РУСЬ ПЕРВОНАЧАЛЬНАЯ (IX -- СЕРЕДИНА X ВЕКА) 5 страница



 

УКРЕПЛЕНИЕ ДЕРЖАВЫ

 

 

Первые полтора столетия исторической жизни Киевской Руси известны нам

по скупым намекам источников, требующим пристального внимания и

осторожности. Из суммы намеков и осмыслений выявляется все же процесс

сложения государственности и государства.

Государственность, классовые отношения, окняжение земли началось еще на

уровне племенных союзов, то есть приблизительно в полутора десятках

отдельных центров. Примером может служить племенной союз вятичей на Оке,

где, по данным восточных географов, существовали князья ("главы" племен) и

верховный князь союза ("глава глав"), соответствующий "светлому князю"

договора 911 года. Ежегодный объезд подвластных племен и сбор повинностей

("приношений") -- это уже оформленные узаконенные отношения господства и

подчинения, осуществление реальной власти "светлого князя", окруженного

конной дружиной в "превосходных кольчугах". Источником сведений о том, что

делалось внутри "страны Вантит", являлась, как предполагают, "анонимная

записка" середины IX века.

Данные об отдаленном (и не самом передовом) союзе вятических племен мы

вправе экстраполировать на все остальные известные нам союзы славянских,

литовско-латышских и финских племен Восточной Европы с теми или иными

локальными поправками относительно темпа и хронологии общего процесса

первичной феодализации.

Одновременно с этим повсеместным процессом превращения союзов племен

как высшей формы первобытного общества в первичные феодальные организмы шел

процесс интеграции союзов, несравненно ускорявший историческое развитие.

Объединение племенных союзов кое-где могло быть добровольным (например, в

зоне кочевнических набегов), но зачастую осуществлялось и прямой силой.

Центром интеграции вполне естественно и закономерно стал Русский союз

племен, объединивший уже в VI веке нашей эры собственно Русь, полян и

северян. К IX веку он распространил свою власть на союзы древлян,

дреговичей, волынян (?), полочан.

Однако политические границы Киевской Руси, "союза союзов" племен, были

очень изменчивы: то один, то другой союз выходил из повиновения, отстаивал

свою суверенность. На протяжении целого столетия Киеву приходилось вести

повторные войны с землями древлян, уличей, тиверцев, радимичей, вятичей,

волынян. Местная племенная феодализирующаяся знать противостояла киевским

дружинам и, как мы видели на примере древлянских князей, могла объединить

народные массы против киевских дружин (945 год). Феодальная иерархия

"всякого княжья" складывалась в Киевской Руси не столько путем пожалований,

сколько путем вовлечения племенной знати в общий процесс.

Первым общегосударственным мероприятием, превосходящим по своей

масштабности все внутриплеменные дела местных князей, было полюдье. Недаром

это русское слово вошло и в язык греческого цесаря, и в язык скандинавских

саг. Полгода в году киевский князь и его дружины посвящали объезду огромной

территории ряда племенных союзов, проделывая путь около 1500 километров, а

во вторую, летнюю, половину года организовывали грандиозные военно-торговые

экспедиции, везшие результаты полюдья по Русскому морю в Болгарию и Византию

в одном направлении и на Каспий -- в другом. Во втором случае русские

сухопутные караваны достигали Багдада и даже Балха по пути в Индию.

Систематические ежегодные экспедиции в Византию и Халифат сквозь степи,

занятые воинственными хазарами, мадьярами и печенегами, требовали сложной и

громоздкой системы осуществления. На Черном море появилась такая мощная

база, как озерно-морской "остров русов" в Добрудже и гирлах Дуная ("дунайцы"

русских летописей).

В ряде экспедиций, возможно, принимали участие наемные отряды варягов,

но это приводило и к внутренним трениям (дружина Игоря и варяги Свенельда),

и к серьезным внешним осложнениям. Десятки лет русские высаживались на любом

берегу "Хорезмийского" ("Хвалынского", Каспийского) моря и вели мирный торг,

а в самом начале X века, когда Киевом владел Олег, "русы" (в данном случае,

очевидно, варяги русской службы) произвели ряд жестоких и бессмысленных

нападений на жителей каспийского побережья.

Военная сила Киева и порождаемое ею внешнеполитическое могущество,

закрепленное договорами с империей, импонировали "всякому княжью" отдаленных

племен, получавшему под покровительством Киева возможность приобщения к

мировой торговле, и частично ослабляли сепаратизм местной знати. Так

обстояло дело к середине X века, когда в результате хищнических поборов

сверх тарифицированной дани князь Игорь Киевский был взят в плен древлянами

и казнен ими. Главой государства, регентшей при малолетнем Святославе, стала

вдова Игоря Ольга, псковитянка родом.

