитых кисеей,

Видит он кудрявый локон,

Обесцвеченный весной.

Недосказанные речи,

Недопетые слова,

Недорадостные встречи,

Неземная синева.

Голубые сны и ночи.

Дни. Молчанье. Тополя.

Васильки. Дороги. Впрочем –

Вся огромная земля.

Птицы, радости, закаты

У него в больших руках…

Он проходит, грубоватый,

В рыжеватых сапогах.

Он проходит через села

С непокрытой головой,

По‑весеннему веселый,

По‑весеннему хмельной.

На него с тяжелым стоном

Псы несутся на цепях…

Вот таким вот почтальоном

Я мечтаю быть в стихах.

И нести ветрам навстречу,

Хоть дорога и крива,

Недосказанные речи,

Недопетые слова.

И пройти с огромной ношей

Через тучи и грома

Мимо девушек хороших,

Ожидающих письма.

Постучать у дальних окон

И, укрытый тишиной,

Увидать кудрявый локон,

Обесцвеченный весной.

 

Январь 1935

 

502. «Видишь, брызги на окне…»

 

 

Видишь, брызги на окне, –

Это очи светятся.

Гулко бродят в тишине

Звездные Медведицы.

 

Я не знаю, сколько их

В этой звездной бездне.

Лишь мечтаю про твои

Теплые созвездия.

 

И возможно, как‑нибудь

Синелунным вечером

Я по ним узнаю путь,

Чтоб дойти до встречи нам.

 

7 октября 1935 Москва

 

ТЫ

(Из весенних стихов об осени)

 

 

Широколистые клены с ветвей осыпают лето,

Первой хрупкостью льдинок утро встречает пруд,

Над миром, маем умытым, над миром, июнем согретым,

Августовские созвездья, в ручьях не дрожа, встают.

 

Осень. В такое время хочется выйти к двери

И первому встречному ветру вылиться через край.

Но он, не поняв, уходит, а может быть, не поверив

И не сказав, расставаясь, ласкового «прощай».

 

За эту весну и лето мы старше и выше стали,

Но мы пронесли под солнцем солнечную мечту.

В глазах твоих серых вёсны ни разу не отцветали,

И лето в твоих улыбках и в первом еще цвету.

 

Мы снова с тобою вместе, мы снова с тобою рядом.

Долго или недолго не виделись мы с тобой,

Ведь, кроме тебя, дорогая, мне очень немного надо:

Работы, стихов и неба, не вянущего зимой.

 

1935

 

НАДГРОБНОЕ СЛОВО ВЕТРУ

 

 

Выплакал звезды в тучевой тверди

Глаз луны с поднебесья на нас.

Качаются, как корабли на рейде,

Улыбки в морях твоих теплых глаз.

 

Ты дремлешь. И сон твой неровен и зыбок,

Как блики луны на распутье окон.

Я жду, как рассвета, твоих улыбок

И с боку на бок ворочаю сон.

 

Мне часто не дремлется на рассвете,

Небо проткала багровая нить.

Приходит к кровати простуженный ветер

По‑человечески поговорить.

 

Я знаю – ему до молчания пусто,

Он ходит невылюбленный в небесах,

И мне становится очень грустно

От слез на синих его глазах.

 

Он песню опустит, как вымпелы с мачты,

И руки поднимет под небо, как плети.

Ветер, не надо!

Ветер, не плачьте!

Будьте мужчиной, ветер!

 

Я руку поглажу, нежен и ласков,–

Ветер, забудьте про все неудачи!

Хотите, я расскажу вам сказку

Или спою кукарачу!

 

А утром, шаги отчеканя гулко,

От зорь обеих горяч и рыж,

Он сходит и топает в переулках

Над мелочьем небоскребных крыш.

 

Он спускается с поднебесья

И дальше идет, разгорланя песню

В улицы, не расплескавшие тишь…

 

…А после войдет, не стучася, в дверцы,

Сядет к кровати угрюмо и быстро,

Тихий, немного рассеянный, злой…

Я знаю большое и нежное сердце

Ветра, покончившего самоубийством,

Ветра, упавшего вниз головой.

 

16 декабря 1935

 

ПОЛНОЧЬ

 

 

Ночь спускается сразу,

Искренняя, как злоба.

Зарю за собой сжигает,

И ей отступления нет.

Двенадцать часов. Полночь.

Встает барабанщик из гроба,

Со стульев встают пианисты,

Заканчивая концерт.

 

Прожекторов бледные луны

Бросают последние блики,

Они поднимаются к ложам,

Выбрасываясь из окон.

Дамы приносят розы,

Дамы приносят гвоздики,

Пахнущие садами,

По сорок копеек бутон.

 

Жаль, увядают розы!

Я бы их поднял снова,

Я б расцветать поставил

Под синие пальцы гроз.

Я не люблю Паганини,

Я не люблю Норцова.

Я бы поднес швейцару

Букетище теплых роз.

 

«Возьмите, поставьте дома,

Чтоб не было дома серо,

А если имеете дочку,

То передайте ей

От зрителей амфитеатра,

От зрителей из партера

За исполнение марша

На барабане дверей…»

 

…А может, мне просто грустно,

Сердце в лирической тине!

Правда, ведь может быть так,

Мой теплоглазый друг?!

Я полюблю Норцова,

Я полюблю Паганини,

Ставших немного теплее

От обжигания рук.

 

И, обогнув билетеров

И многопудие дамы,

Я ухожу из зала

И к почте пути стелю.

Примите, телеграфистка,

Местную телеграмму

С текстом: «Моя дорогая!

Я тебя очень лю!»

 

17 декабря 1935

 

СНЫ

 

 

Я не знаю, надо иль не надо

Сны свои рассказывать в стихах.

Только возле города Гренады

Я сегодня ночевал в горах.

 

Я видал, как проходили грозы,

Слышал – толпами издалека

Проплывали верхом бомбовозы,

Низом проплывали облака.

 

После снов тяжелых, после боя,

После гулких вздохов батарей

Небо над Испанией такое,

Как весной над Родиной моей.

 

Я хожу по улицам суровый,

Сплю под дребезжанье гроз.

В комнате моей шестиметровой

Запах пороха мадридского и роз

 

Из садов распахнутых Гренады,

Не увядших на крутых ветрах…

Я не знаю, надо иль не надо

Сны свои рассказывать в стихах.

 

Если звездными ночами снится,

Как расходятся во тьму пути,–

Значит, сердцу дома не сидится,

Значит, сердцу хочется уйти.

 

Но оно не скажет мне ни слова,

Я пойму его по слуху сам –

К опаленным подступам Кордовы,

К астурийским рослым горнякам

 

Рвется сердце. Сквозь дожди и ветры

Путь его протянется, как нить…

…На пространстве в шесть квадратных метров

Разве можно сердце уместить?

 

Пусть выходит сердце, как победа,

Как луна к раскрытому окну,

К черноглазым девушкам Овьедо,

Отстоявшим пулями весну.

 

И они, уверенны и ловки,

Проходя сквозь орудийный дым,

Зарядят тяжелые винтовки

Сердцем сокрушающим моим.

 

1936

 

507. «Ты ложишься спать, моя родная…»

 

 

Ты ложишься спать, моя родная,

Под подушку руку положив.

Город полуночный засыпает,

И, луну прозрачную разлив,

Облака уходят. Ветер резкий

Поднимает тихо занавески

И идет, ступая по ковру.

Я тебе, как жизни, не совру,

Не скажу неправильного слова,

Как стихам. Вечерняя пора

Нам показывает в новом свете

Облака, большие звезды, ветер,

Виденные иначе с утра.

Мы с тобой живем одним дыханьем,

Связаны любовью и стихом.

Никогда не скажем «до свиданья»,

Друг от друга в жизни не уйдем.

(Я сижу и думаю о том,

Как в кривом Ростокинском проезде

Ты бумажки крутишь за столом.)

Помнишь сказку про Тильтиля и Митиль?

Мы с тобой во МХАТ тогда ходили,

Вместе хмурились и улыбались вместе,

Спорили, мечтая об одном,

Помнишь сны, что видели ребята:

Над кривой избушкой небогатой

Счастье птицей пролетало, не задев…

В Гамбурге не спит ночами Тедди,

И друзья его почти не спят

И о счастье, о большой победе

До зари до самой говорят.

Им на жестких тюфяках приснится:

В городе, в котором мы живем,

Пролетают флаги, точно птицы,

Распластавши крылья над Кремлем.

Нам с тобой намного это проще.

Что другим приснится только сном,

Красную торжественную площадь,

Просыпаясь, видим за окном.

Ели наклоняются, старея,

Над гранитом гулким мавзолея,

Солнце легкокрылое в зените –

Слово различим издалека:

«Ленин» начертала на граните

Родины могучая рука.

Это к счастью – говорит поверье, –

Так шумит знамен высоких шелк,

И ногами открываю дверь я,

Чтобы ветер в комнату вошел.

