Девочка просыпается ото сна в своем сне, лежа в своей постели над магазином матери.
Призрак находится там, отбрасывая мягкий, зеленоватый свет на ее спальню.
Она садится и почему‑то не боится. Паря на полпути между сном и сном, она вспоминает, что видела это раньше, не только в школе, не только в переулке, но повсюду.
– Я знаю тебя, – шепчет она, не желая разбудить родителей.
Маленький огонек света мягко покачивается, и девочка чувствует дрожь, охватывающую ее тело, вкус металла заливает ее рот, но это тоже знакомо, и она не боится.
Между одним дыханием и следующим, мир вокруг нее меняется: ее обои – это вода, ее занавески – из морских водорослей, светящиеся в темноте звезды на ее потолке теперь медузы всех форм и размеров. Она сидит на коралловом ложе и может дышать водой как воздухом. Вокруг нее мир, о котором она мечтает, такой же реальный и яркий, как жизнь, и она смеется и восхищается.
Перед ней расцветает яркий фиолетовый анемон, а потом еще и еще, пока не получается дорога из фиалок, уводящая в неизведанный край, полный подводных лодок и морских чудовищ, ждущих только ее, чтобы открыться ей.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
ФЛИНН
МНЕ НЕКУДА ПОЙТИ, нет времени, чтобы даже подумать об этом. Я как в тумане, спускаюсь, спотыкаясь, по грязной главной улице базы. Одежда все еще промокшая, и внезапно я стучу зубами от охватившего меня холода. Мне надо обмозговать то, что Мерендсен только что рассказал нам, о существах из другой Вселенной… и я не знаю хорошо это или плохо, единственное место, куда моя голова хочет направить меня – это к Джубили. Горе начинает нарастать, как будто безопасно позволить этому произойти сейчас, когда я знаю, что это была не ее рука, не ее пистолет.
Но много есть, о чем подумать – если это была не Джубили, тогда кто это был? – к тому же я окружен trodairí. С такими мыслями, разлетающимися в разные стороны как концы на ветру, я останавливаюсь только тогда, когда почти сталкиваюсь с солдатом. Наши глаза встречаются, и я отодвигаюсь, поднимая руки, чтобы взять вину на себя. Его рот открывается, чтобы задать вопрос, когда я на пятках разворачиваюсь и удаляюсь. Я не должен был убегать, только там я был в безопасности. Мне нужно найти место, где можно спрятаться и подумать. Солдаты, которые видят меня здесь, на открытом воздухе, предполагают, что я должен здесь быть… но, если кто‑то из них заговорит со мной, что я скажу?
Я проскальзываю в переулок за «Молли», желая оглянуться, не следят ли за мной. Выглядеть так, как будто ты что‑то скрываешь, всегда ошибка – один из советов Софии. Я расправляю плечи, и заставляю себя поднять подбородок.
Мягко открывая дверь, я шагаю внутрь, думая о груде ящиков. Я могу там поживиться, найти что‑нибудь поесть или выпить, выиграть немного времени, чтобы подумать .
И в этот момент я встречаюсь лицом к лицу с барменом. Он – человек‑стена, нависшая надо мной, и когда я смотрю на него, он тянется за бутылкой, придавая ей смысл, держа ее в одной руке.
– Стой, – выдавливаю я, прежде чем у меня будет время подумать о том, что сказать дальше, и остановить эту бутылку от соприкосновения к моему виску. – Стой, я с Джубили.
Этого достаточно, чтобы выбить мне отсрочку казни, но его взгляд пронизывает меня, как будто он может проследить весь путь до моего черепа. Увидеть неразбериху внутри меня, кучу вопросов, боль и нужду.
– И почему я должен поверить в это?
Я пытаюсь найти объяснение, которое успокоит его.
– Она оставила тебе сообщение… это было для меня. Джубили поручится за меня.
Тишина тянется, и я заставляю себя стоять неподвижно и кусаю щеку, чтобы не начать говорить. Наконец, он грохочет:
– Ты можешь остаться здесь, и я свяжусь с Ли. Но если ты создашь проблемы, и кто‑нибудь умрет из‑за тебя, я не буду медлить и сразу подниму тревогу. – С тошнотворным порывом, я понимаю, что он узнал меня. Либо с ночи, когда я захватил Джубили, либо с плакатов с моим лицом, которые висят по всей базе. Но он ждет… из‑за Джубили. Его голос становится тише, когда он складывает руки на груди. – И, если ты причинишь ей боль, хоть немного, я не буду никого звать, а разберусь с тобой сам.