В летописи, завершенной еще в конце X века, содержится много сказаний,

облеченных в эпическую форму, о трех поколениях киевских князей: Игоре и его

жене Ольге, их сыне Святославе и внуке Владимире, которого церковники

называли святым, а народ воспел как защитника Руси.

Первым действием княгини Ольги была месть древлянам за убийство мужа,

месть, которой она придала государственно-ритуальный характер. Впрочем, этот

раздел летописи настолько пронизан духом эпических сказаний, что, может

быть, отражает не историческую реальность, а желательную форму

былины-назидания. По этому сказанию события происходили так: древляне

послали в Киев на ладьях (по Тетереву и Днепру) посольство, которое

неожиданно сделало предложение молодой вдове стать женой древлянского князя

Мала. "Послала нас Древлянская земля сказать тебе: мужа твоего убили потому,

что был он словно волк, восхыщая и грабя, а наши князья хороши, так как они

хорошо управили Древлянскую землю. Выходи замуж за нашего князя Мала!"

Автор сказания построил его на контрастах: сначала древляне убивают

главу государства, а затем устраивают сватовство. В дальнейшем игра на

контрастах продолжается. Ольга дает послам коварный совет потребовать, чтобы

их несли к княгине в ладье. Доверчивые древляне принарядились и, сидя в

ладье, позволили нести себя к каменному терему Ольги. А на княжьем дворе

была заранее вырыта яма, в которую ввергли послов и живыми закопали в землю.

В Древлянскую землю Ольга отправила гонцов, которые передали древлянам

(ничего не знавшим о расправе с первым посольством), что княгиня согласна на

брак и просит прислать за ней почетное посольство из "нарочитых мужей", так

как иначе киевляне не отпустят ее из Киева. Древляне "избьраша лучьшая мужа,

иже дьржаху Деревьску землю". Новым послам Ольга предложила по русскому

обычаю (в сказках: "гостя в баньку сведи, накорми, напои -- потом речи

веди") вымыться в бане. Здесь древлянских послов заперли, баню подожгли, "и

ту изгореша вьси".

Обе формы мести воспроизводят тогдашние погребальные обряды:

путешественников,  умерших в дороге, хоронили в ладьях; обычным видом

погребения было сожжение в небольшом домике. Следующей стадией погребального

обряда была насыпка над ладьей или над спаленной домовиной огромной

курганной насы-ПИ) и завершала все это тризна и погребальный пир.

Сказание о мести вдовы Игоря было создано как антитеза неслыханному

факту убийства великого князя во время полюдья. Автор сказания, во-первых,

установил отступление от обычной нормы дани, во-вторых, указал на причину

такого отступления -- непомерную роскошь варяжских наемников и зависть

русских дружин.

В третьей, главной части своего сказания автор использует для

устрашения своевольных древлян, поднявших руку на "кагана Руси", языческую

погребальную символику: приплывшие послы зарыты в ладье на глазах

насмехающейся над ними Ольги. Второе знатное посольство сожжено.

Для заключительной части погребального обряда -- насыпки кургана --

княгиня Ольга едет сама в Древлянскую землю. Автор сказания и здесь верен

себе, своей любви к контрастам: когда объявляется воля княгини, то слушатели

сказания воспринимают все буквально, так, как предназначено для древлян, не

подозревая коварства и жестокости истинного замысла, который раскрывается в

конце каждого эпизода.

Княгиня едет к древлянам "да поплачюся над гробъмь его (Игоря)". Там

Ольга "повеле съесути (насыпать) могилу велику и яко съсъпоша -- повеле

тризну творить". Тризна -- это воинские игры, состязания в честь умершего

полководца. После тризны начался поминальный пир, завершившийся, "яко

упишася древляне", тем, что киевские дружинники изрубили пьяных древлян "и

исекоша их 5000".

Трудно ручаться за достоверность всех деталей, занесенных в летопись,

но совершенно неправдоподобно выглядит неведение древлян о том, что

происходило в Киеве. Древлянская земля очень близко подходила с запада к

Киеву (1--2 дня пути), и всенародное сожжение посольства в центре столицы

никак не могло остаться тайным.