 

Посидим, подумаем немного,

Как нам жить и что нас ждет с тобой?

Есть на карте дальняя дорога

В дальний город, самый молодой.

Дорогая, скоро, очень скоро,

Мы с тобой поедем в этот город,

Обязательно поедем мы с тобой.

Жизнь лежит большая, как дорога

От Москвы до города того,

Много песен и невзгод довольно много

От Москвы до города того.

Будем тверже. Мир большой, как глобус,

На столе стоит в дыханьи дня,

И, как шар земной, нигде не вторясь,

Ты одна, родная, у меня.

Я пройду сквозь все на свете муки,

Чтобы видеть: поздно – ровно в пять,

Положивши под подушку руки,

Ты ложишься, дорогая, спать.

Я пройду сквозь всё, сквозь паклю дыма

Под неровным ветром батарей,

Чтоб невзгоды проходили мимо

Головы растрепанной твоей.

 

1938

 

ДЕВУШКА ПЛАЧЕТ

 

 

Девушка плачет, плачет сухими глазами,

Непрошеный ветер играет ее волосами.

И ветка не к часу шутливо касается шеи

Мохнатой, недоброй, колючею лапой своею.

 

Девушка плачет и держит конверт голубой,

Надписанный чьей‑то чужой, незнакомой рукой…

И ветер всё шутит, играет ее волосами,

И девушка плачет, плачет сухими глазами.

 

1940

 

В ДЕНЬ ПОБЕДЫ

 

 

Да будет веселым день нашей победы!

Мы снова сойдемся в круг –

Друг налево и друг направо,

И прямо напротив друг.

 

Когда этот час неизбежный настанет,

Я встану, подняв стакан:

«Не все здесь с нами. Одни убиты,

Лечат других от ран.

 

Но я от имени всех живущих

И тех, кто погиб в бою,

В слове, простом и взволнованном слове

Прославлю страну мою.

 

Что я скажу, как сумею найти я

Лучшие в мире слова!

Я даже не крикну, а тихо скажу вам:

Да здравствует наша Москва!»

 

Мы в окна посмотрим – увидим: снова

Звезды горят на Кремле,

Весна начинается, пахнет весною

По всей молодой земле.

 

Вот они, школы, где мы учились,

Сквер, куда шли гулять.

Вокзалы, с которых мы провожали,

Зовут нас теперь встречать!

 

А если мне суждено в сраженьи

Погибнуть до этого дня –

Ты тогда поднимись со стаканом

И это скажи за меня.

 

Сделайте всё, что я не успею

Сделать в моей стране.

А любимую пусть никто не целует,

Пусть помнит она обо мне!

 

1941

 

510. «Мне кажется сейчас, что знаю я…»

 

 

Мне кажется сейчас, что знаю я

Всех, кто живет в моей большой стране.

Я знаю их в лицо, я знаю голос их.

Я подойду к окну – и слышу далеко,

Я выйду в поле – вижу далеко, –

И всюду близкие мои живут.

Как выросла сейчас моя семья,

Как возмужала. Как окреп народ.

Сироты есть уже. Но сколько рук,

Готовых взять их, вынянчить, согреть.

Есть старики, чьих сыновей уже

Сразила пуля злая наповал.

Но твердою и верною рукой

Благословляют младших сыновей.

Девчонка, столько раз сводившая с ума

Мальчишек, столько раз

Казавшаяся нам пустой,

Ведет в атаку взвод

И падает в крови. И полк стоит

Над ней, склонив знамен высокий шелк.

И плачут мальчики, которых столько раз

Сводила эта девочка с ума.

И мы, пожалуй, только лишь сейчас

Вдруг узнаем, кто с нами рядом жил,

Кого встречали мы, спросив: «Ну, как дела?» –

И уходили прочь. Как мы могли

Не чувствовать, не замечать, не знать!

Нельзя жалеть любви нам для друзей,

Нельзя, нельзя судить по мелочам.

Как ошибался я! И только лишь сейчас

Мне кажется, друзья, что знаю я

Всех, кто живет в моей большой стране.

 

1941

 

ВЕТЕР ОТ ВИНТА

 

 

Как давно нам уже довелось фронтовые петлицы

Неумелой рукой к гимнастерке своей пришивать.

Золотые, привыкшие к синему птицы

По защитному небу легко научились летать.

Хоть клянусь не забыть – может, всё позабуду на свете,

Когда час вспоминать мне о прожитых днях подойдет,

Не смогу лишь забыть я крутой и взволнованный ветер

От винта самолета, готового в дальний полет.

 

Не сумею забыть этот ветер тревожной дороги,

Как летит он, взрываясь над самой моей головой,

Как в испуге ложится трава молодая под ноги

И деревья со злостью качают зеленой листвой.

Фронтовая судьба! Что есть чище и выше на свете.

Ты живешь, ощущая всегда, как тебя обдает

Бескорыстный, прямой, удивительной ясности ветер

От винта самолета, готового в дальний полет.

 

Тот, кто раз ощущал его сердцем своим и душою,

Тот бескрылым не сможет ходить никогда по земле,

Тот весь век называет своею счастливой звездою

Пятикрылые звезды на синем, как небо, крыле.

И куда б ни пошел ты – он всюду проникнет и встретит,

Он могучей рукою тебя до конца поведет,

Беспощадный, упрямый в своем наступлении ветер

От винта самолета, готового в дальний полет.

 

Ты поверь мне, что это не просто красивая фраза,

Ты поверь, что я жить бы, пожалуй, на свете не мог,

Если б знал, что сумею забыть до последнего часа

Ветер юности нашей, тревожных и дальних дорог.

А когда я умру и меня повезут на лафете,

Как при жизни, мне волосы грубой рукой шевельнет

Ненавидящий слезы и смерть презирающий ветер

От винта самолета, идущего в дальний полет.

 

1942

 

 

ЕЛЕНА ШИРМАН

 

Елена Михайловна Ширман (она иногда печаталась под псевдонимами Ирина Горина, Алена Краснощекова и др.) родилась 3 февраля 1908 года в Ростове‑на‑Дону. Ее отец – штурман, плавал на Азовском и Черном морях, впоследствии стал служащим. Мать учительствовала, после Октябрьской революции окончила Археологический институт и работала в музеях.

Елена с детства сочиняла стихи, увлекалась рисованием, занималась спортом, была пионеркой одного из первых ростовских отрядов в 20‑е годы, училась в школе, потом в библиотечном техникуме. В 1933 году окончила литературный факультет Ростовского пединститута, работала в библиотеке, вела культпросветработу на селе, была учетчицей в бригаде трактористов. 1937–1941 годы – учеба в Литературном институте им. Горького (творческий семинар И. Сельвинского). Одновременно с учебой Е. Ширман сотрудничала в различных ростовских редакциях, руководила литературной группой при газете «Ленинские внучата», была литературным консультантом газеты «Пионерская правда».

Печаталась с 1924 года. Вначале в ростовских, а потом и в московских изданиях («Октябрь», «Смена» и др). Много занималась собиранием и обработкой фольклора.

С начала Великой Отечественной войны Елена Ширман – редактор выходившей в Ростове агитгазеты «Прямой наводкой», где печатались многие ее боевые сатирические стихотворения. Писала агитационные листовки и открытки. В 1942 году издан стихотворный сборник Е. Ширман «Бойцу Н‑ской части».

В июле 1942 года в составе выездной редакции ростовской газеты «Молот» Елена Ширман выехала в один из районов области. В станице Ремонтной была схвачена гитлеровцами со всеми материалами редакции и героически погибла.

 

ВЕТЕР

 

 

Ветер, ветер, ну что ты наделал?

Ты, должно быть, сошел с ума!

Это из‑за тебя, оголтелый,

У меня не волосы, а кутерьма.

 

Ведь и так на других не похожа,

Как дикарка, хожу меж людей.

Ты ж сильнее еще растревожил,

Потянул на просторы сильней.

 

Не могу я ходить по дорожкам,

Жажду дебрей и троп косых.

Потому меня любят кошки

И ненавидят псы.

 

Люди города! Как вы жалки,

Каменных стен рабы!

Вы лишь знаете, как кричат галки

Да чирикают воробьи.

 

Плюнуть хочется мне в эти морды,

В пудре, в красках, в духах «Лориган»!

Мне бы шкуру носить на бедрах,

В небо метать бумеранг.

 

Эх, какою свистящею плетью

Разогнала бы я эту гниль!

Это ты, сумасшедший ветер,

Растрепал меня и раскрутил…

 

Ты мне голову сделал такую,

Что не волосы, а кутерьма.

И теперь расчесать не могу я,

Чтоб свой гребень не поломать…

 

1924

 

513. ЖИТЬ!

(Из поэмы «Невозможно»)

 

 

Разве можно, взъерошенной, мне истлеть,

Неуемное тело бревном уложить?

