Тот старый мотив – тот давнишний,
Забытый, запетый,
И я упаду,
Побежденный своею победой…
Из наследия Галича
В феврале 1969 года тридцатилетний Рифкат Шаяхметович Алимханов вернулся в Ленинград со справкой об освобождении из мест заключения.
А до этого, сразу после Нового года, в середине января, прямо в колонии было проведено заседание выездной сессии местного областного суда. С присутствием специального представителя Генеральной прокуратуры из Москвы.
Но представитель помалкивал в тряпочку и только наблюдал и наблюдал. А местные областные судейские украдкой все время поглядывали на него – доволен ли он их заседанием? Видимо, все было решено заранее, а его присутствие было лишь «подстраховкой».
«…При повторном анализе состава преступления заключенного Алимханова Р. Ш., состоявшемся по запросу Юридического отдела Верховного Совета РСФСР, приговор Ленинградского областного суда 1963 года Алимханову Р. Ш., осужденному на основании статьи 87 УК РСФСР сроком на 12 лет лишения свободы с содержанием в колонии строгого режима, считать злостно ошибочным и признать предварительные материалы следствия, проведенные следственной бригадой Прокуратуры и ГУВД города Ленинграда и предоставленные судебным инстанциям в 1963 году в виде обвинения подследственного Алимханова Р. Ш. по статье 153, части 1, высококвалифицированными и достойными всяческого профессионального доверия.
Что не освобождает заключенного Алимханова Р. Ш. от ответственности за деяния, предусмотренные статьей 153, части 1, УК РСФСР, предполагающей лишение свободы до пяти лет заключения в ИТУ общего режима.
Срок отбытия наказания на основании вышеназванной статьи 153, часть 1, у заключенного Алимханова Р. Ш. календарно закончен, а посему, на основании вышеизложенного, заключенного Алимханова Рифката Шаяхметовича из‑под стражи освободить, выдать ему на руки соответствующие документы, отправить по месту бывшего жительства…»
Кажется, так – железобетонно и убедительно было написано в обязательной «сопроводиловке» к справке об освобождении из мест заключения. Впрочем, за документальную точность той «сопроводиловки» сейчас старик Коган‑Алимханов не поручился бы.
Вполне вероятно, что в своих сегодняшних больных воспоминаниях измученный старый Рафик мог и напутать что‑нибудь. Особенно в формулировках и названиях учреждений, принимавших участие в его освобождении. Так давно это было. Почти сорок лет тому назад.
Только одно он помнил абсолютно точно – кто за этим всем стоял. Потому что после заседания того суда в колонии московский представитель Генеральной прокуратуры вызвал в специально освобожденный для него кабинет начальника колонии Рафика Алимханова и молча вручил ему незаклеенный конверт. Там были номера московских телефонов Константина Сергеевича Степанова – домашний и служебный. И ленинградский телефон Кирилла Петровича Теплова. И двести рублей – по сто от каждого. И пожелания удачи. Ну, а если что‑нибудь не заладится – звони, Рафик! Не стесняйся.
Такое не забывается. До смерти.
С вокзала трамваями и троллейбусом поехал прямо на Васильевский, к тетке Фариде. Не знал, что на Васильевском острове метро в шестьдесят седьмом открыли, совсем рядом с домом Фариды. Где и он когда‑то все свое детство у нее прожил.
Вот уж будет сюрприз так сюрприз! Небось сидит там в своей будке, зубами щелкает. Кто сейчас зимой туфли‑ботинки чистит? Разве что гуталин собственного изготовления продаст, шнурочки там разные, косочки под пятку подкладывать, если ту фли жмут. Если велики – стельки… Ну, чем там еще она себе на хлеб наторгует?
Одет был добротно. По‑зимнему. Последнее время ему хорошо начисляли – и за водительскую работу, и за старшего механика, и за тяжелый бульдозер…
Никто никогда не признал бы в нем только что освободившегося зека. Шапка пыжиковая – их тогда там на Севере было – завались! В любой лавке. А здесь – только в сертификатном на чеки или по блатным разнарядкам районных отделов торговли!..
Куртка зимняя – авиационно‑техническая. До колен. Сверху брезент темно‑серый, никакой ветер не просвистит, а внутри белоснежная овчина стриженая натуральная. Воротник мутоновый, темный.
Ездили с гражданином подполковником Гамлетом Степановичем Хачикяном по каким‑то его коммерческим делам в местный аэропорт, там Рафик и сторговал этот куртон у одного технаря…
На ногах ботинки зековские новые. «Пахан» барачный на прощание подарил. В зоне – «говнодавы» называются. На два размера больше, чем нужно. Специально. Зато стельки меховые и две пары толстых носков шерстяных. Прямо для Северного полюса! Хоть и не очень красивые, но на первое время…
И тете Фариде не стыдно будет на него посмотреть. Платок ей везет специальный – северный, жилетку из молодого олешка и унты меховые. И все расшито небывалой красоты разными узорами чукчинскими.
Спрыгнул со своим тощим рюкзаком с трамвая на Среднем проспекте, побежал, перескакивая через невысокие брустверы грязного снега, кое‑как убранного с проезжей части, допрыгал до угла, где со стороны Восьмой линии была будочка тети Фариды, – думал, сердце от волнения из груди выскочит!
Когда‑то, когда он еще жил у нее и учился в соседней школе на Седьмой линии, он своими мальчишечьими руками ей в этой будке свет проводил, обогрев из старых тэнов монтировал. А сейчас бежал от остановки, все представлял, как закричит тетя Фарида на их родном языке, который он никогда и не знал, а потом вспомнит, что Рафик в нем ни бельмеса не понимает, и перейдет на русский…
Побросает все свои щетки, разноцветные баночки с гуталином, связки шнурков ботиночных, заплачет радостно, отключит свет и обогрев в будке, закроет ее к свиньям собачьим и…
Что за черт?!
А будки‑то нету…
Только темная копоть до второго этажа на стене желтого углового дома по Восьмой линии, где сразу после войны по распоряжению Василеостровского исполкома прислонилась эта будочка для чистки обуви.
…Есть в толчее больших городов какие‑то маленькие и, казалось бы, малозаметные знаки именно этого огромного общежития…
Не хрестоматийно открыточные купола и шпили площади и каналы, разрезающие этот город, словно торт, выставленный для угощения приезжих и иностранцев, а крохотные, серенькие вехи, ледро разбросанные по всему городскому столу с чопошащимися на нем пятью миллионами человеков.
Это может быть какая‑нибудь подвальная забегаловка на Садовой улице, в двух шагах от Невского проспекта, где задешево подают только чанахи в глиняных горшочках, люля‑кебаб и водку в мутных граненых стаканах. Об этом, уходящем в глубь земли, подлинном душноватом и дымном рае, человек, осевший на другой стороне роскошного стола, и ведать не ведает, а вот людишки, живущие рядом, даже и не представляют свой город без этой услады полунищих и страждущих!
Или сгнивший и покосившийся киоск «Союзпечати» на Выборгской стороне, стоявший тут с незапамятных времен, где кроме вчерашних газет, всегда были четырнадцатикопеечные сигареты «Памир» и самые дешевые в мире папироски «Красная звезда»… Для выборгских аборигенов – это и был город трех революций!
Не Ленин на броневике у Финляндского вокзала, не Петропавловская крепость, не Исаакиевский собор и даже не крейсер «Аврора», обросший враньем от киля до клотика, были подлинными символами города для народца, ютящегося под подоконником «Окна в Европу». Нет!
Подлинными знаками причастности к этому великому лежбищу пятимиллионного народонаселения были – забегаловка на Садовой со своими чанахами…
…и дышащий на ладан от старости киоск с общедоступным куревом на Выборгской стороне…
…и очень пожилая будочка «Чистка и мелкий ремонт обуви» тети Фариды на Васильевском острове.