– Да, сэр, – тихо отвечаю я. Хотел бы я пообещать, что Джубили будет со мной в безопасности. Но мы оба знаем, что я давал обещания, которые не смог сдержать.
Он изучает меня в течение долгого времени, и я изучаю его в ответ: выбритая голова, татуировки на руках с чужеземными персонажами, которые выглядят как искусство, яркий захолустный акцент такой же, как и у других не с нашей планеты. Он просто загадка. Интересно, что привело его сюда.
– Иди впереди, – говорит он.
– Впереди?
– Думаешь, я оставляю тебя здесь без присмотра? – Он хлопает меня по плечу, и мои колени почти сдают. – Ты можешь полировать стаканы там, где я тебя вижу.
Мне нужно остановиться, подумать. Мне нужно время, мне нужна тишина. Потому что, если Джубили не стреляла в моих людей, мне нужно понять, кто стрелял. Но позиция бармена не дает мне абсолютно никакого выбора. Я вздыхаю.
– Да, сэр.
Сердце колотится, когда я следую в бар, полный trodairí. Он тыкает пальцем на поднос с чистыми стаканами под баром, и я приступаю к работе, опустив голову, молясь, чтобы загара и волос были достаточно, чтобы скрыть меня за потертой барной стойкой. Но независимо от того, как я пытаюсь очистить голову, чтобы оставаться сосредоточенным, все, что я вижу, это ошеломленное лицо Джубили, ее сердце, отраженное в ее глазах, когда она смотрела на меня. Мой мир был расколот и скреплен много раз и теперь я существую как лоскутки самого себя – неспособный думать, неспособный чувствовать ничего, кроме онемения.
Примерно через час, когда распахивается дверь, я поднимаю глаза и вижу там Джубили с Мерендсеном. Она выглядит такой истерзанной, какой она не выглядела даже после резни, так что мои руки опускаются на стаканы, что я полирую. Мерендсен едва смотрит на меня, прежде чем отваляется к столу полному trodairí, но Джубили на мгновение замирает, когда она видит меня. В глазах облегчение – она переживала из‑за меня – а затем оно сменяется гневом. Она начинает идти к бару, но Молли как бы случайно встает между нами, заставляя ее остановиться. Он качает головой – не сейчас – и после долгого, раскаленного момента колебаний, она кивает. Джубили поворачивается ко мне спиной и садится рядом с Тарвером Мерендсеном.
Trodairí соперничают, чтобы купить ему выпивку, и он подыгрывает им, будто попал в свою стихию. Несмотря на сильный страх, витающий в воздухе после нападения фианны, и возобновления военных действий, Мерендсен облегчает их возвращение в мир, заставляя смеяться над его историями. Они в основном о нем, хотя есть парочка о юной Джубили. Он целых двадцать минут рассказывает о том времени, когда она настолько сильно ударилась головой, чтобы все, что она могла вкусить в течение нескольких недель, было мертвой крысой. Это заставляет стол взрываться легким смехом. У него хорошо получается. Ты никогда не догадаешься, что час назад он был в ее комнате, шепча самые темные секреты.
Однако Джубили другая. Ее смех начинается через секунду после остальных и никогда не доходит до глаз. Она позволяет Мерендсену взять инициативу на себя, избавляя ее от любой необходимости для ответа. Она мусолит свой напиток дольше, чем они. Ее глаза обращены в никуда, ни на чем не сфокусированы, не пытаются искать меня. Как долго она собирается оставлять меня здесь, полирующего стаканы, в комнате полной людей, которые хотят убить меня? Проклятье.
Но я вижу, как ее мышцы все еще скручиваются с той изящной готовностью, которая есть только у нее, ее тело все еще напряжено. Она чувствует себя, как я, так потрясена, что не может реагировать. Я хочу подойти к ней. Я хочу… я понятия не имею, что я хочу сделать.
Когда наступает ночь, часть солдат уходит, пока единственные, кто остаются за столом – это Джубили и ее старый капитан. Несколько запоздалых выпивох выстраиваются вдоль бара, Молли подсчитывает кассу, пока я убираюсь. Джубили прослеживает пальцем очертания разлитого пива на столе. В этом есть что‑то ирландское. Интересно, знает ли она.