Если все мои двадцать корявых лет,

Как густые деревья, гудят – жить!

 

Если каждая прядь на моей башке

К солнцу по‑своему тянется,

Если каждая жилка бежит по руке

Неповторимым танцем!

 

Жить! Изорваться ветрами в клочки,

Жаркими листьями наземь сыпаться,

Только бы чуять артерий толчки,

Гнуться от боли, от ярости дыбиться.

 

1930

 

КОШКА

 

 

Жизнь, как большая красивая кошка,

Вкрадчивой поступью влезла ко мне.

Кошке бы надо сливок немножко,

Кошке бы шерсть приласкать на спине…

Кошка мурлычет. Подогнуты лапки.

Узкою щелью сквозит изумруд.

Кошка устала. Ей скучно и зябко,

Ей отвратительны холод и труд.

Милое дело – лежать и мурлыкать,

Усом изящным слегка вертя.

Милая кошка! Послушайте, вы‑ка,

А не убраться ли вам к чертям?

Я вас любила пушистым котенком,

Диким, пружинным и шухарным.

С вами мы бегали наперегонки

По косогорам нашей страны.

Вы научили меня не бояться

Тяжеловесных и глупых псов,

Вы научили шипеть и кусаться

В ответ на претензии разных «усов».

За это спасибо. Но нынче другое:

Вам захотелось жирок нагулять.

Мне же всего ненавистней в покое

Сыто мурлыкать, зрачками шаля.

Знаете что? Так и быть, примирюсь я –

Шерстку хольте на крышах других.

Но только не здесь, дорогая Маруся,

Не на расстоянии моей руки!

Иначе возьму вас за нежное ушко,

Розовое, как греза первой любви.

О, сытая сволочь с богатой опушкой,

Иди, дармоедка, хоть крыс лови!

 

1930

 

СКУЛЬПТОР

 

 

Перед тобой громада мокрой глины,

Сырая плоть встревоженных болот.

А день так мал, а ночи слишком длинны,

И отдых так мучителен.

И вот –

 

Встают из хаоса нагие спины,

Пудовых плеч внезапный поворот,

Безмолвный бой взъяренных исполинов

И смертной болью искаженный рот.

 

Но ты не рад. Тебе покоя нет

От созданных побоищ и побед,

От рук и скул, от воплей и рыданья.

 

Из тьмы веков воинствующий бред

И выношен, и вынесен на свет.

И пахнет мокрой глиной мирозданье.

 

1934–1935

 

ДИСКОБОЛ

 

 

Наследье веков повелело,

Чтоб вынес и выхолил ты

В Элладе точеное тело

Из мрамора и быстроты.

Не знает ни злобы, ни боли

Лепной, неулыбчивый рот.

И каменных плеч дискобола

Стремительный поворот

Пластичным, певучим движеньем

Кидается в пустоту

За линией статных коленей,

Приподнятых на лету.

Смотрю:

красота на разгоне!

И вдруг свирепею:

тоска

Такая, что стынут ладони

И хочется – до костяка

Разъять это слитное тело

Из камня и нервных узлов,

Чтоб дрогнуло и захрустело,

Чтоб длительно, вязко и зло –

Сквозь мускулов мощь и усталость,

Навылет и нараспев –

Гудело и прорастало

Веками зажатое жало,

От боли окоченев.

Чтоб книзу, и

навкось,

и прямо –

Элладу переборов –

Хлестала и пачкала мрамор

Живая

животная

кровь!

 

<1935?>

 

НЕЗРЯЧЕМУ

 

Г.К.

 

 

Ты глядишь непонятным взором,

Полным муки и напряжения,

У тебя глаза как озера,

Но – незрячие от рождения.

 

Ты на ощупь в толпе шагаешь,

Ты не видишь меня, любимый,

Ты глядишь – и не замечаешь,

И упорно проходишь мимо.

 

Как мучительно жить не видя,

Беспросветно бродить во мраке,–

Тебя все норовят обидеть –

Камни, женщины и собаки.

 

Подойти бы к тебе как к другу,

Провести ладонью по векам,

Взять бы ласково твою руку,

Повести по лесам и рекам.

 

Ты б увидел, как гнется стебель,

Как высокое солнце светит,

Как стрижи пролетают в небе

И как радостно жить на свете.

 

Ты б увидел…

Но нет – не сыщешь

Ты меня средь людей, родимый.

Ты глядишь на меня – и не видишь,

И упорно проходишь мимо.

 

1938

 

ПУТЬ СКВОЗЬ СОСНЫ

 

 

Я думать о тебе люблю,

Когда роса на листьях рдеет,

Закат сквозь сосны холодеет

И невесомый, как идея,

Туман над речкою седеет.

Я думать о тебе люблю,

Когда пьяней, чем запах винный,

То вдруг отрывистый, то длинный,

И сладострастный, и невинный,

Раздастся посвист соловьиный.

Я думать о тебе люблю.

Ручей, ропща, во мрак струится.

И мост. И ночь. И голос птицы.

И я иду. И путь мой мнится

Письмом на двадцати страницах.

Я думать о тебе люблю.

 

Май 1939 Переделкино

 

НАД ПРОПАСТЬЮ

(Вступление к поэме)

 

Пусть будет, как будет.

Твоя поговорка

 

 

Стоят надо мною горы,

Высокие, как мечты.

Лежат подо мной Дигоры,

Невидимые почти.

«Пусть будет, как будет…» – прощаясь,

Сказал ты. И скрылся. И вот,

К словам твоим возвращаясь,

Гляжу с непривычных высот.

Пусть будет, как будет… От века

Шаманы, жрецы и попы

Внедряли в умы человека

Покорность веленьям судьбы.

Пусть будет, как будет… Ведь лучшей

Вселенной под звездами нет.

И лермонтовский поручик

Подносит к виску пистолет.

Пусть будет, как будет… Разумно

Всё сущее на земле.

И Гегель, не зная Шумана,

О прусском поет короле.

Но семя чревато ростом.

И в страхе и муке глядит

На черные язвы Панглоса

Колеблющийся Кандид.

И толпы людей взъяренных,

Земли трудовой костяк,

Швыряют в лицо законам

Разгневанное: «Не так!»

И ныне в стране, распахнутой

От синих до бурых гор,

Умы и поля распаханы

Всем судьбам наперекор.

И я, спотыкаясь в пене

Недоброй, гнедой Лабы,

Бреду вперерез теченью

Лукавой своей судьбы.

Пусть ноги скользят и берег

Не близок, но я не ропщу.

Я слишком судьбе не верю,

Я многого слишком хочу.

Хочу, чтоб тебя не обуглил

Пожар бытовых стихий,

Чтоб вечно – светлый и смуглый –

Читал мне свои стихи.

Чтоб вечно рассветное небо

В твоих зеленело глазах,

Чтоб места в душе твоей не было

Понятиям «ложь» и «страх».

Чтоб в Перу, Пальмире и Польше

(Любую страну назови!)

Рождалось людей побольше

Моей и твоей крови.

Чтоб сбросили дряхлую ветошь

Привычек, приличий, примет,

Чтоб встали, мечтою согреты,

Под знамя высоких побед

И сделали нашу планету

Прекраснейшей из планет.

………………………

Стоят надо мной вершины,

Доступные, как мечты.

Лежат подо мной стремнины

Нетроганой красоты.

И, к камню прижавшись грудью,

Над пропастью я кричу:

«Пусть будет не так, как будет!

Пусть будет, как я хочу!»

 

Август 1939 Северная Осетия

 

ПРОВОДЫ

 

 

Я буду слушать, как ты спишь. А утром

Пораньше встану, чаю вскипячу,

Сухие веки второпях напудрю

И к вороту петлицы примечу.

 

Ты будешь, как всегда: меня шутливо

«Несносной хлопотуньей» обзовешь,

Попросишь спичку. И неторопливо

Газету над стаканом развернешь.

 

И час придет. Я встану, холодея,

Скажу: «Фуфайку не забудь смотри».

Ты тщательно поправишь портупею

И выпрямишься. И пойдешь к двери.

 

И обернешься, может быть. И разом

Ко мне рванешься, за руки возьмешь.

К виску прильнешь разгоряченным глазом.

И ничего не скажешь. И уйдешь.

 

И если выбегу и задержусь в парадном,

Не оборачивайся, милый, уходи.

Ты будешь биться так же беспощадно,

Как бьется сердце у меня в груди.

 

Ты будешь биться за Москву, за звезды,

За нынешних и будущих детей.

Не оборачивайся. Слишком поздно.

И слез не видно на щеке моей.

 

Сентябрь 1939

 

ПОБУДКА

 

 

В шесть еще не светает. Окно

Темнотою лесною полно.

Мир спокойствием напоен,

И так сладостен утренний сон,

Но я знаю, что в этот час

Там, в Полтаве, побудка у вас

И горнист, как ты говорил,

«Зачинает зарю до зари».