Здесь так привыкли к этой сапожной будке!
Она стала почти символом района нескольких улиц, называющихся по‑василеостровски – «линиями».
Около нее назначали встречи, свидания…
– Пей, Рафик!.. Пей… Плачь и пей. Я тебе совсем немного налил…
– Не пью я, дядя Федя. Сказал же – не пью.
– Тебе твоя вера не позволяет?..
– Нет у меня никакой веры. Не было и нет. А теперь – тем более.
– Ну, поплачь, сынок… Поплачь. Легче станет…
– Это я уж как‑нибудь без тебя поплачу, дядя Федя. Не обижайся.
– Чего мне на тебя обижаться? Ты, Рафик, у меня на глазах вырос. Коммуналка, сынок, – великая сила. Она или роднит людей, или баррикады меж них прокладывает. Ну вот скажи, чего она за меня тогда не пошла, когда я с фронта вернулся? Когда мне комнату в этой же квартире дали. Счас мы б с тобой одной семьей были. Молчишь? А я тебе скажу, почему она за меня не пошла. Потому что я не вашей нации. А ведь я ее всю жизнь… До седых волос! До боли сердечной… До ума лишения. Потому и не женился больше ни на ком. Ни одной бабы в дом никогда не приводил!.. Чтоб соседушку свою не обидеть. Когда с кем и было чего на стороне – так в глазах все равно Фарида грезилась. Представлял, понимаешь, Рафик, будто я с ней это… Извини. Вот еще выпью за помин души моей соседки ненаглядной, Фариды Искандеровны Алимхановой, и заплачу…
Рафик сидел за кухонным столом так, что ему был виден почти весь коридор с опечатанной дверью в комнату тети Фариды.
– Погоди, дядя Федя. Не пей пока. И заплачешь позже. Расскажи мне еще раз – как это все случилось…
…Их было трое. Лет по четырнадцати, по пятнадцати. Совсем – пацаны.
Тридцать первого декабря, часов в шесть вечера, проходили они мимо будки «Чистка и мелкий ремонт обуви». Будка была закрыта от холода.
Заглянули в светящееся желтым светом окошечко величиной с развернутую ученическую тетрадку.
Внутри будочки увидели тетю Фариду.
Та уже домой собиралась: складывала по коробкам банки с гуталином, шнурки, стельки. Прятала в скошенный ящик с подставкой для ноги клиента щетки для чистки разной обуви.
Пошептались трое пацанов, огляделись и увидели за будочкой деревянную лопату тети Фариды. Большой кусок пятимиллиметровой фанеры, укрепленный на древке от дворницкой метлы. Тетя Фарида этой лопатой всегда снег от дверей будки отгребала.
Взяли пацаны тихонько лопату, зашли за будку с той стороны, где окошечка нету. Чтобы хозяйка их не увидела.
Один вынул из кармана какой‑то баллончик, потряс его, что‑то взболтал в нем, нажал на кнопку сверху и давай аккуратно выводить какие‑то буквы струей этого баллончика на белой фанерной лопате…
Еще один, тот, который был повыше остальных, вытащил из‑под куртки бутылку с фитилем, торчащим из горлышка. Третий поджег этот фитиль.
А первый, с лопатой, ну совсем пацанчик… резко распахнул дверцу будочки, второй бросил туда бутылку с горящим фитилем и так громко‑громко на всю улицу крикнул:
– С Новым годом, сука старая!!!
Дверцу будки захлопнули, снаружи лопатой подперли, чтобы изнутри было не открыть, и побежали по Восьмой линии в сторону Малого проспекта…
А внутри будки что‑то рвануло, вспыхнуло, заполыхало!
Кричит, рвется оттуда тетя Фарида, а дверь не открывается… Очень крепкую лопату сделал ей дядя Федя.
Нюрка, старая знакомая тети Фариды, уличная продавщица полугорячих пирожков, жаренных в прогорклом масле, постоянно занимавшая для своей коммерции угол дома напротив, через дорогу, бросила укутанный ящик с теплым товаром, побежала в своем зипуне и валенках к полыхающей изнутри будке, закричала на всю улицу истошно:
– Убили!!! Убили!.. Спасите!..
Народ собрался моментально. Тут тебе и метро, и трамваи один за другим останавливаются, и троллейбусы за углом!
Вырвали лопату, которой дверца будки была заклинена, а оттуда как полыхнет пламенем с каким‑то странным сладковатым химическим запахом! И тетя Фарида, черная, обгорелая с ног до головы, прямо в снег выпала… Только ноги там еще в огне были.
Взялись ее из огня оттаскивать, да поздно – уже мертвая.
А на белой деревянной лопате красной краской из того баллончика было написано:
«Россия только для русских!»
…Пьяненький дядя Федя положил тяжелые заскорузлые руки на кухонный стол, уронил на них голову и тихо плакал.
Рафик встал из‑за стола, взял ключи от своей собственной квартиры, которые хранились здесь, на Васильевском, и просто висели в кухне на гвоздике. Оделся, перекинул рюкзак через одно плечо. Нагнулся и поцеловал дядю Федю в лысину. Тот, не поднимая головы, заплакал еще горше.
Освобожденный из мест заключения гражданин Алимханов Р. Ш. вышел в коридор, прижался лицом к опечатанной двери комнаты тети Фариды, постоял так несколько секунд, надел роскошную пыжиковую шапку – один из ярчайших символов возросшего благосостояния советского человека, и уехал к себе домой – на Обводный…
Долго ехал в промерзшем трамвае, два раза пришлось пересаживаться. Один раз, как потом сообразил, – был лишний. Забыл за эти пять лет – куда идет, какой номер… Рафик и раньше‑то на трамваях редко ездил. «Харлей» под задницей – чего еще нужно?
От Лиговки дошел пешком по набережной Обводного канала до своего дома. Сошел с тротуара на пустынную проезжую часть, посмотрел на свое окно во втором этаже. А там свет горит!
Поднялся по лестнице. На всякий случай посмотрел на номер квартиры – не ошибся ли? Да, нет… Его это номер. Здесь он жил, отсюда его брали, сюда же привозили на следственный эксперимент… И вот, на тебе!
Постеснялся совать свои ключи в скважину – вдруг кого‑нибудь напугает… Нажал на кнопку звонка. А в квартире хорошо слышный детский голос: «Мама! К нам пришли!» И легкий топот бегущего ребенка.
Незнакомо залязгали чужие замки. Дверь приоткрылась сантиметров на тридцать. На длину толстой цепочки.
За цепочкой стояла молоденькая женщина в старом перекошенном байковом халате. Из‑за нее выглядывали две совершенно одинаковые девочки лет пяти. Близнецы с большими синими глазами. Одеты они были тоже одинаково – бедно, нечисто и неряшливо.
«Господи… Как она их различает?..» – растерянно подумал Рафик и сказал:
– Извините… Это моя квартира…
– Что вы! – удивленно сказала женщина и улыбнулась. – Вы, наверное, что‑то перепутали. Мы здесь уже три года живем. Муж эту квартиру еще в шестьдесят пятом от Балтийского морского пароходства получил…
Рафик помолчал, глядя в синие глаза близнецов. Потом решился:
– А с мужем вашим я не мог бы поговорить?
– Он в море, – привычно и быстро ответила женщина и наклонилась к близнецам: – А ну, марш отсюда! Стоят на сквозняке!..
Близнецы умчались с визгом и прыжками. Женщина отстегнула цепочку, открыла дверь шире и доверительно тихо сказала:
– Он ушел от нас. А девочкам я говорю – в море. Они ведь ждут…
– Та‑а‑ак… – Рафик показал на дверь соседки по лестничной площадке: – А Бронислава Казимировна вам про меня ничего не говорила? Моя фамилия – Алимханов.