Я не могу остановить поток мыслей. Сожаление и облегчение переполняют их, они не перестают вращаться, не перестают тянуться к Джубили. Затем я смотрю вверх, а она оказывается в нескольких ярдах от меня, разговаривая с Молли. Я роняю стакан, который полирую, и он разбивается о пол. Молли хмурится на меня и наклоняет голову в сторону двери, которая ведет в подсобку. Я иду.
Джубили проскальзывает через дверь вскоре после меня. Сердце подскакивает, когда я узнаю ее силуэт в полумраке, и заставляю себя остаться на месте, прислонившись к груде ящиков. Голова кружится от усталости, и просто ее присутствие в комнате ускоряет пульс на ступеньку выше, хотя я не знаю, желание ли это или гнев, или что‑то еще. Чувства настолько переплетены, что я не могу разобрать.
– Молли говорит, что ты останешься здесь, в подсобке. – Она кажется усталой, по крайней мере такой же усталой, как и я. – Если кто‑нибудь спросит тебя, скажи, что ты его кузен.
Выдавать себя за двоюродного брата трехсотфунтового китайца было бы даже круче талантов Софии.
– Я не…
– Молли сирота, как и я. Его усыновили. За пределами мира семьи несвязанные кровью образуются все время. Ты просто не привык к этому здесь.
Впадая в молчание, она опирается на стопку ящиков пива напротив меня и крепко и неуверенно скрещивает руки. Она просто смотрит на меня так долго, что я чувствую, что могу начать кричать, чтобы нарушить тишину, пока, наконец, она не прекращается.
– Ты хотел, чтобы тебя арестовали, разбивая стакан и привлекая внимание?
Разочарование берет инициативу на себя среди моих конкурирующих эмоций, и я вскакиваю на ноги.
– Ты та, кто оставил меня часами работать за баром, под той же проклятой камерой, которая транслирует мое лицо на все…
– Потому что ты сбежал! Если бы ты остался, я бы смогла спланировать наш следующий шаг, где‑нибудь спрятать тебя, пока я все не выясню.
– Спрятать меня? Пока ты выясняешь? – Разочарование, пробегающее через меня, реально, но прямо за ним, находится знание того, что не она убийца. Я могу сейчас прикоснуться к ней и не ненавидеть себя. Но она все еще trodaire… я не могу позволить себе думать таким образом.
Я ищу слова, которые оттолкнут ее, увеличат некоторое расстояние между нами, чтобы я не мог дотянуться до нее.
– Так ты думаешь, что я спрячусь в безопасном месте и доверю тебе все исправить, пока я буду в стороне? У вас с вашим старым капитаном все под контролем?
– В стороне? – недоверчиво огрызается она, хотя в ее взгляде тоже сквозит облегчение. Ее глаза приковывают меня, и я не в силах отвести взгляд. Никто из нас не может говорить о том, как все изменилось теперь, когда Джубили невиновна. Гнев чуть отпускает. – Черт возьми, Флинн, я предаю все, в чем поклялась, пряча тебя здесь. Теперь я предатель. Я тот самый плохой парень.
– Ты делаешь это по правильным причинам, – предполагаю я, но понимаю, что для Джубили эти слова ничто.
– Я знаю, – отвечает она жестко. – Я знаю это. И я бы сделала это снова. Я просто… я никогда не думала, что когда‑нибудь вообще буду здесь, в этом месте. – Она отворачивается, и на мгновение прикрывает ладонью на глаза. – Я рассказывала тебе, что мои родители погибли во время восстания на Вероне. Но я не говорила тебе, что их убили даже не мятежники. Люди, которые убили их, были сочувствующими. Поддерживающие повстанцев. Люди вроде меня.
Я молчу. Это не разговор… она не ожидает, что я буду спорить или говорить ей, что это не ее вина. Я просто слушаю.
– Они хотели использовать магазин моей мамы в качестве укрепления. Мои родители не хотели участвовать в восстании, и они отказались. И сочувствующие убили их за это. – Она с трудом сглатывает, а потом справляется с голосом. – Это были люди, которых мы знали, Флинн. Непосредственные соседи. Коллеги по работе. Люди, с которыми ты здороваешься на улице, с детьми которых ты учишься в школе. И поскольку они выбрали сторону в войне, которая даже не была их, они застрелили двух человек, в то время как их восьмилетняя дочь пряталась под прилавком.