Ты встаешь, как пружина тугой,

Ты бежишь и становишься в строй,

И я вижу – равняется взвод,–

Головы твоей поворот.

Стынет темная полоса.

Чуть: поблескивают пояса.

Молодых чапаевцев строй

Нерушимой стоит стеной.

И я тоже встаю, как ты,

Без волненья и суеты,

И колодезная вода

Обжигает иглами льда.

Выхожу в полутьме на крыльцо,

Иней падает на лицо,

И высокая, как всегда,

Улыбается мне звезда.

Может быть, в этот миг и ты

Замечаешь огонь звезды…

Но устав строевой не прост,

И, пожалуй, тебе не до звезд.

Впрочем, нет: у тебя всегда

Пламенеет на шлеме звезда.

Я бегу через темный бор,

Выбегаю на косогор,

Под ногою скрипят снега,

И немного скользит нога.

И мне кажется – в этом лесу

Я депешу тебе несу,

И мне верится – в этот миг

Ты услышишь условный крик.

Как бы ни был мой путь далек,

Я доставлю депешу в срок.

Ведь земля под нами одна

(Ничего, что она холодна),

Ведь над нами небо одно

(Ничего, что оно темно).

Скоро встанет рассвет голубой

Над тобою и надо мной.

Мы с тобою в одном строю,

Нам сражаться в одном бою,

И равняемся мы на ходу

На одну и ту же звезду.

Значит, незачем мне тужить,

Значит, стоит дышать и жить.

……………………………

Я бегу по замерзшей тропе

С теплой думою о тебе.

 

Декабрь 1939 Переделкино

 

НЕНАЙДЕННОМУ АДРЕСАТУ

 

 

Писать тебе. Писать всю ночь. И знать,

Что голос мой тебе не очень нужен,

Что день твой мал и до минут загружен

И некогда тебе стихи мои читать.

 

И все‑таки писать. И думать – вероятно,

Ты переехал, ты уже не там,

И дом не тот, и улица не та,

И мой конверт ко мне придет обратно,

И буду почерк свой в тоске не узнавать,

И, запинаясь, ставить знаки препинанья,

И буквы обводить, и плакать от сознанья,

Что не найду тебя.

И все‑таки опять

Весь день, всю ночь – пускай бесцельно это –

Я не могу с тобой не говорить,

Как не могу не думать и не жить,

Как не могу не ожидать ответа

Всегда, всю жизнь, не в силах променять

Ни на какие сытые забавы

Голодное, но радостное право

Мечтать, надеяться и безнадежно ждать.

 

Истлеет лист. Умрут слова и даты.

Но звезды, замыслы и бытие само

Останутся, как вечное письмо

Тебе, ненайденному адресату.

 

Декабрь 1939

 

ПРИЕЗД

 

 

Состав, задыхаясь, под арку влетит,

Навстречу рванутся и окна, и гомон,

И холод, и хохот. И кто‑то навзрыд

Заплачет. И всё это будет знакомо,

Как в детстве, в горячке.

Ведь так на роду

Написано мне по старинной примете –

И то, что тебя я опять не найду,

И то, что меня ты опять не встретишь.

И лица. И спины. И яркий перрон.

И кто‑то толкает меня. Громогласен

Гудок паровозный. И это не сон,

Что нету тебя. И приезд мой напрасен.

Клубясь и вращаясь, прокатит вокзал,

Сверкание залов и темь коридоров.

И площадь пуста. И фонарь, как запал,

Мигнет, поджигая покинутый город.

И площадь взлетит, как граната, гремя,

И хлынут осколки разорванных улиц.

…Кто‑то с панели поднимет меня

И спросит заботливо:

«Вы не споткнулись?»

 

Февраль 1940 Москва

 

ДЕТЯМ

 

 

Всё резче графика у глаз,

Всё гуще проседи мазня,

А дочь моя не родилась,

И нету сына у меня.

 

И голос нежности моей

Жужжит томительно и зло,

Как шмель в оконное стекло

В июльской духоте ночей.

 

И в темноте, проснувшись вдруг,

Всей грудью чувствовать – вот тут –

Затылка невесомый пух

И детских пальцев теплоту…

 

А утром – настежь! – окна в сад!

И слушать в гомоне ветвей

Невыдуманных мной детей

Всамделишные голоса.

 

Июль 1940 Москва

 

ПОЭЗИЯ

(Из цикла «Стихи о завтрашних стихах»)

 

 

Пусть я стою, как прачка над лоханью,

В пару, в поту до первых петухов.

Я слышу близкое и страстное дыханье

Еще не напечатанных стихов.

Поэзия – везде. Она торчит углами

В цехах, в блокнотах, на клочках газет –

Немеркнущее сдержанное пламя,

Готовое рвануться и зажечь,

Как молния, разящая до грома.

Я верю силе трудовой руки,

Что запретит декретом Совнаркома

Писать о родине бездарные стихи.

 

1940

 

Я ЖИВУ

 

 

Я живу без тебя,

В неуютной квартире,

Среди шумных соседей и облупленных стен,

Я одна в этом плохо проветренном мире.

Это быт. Это дом. А похоже на плен.

Я взбираюсь под утро на подоконник,

Прижимаюсь к стеклу и царапаю мел.

Я старею – от слез, от свирепых бессонниц,

От неконченых писем, стихов и новелл.

Это трудно. Но всё это – только снится.

Мир совсем не такой, если снять мишуру,

Если вспомнить пронзенные солнцем ресницы.

Ты со мной. Ты во мне. Я с тобой говорю.

Ты меня не ругаешь за отсутствие пудры,

За немодное платье, за мечты о тебе…

Ты меня понимаешь, спокойный и мудрый

(Не такой, как в Полтаве, а как был на Лабе),

Улыбаются умные, добрые губы,

Светло‑русая прядь закрывает висок.

Я тебя называю: «Аэро, любый…»

Ты меня – полушепотом: «Еленок…»

И становится мир и просторным и светлым.

Ты мне волосы гладишь. Не во сне. Наяву.

Мы стоим над обрывом. От холодного ветра

Ты меня защищаешь.

Потому я живу.

 

15 января 1941 Ростов‑Дон

 

ПОДАРОК

 

 

Человек…

Беспредельно влюбленный

В далекие горизонты…

В туманные ночи и свежие утра,

В росистые травы и нежные цветы,

Во все моря света и облака,

В молнии, громы и горячие споры,

В стихи и краски всех радуг,

В хорошие книги и в свою работу…

 

В. Марчихин.

 

 

Дарю тебе весь этот мир:

Кипенье смрадное асфальта,

Ручьев бегущее контральто

И в небе ласточек пунктир.

 

И тучи цвета молока,

И трепетание мембраны,

И шеи динозавров – краны,

Взнесенные под облака.

 

В акациях прозрачных сквер,

Овал младенческих коленей,

И напечатанные тени

На желто‑розовом песке.

 

И корректуры первых книг,

И первые раскаты грома,

И первородный женский крик

Из окон ближнего роддома…

 

Бери его! Он твой – весь мир!

Клубок из боли и блаженства.

Но будь к нему непримирим –

Владей, корчуй и совершенствуй!

 

Июнь 1941

 

528. ПИСЬМО ДЕВУШКИ‑ДОНОРА

 

 

Прости, не знаю, как тебя зовут,

Мой друг далекий, раненый боец.

Пишу тебе от множества сердец,

Что в лад с тобою бьются и живут.

 

Ты видишь?

Вся огромная страна

Склонилась, как заботливая мать;

Чтобы тебя от смерти отстоять,

Ни днем, ни ночью не уснет она.

 

Ты слышишь?

Весь бесчисленный народ

Единой грудью за тебя встает,

Чтоб сделать наши нивы и луга

Могилой для проклятого врага…

 

Мой друг далекий,

ты меня прости,

Коль нужных слов я не смогла найти, –

Ты кровь пролил за родину в бою…

Мой кровный брат,

прими же кровь мою!

 

1941

 

ДВА ПИСЬМА

 

 

Оно должно меня найти…

Быть может, после долгих странствий

Меж полевых почтовых станций,

Не раз теряясь по пути, –

Оно должно меня найти…

……………………………

Оно совсем не будет нежным,

В нем будет очень мало слов:

«Я жив, как видишь, и здоров,

Тружусь на линии прилежно.

Моя „эрэрушка“ со мной,

Она мне служит безотказно…

Прости, письмо мое бессвязно,

Хотя писал его связной».

 

Я напишу тебе ответ,

И он совсем не будет нежным:

«Живу. Работаю прилежно,

А времени для грусти нет.

Моя уверенность со мной,

Она мне служит безотказно.

Прости, письмо мое бессвязно.

Вернись с победою домой!..»

……………………………

Оно должно тебя найти

Меж полевых почтовых станций.