– Так вы – Радик?! – испуганно спросила женщина.
– Рафик. Вообще‑то я – Рифкат. Рифкат Алимханов.
– Но вы же… – она прикрыла рукой рот.
– Да. Но меня выпустили.
– Боже мой! Что же делать?.. У нас же ордер! Самый настоящий… Бронислава Казимировна рассказывала, что вас сразу после суда выписали и квартира два года просто так стояла… Бесхозная. Совершенно пустая. А потом ее нам в пароходстве дали. Можете спросить в домоуправлении…
Рафик снял рюкзак с плеча, порылся в нем и вытащил оттуда подарки для тети Фариды. Платок, расшитые меховые унты и жилетку из молодого олененка. Вложил их в руки молодой женщине:
– Вот. Возьмите. Сейчас зима. Холодно. Пригодится.
Молоденькая женщина в старом застиранном байковом халате протянула вещи обратно Рафику:
– Нет‑нет! Что вы?.. Я не могу…
– Возьмите, пожалуйста, – твердо сказал Рафик.
На дальнейшие разговоры у него просто не было сил.
Он сам закрыл дверь своей бывшей квартиры, услышал, как щелкнул их замок, и стал спускаться по лестнице вниз…
«…Булонский лес, который мог бы исторгнуть у меня слезы радости, вызывает желание удрать в деревню и постараться больше не видеть Булонского леса…»
Жюль Ренар. Апрель 1908 года. «Дневник».
Рафик никогда не читал Жюля Ренара. Он даже не знал – кто это.
После мусульманского участка Ново‑Волковского кладбища, после долгого и печального разговора с невидимой тетей Фаридой он купил самый дешевый билет до Котласа и улегся на верхнюю боковую полку душного плацкартного вагона.
О Ленинграде – о городе, где он родился и вырос, о городе, который чуть ли не еженощно счастливо снился ему в лагерных бараках, он подумал примерно так же, как и в начале прошлого столетия написал в своем «Дневнике» Жюль Ренар про Булонский лес. Наверное, с еще большей горечью…
Когда же он наконец устроился на своей полке и отвернулся лицом к пластмассовой стенке, из одного конца вагона раздался тоненький детский плач, а из другого кто‑то пьяненько пропел «Что стоишь, качаясь, го‑о‑рькая рябина…», Рафик вдруг вспомнил чьи‑то строчки:
…Молчали желтые и синие,
В зеленых плакали и пели…
Он хорошо помнил, что читал все это стихотворение! Целиком. И не только это. Что очень ему эти стихи тогда понравилось, тоже помнил. А вот кто это сочинил – совершенно из головы вылетело!
Сообразил только, что стихи были дореволюционные. Потому что при советской власти все пассажирские вагоны стали зелеными…
…Через сорок лет, в Мюнхене, в отделении онкологической хирургии университетской «Neuperlach Klinikum», в большой палате с огромным, во всю стену, окном, старик Теплов неожиданно и ненадолго утратил постоянно дребезжащее в нем чувство панического ужаса ухода из жизни и запоздало обидчиво спросил старого Рифката Алимханова – ныне «Herr Rifkat Kogan»:
– Так какого же… черта ты нам не позвонил?! Мы же послали тогда тебе наши телефоны! И московские – Кости Степанова. Мудило старое!
– Тогда я еще был «молодое мудило», – поправил его старый Рафик. – Прости, Зоенька. Я звонил. Трубку подняла ты. Знаешь… сколько лет прошло, а голос у тебя не изменился… Ты сказала, что Кирилл Петрович улетел в Уссурийск снимать документальный фильм – как ловят тигров…
– Да… Наверное, – неуверенно проговорила Зоя. – Но это было, простите меня, ребята, сорок лет тому назад! Помню только – когда Кирилл улетел за этими тиграми на Дальний Восток, телефон звонил, не умолкая…
– Какой это был месяц? – придирчиво спросил Теплов.
– Сорок лет тому назад это был февраль, – усмехнулся Рафик.
Незаметно для Тепловых он нажал кнопку впрыска обезболивающего и подумал, что перерывы между нестерпимыми приступами боли во всем теле становятся все короче и короче…
– Все верно, – подтвердил Кирилл Петрович. – Я улетел в конце января, а вернулся только в середине марта. Ну, а Косте Степанову ты звонил?
– Константина Сергеича не было в Москве. Мне его помощник сказал, что он уехал на юридический симпозиум в Варшаву.
Рафик попытался взять с тумбочки бутылку с минеральной водой и вдруг почувствовал, что сегодня эта бутылка намного тяжелее вчерашней! Хотя воды там было ровно столько же…
– А в милицию… В милицию ты обращался? – спросила Зоя.
«Что же я с каждым днем так слабею?» – подучат Рафик и ответил Зое:
– А как же! Куда ж мы, меченые, без милиции? Мне там открытым текстом заявили, что для города трех революций, мать его, я – по всем своим показателям элемент нежелательный. Чтоб я валил отсюда и становился на учет в том месте, где меня согласятся принять. Может, там и паспорт выдадут…
Зоя вгляделась в посеревшее лицо старого Рафика и тревожно спросила:
– Дежурного врача позвать?
– Нет, – ответил ей Рафик и снова нажал на кнопку обезболивающего прибора. – Я тут в вашей «Новой газете» нашел одну занятную штуку. Вот погляди, Зой… И Петровичу покажи. Там мальчишечка из Костромы – шесть лет пацаненку… Так у него тоже, понимаешь, какая‑то онкология. В шесть лет… А нас все хотят убедить, что нужно верить в бога! И газета для него собирает деньги на операцию. Сейчас в России, говорят, это стоит – с ума можно сойти! Газета банковский счет открыла парнишке… Только помогите. Ну, кто сколько может. Зоя, я тут как пес Барбос на привязи, а ты наклонись, достань у меня из нижнего ящика тумбочки сервис‑карту… Такая серенькая, пластиковая. «VISA» называется. Мне, когда я приехал сюда, один немец, не бесплатно, конечно, в Штатах счет открыл. Я туда на этот счет и заныкал все оставшиеся свои северные. Чтобы Полина на них лапу не наложила. Мало ли что со мной… Если на евро считать, так там еще тысяч семь будет.
Зоя наклонилась, выдвинула нижний ящичек тумбочки герра Когана и обнаружила эту пластиковую карточку, сознательно прикрытую разным нейтральным больничным барахлишком.
Не выпуская кнопку из рук, Рафик взял экземпляр «Новой газеты», показал на фотографию мальчика из Костромы, сказал:
– Видишь, какой симпатичный пацанчик? Ему еще жить и жить! Ты запиши пароль этой карточки – пятьдесят семь двадцать девять. Это номера моего бывшего ленинградского дома и квартиры на Обводном канале. Квартиры и дома нет, так хоть номера пригодились… И потихоньку снимай деньги с этого счета через гельд‑автоматы. Они, правда, больше пятисот евриков в один день не дают, но… До последней копеечки сними, а карточку выброси. На хрен она потом нужна… И, пожалуйста, пошли все эти деньги в Кострому, этому пареньку. Вдруг поможет?.. Цифровой пароль записала?
– Да.
– Рафик, а может, оставишь хотя бы часть этих денег себе? Мало ли… – осторожно спросил старик Теплов. – Вдруг пригодятся?
– Кому? Мне? – рассмеялся и закашлялся Рифкат Алимханов. – Ты чего? Петрович! Ты так ни хрена и не понял?! Или это у тебя такие понты – интеллигентно успокоительные? Тем более что вчера вечером, когда ты заснул, а Зоя уже уехала, заглянула Полина… Она, кажется, только и ждала Зоиного отъезда. И сказала, что узнала все точно: нам, уже не работающим старикам‑эмигрантам, ритуальные услуги целиком оплачивает социал…
– Милая, деликатная и предусмотрительная женщина, – сквозь зубы сказала Зоя, роясь в своей сумке.