Неведение древлян -- литературный прием, необходимый для связи

отдельных звеньев задуманного рассказа. Вероятно, смерть великого князя в

полюдье была как-то отомщена киевлянами, но "сказание о мести Ольги", как

условно можно назвать  этот рассказ, -- не отражение реальных событий, а

устрашающее эпическое произведение, созданное в интересах киевской монархии.

Язычник-киевлянин не мог еще сказать "взявший меч от меча и погибнет", и он

создал страшную картину мести, используя языческую символику погребального

костра и поминок.

Заключительный эпизод сказания связан с реальной осадой древлянского

города Искоростеня (современный Коростень) Ольгой. Целый год киевские войска

осаждали город, под которым был убит Игорь, но искоростенцы не сдавались,

опасаясь мести. Ольга и здесь поступила, с точки зрения средневекового

поэта, мудро -- она заявила горожанам: "а уже не хощю мыцати [мстить], но

хощю дань имати по малу и съмиривъшися с вами, пойду опять [назад, вспять]".

В замысле малой дани снова сказалось возводимое в степень мудрости коварство

киевской княгини: "аз бо не хощю тяжькы дани возложити, якоже мужь мой, но

сего прошю у вас мала... дадите ми от двора по три голуби, да по три

воробие".

Искоростенцы  обрадовались небывалой и действительно легчайшей дани.

Ольга же, получив птиц, приказала привязать кусочки серы к каждой птице и

вечером, в сумерки, сера была подожжена и голуби и воробьи отпущены в свои

гнезда в голубятни и под застрехи.

Город запылал. Горели клети, башни, спальные помещения "и не бе двора,

идеже не горяше...". Люди побежали из города и были или избиты, или обращены

в рабство. Два умертвленных посольства древлянской знати, 5 тысяч древлян,

убитых у кургана Игоря, и сожженный дотла мятежный город -- таков итог

борьбы древлян с Киевом.

Автор "Сказания о мести" воздействовал примитивными художественными

средствами на примитивное, полупервобытное сознание своих современников, и к

мечам киевских дружинников он присоединил идеологическое оружие, заставляя

своих слушателей поверить в мудрость и непобедимость киевского княжеского

дома. Обман, коварство, непревзойденная жестокость главной героини сказания,

очевидно, не выходили из рамок морали того времени. Они не осуждаются, а

напротив, прославляются как свойства и преимущества высшего мудрого

существа.

В этом отношении "Сказание о мести" является исключительно интересным

литературно-политическим произведением, первым целенаправленным

(первоначально, вероятно, устным) сказом о силе Киева. Включение сказания в

летопись при внуке Ольги Владимире показывает ценность его для официального

государственного летописания.

Спустя полтора столетия летописец конца XI века обратился к эпохе

княгини Ольги и ее сына Святослава как к некоему политическому идеалу. Он

был недоволен современным ему положением (время Всеволода Ярославича), когда

княжеские тиуны "грабили и продавали людей". Летописец (киево-печерский

игумен?) вспоминает давние героические времена, когда "кънязи и не събирааху

мънога имения, ни творимых вир [ложных штрафов], ни продажь въскладааху на

люди, но оже будяше правая вира -- и ту възьма, даяше дружине на оружие. А

дружина его кормяхуся, воююще иные страны".

Автор в своем предисловии к историческому труду обращается к читателям:

"Приклоните ушеса ваша разумьно, како быша древьнии кънязи и мужие их и како

обарааху [обороняли] Русскыя земля и иные страны примаху под ся". Если в

военном отношении идеал этого летописца-социолога -- князь Святослав, то в

отношении внутреннего устройства Руси -- очевидно, Ольга, так как сразу же

вслед за "Сказанием о мести" в летопись внесены сведения о новшествах,

введенных княгиней. Месть местью, а государству нужен был порядок и

регламентация повинностей, которая придавала бы законность ежегодным

поборам:

 

"И иде Ольга по Деревьстей земли с сынъм своимь и с дружиною,

уставляющи уставы и урокы. И суть становища ея и ловища..." "В лето 6455

(947) иде Ольга Новугороду и устави по Мъсте погосты и дани и по Лузе оброкы

и дани. И ловища ея суть по вьсеи земли и знамения и места и погосты. И сани

ея стоять в Пльскове и до сего дьне. И по Дънепру перевесища и по Десне. И

есть село ея Ольжичи и доселе".