Быть может, после долгих странствий,

Не раз теряясь по пути, –

Оно должно тебя найти…

 

1941

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

 

Жди меня, и я вернусь,

Только очень жди…

 

К. Симонов

 

 

Это будет, я знаю…

Нескоро, быть может, –

Ты войдешь бородатый,

сутулый,

иной.

Твои добрые губы станут суше и строже,

Опаленные временем и войной.

Но улыбка останется.

Так иль иначе,

Я пойму – это ты.

Не в стихах, не во сне.

Я рванусь,

подбегу.

И наверно, заплачу,

Как когда‑то, уткнувшись в сырую шинель…

Ты поднимешь мне голову.

Скажешь: «Здравствуй…»

Непривычной рукой по щеке проведешь.

Я ослепну от слез,

от ресниц и от счастья.

Это будет нескоро.

Но ты – придешь.

 

1941

 

ПОСЛЕДНИЕ СТИХИ

 

 

Эти стихи, наверно, последние.

Человек имеет право перед смертью высказаться.

Поэтому мне ничего больше не совестно.

Я всю жизнь пыталась быть мужественной,

Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки

Или хотя бы твоей доброй памяти.

Но мне это всегда удавалось плохо,

С каждым днем удается всё хуже,

А теперь, наверно, уже никогда не удастся.

Вся наша многолетняя переписка

И нечастые скудные встречи –

Напрасная и болезненная попытка

Перепрыгнуть законы пространства и времени.

Ты это понял прочнее и раньше, чем я.

Потому твои письма, после полтавской встречи,

Стали конкретными и объективными,

как речь докладчика,

Любознательными, как викторина,

Равнодушными, как трамвайная вежливость.

Это совсем не твои письма.

Ты их пишешь, себя насилуя,

Потому они меня больше не радуют,

Они сплющивают меня, как молоток шляпку гвоздя,

И бессонница оглушает меня, как землетрясение.

…Ты требуешь от меня благоразумия,

Социально значимых стихов и веселых писем,

Но я не умею, не получается…

(Вот пишу эти строки и вижу,

Как твои добрые губы искажает недобрая

«антиулыбка»,

И сердце мое останавливается заранее.)

Но я только то, что я есть, –

не больше, не меньше:

Одинокая, усталая женщина тридцати лет,

С косматыми волосами, тронутыми сединой,

С тяжелым взглядом и тяжелой походкой,

С широкими скулами и обветренной кожей,

С резким голосом и неловкими манерами,

Одетая в жесткое коричневое платье,

Не умеющая гримироваться и нравиться.

И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,

Бездарны, как моя жизнь,

как всё чересчур прямое и честное,

Но я то, что я есть.

И я говорю, что думаю:

Человек не может жить, не имея завтрашней радости,

Человек не может жить, перестав надеяться,

Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.

Поэтому я нарушаю все запрещения

И говорю то, что мне хочется,

Что меня наполняет болью и радостью,

Что мне мешает спать и умереть.

…Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,

Лепестки у них белые

с бледно‑лиловыми жилками,

Трогательно выгнутые, как твои веки.

И я их нечаянно назвала твоим именем.

Всё красивое на земле

мне хочется называть твоим именем:

Все цветы, все травы,

все тонкие ветки на фоне неба,

Все зори и все облака

с розовато‑желтой каймою –

Они все на тебя похожи.

Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,

Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,

Ведь руки твои – конденсаторы счастья,

Они излучают тепло на тысячи метров,

Они могут растопить арктический айсберг,

Но мне отказано даже в сотой калории,

Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,

Нормированные и обезжиренные, как консервы,

Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.

(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)

…Как в объемном кино,

ты сходишь ко мне с экрана,

Ты идешь по залу, живой и светящийся,

Ты проходишь сквозь меня как сновидение,

И я не слышу твоего дыхания.

…Твое тело должно быть подобно музыке,

Которую не успел написать Бетховен,

Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,

Захлебнуться ею, как морским прибоем.

(Эти стихи последние,

и мне ничего больше не совестно.)

Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:

Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,

Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,

Пусть пальцы ее будут нежными, как мои мысли.

(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)

…Я могла бы пройти босиком до Белграда,

И снег бы дымился под моими подошвами,

И мне навстречу летели бы ласточки,

Но граница закрыта, как твое сердце,

Как твоя шинель, застегнутая на все пуговицы.

И меня не пропустят.

Спокойно и вежливо

Меня попросят вернуться обратно.

А если буду, как прежде, идти напролом,

Белоголовый часовой

поднимет винтовку,

И я не услышу выстрела –

Меня кто‑то как бы негромко окликнет,

И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,

И ты – впервые – меня поцелуешь в губы.

Но конца поцелуя я уже не почувствую.

 

1941

 

 

АЛИ ШОГЕНЦУКОВ

 

Али Асхадович Шогенцуков родился в 1900 году в селении Старая Крепость, Баксанского района, Кабардино‑Балкарской АССР, Первые знания Али получил в начальной сельской школе, где преподавали русские учителя. В дальнейшем Шогенцуков учился в Баксане у известного просветителя Нури Цагова, преподававшего естествознание и кабардинский язык; потом в Темирхан‑Шуре (ныне Буйнакск) и Бахчисарае, откуда за отличные успехи его послали в Стамбул для завершения педагогического образования. Для того чтобы окончить училище и не умереть с голоду, Шогенцукову пришлось работать грузчиком в порту. В годы учебы в Стамбуле Али Асхадович начал свою поэтическую деятельность, написав в 1917 году стихотворение «К матери» («Нана»).

В 1919 году Шогенцуков вернулся на родину, он целиком отдается работе, много пишет. В 1920 году Шогенцуков – сотрудник газеты. После окончания «Восточно‑политических ударных курсов» в Баку едет в Дагестан на работу в органах ЧК. Вернувшись в Кабарду, он стал журналистом, затем перешел на педагогическую работу.

До начала Великой Отечественной войны Али Шогенцуков выпустил несколько книг стихов и поэм, помогал молодому кабардинскому театру и ансамблю песни и пляски, вместе с учеными‑лингвистами разрабатывал проблемы кабардинского языка. Его перу принадлежит первый кабардинский роман «Камбот и Ляца», несколько рассказов. В 1939 году за выдающиеся заслуги в развитии кабардинской художественной литературы Президиум Верховного Совета Кабардино‑Балкарской АССР присвоил А. Шогенцукову звание заслуженного деятеля искусств. В 1941 году А. Шогенцуков пошел на фронт, попал в плен и умер в фашистском концлагере в ноябре 1941 года.

 

МАТЕРИ

 

 

Нана, что знаешь теперь ты о сыне?

Дремлет, тоской убаюкан, у моря…

Мальчик твой малый – один на чужбине,

Жаждет увидеть родные нагорья.

 

Здесь и денек такой выпасть не может,

Что показал бы Эльбруса вершину.

Жизнь моя здесь матерей не тревожит,

Не твоему улыбаются сыну.

 

Порт… И суда… И чужая столица…

В громе и грохоте грузчиков много.

Грязными фесками потные лица Вытрут…

И снова с поклажей в дорогу.

 

Слышишь, родная? Лишь грузчики эти

Душу мне лаской неловкою лечат.

Да, сироте, мол, несладко на свете!..

Грубые руки погладят – и легче.

 

Мне заскорузлые их ладони

Нежными кажутся в эту минуту…

Пусть я от родины всё отдаленней,

Ближе становишься ты почему‑то!..

 

Ах, хорошо бы мне было, я знаю,

Если б ты вовсе меня не родила…

Бросить тебя я не мог бы, родная,

Если б взяла меня в детстве могила…

 

Чем согрешил я, о боже? Тобою

По миру пущен разутым, раздетым!

Мать неповинную метишь судьбою

Плакальщиц, связанных вдовьим обетом.

 

Крепко ты спрятался в райских палатах,

Если не слышишь рыданий дитяти.

В мусорной куче он спит, а богатых

Зрелищем этим ты радуешь кстати!..

 

Жди меня, мама!.. В труде неустанном

Выйдет из мальчика сильный мужчина.

В старом ущелье над нашим Баксаном

Снова увидишь любимого сына.

 

1917

 

ЛИСТОК

 

 

Высо́ко, под самые тучи,

Поднявши верхушку свою,

Раскинуло дерево сучья

И теплую ловит струю.

 

Дрожит на нем лист пожелтелый,

Один‑одинешенек он.

Покинутый, осиротелый,

В дремоту листок погружен…

 

Степные задорные птицы

На ветках нашли свой приют;

Чуть станет заря золотиться –

Щебечут они и поют.

 

Тоскует листок одиноко –

На что ему гомон пичуг?

Но вот от ствола недалеко

Увидел он бабочку вдруг.

 

Как будто бы с ним она схожа:

На крылышках тонкая сеть…

Листок и подумал: я тоже,

Наверно, могу полететь.

 

Сорви меня, буду красивым,

Как ты, золотой огонек!