Она вынула косметичку, оттуда – маленькие маникюрные ножницы, аккуратно вырезала из газеты фотографию далекого, незнакомого, очень больного ребенка, со всеми его адресами и костромскими банковскими реквизитами. Завернула в эту вырезку сервис‑карту «VISA» на имя Рифката Когана и спрятала в сумку.
– Рафик, хочешь, я тебя побрею? Пока ты на коротком поводке у этой своей обезболивающей машины? – спросила Зоя. – А то за последние два дня ты зарос, как африканский кактус…
– Это было бы просто прекрасно! – оживился Рафик. – Но что скажет на это Петрович?
– Если не будешь строить ей глазки – ничего не скажу.
– А если буду?
– Тогда я просто вызову тебя на дуэль!
– Вот это будет зрелище! – уважительно и восхищенно произнесла Зоя Александровна Теплова. – Новый аттракцион! Старческая схватка двух прихворнувших бронтозавров!
– Эх! Где наша не пропадала! – отчаянно и слабенько выкрикнул Рафик. – Черт с тобой, Петрович, банкуй! Рискую! Брей, Зоенька!
«…Послезавтра утром меня повезут на операцию…» – со смертной тоской подумал Кирилл Петрович Теплов.
– Это еще что за поездка?!
– Международный фестиваль документальных фильмов.
– Но почему в Америку? Америка‑то вам зачем?!!
– Потому что фестиваль будет именно там.
– Вы по нашей замечательной родной стране хоть ездили?
– Я – журналист. Я объехал почти весь Союз.
– «Почти»! А на Камчатке бывали?
– Нет.
– Вот на Камчатку и поезжайте! А Америка вам совершенно ни к чему!!!
1973 год. Выездная комиссия Выборгского райкома партии г. Ленинграда
…Но тигры все‑таки победили.
Фильм «Уссурийцы», собравший все призы предыдущих фестивалей в Праге, Варшаве и Стокгольме, был отправлен на Международный фестиваль документальных фильмов в Соединенные Штаты Америки. Непосредственно – в Сан‑Франциско.
Вопреки резолюции Выездной комиссии Выборгского райкома партии города Ленинграда – «…к поездке не рекомендовать!», фильм представляли его создатели: беспартийный автор сценария – лауреат Государственной премии Кирилл Теплов и член КПСС режиссер‑оператор – заслуженный деятель искусств РСФСР Сергей Воронин.
Но этому предшествовала битва титанов: Госкино СССР обратилось в ЦК КПСС с клятвенным обещанием унизить Америку и вырвать для Советского Союза хоть какой‑нибудь приз за картину «Уссурийцы».
К сему прилагалась докладная представителя «Совинфильм» в США, негласно подтвержденная источниками компетентных органов, курирующих Госкино СССР.
ЦК дал пинка под хвост Ленинградскому обкому партии…
…Обком шарахнул по мозгам Выборгскому райкому…
…Выборгский райком тут же вставил гигантский фитиль всей своей Выездной комиссии, гаркнув на нее так…
…что не в меру бдительным пенсионерам‑общественникам и нескольким инструкторам райкома срочно пришлось менять мгновенно промокшие штаны на сухие!..
Там, где пехота не пройдет,
Где бронепоезд не промчится,
Угрюмый танк не проползет,
Там пролетит стальная птица!..
Отлета «стальной птицы» из аэропорта «Шереметьево» в Нью‑Йорк пришлось ожидать лишних четыре часа. Внезапным снежным бураном занесло взлетную полосу, и, наверное, что‑то не ладилось с ее очисткой.
Кинодокументалистов было пять человек. Плюс руководитель группы – старый режиссер, легенда советского научно‑популярного кино – народный артист СССР Давид Шалвович Габуния – шесть. Габуния давно ничего не снимал, но повсюду секретарствовал и представительствовал.
Седьмой была переводчица «Интуриста» Нина – очень миловидная женщина лет сорока с необъятным, выдающимся задом, от вида которого большая группа южносоветских людей, тоже куда‑то вылетающих, попросту оцепенела и потеряла возможность смотреть куда‑либо еще, кроме роскошной Нининой попы…
Восьмым – полненький, небольшого роста улыбчивый человек с круглым симпатичным лицом и слегка навыкате большими голубыми глазами оказался представителем «Совэкспортфильма». Так, во всяком случае, было напечатано в его визитных карточках, которые он раздал при знакомстве с членами делегации. Звали его Анатолий Викторович Сомов.
– Как по‑твоему, в каком он звании? – еле ворочая языком, недобро и громко спросил у Теплова его режиссер‑оператор Серега Воронин. Весь такой заслуженный деятель искусств… Только очень сильно пьяный.
После сдачи багажа, прохождения таможни и паспортного контроля, уже находясь «за границей», они уселись в маленьком «зарубежном» кафе и, в ожидании все время откладывающегося вылета, успели выпить полторы бутылки коньяку, элегантно закусывая тонко нарезанным лимоном.
– Сейчас спросим, – ответил ему такой же пьяный Кирилл Теплов.
Он вытащил визитную карточку представителя «Совэкспортфильма», освежил в памяти его имя и отчество и крикнул:
– Анатолий Викторович! Не присядете ли к нам?
– С удовольствием, – ответил ему Сомов и сел к ним за столик, держа в руке бокал с красным вином.
– Коньячку? – спросил его Теплов. – За знакомство.
– А нас ведь сегодня уже с утра знакомили, – г‑ссмеялся Анатолий Викторович. – На собеседовании в Союзе. Но вы были сразу после поезда…
– Что вы говорите?! – удивился Серега. – Так мы уже знакомы?
– Конечно. Но я коньяк не пью. Если не возражаете, я винца красного.
Руководитель делегации пугливо посматривал на откровенно «загульных» Теплова и Воронина. И совсем было упал духом, когда увидел, что к ним за столик сел человек, о котором он – Габуния Давид Шалвович – был втайне предупрежден особо.
Вчера вечером в двухместном купе «Красной стрелы» Теплов и Воронин на радостях отъезда выкушали две бутылки водки под Зоины пирожки с яйцом и капустой. Поспать удалось часа полтора. Не больше.
– Мы очень мало спали в поезде и поэтому… – попытался сказать Теплов Анатолию Викторовичу. – И потом мы были немножко того…
– Оно и было видно, – улыбнулся представитель «Совэкспортфильма». – Я смотрел вашу картину. Надо обладать большим мужеством…
– Извиняюсь! У меня к вам вопрос… – перебил его Серега Воронин. – Вот он – автор. Охренительный! Я – оператор. Тоже – не хвост собачий. А вы?
– Заткнись, раздолбай! – негромко сказал ему Кирилл.
– Не беспокойтесь, Кирилл Петрович. Вы хотели узнать, в каком я звании? – спокойно ответил Анатолий Викторович. – Я майор Комитета государственной безопасности. Лечу с вашей группой для того, чтобы вам было максимально спокойно в этой поездке. Если потребуется моя помощь… в качестве переводчика или еще в чем‑нибудь – милости прошу.
И тут объявили посадку на рейс по маршруту Москва – Нью‑Йорк.
Было восемь часов вечера по московскому времени…
Еще утром, на собеседовании с отлетающими в Америку документалистами, один из секретарей Союза кинематографистов, невысокий человечек со странной полувосточно‑русифицированной фамилией и абсолютной властью во «вверенном ему учреждении», желая подчеркнуть уникальность такой поездки и всю мощь организаторской роли Союза кино в этом подвиге, сказал:
– Учтите, товарищи, сегодня, в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, полет советского человека в Соединенные Штаты, если, конечно, он не является членом правительства нашей страны, почти так же невероятен и ответственен, как высадка на Луну американских астронавтов Нила Армстронга и Базза Олдрина. Может быть, когда‑нибудь, лет через пятьдесят, этот процесс будет упрошен, но сегодня…
– Вы имеете в виду Луну? – проснулся нетрезвый Воронин.
