Нравственность внутри человека. 9 страница
…И никто из сидящих за столом в этот последний вечер апреля не предполагал, что Митька-бригадир, который жил через два дома и проулок от Кобриных, заканчивал последние приготовления к своему плановому пожару…
Плановым пожаром, в Озерах, называли поджог собственного дома с целью получения страховки. Первый такой пожар случился в середине 60-х годов.
Тогда никто не обратил внимания на необычное поведение погорельцев. Вместо того, чтобы изо всех сил тушить пожар, хозяин сидел на корточках, в одних черных сатиновых трусах: курил цигарку.
Суетились, в основном, соседи, боясь, чтобы огонь не перекинулся на их дома.
С тех пор не раз приходилось видеть это сидение и показное горе. Сатиновые трусы служили как бы свидетельством того, что мол, пожар случился так неожиданно – одеться не успел.
Тем не менее, несмотря на «неожиданность» скотина никогда не сгорала, - её всегда «успевали» выгнать со двора.
Поэтому, рядом с суетящимися соседями, которые пытались безуспешно затушить пожар, плеща водой из ведер, мирно щипали траву корова и овцы, где-то неподалеку хрюкал поросенок.
В 70-е годы плановые пожары стали обычным явлением, и сатиновые трусы никого не могли ввести в заблуждение. Поэтому погорельцы стали одеваться.
Люди безошибочно определяли характер пожара. На вопрос о причине, пренебрежительно махали рукой: «А, - это плановый».
Вообще, пожары были страшным бедствием русской деревни. Редко при пожаре сгорал один дом: обычно три или четыре. Были случаи, когда выгорали целые улицы: дома строили очень близко, крыши были соломенные.
Именно такой пожар случился в Озерах почти сразу после войны, а точнее в 1948 году. Тогда сгорела половина села.
Разговоры о том пожаре продолжались лет двадцать. Настолько сильны были впечатления от бедствия, что сместились временные ориентиры.
Обычно, для уточнения события говорили: « Это было до войны». После того пожара, уточняя время, стали говорить, - «это было еще до Пожара» или - «после Пожара», совершенно не упоминая, - какого пожара.
Молодое, многочисленное послевоенное поколение только удивлялось: «Неужели сельский пожар можно сравнивать с прошедшей войной?». Но помалкивало, - можно было и подзатыльник от матери получить.
... Этот памятный пожар случился в самый разгар сенокоса. Косили рядом с селом, на заливных лугах. Дул сильный, жаркий восточный ветер: радовались – трава быстро сохла.
В домах остались старики и малые дети. Мужиков проредила война, поэтому главной силой оставались женщины.
Оставшись совершенно без присмотра, стайка малых ребят пяти-шести лет, решили испечь на сеновале, найденные там же куриные яйца.
Детей можно понять: время было голодное. Многие впоследствии утверждали, что в тот год голодали сильнее, чем во время войны.
Но в учебнике истории об этом говорится глухо и неясно. Наоборот, утверждается, что наша страна, якобы, оказывала помощь продовольствием странам «народной демократии».
Пятнадцатилетний Женя слушал рассказы о пожаре, читал учебник, и никак в его голове не укладывалось эти факты. Печатному слову привык верить безоговорочно, не верить рассказам окружающих, тоже не было оснований…
… Заводилой, как выяснили после, был белобрысый, шустрый и отчаянный мальчишка – Колька. Его так и прозвали – Коля Горелихин. Это и стало его фамилией на всю жизнь, а мать прозвали – Горелкой.
Дом, который загорелся первым, стоял на берегу ручья. Эта маленькая речка делила село на две неравные части. Большая часть села начиналась от этого дома и тянулась к западу длинной улицей, которая так и называлась – Большая, тогда как меньшая называлась – Заручье.
Надо сказать, что в Озерах все основные географические объекты имели эпически-безымянные названия: озеро, - просто – Озеро, ручей, - просто – Ручей. Даже овраги, куда ходили за клубникой, называли по номерам – первый враг, четвертый враг, девятый враг - как улицы в Нью-Йорке, хотя о сходстве никто не догадывался.