Тут ветер внезапным порывом

Сорвал недовольный листок.

 

И тот, что на ветке родимой

Томился, к чужому стремясь,

Холодным дыханьем гонимый,

Упал в придорожную грязь.

 

1920

 

САТАНЕЙ

 

 

Пройденный путь озирая,

Девушка, серне под стать,

Горы родимого края

К сердцу готова прижать;

Тает печаль вековая,

Стоит лишь песню начать.

 

Два проницательных глаза

Мерят простор Кабарды:

Сгинь, суеверий зараза!

Буйно цветите, сады!

 

Могут ли жить по старинке

Юный иль старый земляк?..

Светлым трудом кабардинки

Изгнан невежества мрак –

В школу по новой тропинке

Дети направили шаг.

 

Даже седому Баксану

Радостно, что Сатаней

Путь преградила туману,

Призракам горестных дней.

Сестры, как пчелы к тюльпану,

Жмутся доверчиво к ней…

 

Хмур был удел материнский,

Слезы текли по горам,

Крыльев размах исполинский

Ныне сужден дочерям.

Если по нивам несжатым

Осень дождем прошуршит –

Гневным где надо раскатом

Голос горянки звучит.

 

Так же в труде расторопны,

Разумом так же горды,

Сердцем на подвиг способны,

Волей окрепшей тверды,

Пусть же ей будут подобны

Дочери всей Кабарды.

 

1924

 

РОЗА ПИРЕНЕЕВ

 

 

От тучи багровой

Очей не отвесть ей…

Ей слышатся зовы:

«Возмездье! Возмездье!»

 

Кровь мечется в жилах

И буйствует в сердце:

«За братьев, за милых!

За муку, за смерть их!»

 

И в диво кому же,

Что, вся пламенея,

Хватает оружье

Краса Пиренеев.

 

Как вестник отмщенья,

О пуля, домчись ты!

Нет лучше мишени,

Чем сердце фашиста!

 

Когда изуверы

Бомбили Мадрид твой,

О роза Сиерры,

Ты ринулась в битву.

 

И, гневом объята,

Разя без пощады,

Штыком и гранатой

Ты встретила гада.

 

Пусть гибели жало

Тебя не достанет,

Цвет губ твоих алых

Пусть вечно не вянет!

 

Пусть слово поэта

Хранит твою юность,

Чтоб в славе победы

Ты в сад свой вернулась!

 

1936

 

ТАРАС ШЕВЧЕНКО

 

 

Застит ли облако солнечный лик –

Свет сквозь него проступает.

Песням того, кто доселе велик,

Днепр голубой подпевает.

 

Высится Канев над вольной рекой,

Славит народ Украину;

Девушка гладит надгробье рукой:

Пел ты девичью кручину…

 

Песни твои – словно степь в ковыле.

Нет ни конца им, ни края,

Всех, кто нес горе родимой земле.

Ты бичевал, презирая.

 

Проклял ты тех, кто сгубил храбрецов

Славных нагорий кавказских,

Мне ли, наследнику честных отцов,

Слов не заслушаться братских?!

 

Ты говорил нам, что хлеб и земля

Наши по праву от века –

Здравицу мы произносим, хваля

Друга, певца, человека.

 

Правду хулители жизни всегда

В море швыряют иль в Терек,

Но закипевшая бурей вода

Правду выносит на берег.

 

Думы родного нам всем кобзаря

Так же, как правда, живучи –

Проклял жандармов ты, проклял царя,

Всех, кто кавказские кручи

 

Кровью безвинных солдат обагрил.

Ты не страшился темницы,

Ссылка твоих не умерила сил, –

Пел ты, как вольные птицы!

 

Пел, презирая нужду и тюрьму,

Лишь о народной обиде…

Видел пророческий взор твой сквозь тьму

То, что сегодня мы видим!

 

1936

 

НА ТВОЕЙ МОГИЛЕ

 

Бекмурзе Пачеву

 

 

Рожденного в сердце святого огня

Водой не зальешь, не потушишь.

Наверно, оставил ты и для меня

Свой клад золотой – свою душу.

 

Я грустно стою у могилы твоей,

Рукой провожу по надгробью;

Учил ты лишь правде высокой людей,

Но правды гонители в злобе

 

Хотели наследье поэта зарыть

В глубокую яму забвенья,

А я бы хотел наизусть затвердить

Твои золотые творенья.

 

А мне б до эльбрусских снегов донести

Твое кабардинское слово,–

Не скрыли бы тучи его на пути,

Плывя надо мною сурово.

 

Ты первым о Ленине песню пропел,

Ты партию здравицей славил,

Был некогда темен твой трудный удел –

И всё же ты свет нам оставил.

 

Служил ты всем сердцем великой борьбе,

Был страшен твой гнев кровопийцам,

Был деспот любой ненавистен тебе,

С царем не страшился ты биться.

 

Клянусь тебе ныне: твой клад золотой,

Твой клад для людей я открою

И книгу души твоей, чистой, простой,

Пред нашей отчизной раскрою!

 

1936

 

АДИЮХ

 

 

Инджидж, Инджидж! Ты старинных

Сказок и легенд царица.

В ледяных твоих стремнинах

Тайна вечная хранится.

 

Я к тебе явился в гости,

Ты встречаешь негодуя!

Подо мною в лютой злости

Бьет волна волну другую.

 

Облака плывут и тают,

Воле ветра подчиняясь,

По ущелью проплывают,

Головы моей касаясь.

 

Чей я гость и кто мне скажет

Здесь приветливое слово?

На высотах Тахунажа

Путника встречают совы.

 

Вижу – на скале высокой

Башня старая, седая

Приоткрыла дверь с востока,

Будто гостя ожидая.

 

Глушь, ни звука в башне дикой,

Как, насторожась, ни слушай,

Только филин громким криком

Тишину ее нарушит.

 

Жизнь легендами богата.

Здесь, за сказочным порогом,

Адиюх жила когда‑то,

Дочь красавца полубога.

 

Говорят, она в оконце

Руку белую в браслетах

Лишь протянет – и как солнцем

Полночь озарялась светом.

 

Говорят, ночной порою

Парень смелый и красивый

Гнал в аул крутой тропою

Свой табун золотогривый.

 

Появлялась в это время

Адиюх в окне открытом,

И рука ее сквозь темень

Освещала путь джигиту.

 

Только раз она сказала,

Улыбаясь, в шутку просто:

«Без меня б тебе, пожалуй,

Не прогнать табун по мосту…»

 

Мост над бездною суровой

Стлался, словно саван белый.

Адиюх в ответ ни слова

Не промолвил парень смелый.

 

Он погнал табун в долину, –

Пыль всклубилась по дороге;

Он любимую покинул

И в печали и в тревоге.

 

Что ж ты, парень, без причины

Шутку за обиду принял?

Где умение мужчины

Обуздать свою гордыню?

 

Дни идут за днями быстро…

Вновь перед мостом на склоне,

Что над черной бездной выстлан,

Ржут нетерпеливо кони.

 

Но окно уже не светит

Белой дивною рукою…

Гонит всадник тяжкой плетью

В тьме табун перед собою.

 

Он на мост взлетел и в страхе

Бьет коней по взмокшим спинам.

Вдруг джигит и конь во мраке

С моста рухнули в пучину.

 

Только башня на вершине

Видела той ночью черной,

Как погиб джигит в стремнине

Злобных водопадов горных.

 

Говорят, с его кончины

Эта башня опустела.

В полночь там хохочут джины,

Подойти страшится смелый…

 

И меня с той башни ржавой

Взгляд красавицы не встретил.

Моста, что похож на саван,

Я, признаться, не приметил!..

 

1937

 

ВЕСТНИК

 

 

Впрямь ли, вестник, ты за много?

Не ошибся ли ты дверью?

В бытие влюблен земное,

Я в загробное не верю!

 

На висках снежинок россыпь –

Не предвестье ль той, незримой,

Чья всегда беззвучна поступь,

Хватка так необорима.

 

Гость, ты ненавидим всеми:

Спутники твои – болезни,

Всяк тебе кричит: не время,

Молод я еще, исчезни!

 

Так зачем же и на мне ты

Спешно так и столь некстати

Роковые ставишь меты,

Госпожи своей печати..

 

Дай пожить мне! Напоследок

Должен я еще за нашу

Долгожданную победу

Осушить с друзьями чашу.

 

Так отсрочь, арканщик, ловлю,

Не захлестывай петлею!..

И трудами и любовью

Слишком связан я с землею.

 

1939

 

УТРО

 

 

Брезжит зорька золотая,

Словно свет в окошке.

На траве дрожат, блистая,

Росы, как сережки.

 

Вот идут долиной влажной

Пастухи со стадом.

Выступают гуси важно

Боевым отрядом.

 

Зазвенела в небе чистом

Птиц пролетных стая.

С этим хором голосистым

Песни я слагаю.