Кто‑то позволил себе хихикнуть, остальные хранили испуганное молчание. Теплов наступил Сереге на ногу и ткнул его локтем в бок.
Но опытный владелец творческого Союза даже внимания не обратил на пьяного Серегу. Он заглянул в свои бумажки и тоном учителя начальных классов сказал:
– А теперь, пожалуйста, достаньте свои блокноты, или что там у вас есть… и запишите несколько строк, которые я вам сейчас продиктую.
После чего уже совсем в другой манере продиктовал адреса и телефоны всех советских учреждений в Соединенных Штатах, куда можно будет обратиться за помощью в случае какой‑нибудь неурядицы или внезапной болезни члена данной делегации. Действовать следует только через своего руководителя, глубокоуважаемого… Ну, и так далее.
От того, как он это говорил и какими словами, на Кирилла Теплова потянуло запашком прокурорско‑милицейской следственной бригады по делу… об их отлете в Соединенные Штаты Америки.
Итак: в Нью‑Йорке – это Советская миссия, 67‑я улица, Манхэттен, телефоны дежурного такие‑то…
В Вашингтоне – Посольство Советского Союза. Адрес, телефоны…
В Лос‑Анджелесе – агентство «Аэрофлота». Телефоны, адрес.
В Сан‑Франциско – Генеральное консульство СССР. Телефон…
Очень гордая дама из Иностранной комиссии Союза выдала всем заграничные паспорта и четкий план мероприятий, предстоящих в этой двадцатидневной поездке по Америке. Все было расписано по числам и часам, отели во всех американских городах были названы, адреса указаны. И так вплоть до обратного отлета из Нью‑Йорка.
– А почему мы не сразу летим в Сан‑Франциско? – спросил известный московский пижон – режиссер‑документалист Алеша Баршай.
Он вез в Америку свой последний коротенький фильм о бригадире грузчиков Одесского торгового порта – этаком чистокровном русском богатыре с плаката пятидесятых. Ну, просто вылитый артист Столяров из кинофильма «Цирк»! Одно лицо…
Ни слова дикторского текста. Только синхрон. Говорит все время герой фильма. Но как говорит! Неожиданно для своего гигантского роста – тоненьким хрипловатым фальцетом с таким одесско‑украинско‑еврейским акцентом, что бедных американцев оставалось только пожалеть. Сумеют ли они перевести все эти блистательные одессизмы, полные юмора и печали?
Поразительно нежная и лиричная картинка о современном бабелевском биндюжнике. Ее долго не выпускали на экран под разными невнятными и невразумительными предлогами, не имеющими ничего общего с истинным жлобско‑бытовым антисемитизмом, по причине которого картину ждала мрачная «полка» запрещенных к прокату картин.
Но Баршай как‑то умудрился показать свой фильмик в американском посольстве. Американцы пришли в восторг и самым категорическим образом затребовали картину Алеши к себе на фестиваль…
– Я думал, что вам‑то, Баршай, это известно лучше, чем кому бы то ни было. У вас такие нежные отношения с их посольством, – улыбнулся хозяин Союза и посмотрел на представителя «Совэкспортфильма».
– Вы мне льстите, – сказал Баршай.
– Отнюдь. Объясняю: ваш полет до Нью‑Йорка оплачивает наш Союз, а уже все расходы по вашему пребыванию в Штатах несет принимающая сторона. Она и планировала вашу поездку. Так что все вопросы туда…
Нью‑Йорк ошеломил.
Начиная от встречи в аэропорту, где «принимающая сторона» очень симпатично и весело вручила каждому члену делегации небольшие чековые книжечки. С отрывными чеками разных достоинств, на общую сумму в двести долларов!
Если же сюда приплюсовать те тридцать рублей, которые им обменяли в Москве из расчета бредового курса Внешторгбанка СССР – один их паршивый доллар за наши гордые шестьдесят четыре копейки, то есть еще почти сорок семь долларов, можно было считать себя совершенно свободным и независимым художником!
Правда, состояние абсолютной полной свободы и независимости было слегка сужено следующим предупреждением: обязательно носить пять‑десять долларов в верхнем кармане пиджака или куртки. И быть готовым, не мешкая, отдать их по первому требованию, как только какой‑нибудь черный наркоман приставит вам ножик к животу или глотке…
И все равно – Нью‑Йорк ошеломил!
Завыванием полицейских машин, кваканьем карет «Скорой помощи», беспардонно продирающихся сквозь десятки тысяч машин… Как сказал почти протрезвевший заслуженный деятель Серега Воронин – «сплошные иномарки, бля!». Настолько сумасшедшими высокими домами, что казалось, будто ты движешься в замкнутом пространстве какого‑то нескончаемого туннеля…
Поразил и слегка грязноватый двадцать восьмой этаж «Коммадор‑отеля» на Сорок второй улице самого центра Манхэттена!
И этот замечательнейший закуток в конце коридора любого этажа! Взяв из собственного номера специальное пластмассовое ведерко, ты можешь доскакать до этого закутка, нажать там большую светящуюся кнопку, и в твое ведерко извергнется водопад из аккуратненьких кубиков льда! А с ним уже пей, что заблагорассудится – джин или виски… Что хочешь! Америка!
А эти потрясающие бумажные стаканчики, покрытые снаружи неведомой прозрачной хреновиной, которая не пропускает сквозь себя ни жар, ни холод! Ни обжечься, ни обморозиться…
Памятуя, что «экономика должна быть экономной!» (или это было позже сказано?), руководитель советской делегации, объехавший на халяву весь мир, вечный член президиумов, народный артист… ну, и так далее, в этих стаканчиках умудрялся даже манную кашу себе варить обыкновенным домашним кипятильником. Правда, на сто десять вольт! Знал, куда ехал…
Не шататься же ему, пожилому и очень ответственному человеку, по всяким сомнительным ночным забегаловкам, куда вот только что, не спрашивая разрешения руководителя делегации, отправились эти два ленинградских алкаша – Теплов и Воронин «и примкнувший к ним», сукин сын, Лешка Баршай.
Кстати, в Москве, в конфиденциальном инструктаже, приказали – глаз с Баршая не спускать! Недаром же этот голубоглазый Анатолий Викторович поселил его вместе с собой в одном номере. Наверняка у него насчет Лешки есть особые инструкции…
Спустя два десятка лет Зоя Александровна и Кирилл Петрович Тепловы бывали в Америке несчетное количество раз. Там они брали напрокат машину и мотались по всей Калифорнии, от Сан‑Франциско до Сан‑Диего, с обязательными, на три‑четыре дня, посещениями Лас‑Вегаса. Зойка влюбилась в музыкальные фонтаны «Белладжио» и оказалась поразительно азартна и удачлива в игре – была ли это рулетка в роскошном отеле «Мираж» или примитивный недорогой «четвертаковый» автомат из второразрядного уличного казино – ей было наплевать!
…Или они, меняя друг друга за рулем через каждые сто миль, мчались по восточному побережью, сквозь несколько штатов. Неделю, с ночевками в местных отельчиках, они ехали из того же Нью‑Йорка через Филадельфию, Вашингтон, Орландо, Палм‑Бич, Луисвилль, Миртл‑Бич и Майами, с заездом в знаменитые крокодиловые фермы Флориды, и до самого конечного островка под названием Ки‑Уэст, последнего прибежища Хемингуэя…
Там они выходили в море на громадном катамаране, у которого по левому борту плескался Мексиканский залив, а по правому – очень спокойно покачивался Атлантический океан.