Для более мелких объектов делались исключения, но в основном священные заповеди прежней общинной жизни свято соблюдались, а колхозная действительность в какой-то степени консервировала отдельные элементы прошлого.
Например, в Озерах, по- прежнему, как и сто, и двести лет назад каждую весну нанимали пастухов для общественного стада.
Зрелище поучительное: ни в каком учебнике нельзя было прочитать о социальных взаимоотношениях в русской средневековой деревне, а здесь это можно было наблюдать воочию.
Юного Женю эти родные картины возбуждали: было интересно наблюдать этот процесс. Во-первых, - конкуренция была налицо. Всегда находились две или три группы мужиков, которые предлагали свои кандидатуры на роль пастухов.
Спор всегда начинали бабы. Высокими, визгливыми голосами доказывали достаточность своей меры платы или отвергали кандидатуры за какой-то прежний недогляд. (плата в 40-50-х и первой половине 60-х была натуральная – зерном, картошкой…)
Когда бабий крик заканчивался, и явно определялся лидер «предвыборной гонки», и в общих чертах определялся размер пастушного, в дело вступала «тяжелая артиллерия» - мужики.
Их, в принципе, интересовал один вопрос, так как наем пастухов – это всегда прерогатива женщин. Но для солидности и порядка последнее слово было за наиболее умными и авторитетными мужиками.
После короткого резюме одного из мужиков, который тихо и спокойно приводил небольшой аргумент, не упоминавшийся в торге, споры разом прекращались.
Но, в разных местах села отдельные, пронзительные возгласы слышны были до самого вечера – так своеобразно выражала возмущение наиболее обездоленная, - вдовья часть сельского общества.
Мужики начинали обсуждение главного - размер магарыча. Здесь не затягивали, криков тоже не было, - бабы магарыч не пили.
Необходимо заметить: количество выпивки, которое выставляли нанятые пастухи, мужской половине было известно заранее, что играло определенную роль в этой своеобразной торговле.
…Увидев дым в начале Большой улицы, люди, бросив сгребать и копнить сено, кинулись бежать к месту пожара, совершенно не предполагая, как на самом деле будут развиваться события.
Отчаянно, с риском для жизни бросились тушить первые загоревшие дома. Тем временем, ветер усиливался, - соломенные крыши горели, как порох.
При пожаре всегда бывает так: искры и целые горящие головни летят на десятки метров.
Тушили горевшие дома и пытались отстоять соседние избы, не думая о своих, отстоящих через пять или шесть построек, а горящие головни летели по ветру и падали на соломенные крыши их изб.
Вскоре пылали оба уличных порядка. Несгоревшие дома, оставшиеся между очагами пожара, выгорали уже после.
Почти никто не успел вынести нехитрые пожитки. Не плач, а стон стоял по всему селу. Двухкилометровая улица выгорела почти полностью, за исключением трех-четырех домов.
Потом долго передавали легенды о снах и явлениях предшествующих пожару. Якобы, в тех вещих снах, точно указывались те дома, которые не сгорят.
Хорошо, что бани строились на конце усадов, поэтому они не сгорели, - в них и стали жить погорельцы.
С трудом, с помощью колхоза, государства, восстановилась самая большая и многолюдная улица. Домишки ставили маленькие, тесные, срубленные на скорую руку…
Впоследствии Евгению Валерьевичу казалось, что этот пожар носил какой-то мистический характер. Он, как бы задолго указывал, что этой улицы не будет. И действительно, первой в селе исчезла именно эта улица. В 90-х годах от неё осталось всего несколько домов…
«Система» плановых пожаров была четко отработана и действовала безотказно. Дома загорались обычно под утро и в тихую, безветренную погоду. Летом дома не горели никогда: были посажены овощи в огородах, - лук, морковь, капуста, картофель…
Эти пожары никто не тушил: их нельзя было тушить. Хозяйство должно сгореть дотла. Если оставалась нетронутой стопа, то есть сруб дома, размер страховки сильно понижался.
Удивительно было то, что районный пожарный инспектор всегда соглашался с той версией о причине пожара, которую высказывал «погорелец». В результате - страховку выплачивали.