 

1940

 

СВОИМИ ГЛАЗАМИ

 

 

Своими глазами

Я видел, как скоро

Оделись цветами

Угрюмые горы.

 

Луга предо мною

В рассветном сияньи.

С прекрасной весною

Люблю я свиданья.

 

Мне всё‑то в ней мило

И всё интересно.

Травинку взрастила –

Травинка чудесна.

 

Рассветное знамя

Высоко вздымая,

Всё лучшее – с нами

На празднике мая.

 

Мы все тебе рады,

Наш праздник желанный.

Ты – наша награда

За труд неустанный.

 

Тебя почитают

Не только счастливцы,–

Тебя поджидают

В далекой темнице.

 

Наш день первомайский,

Приди к нам с приветом.

Там дети без ласки,

Без доброго света.

 

Мы праздник чудесный

С любовью встречаем,

Звенят наши песни

Над радостным краем.

 

1940

 

ДЫХАНИЕ ВЕСНЫ

 

 

Шальной ветерок вместе с солнышком ранним

Ласкает долину весенним дыханьем.

Потоки бегут, побеждая преграды.

На взгорьях пасется богатое стадо.

Скворцы распевают средь голых ветвей,

Где скоро засвищет в листве соловей.

Растаяли низкие, черные тучи.

На солнце сверкают скалистые кручи.

И галочьи гнезда на сумрачной ели,

На стройной сосне появиться успели.

Проснулась просторная наша земля,

На раннем рассвете зовет нас в поля.

Как радостно видеть веселые лица

И вместе со всеми на поле трудиться!

Кто путь одолел и нелегкий и длинный,

Смеется, забыв седину и морщины.

Я жил неразлучно с землею родною

И крепче люблю ее с каждой весною.

 

Весна! На каком небывалом наречье

Поют твои птицы в честь радостной встречи?

Не ты ли их учишь? Внушаешь не ты ли

Звучанья, что сердце мое покорили?

Красавица с доброй улыбкою, ты

В траве шелковистой раскроешь цветы.

Ты радость приносишь своим появленьем,

Ты мир оживляешь одним дуновеньем!

Тепло твое, воздух твой благоуханный

Всегда драгоценны, отрадны, желанны.

Тебя прославляют во все времена

И люди, и звери, и птицы, весна!

 

1940

 

ЗАВЕЩАНИЕ

 

 

Река в нетерпенье

На каменных склонах

Клокочет под тенью

Деревьев склоненных.

 

Родник снежногорный

Звенит без печали…

В лазури просторной

Два облачка встали,

 

К земле нашей знойной

Полны безразличья,

Им спится спокойно

Под возгласы птичьи.

 

Лишь волны сменяют

Друг друга мгновенно,

Шумят, закипают,

Как мыльная пена.

 

Отваги избыток

В реке полыхает

И пенный напиток

Гостям предлагает.

 

Скажи по секрету,

Река дорогая,–

Как молодость эту

Хранишь, убегая?

 

Будь счастлива трижды,

Когда без препятствий

Долину поишь ты,

Чтоб жить ей в богатстве!

 

Цветы расцветают,

И воздух чудесен,

И птицы пленяют

Обилием песен.

 

Мне в час неизбежный

Здесь место найдите –

В долине прибрежной

Меня схороните.

 

1940

 

ПРИЗЫВ

 

 

Питомцы сада, лучшего на свете,

Строители величественных дней!

Кто ближе сердцу матери, чем дети?

Кто вам отчизны‑матери милей?

 

И если драгоценнейшему благу –

Свободе нашей – угрожает враг,

В ком гневная не закипит отвага?

Ведь стоил крови каждый к счастью шаг!

 

Знавала наша родина немало

Бессмертием увенчанных побед;

Благоговейно молодежь внимала

Сказаниям и битвам прошлых лет.

 

Народ в своих неистощимых недрах

Выковывал таких богатырей,

Что шедший против нас надменный недруг

Невольно шел к погибели своей…

 

Не только за себя – за всех, чьей кровью

Злодей свою дорогу оросил,

За слезы матерей, за муку вдовью

Мы разочтемся, не жалея сил.

 

Смотрите: к небу, раздирая тучи,

Воздушные взмывают корабли!

Землетрясенья ль вал грядет ревучий? –

Нет, это наши танки в бой пошли.

 

Во вспененные глянете ль просторы:

Не за горой ли там скользит гора?

Нет, то советские дымят линкоры,

То наши выплывают крейсера!

 

От грома пушек вздрагивают скалы,

И долу клонятся верхушки рощ…

Кавказцы! И для нас пора настала

Явить и мужество свое и мощь!

 

Все – на коней! Взлетайте, братья, в седла

И устремляйтесь всем ветрам в обгон,

Чтоб заметался кровопийца подлый,

Поправший человечности закон.

 

Погибнет враг, – мы в том клянемся честью!

Мир подвиг наш запомнит на века!

Нам путь победы, славы и возмездья

Предначертала партии рука!

 

1941

 

 

МИКОЛА ШПАК

 

Микола Шпак (Николай Ипполитович Шпаковский) родился в 1909 году в селе Липки на Житомирщине, в семье крестьянина‑садовника. Окончил художественную школу в Киеве, учился в сельскохозяйственном и педагогическом институтах. С 1930 года работал в редакциях газет в Харькове, Запорожье, Киеве.

Как поэт Микола Шпак выступает с 1928 года. В своих стихах он откликался на общественные события, восторженно рассказывал о жизни страны и ее тружеников. Но прежде всего Микола Шпак – пейзажист, певец колхозного села, которому в основном и посвящены стихотворные книги поэта «Наркому рапорт», «В дозоре», «Богатство», «Сила земная» и др.

Микола Шпак переводил на украинский язык Янку Купалу, Косту Хетагурова, Огарева, Никитина, Некрасова, Маяковского.

В 1941 году, когда началась Отечественная война, Микола Шпак ушел добровольцем на фронт. Участвовал в обороне Киева.

Попав в окружение, он пробирается в родное село Липки и сколачивает подпольную партизанскую группу, которая ведет агитацию среди населения, распространяет сводки Совинформбюро, собирает оружие. Микола Шпак под именем Пилипа Комашки пишет воззвания, листовки, сатирические стихотворения.

Весной 1942 года гестапо напало на след партизанской группы и устроило облаву. Подпольщики, с боем пробились к лесу. Микола Шпак не мог вернуться в Липки. Он направляется в Киев, надеясь здесь связаться с партизанами. В Киеве он был выдан изменником, схвачен гестаповцами, брошен в тюрьму и вскоре казнен.

 

ПОХОД

 

 

С разбитых дорог

на привалах ночных

Прокатятся песни

в просторах степных.

 

А тело как будто

в горячих тисках!

Оттиснутый след

от подошв на песках…

 

А солнце, и небо,

и лес вековой

Закрыты завесой,

густой, дымовой.

 

И даже прохлада,

как пот, солона,

И в легких как будто

иприта волна.

 

Идут батальоны,

шагают во мгле

По влажной, родящей,

прекрасной земле.

 

Несут снаряженье,

и всё на подбор! –

Винтовка, лопатка,

а то и топор…

 

Солдатская фляга,

противогаз,

Пояс широк –

для подсумка как раз.

 

Шинельная скатка –

тугой полосой,

Затянутый тренчик

чернеет косой.

 

По форме одеты бойцы,

хорошо:

К шнурочку – шнурочек,

конец в ремешок.

 

За парою пара

равненье берет,

И песня с колонной

уходит в поход.

 

Дороги похода

длинны, нелегки.

Идут батареи,

шагают полки.

 

Над степью безмолвной

не молкнут в ушах

И кованый голос

и кованый шаг.

 

Приказ отдает

командир молодой:

«С ноги не сбиваться!

Выравнивать строй!»

 

Готовы солдаты

к отважным делам

И страшным ударом

ответят врагам.

 

Не все наши хлопцы

вернутся домой,

Но силой нальется

страна грозовой!..

 

Дороги похода

длинны, нелегки.

Идут батареи,

шагают полки!

 

1932

 

СЧАСТЬЕ

 

 

За руку сына,

На руки дочку,

Пойдешь, сестрица,

Лугом‑лужочком.

 

Пойдешь, Катруся,

Вдаль берегами,

Где расцветает

День над лугами,

 

Где над рекою

Травы и вишни

Ветер зеленый

Тихо колышет.

 

День пламенеет,

Луг золотится…

Как же, Катруся,

В жизнь не влюбиться!

 

К речке сбежишь ты

Вниз по пригорку.

Радуга нежно

Спустит ведерки.

 

Склонятся ветви

Ив над водою…

Счастья дорога

Перед тобою.

 

Гей, по колхозам

Хлеб колосится –

Усики остры

Спелой пшеницы.

 

Тучка несется

Вдаль над полями.

Тополи тучку

Ловят ветвями.