И однажды, в Ки‑Уэсте, днем, в специализированном «крокодильском» ресторанчике заказали себе стейк из аллигатора!
Стейк оказалось поразительно невкусным. Смахивало на отварную свинину, скрещенную с вареной же курицей. Вечером, в собственном гостиничном номере, эту обидную ошибку они заели каким‑то роскошным вяленым мясом и запили прекрасным джином со льдом и тоником.
А через три недели улетали в Мюнхен, потому что у Зойки наступала пора устрашающих плановых онкологических проверок.
Но тогда, в семьдесят третьем, все, что поразило Кирилла Теплова в его первом посещении Америки, – от термостойких бумажных стаканчиков до винтового восхождения и спуска в музее Соломона Гуггенхайма, о котором так мечтала Зойка, он понимал, что испытывает всего лишь ничтожную часть восхищения своими открытиями этой удивительной страны.
В полной и прекрасной мере он мог бы ощутить все это, только если бы Зойка была рядом!
Господи, боже мой! Ну почему она этого всего не видит?!!
Как они просили, как умоляли, чтобы их выпустили в Штаты вдвоем!
Они готовы были оплатить все расходы за полет кандидата наук Зои Александровны Тепловой на этот фестиваль, где ее муж – лауреат Государственной премии Кирилл Петрович Теплов.
– Да пошли они на хер! Ни детей, ни родителей. Ни одного «якоря»! Эти «лауреаты‑кандидаты», мать их в душу, попросят там убежища, а мы потом расхлебывай! – сказали те, кто окончательно решал – кому ехать за границу, а кому – нет. – Мало нам хлопот с этой жидовней…
– Тепловы – русские.
– Тот засранец из Союзгосцирка тоже был русский! И где он теперь?!
Два дня «принимающая сторона» возила советскую делегацию по всему Нью‑Йорку. Со своим собственным гидом‑переводчиком – очень милой пожилой дамой – прямым потомком министра внутренних дел царской России – Соней Дурново. Соня возила их и к статуе Свободы, и в Чайна‑таун, и в Маленькую Италию, и в Квинс, и в Бруклин…
Даже в чудовищно грязный и захламленный Гарлем. Где юные чернокожие «цветы жизни» забросали камнями их экскурсионный автобус и вдрызг разбили у автобуса заднее стекло.
Чтобы снять напряжение после посещения района «черной и угнетаемой бедноты», как обычно выражалась наша советская пресса в духе романов тетеньки Гарриет Бичер‑Стоу, делегацию подняли на смотровую площадку знаменитого небоскреба «Эмпайр Стейт Билдинг», на высоту в триста восемьдесят с чем‑то метров.
В лифтах молчали. Еще живо было тягостное ощущение недавнего столкновения с чем‑то уродливым и, наверное, неизбежным, словно темная гноящаяся, незаживающая рваная рана с гнилостным запахом…
Но, к счастью, была хорошая солнечная погода, и трехсот восьмидесяти метров высоты вполне хватило для того, чтобы все оставшееся внизу потеряло свои резкие очертания и настолько уменьшилось в размерах, что у ограждающих сеток смотровой площадки даже началась какая‑то нервная, неестественно веселенькая трепотня.
И только Лешка Баршай застывшими глазами смотрел в далекую границу земли и неба, а заслуженный деятель Серега Воронин тихо сказал на ухо своему автору – Кириллу Теплову:
– Мне, чтобы отмыться от этого Гарлема, литра водки не хватит. А последнюю пустую бутылку я утром выбросил в мусорную корзину…
– Купим.
– Дорого. Надо еще в Ленинград что‑то своим привезти… Я смотрел в ликер‑шопе: полбанки – девять с полтиной. Долларов.
– Понятно, что не рублей. Ладно, придумаем что‑нибудь. Есть же в Нью‑Йорке какие‑то специальные лавки для постоянно работающих здесь совслужащих? Там наверняка это в полцены…
– По опыту моих прошлых поездок, могу тебя обрадовать – наши советские, работающие за границей, больше всего ненавидят наших же, случайно обратившихся к ним за помощью. Учти!
– А если пугнуть?
– Обгадятся от страха. И все равно ничего не делают. Аты, по возвращении в Союз, окажешься зесь перемазанный в их же говне.
– И все‑таки попробуем! – упрямо сказал Кирилл. – Посмотри, Серега… Отсюда даже Нью‑Джерси видно. Я по карте смотрел. Гляди! Правее от того моста и через реку… Это уже совсем другой штат! Боже мой! Красиво‑то как…
Черт подери! Ну что за гадость… Ну почему, почему Зойки нет рядом?! Почему она не может все это увидеть своими собственными глазами?
В номере отеля Кирилл отыскал в своем блокноте телефон Советской миссии в Нью‑Йорке и без больших надежд позвонил туда.
Была вторая половина дня субботы, и на том конце провода Кириллу мог бы никто и не ответить. Но не прошло и трех секунд, когда в трубке Кирилла раздался голос:
– Дежурный Советской миссии Прохоренко. Слушаю вас.
И то же самое – по‑английски.
– Здравствуйте! Я лауреат Государственной премии РСФСР журналист Теплов Кирилл Петрович.
Пауза. Затем сразу же, без всякого ответного «здравствуйте», вопрос – с явно неприязненными интонациями:
– Откуда у вас этот номер телефона? Почему вы сюда звоните?
– Ваш телефон мне был выдан в Москве соответствующими инстанциями, – жестко ответил Кирилл, пытаясь не солгать ни единого слова.
На том конце повода наметился легкий перепуг:
– Что с вами случилось?
– Это не телефонный разговор. Я остановился на Сорок второй, в отеле «Коммодор». Если вам нужно подтверждение – созвонитесь с отельной администрацией. Повторяю – моя фамилия Теплов. Как мне доехать до вас?
– А что произошло? – в голосе дежурного Прохоренко проскользнула уже государственная тревога. – Сначала объясните мне…
– Я же вам сказал – это не телефонный разговор. И потом, я обязан знать ваши полномочия.
Возникла томительная пауза.
Дежурный Прохоренко, сотворивший на Родине, в своем МИДовском окружении, столько мелких мерзостей и крупных предательств, лишь бы только попасть сюда хотя бы на несколько лет, не имел права на ошибку.
– Ну, хорошо… – решился Прохоренко. – На Сорок второй сядете на автобус, он останавливается рядом с вашим отелем, доедете до Централ‑парка и там переся…
– Стоп! – резко прервал его Кирилл. – Мне проще взять такси.
Последняя фраза Теплова убедила дежурного по Советской миссии, что он поступил более чем правильно. Обычные, простые советские русские, случайно попавшие в Нью‑Йорк, такси не пользуются.
Джинсы – настоящий «Леви Страус», которые в Москве у фарцманов стоят в лучшем случае двести рублей, а это, даже по курсу валютных проституток из «Националя» – по два рубля за доллар, уже сотня «зеленых»! Здесь же эти джинсы – шесть с половиной долларов! А такси от Сорок второй до Миссии – восемь! Ни хрена себе?..
– Захватите паспорт! – успел крикнуть он. – Это Шестьдесят седьмая…
– Да знаю я ваш адрес! – раздраженно сказал Кирилл и положил трубку.
Какое счастье, что этой клоунады не слышит и не видит Зойка! Казалось бы, остроумненький, а по существу – гнусно унизительный спектаклик ради экономии несколько долларов для покупки обычной водки! Прости, Зоя…
Через двадцать минут Кирилл стоял перед наглухо запертыми ажурными воротами с медной скрижалью, где на двух языках было черными буквами вытравлено – что находится за этими воротами в глубине чахлого полукруглого садика. Именно вон в том невысоком здании с несколькими ступеньками парадного входа по центру фасада.