 

Летопись сохранила нам драгоценнейшие сведения об организации

княжеского домениального хозяйства середины X века. Здесь все время

подчеркивается владельческий характер установлений Ольги: "ее становища",

"ее ловища", "ее знамения", "ее город Вышгород", "ее село". То, что сообщено

в этой летописной статье, совершенно не противоречит тому большому полюдью

киевских князей, о котором шла речь выше. То полюдье, по-видимому, шло

большим кольцом по Днепру до Смоленска и далее вниз по Десне; о нем здесь

нет речи. Днепра и Десны касаются только "перевесища", то есть огромные сети

на птиц, связанные с княжеским застольем и, по всей вероятности,

географически охватывающие девственный угол между Днепром и Десной, в

вершине которого стоял княжеский Вышгород.

В побежденной Древлянской земле установлен порядок, возложена тяжкая

дань (две трети на Киев, треть на Вышгород). Определены повинности --

"уроки" и "уставы", под которыми следует понимать судебные пошлины и поборы.

В интересах безопасности предстоящего взимания дани Ольга устанавливает свои

становища, опорные пункты полюдья. Кроме того, определяются границы

княжеских охотничьих угодий -- "ловищ", за нарушение которых три десятка лет

спустя внук Ольги убил варяга Люта Свенельдича. Как видим, здесь уже

обозначается тот каркас княжеского домена, который столетием позже оформится

на страницах "Русской Правды".

Обширные домениальные владения указаны на севере (за пределами большого

полюдья), в Новгородской земле. Здесь Ольга устанавливает дани и оброки на

запад (по Луге) и на восток (по Мете) от Новгорода. На Мете, являвшейся

важной торговой магистралью, связывающей балтийский бассейн с каспийским,

Цль'мень___ и Волхов с Верхней Волгой, Ольга ставит погосты. Мета выделена

особо, очевидно, в силу этого своего исключительного положения, но тут же

добавлено, что погосты ставились по всей (подразумевается Новгородской)

земле. Кроме погостов перечислены основные промысловые угодья, дававшие

"мед, воск и скору": "знамения" (знаменные борти), "ловища" (охотничьи

угодья) и "места", возможно означавшие главные рыболовные места. Для

осуществления всех нововведений (или дополнений) Ольги необходимо было

произвести размежевание угодий, охрану границ заказников и назначить

соответствующую прислугу для их систематического использования.

Самым интересным в перечне мероприятий княгини является упоминание об

организации становищ и погостов. Становища указаны в связи с Древлянской

землей, где и ранее происходило полюдье. Возможно, что при Игоре киевские

дружины пользовались в качестве станов городами и городками местных

древлянских князей (вроде Овруча, Малина, Искоростеня) и не строили своих

собственных опорных пунктов в Деревской земле. Конфликт с местной знатью и

"древлянское восстание" потребовали новых отношений. Потребовалось

строительство своих становищ для безопасности будущих полюдий. И Ольга их

создала.

На севере, за пределами большого полюдья, за землей кривичей, в

Новгородской земле, киевская княгиня не только отбирает на себя

хозяйственные угодья, но и организует сеть погостов-острогов, придающую

устойчивость ее домениальным владениям на севере, в тысяче километров от

Киева.

Различие между становищем и погостом было, надо думать, не слишком

велико. Становище раз в год принимало самого князя и значительную массу его

воинов, слуг, ездовых, гонцов, исчислявшуюся, вероятно, многими сотнями

людей и коней. Поскольку полюдье проводилось зимой, то в становище должны

были быть теплые помещения и запасы фуража и продовольствия. Фортификация

становища могла быть не очень значительной, так как само полюдье

представляло собой грозную военную силу. Оборонительные стены нужны были

только в том случае, если в становище до какого-то срока хранилась часть

собранной дани.

Погост, удаленный от Киева на 1--2 месяца пути, представлял собой

микроскопический феодальный организм, внедренный княжеской властью в гущу

крестьянских "весей" (сел) и "вервей" (общин). Там должны были быть все те

хозяйственные элементы, которые требовались и в становище, но следует

учесть, что погост был больше оторван от княжеского центра, больше

предоставлен сам себе, чем становища на пути полюдья.

Полюдье устрашало окрестное население; ежегодный наезд всего княжьего

двора был гарантией безопасности, чего не было у погоста: подъездные,

данники, емцы, вирники, посещавшие погост, тоже были, конечно, вооруженными

людьми, но далеко не столь многочисленными, как участники полюдья. В силу

этого погост должен был быть некой крепостицей, острожком со своим

постоянным гарнизоном.


Дата добавления: 2019-01-14; просмотров: 140; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:






Мы поможем в написании ваших работ!