 

Стало над нами

Счастье лучиться…

Как не любить нам

Жизни, сестрица!

 

1938

 

БЕРЕЗКА

 

 

В дождь березка обронила

На дорогу под откос

Голубые капли слез.

 

Я проехал, оглянулся:

Всё стоит она одна,

И безмолвна и грустна.

 

И осталась, будто детство,

В дальней‑дальней стороне.

Показалось это мне.

 

1939

 

548. «Играет ветер зеленями…»

 

 

Играет ветер зеленями,

Поля окутывает мгла…

Идем тропинкою. За нами –

Всё тише – песня из села.

Густеют сумерки. Алеет

Зеленый край земли. В ветвях

Грачи притихли. На лугах

Запахло травами. Белеет

За далью станция в полях.

 

Идем на поезд. Верно, встретим

Друзей. Над рельсами дымок,

Как лебедей, уносит ветер.

Вечерний легкий холодок

Нас не тревожит. Как чудесно –

Весна в степи, в полях окрестных

И в каждом сердце!

 

<1940> с. Липки

 

549. «Аэропланы над селом…»

 

 

Аэропланы над селом,

Аэропланы над селом,

И паутинки в листопаде.

Срок метить землю серебром,

Мои каштановые пряди…

 

Но в далях – радость и тепло,

И в сердце – радость и тепло.

Иду я, солнцем весь облитый.

Путь золотой, где так светло,

Бежит в степи, дождем умытой.

 

<1940>

 

ВЕЧЕРОМ

 

 

По вишням радужно‑крылатый

Скользнул последний луч заката

И отцветать на листья лег.

По их прозрачным жилкам сок

Бежал, деревья наливая

Могучей силой. У сарая

Застыл над колесом‑гнездом

Надменный аист, – за селом

Он наблюдал. То плач ребенка

Вдруг слышался издалека,

И женский крик, и стук валька,

То песни звук, девичьей, звонкой,

И дружный смех – за ней вдогонку.

То смех в ночи, как соловей,

Разгонит чуткий сон степей.

Шло стадо с пастбища домой.

Село, окончив день, гудело,

Как вспугнутый пчелиный рой.

С полей, от жара порыжелых,

С широких травяных лугов

Несла ватага пастушков

Шумливость дня, пыля бичами.

Собаки злились. Над домами

Высоко ласточки вились,

Срывались молниями вниз,

Взлетая снова над садами,

За мошкарой кидались вдруг,

Крылом вычерчивая круг.

Пылали тучки над полями.

Подсолнечник, смотря, как день,

За рощу скатываясь, дремлет,

Венком клонился на плетень,

Чтоб не упасть во сне на землю.

 

Гремели ведра, и вода,

Как будто впрямь из‑подо льда,

Зачерпнутая из колодца,

Что в жаркий день так жадно пьется,

Лилась на землю, то и знай

Расплескиваясь через край,

И, где свалялась пыль комками,

Змеясь, сочилась ручейками.

Склонясь над ведрами, везде

Коровы пили. По воде

От их дыханья разбегалась

Рябь, и на гаснущей заре

Округлость их голов в ведре

Волшебным дивом отражалась.

 

<1940>

 

УКРАИНСКИЕ ДЕВЧАТА

 

 

Девчата, девчата,

Родные вы наши,

Вы чистого золота

Лучше и краше.

 

Гляжу я на вас,

Гляжу и страдаю,

Судьбу вашу тяжкую

Я проклинаю.

 

Ой, доля! Ой, доля!

Не сдержишь рыданья –

Теперь погибать вам

В лишеньях, в страданьях,

 

На панщине жить,

И в неволе сгибаться,

И старою песней

В тоске изливаться.

 

Зеленая дудка

Из ветки калины,

Сыграй ты нам, дудка,

Про долю дивчины.

 

Лишь ты заиграешь,

Сердца надрываешь.

Зачем же ты, дудка,

Печаль навеваешь?

 

Девчата, девчата,

В печали безбрежней

Ну кто же, ну кто же

Полюбит вас нежно?

 

Девчата в ответ:

«Еще хлопцы проучат

Панов‑лиходеев,

Зловещих, как туча.

 

Мы с хлопцами вместе

Боролись за волю,

За волю, за волю –

За красную долю.

 

И крепко мы верим,

И твердо мы знаем,

Что волю добудем

Родимому краю!»

 

25 октября 1941 Киев

 

552. К ОРУЖИЮ!

 

 

Подымайся в бой суровый!

Сбросим рабские оковы,

Уничтожим тяжкий гнет!

За оружие, народ!

 

Как нам не любить свободу!

Существуют ли народы,

Что не шли бы к ней из тьмы,

Из неволи, из тюрьмы?

 

Всех влечет! Свободы зори

На широком кругозоре

Блещут каждый день и час

И объединяют нас.

 

Без нее нет жизни людям.

Нам сердца свобода будит,

Словно землю луч весны,

И сердца надежд полны.

 

Воля и страна родная

Нам всего дороже, знаю.

Все их любим – как один.

Мать свою так любит сын.

 

Мучиться, храня терпенье,

Милости и одобренья

От фашиста ждать – судьба

Только жалкого раба.

 

Нас фашисты бьют кнутами,

Издеваются над нами…

Лучше умереть в бою,

Защищая честь свою!

 

За свободу! За свободу!

Нет, не сломят нас невзгоды, –

Гордые, с мечом в руках,

В бой пойдем врагам на страх!

 

Ты вставай, народ родной,

На победный правый бой!

 

31 января 1942 с. Липки

 

МАТЕРИ ДРУГА

 

 

Через кладбище к тебе я шел,

Только не заметил, не нашел…

Ты жила здесь на краю села.

На гору меня тропа вела.

Жизнь твоя была тропой крутой,

Жизни путь навек оборван твой.

Шел я, а шиповник на снежок

Ветки уронил у самых ног.

Сын был у тебя, да где ж родной –

Сын единственный любимый твой?

Сын пошел с фашистом воевать,

Он послал меня проведать мать.

Хата сожжена твоя врагом,

Чтобы трепетали все кругом.

А тебя за то, что сын Иван –

Красный знаменитый партизан,

Положили в землю, в белый снег,

Под шиповником, где двух дорог разбег.

Мимо них тропа на край села

Через кладбище меня вела.

 

11 февраля 1942 с. Липки

 

ПЕРВОЕ МАЯ В НЕВОЛЕ

 

 

Да здравствует великий праздник

Труда и дружбы всех народов!

Во тьме лучом, как солнце, ясным

Он светит вестникам свободы.

 

Привет вам, труженики пашен,

Вам, обездоленным неволей,

Что на земле плененной нашей

Пахать сегодня вышли в поле.

 

Как тяжко горе вновь изведать,

В своем же доме быть рабами,

Но вера в близкую победу

Всегда, я твердо знаю, с вами.

 

Не хлеб, а яд растите в поле

И в сабли перекуйте косы.

Так возвратить сумеем волю,

Ярмо врагов скорее сбросим.

 

Да здравствует великий праздник

Труда и дружбы всех народов!

Нет, солнце правды не погаснет

Для тех, кто бьется за свободу.

 

30 апреля 1942

 

МАРИНЕ

 

 

Пробираясь лесом в непогоду,

Ты в отряд пришла, мечтая об одном:

Стать бойцом, сражаться за свободу

До победы полной над врагом.

Мы тобой в тяжелый день гордились.

Ты отважная, как все у нас, была…

Раз в отряд друзья не возвратились,

Ты друзьям на выручку пошла.

Где же ты, подруга боевая?

Мы искали, ждали, а тебя всё нет.

Сердце плачет, к мести призывая,

Требует фашистам дать ответ.

Глаз твоих, родная, не забудем.

Как такую можно разлюбить?

Мы, пока живем на свете, будем

Думать о тебе и говорить.

Дорогая, как могло случиться,

Что попала в руки к палачам своим?

Как ты муки вынесла, сестрица?

Казнь с лицом ты встретила каким?

По густому лесу в непогоду

К нам в отряд ты шла, мечтая об одном:

Стать бойцом, сражаться за свободу

До победы полной над врагом.

 

24 мая 1942

 

ЖЕЛАНИЕ

 

 

Ты так хотела сына,

Чтоб вылитый был – я,

Родная моя Зина,

Любимая моя!

 

Хотела и боялась

Неведомо чего…

И не сбылось, не сталось –

Нет у тебя его!

 

А то бы рос, пригожий,

Повадкой и лицом

На удивленье схожий

Со мной – своим отцом.

 

Носил бы мое имя,

Мои бы песни пел –

Те самые, какими

Я славить жизнь умел.

 

Я в братской буду, Зина,

Лежать среди осин…

Ты так хотела сына,

Чтобы в меня был сын!

 

1942

 

 

---

Дата добавления: 2020-01-07; просмотров: 201; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:

---

---

Мы поможем в написании ваших работ!