В одной руке Кирилл Петрович держал объемистый портфель своего соавтора по фильму «Уссурийцы», а в другой приподнятой – раскрытый советский заграничный паспорт.
Две камеры, склонив свои любопытные головки, разглядывали его и его паспорт, а две другие, приподнятые и развернутые в разные стороны, насквозь просматривали всю Шестьдесят седьмую улицу…
«Если эти камеры могли бы еще и стрелять, по мне наверняка уже полоснули бы очередью…» – невесело подумал Теплов.
– Фамилия? – по‑русски, неожиданно спросили ажурные ворота.
– Теплов.
– Заходите.
Отвратительно заскрежетали открывающиеся ажурные ворота. Проходя на небольшую территорию Советского Союза в середине Нью‑Йорка, Теплов негромко и раздраженно пробормотал:
– Хоть бы петли смазали…
– За все деньги надо платить, – неожиданно пожаловались ему ворота и с хриплым лязгом закрылись за его спиной.
Внутри, у дверей, его уже ожидал невысокий человечек с недобро настороженными глазами, в черном костюме, несвежей нейлоновой рубашке и тоненьком черном галстуке.
За его спиной был длинный, подковой изогнутый стол, на котором стояли мониторы всех камер слежения – и уличных, и внутренних.
– Теплов, – представился Кирилл Петрович.
– Паспорт! – наверное, это и был Прохоренко.
Он пролистал все паспортные странички, несколько раз сверил фотографию со стоявшим перед ним Кириллом и наконец, возвращая паспорт его законному владельцу, все равно очень недружелюбно спросил:
– Так что произошло, гражданин Теплов, о чем нельзя было сказать по телефону?
И тут Кирилл Петрович Теплов стал сам себе настолько отвратителен, что даже этот Прохоренко показался ему вполне пристойным человеком.
«Не стреляйте в пианиста, он лучше не умеет!..»
– Слушай, Прохоренко! Или, как там тебя… Где у вас водки можно купить? По нормальной цене, – плюнув на все, впрямую спросил Теплов.
– Тьфу ты, ебть! Ну, чего ты, бля, не мог сразу сказать?! – облегченно и даже слегка обиженно сплюнул Прохоренко.
И действительно, сразу стал похожим на приличного, «своего» и все понимающего человека.
– Беги быстрей на второй этаж в буфет, если Лидка еще не закрылась… Двигай, двигай! А то бабки подобьет и опечатает лавку! Суббота же!
Теплов молнией взлетел на второй этаж. Дверь в буфет была распахнута настежь. За буфетной стойкой моложавая женщина, с модными очочками на кончике носа и хитроватыми припухшими глазками, перетирала посуду.
– Лидочка, привет!
– Привет! Чего так поздно?
– Дела, дела, дела… Лидочка, солнце мое, два по сто пятьдесят коньячку и плиточку шоколада, – с давно забытым, охмурительно‑холостяцким воркованием в голосе прокурлыкал Кирилл Петрович.
– А где второй?
– Вторая, – поправил ее Теплов. – Это ты – радость моя…
– Ну ты даешь! – восхищенно сказала Лида и налила коньяк в стаканы. – И откуда ты такой взялся?! Новенький, что ли?
– Старенький, только из другой епархии. Ну, будь!
Они чокнулись и оба залпом выпили коньяк. Закусили шоколадом.
– Пообедаешь? – спросила Лида.
– А что у тебя есть?
– Борщ. Шницель венский…
Теплов вспомнил про голодного и трезвого Серегу Воронина, одиноко сидящего в гостиничном номере, и сказал:
– Жаль, но некогда. У тебя «Столичная» почем?
– Как и повсюду – девяносто семь центов пузырек.
– Повсюду – девять с половиной долларов.
– А ты туда не суйся. Приходи ко мне. Сколько тебе?
Теплов поставил на стойку буфета свой портфель, сказал:
– Давай, Лидуня, отгрузи мне штучек десять…
Лида критически осмотрела Серегин портфель:
– Ручка оторвется. Не выдержит твоя торба. Я под четыре пузыря пакет дам пластиковый, а шесть – в портфель. Еще чего надо? Колбаски там, или…
– Нет. Спасибо, Лидочка. Посчитай мне все – шоколад, коньячок, поддачу… Сколько я тебе обязан?
– Ладно, – ухмыльнулась Лида. – Клади пятнашку и забегай, если что… Уж больно ты мужик красивый! Если не торопишься – можем ко мне поехать, музычку послушаем. Мой как раз в Москву на неделю укатил…
– Я сегодня в Сан‑Франциско улетаю. Спасибо. Лидочка.
– Заглядывай. Будь здоров.
Спустился вниз с пакетом и тяжелым, не закрывающимся портфелем, из которого торчали горлышки «Столичной».
Прохоренко уважительно оценил количество водки, купленной Тепловым, пожал ему руку, пожелал счастливого пути.
Прости меня, Зоенька… Я тебя очень люблю.
До Сан‑Франциско летели почти шесть часов.
Вся советская делегация сидела в хвосте самолета. В воздухе вели себя более чем скромно. На весь перелет ушло всего три бутылки «Столичной». Очень неплохо выпил Лешка Баршай. Пару рюмочек преломил даже руководитель делегации – Народный… ну, и так далее…
Была искренне удивлена превосходным вкусом русской водки и шестидесятилетняя Соня Дурново – далекий потомок министра иностранных дел России до семнадцатого года. Не закусывая, она пила водку маленькими глоточками и одну рюмочку растянула часа на полтора.
Липовый представитель «Совэкспортфильма» Анатолий Викторович заказал у стюарда бокал красного вина и присоединился к общей гулянке.
Две рюмки выпила некрасивая и неожиданно превосходно говорящая по‑английски Ася Курмангалиева – юная режиссерша какой‑то среднеазиатской студии. Она сняла небольшой восхитительный фильм об огромной сторожевой собаке, которая в горах вместе со своими щенятами выкормила сироту‑ягненка.
В Америку этот «национальный кадр» сопровождал, конечно же, секретарь их местного Союза кинематографистов – бывший крупный партийный работник широкого масштаба, в прошлом – ответственный за все очистные сооружения республики.
«Интуристовская» Нина пить отказалась наотрез. Она сидела у окна и что‑то вязала, вязала, вязала. Наверное, ей ужасно не хотелось вынимать свой фантастический зад из уютного самолетного кресла, куда она при посадке втиснулась с невероятным трудом.
Часа через два все уже очень устали и разбрелись по своим местам. Вместе остались только четверо – Теплов, Воронин, Лешка Баршай и Анатолий Викторович со своим нескончаемым бокалом красного вина.
Лешка был пьян и слезлив. Хватал Теплова и Воронина за руки, тыкал пальцем в Анатолия Викторовича:
– Ребята! Мы же с вами были и в Варшаве, и в этом… Ну, как его? Вместе! Ну, объясните вы ему… Вы ж меня знаете! Объясните вы ему, едрена вошь, что я – потенциальный возвращенец!!! У меня же мама там! А он все время сопровождает меня! Я на минутку не могу здесь один остаться! Я понимаю, это его работа… Извините, Толя, что я о вас – в третьем лице. Но всему же есть предел! А я как‑никак прошу прощения, но человек творческий… Мне иногда нужно хоть полчаса побыть с собой наедине. Ну, нельзя же так! Лучше б я вообще никуда не поехал! День и ночь…
– День‑ночь, день‑ночь мы идем по Африке,
День‑ночь, день‑ночь все по той же Африке.
Только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог… –
спел Кирилл.
Воронин держал третью бутылку «Столичной» с остатками водки.