Медленно, я приближаюсь к ней.
– Вот почему ты ненавидишь, когда я называю тебя Джубили. Потому что так тебя называли родители.
– Я больше не ненавижу. – Она снова сглатывает. Ее голос, когда она собирается с силами продолжить, искажается. – Знаешь, ты разрушил мою жизнь.
Я не могу говорить, дыхание становится учащенным так же, как и у нее, разочарование и тоска скручиваются вместе, как быстро сгорающий предохранитель.
– Я была в порядке, пока ты не появился здесь и не затащил меня в болота. – Ее голос поднимается, на полпути между слезами и неистовостью. – У меня не должно было быть души… я должна была умереть. Предполагалось, что Джубили должна была умереть вместе с родителями, в их магазине в Новэмбэ, Ли должна была быть не более чем сном.
В баре установлен музыкальный автомат. Молли включает его, должно быть, пытаясь заглушить звуки повышенных голосов. Я двигаюсь к ней, не в силах устоять на месте, у нее слезы на глазах, лицо покраснело, и я, наконец, могу посмотреть на нее, хотеть ее, позволить себе прикоснуться к ней без горя, превращающего все в пепел во рту.
– Ты погубил меня, – повторяет она более спокойно. – Ты разрушил меня… ты заставил меня проснуться. И теперь я не могу от тебя избавиться. – Ее голос снова вспыхивает, когда я протягиваю руку и беру ее за запястье, ее кожа раскаляется под моими пальцами. – Ты не оставишь меня в покое.
Я внимательно осматриваю ее, глаза пытаются наверстать слишком много времени, потраченного на то, чтобы не смотреть на нее. Я не могу отвести взгляд.
– Ты думаешь, я хочу быть здесь с тобой? – отвечаю я хриплым голосом. – Думаешь, если бы ты ушла прямо сейчас, я бы тебя преследовал?
Она смотрит на меня, ее глаза бросают вызов.
– А разве нет?
– Ты знаешь, что так, – резко отвечаю я, сдаваясь. – И я понятия не имею, почему это такая проблема.
Она выдергивает руку и делает шаг назад, пока не врезается в дверь.
– Это проблема, потому что я бы позволила тебе! – выпаливает она. Затем, резко вздохнув, она бормочет: – Это проблема, потому что я бы этого хотела.
Я придвигаюсь к ней и наклоняю голову, чтобы найти ее губы. Это все, что я хочу. Она набрасывается на меня, как будто ждала этого, раскрывая уста и обнимая за шею. Все смешивается: горе, желание, гнев, и под этим всем раскрывается отчаянный намек на надежду, и я чувствую, как он появляется в энергии, которая растет между нами. Я убираю руку с ее талии, пальцами находя голую кожу и ложбинку ее позвоночника, когда она зарывается пальцами в мои волосы. Ей не хватает дыхания, пауза на долю секунды, и затем мы снова вместе, будто расставались на целую вечность.
С напряженным вздохом она отрывается и отворачивает голову, чтобы остановить меня от того поцелуя, на котором мы остановились. Ее дыхание становится быстрым и тяжелым, и я наклоняюсь ближе, чтобы прижать ее к двери своими бедрами. Это то, чего я хочу.
– Боже, Флинн, мы не можем. – Она растягивает слова. – Мы не можем.
Я наклоняю голову, чтобы поцеловать ее под линией челюсти, и я чувствую, как ее тело смещается против моего.
– Одна правда, – я вдыхаю ее волосы, вспоминая, что она сказала в ночь, когда я вернул ее на базу. В ночь, когда я смывал кровь с ее рук. – Что‑то реальное во всем этом. Это реально.
– Мы – враги. Вот что реально. – Несмотря на ее протесты, ее руки обнимают меня, не желая отпускать. Я целую ее в висок и упираюсь лбом в ее темные волосы.
– Я тебе не враг, Джубили Чейз, – шепчу я. – И я не думаю, что ты мой. – Я наклоняюсь к ней, пока снова не захватываю ее рот. Руки горят там, где я прикасаюсь к ней, все остальное уходит на задний план, заглушается этим, ею, нами.
Музыка, звучащая из бара, меняется, и, как будто смена ломает момент, Джубили вздыхает и бормочет:
– Это слишком опасно.