Погорельцы благополучно перебирались в близлежащие города, поближе к детям. Покупали частный дом или хотя бы половину, - для них начиналась новая, городская жизнь.
Пожарища никем и никогда не застраивались (да и некому было), постепенно зарастали бурьяном… Когда пожар уничтожал последний дом уличного конца, эта, выгоревшая часть, становилась колхозным полем.
Оно распахивалось, засевалось и ничто не напоминало о том, что здесь когда-то жили люди…
В конце концов, механизм безотказности стал более или менее понятен всем. Был обыкновенный сговор. Будущий погорелец приходил к секретарю сельского совета Курнатову Василию Степановичу и просил посодействовать.
Нет, не совсем так примитивно, - существовал посредник – Федадан. Этот мужик – тип прихлебателя у мелкого начальника. Среднего роста, с пухлой грудью и белыми пухлыми же руками, поросшими редким рыжим волосом.
Из его рта слова вылетали с пулеметной скоростью и были так же непонятны, как сам Федадан. Ленив и неопрятен, готовый всегда подхихикнуть и мелко услужить начальству.
Подвизался на мелких должностях при секретаре совета и был его постоянным собутыльником. В тот период он топил кочегарку, которая обогревала здание совета и сельский магазин.
Свое желание, - уехать из села со страховой суммой в кармане, догадливые поселяне сообщали сельсоветскому кочегару. И в дальнейшем, все тайные переговоры велись через этого, балаболистого, как пустой барабан мужика, готового в любой момент отказаться от своих слов и обрисовать ситуацию в абсолютно непонятном свете.
Третьим человеком в этой шайке-лейке, и вторым по значимости, был сельсоветский инспектор по страхованию и налогам - Жданин Иван Дмитриевич.
Инспектор был худ, высок, остроглаз и нагл, - про таких говорят: плюй в глаза – все божья роса.
Когда первичная информация была получена, секретарь выяснял, на какую сумму был застрахован дом. С помощью инспектора хозяин страховался на максимальную планку.
Будущему погорельцу объясняли, сколько наличности он должен отдать после получения страховки. Возражений не было никогда.
Василий Степанович секретарем сельского совета начал работать сразу после войны. Менялись председатели совета: он оказывался незаменимым. Поднаторел в бумажных делах, но никогда не лез, хотя бы на должность председателя.
Районное начальство знал, особенно хорошо и близко был знаком с инспекторами районной пожарной охраны, которые тоже не менялись.
После случившегося планового пожара, приезжал инспектор. Составляли нужный акт. Районный инспектор получал свою долю денежного вознаграждения. Конечно, махинации такого рода – дело довольно рискованное, но, это как рассматривать: по бумагам все было в пределах законности.
Как видно, важнейшим связующим звеном, во всех этих щекотливых делах являлся Василий Степанович. Трудно подобрать подходящее выражение для краткой характеристики этого человека.
Это был невымирающий тип российского (московского) повытчика. Такое старинное и почти забытое слово, которое обозначало должность. Сейчас этот слой людей называется абсолютно безлико – чиновник или госслужащий, что более соответствует основному характерному признаку – полной безответственности. Но, повытчик – это более точно.
В знаменитом словаре Владимира Даля приводится следующая пословица: Повытчикъ с перомъ, что плотничекъ с топоромъ: что захотелъ, то и вырубилъ! Курнатов брал со всех или почти со всех. Пустяковая справка, все равно – беги за бутылкой.
Выпив, он не менялся в лице, так же упорно записывал бесконечные данные в большие амбарные книги, составлял отчеты для районного начальства, только речь его становилась более скорой и от этого не совсем понятной.
В совете он находился постоянно, в отличие от председателя, которого не всегда можно застать на месте: то его вызвали в район, то уходил в правление колхоза, то разбирал какие-нибудь деревенские проблемы и склоки. Да и бумажным делом, не шибко грамотные мужики-председатели, не хотели заниматься.
Поэтому Курнатов являлся олицетворением советской власти, - эдаким незаметным «серым кардиналом».
Дата добавления: 2019-02-22; просмотров: 147; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!