– Слышь, Толик… Ты не дрейфь, – грубовато произнес Серега, обращаясь к Анатолию Викторовичу. – Лешка у них не останется. Он из хорошей московской еврейской интеллигентной семьи. Он сам прекрасно понимает, что таких режиссеров, как мы с ним, у америкашек – раком до Москвы не переставить.
– Ну зачем вы так? – огорчился Анатолий Викторович. – Ваши фильмы были отобраны их фестивальной комиссией, а это значит…
– Да ни хера это не значит, – сказал Кирилл Теплов. – Мы, русские, для них – экзотика, Анатолий Викторович. Не более. Вот им и занятно посмотреть, как это можно снимать приличные картинки в условиях тотальной… Как бы это вам помягче сказать? Разлей остатки, Серега!
В Сан‑Франциско их поселили в самом центре, в каком‑то очень занятном «Отеле морских пехотинцев». Кажется, у него было еще какое‑то название, но Кирилл Петрович уже и не помнил. А карточку отеля потерял сразу же, как только ему вручили ее вместе с ключами от номера.
Весь приемный холл и все номера клиентов были увешаны компасами, штурвалами, рындами, фотографиями героев прошлых лет и войн, изображениями десантных судов, образцами морских узлов, моделями военных катеров и разной атрибутикой яхт‑клубов и всяких суровых военно‑морских публичных учреждений…
Все было по‑флотски чистенько, очень уютно и предельно вежливо.
Да и сам этот превосходно организованный фестиваль был редчайшим явлением среди тучи международных кинофестивалей, в конечном итоге превращавшихся в политизированно‑коммерческое состязание художественного кино разных стран с несовпадающими идеологиями…
Редчайшим – потому что документальные ленты, а уж тем паче – научно‑популярные всегда стояли за обочиной «художественного» кинематографа. Даже самые лучшие документальные образцы никогда не пользовались такой популярностью и такими доходами, как средненький, но кассовый фильмик о смелых ковбоях, благородных сыщиках и роковых красотках в мелодрамах далекого псевдоисторического прошлого с современными дамскими прическами…
Фестиваль документальных фильмов в Сан‑Франциско проходил сразу в двух местах – в очень популярном кинотеатре «Кабуки», – туда продавали билеты, и там шли просто все фильмы из всех стран.
А для заседания жюри и просмотра картин, выставленных на конкурс, был предоставлен старый кинотеатр «Кастро» – почти на скрещении Маркет‑стрит и Касгро‑стрит, в известнейшем клубном месте сборищ всех педерастов и лесбиянок Сан‑Франциско и его окрестностей.
…Это был триумф советского документального кинематографа!
Все три приза были присуждены русским фильмам. Первый приз получили «Уссурийцы» – картина о тигроловах, сделанная Серегой Ворониным и Кириллом Тепловым. Второй приз – Ася Курмангалиева со своим среднеазиатским фильмом о любви большой собаки к маленькому ягненку, и Третий приз получила картина Лешки Баршая «Докер»!
– Я бы места распределил так, – сказал сильно нетрезвый Серега Воронин. – Первый приз – Аське… В такой опасной теме проще пареной репы свалиться в пошлую слюнтяйскую патоку и сделать из этого матерьяла сентиментальное, душещипательное варево. А девка сумела очень иронично и подлинно философски узреть близость несовместимого и…
Замолчал на три секунды и удивленно добавил:
– Черт побери! Из этой фразы мне уже никогда не выпутаться… Второй приз – Лешке. Знали б они русский! А то – титры. Говно это, а не перевод! И Третий приз – наш. За новый прием в документальной кинодраматургии – автор сценария все время в кадре… Теперь все будут думать, что в перерывах между съемками русские кинематографисты ходят в тайгу за тиграми, а в средней полосе нашей необъятной – на медведя с рогатиной.
В «Уссурийцах», фильме о профессиональных тигроловах, Теплов волей‑неволей действительно оказался в каждом кадре.
Дело в том, что на отлов живого огромного тигра весом килограммов в триста – триста тридцать в морозную и заснеженную уссурийскую тайгу на месяц, на полтора – это уж как повезет… – должны были отправиться вшестером. Четверо настоящих тигроловов – Иннокентий Малых, его брат – Василий Малых и два здоровенных сына Иннокентия. Двадцатилетний Вовка и двадцатитрехлетний Колька. А с ними – режиссер‑оператор Сергей Воронин и сценарист – Кирилл Теплов.
Но в последний момент, буквально за три дня до выхода в тайгу, выяснилось, что за тигром, да еще месяца на полтора, брат Иннокентия – сорокалетний Васька идти в тайгу не может.
Ему срочно нужно было начинать лечить какой‑то невероятной силы и явно не советского происхождения, как сказал доктор, гонконгский триппер!
Неожиданно для самого себя Василий Малых привез этот невиданный триппер в Уссурийск из Владивостока, куда недавно был командирован на закупы продовольствия для всей семьи. В Уссурийске жрать было нечего, а чтобы идти за тигром в тайгу, надо хорошо питаться. А то еще неизвестно, кто кого поймает. Ты – тигра или он – тебя.
У Василия же во Владивостоке были свои продовольственно‑половые связи – он уже давно и успешно, правда, нечастыми наездами, удовлетворял сексуальные потребности директора небольшого магазинчика «Продукты» – верной жены не очень крупного военно‑морского начальника, который постоянно находился в суровом море на страже рубежей Союза Советских Социалистических Республик.
– Надо так надо. Иди лечись, ебарь кошачий, – сказал старший Малых.
Оглядел рослого и крепкого Кирилла Теплова и спокойно сказал:
– Будешь амбалить за Ваську. Нам троим не управиться. Если захомутаем полосатого, его вчетвером на своем горбу километров пятьдесят тащить придется. На волокуше – нельзя. Шерсть подпортим. Потом его ни один зоопарк не возьмет. А нам с него – жить до следующей зимы.
Все было в тайге за эти полтора месяца.
И мат иногда стоял такой, что если бы тигр‑уссуриец, или, как его еще называют – «Амурский тигр», понял бы смысл выражений, произносимых Иннокентием Малых, он сам бы упал в глубокую яму‑ловушку уже в бессознательном обморочном состоянии. И не потребовалось бы в него стрелять снотворной пулей.
И работа адовая… и снег глубокий… и мороз жесточайший…
И ночевки на еловом «лапнике» с обогревом из двух толстых срубленных стволов сухостоя метра по четыре. Укладываешь их «в козлы» друг на друга с небольшим просветом. А в просвет плотно напихиваешь подснежный сухой мох, валежник. Поджигаешь. И тлеет мох между бревнами. А с ним вместе тлеют и два сухостойных бревна, лежащие друг на друге. И жар от них такой, что впору и до кальсон раздеться! И тигр не подойдет. Трусит.
И никому никаких поблажек! Ты пошел за тигром – изволь вкалывать. А кем ты был неделю назад – кинорежиссером или сценаристом, и у тебя своих кинозабот полон рот, – это ничего не значит. Две камеры, пленка, аккумуляторы, кофры с оптикой и даже маленький бензиновый движок для зарядки аккумуляторов – никого, кроме тебя, не касаются!
Помни одно: ты охотишься на тигра, но и тигр охотится на тебя. И делает это иногда лучше, чем ты…
Не хочешь, чтобы в свою последнюю секунду ты услышал бы только хруст собственных шейных позвонков, когда три центнера стальных мышц и десятисантиметровых когтей на тебя прыгнут сзади, слушай, что тебе приказывает старшой группы – Иннокентий Малых. И никакой такой самодеятельности! С тигром шутки плохи. А что от него пахнет до рвоты, так не вороти морду – это от них всегда так пахнет.
Это денежки пахнут, на которые вся семья целый год будет жить до следующего тигра.
Дата добавления: 2019-02-12; просмотров: 160; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!