– Плевать. – И больше не думаю ни о чем, найдя ее голую кожу на шее рядом с цепочкой с личными жетонами, слышу, как она обрывает себя, когда я чуть прищемляю ее кожу, отодвигая воротник в сторону, чтобы прижаться поцелуем к мягкой коже у основании шеи.
Ее тело выгибается в сторону меня, реагируя на мои прикосновения. Через секунду, однако, она останавливается, и я поднимаю голову, чтобы найти ее кусающую губу с горем в глазах.
– Флинн, мы не можем . – Ее губы покраснели, глаза потемнели, но, когда она сглатывает и пытается собраться, я вижу, как решимость тает в ее взгляде. – Флинн, дело не в том, что это слишком опасно для нас . Это слишком опасно для них. Если бы тебе пришлось выбирать, если бы дело дошло до этого, кого бы ты спас? Свой народ или меня?
Она позволяет мне убрать волосы с ее лица, провести грубыми кончиками пальцев по гладкой коже ее щеки, ожидая, когда я соберу свои рассеянные мысли. Я выбрал свою сторону в пещере, когда мы бежали от Макбрайда, но я не знаю, какую сторону я выбрал. Я пытался спасти эту девушку, или я пытался остановить войну? Я не могу позволить себе думать о будущем до того дня, когда мне придется выбирать то или другое.
Все это угрожает вернуться сторицей, клубок вещей, с которыми я слишком устал сталкиваться. Есть только одна вещь, которую я знаю с абсолютной уверенностью, и когда я шепчу ее имя и снова наклоняюсь к ней, она позволяет мне. Ее рука покидает мою грудь и приглашает меня… она подставляет мне щеку, когда наши губы встречаются, уводя меня от бешеной истомы к чему‑то медленному, чему‑то тихому. Нечто реальному.
Мы оба делаем паузу, чтобы отдышаться некоторое время, и она наклоняет голову. Я целую ее висок и жду, когда она заговорит.
– Рано или поздно одному из нас придется сделать выбор, и, если мы сделаем его, мы сделаем неправильный. Мы единственные, кто может видеть, что происходит. Они нуждаются в нас. – Она, оказывается, выскользнула из моих рук, так что я не могу до нее дотянуться… или она до меня.
– Разве ты никогда не устаешь от необходимости? – Внезапно это все, из чего я состою: усталость, сердечная тоска по сестре, по двоюродному брату, по друзьям. Измученный гневом Макбрайда, горем Софии, своей собственной беспомощностью. Я хочу убежища. Я хочу Джубили.
– Не до этого момента. – Пораженная, но она стоит там, у двери, и она не обращается ко мне. Все во мне болит, но я тоже не обращаюсь к ней. Потому что она права.
– Иди. – Мне требуются все силы, чтобы позволить ей уйти. Ради людей, которые застрелят меня на месте. Тех, кто считает, что она убийца, а я предатель.
Она молчит, стоя и глядя на меня в течение двух глубоких, медленных вдохов. Затем ее рука шарит, ища дверную ручку, открыв которую, она уходит в ночь. Дверь хлопает за ее спиной с такой силой, что она пропускает защелку и снова вздрагивает от импульса.
Я ударяю ладонью о стену, ощущая жалящую боль, простреливающую до самого плеча. Когда дверь приоткрывается, я вижу, как она уходит. Я наблюдаю за ней, когда она проходит под прожекторами.
Перед тем как дверь закрывается, мне кажется, что вижу, как она, делая шаг, начинает замедляться. Затем пропасть, через которую я наблюдаю, исчезает, и после одного щелчка мы оба одиноки.
Девушка ждет. Она на космодроме, которого никогда раньше не видела, что вращается вокруг планеты, которую она не узнает. Все, что у нее есть, это одежда, которую она носит, и она приклеена к иллюминатору, сердце прыгает с каждым новым пристыковывающимся кораблем. Она уверена, что узнает свой, когда увидит.
К ней подходит мужчина, чтобы сказать ей, что исследовательское судно, на которое она была нанята, готово к отправке. Он провожает ее к правому причалу, где ее ждет маленький, но изящный корабль. Иллюминаторы мерцают золотисто‑зеленым, и через них она бросает взгляд на людей – на ребенка с темными волосами, угрюмого подростка с поддельным идентификатором, пожилую женщину, которую она не узнает.
Дата добавления: 2019-02-12; просмотров: 185; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!