Ирина Скидневская, Юлия Мальт

Господин Хансен, который переплыл море, и его дети

 

В Осло Камилла улетела самолетом, обратно решила вернуться поездом, хотела в который раз полюбоваться яркими снегами Хардангервидды под огромным синим небом.

Поезд выскочил из туннеля, серебро замерзшей речки на миг ослепило, а затем словно воздуха стало больше – от всего голубого и белого. Этот ландшафт никогда не наскучит, столько действа в этих безбрежных снегах. Облака, притворяясь сугробами, меняют до неузнаваемости знакомые долины; снятые ветром со скал завесы тончайшей снежной пудры сверкают над пропастями, а вон там, вдалеке, цепочка крошечных лыжников старательно чертит две параллельные линии через гигантское девственное плато. После Финсе мистерия гор набрала полную силу, но приближение к дому всколыхнуло мысли о Томасе, об их жизни вдвоем.

Они были знакомы с детства. Однажды ее старший брат привел в дом светловолосого подростка с такими же, как у нее, серыми глазами. «Это Томас Хансен, – сказал брат. – Он приехал из деревни. У него в семье все утонули, и теперь он живет у бабки». Все утонули — в этом была какая-то тайна и сладкий ужас, которые делали Томаса Хансена героем в глазах друзей и школьных товарищей. Все утонули, значит, некому расспрашивать об уроках, заставлять надевать ненавистный костюм, когда в воскресенье семья отправляется в гости, – ведь бабушка старенькая и наверняка не будет такой занудой, как родители.

Правда, Томас не нуждался в послаблениях со стороны учителей, на какие вполне мог рассчитывать круглый сирота, – он был необыкновенно одарен, учился легко, блестяще сдавал все экзамены, и это был еще один повод для всеобщей зависти. Зависть эта, впрочем, вылилась только в присказку, которая прилипла к его фамилии: «который утонул в море». Постепенно ею стали пользоваться все. «Какой Хансен, у которого ротвейлер?» – «Да нет! Который утонул в море». Что же касается Камиллы, то она все альбомы изрисовала его портретами. Когда он приходил к брату, она, забившись в какой-нибудь уголок и мучительно краснея, если взгляд его вдруг падал на нее, мечтала скорей повзрослеть и выйти за него замуж.

Вряд ли он замечал ее, ребенка. Они росли в близких, но параллельных мирах, которые разошлись в его восемнадцать и ее пятнадцать самым жестоким для Камиллы образом: дальний-предальний родственник Томаса, дядя, как он его называл, известный офтальмолог, забрал Томаса в Осло. Там Томас успешно закончил медицинский факультет университета и разбил не одно девичье сердце. А Камилла за годы разлуки выучилась в местной Художественной Академии писать маслом картины и сделала аборт от подающего надежды мариниста, после чего не могла иметь детей. Художник, причина несчастья, куда-то быстро испарился.

Томас вернулся из Осло, приняв приглашение участвовать в проекте, касающемся перспективной темы в анестезиологии и хирургии, и одновременно практиковать в университетской клинике в отделении реанимации. Он был полон надежд и амбиций, его честолюбивые планы надежно подкреплялись знаниями, умом и так необходимым в науке чутьем экспериментатора. Все смотрели на Томаса как на будущее медицинское светило, начавшее величественное шествие по небосводу науки, a он благосклонно принимал восхищение – привык к нему с детства.

Когда они случайно встретились на одной вечеринке, выяснилось, что оба любят разгрызать семечки от яблок. Во вторую встречу вечно занятой Томас обратил внимание на то, что Камилла необыкновенно красива, танцует просто изумительно и пользуется грандиозным успехом у мужчин. Они стали встречаться почти каждый день, много разговаривать, гулять по окрестным горам, обсуждать любимые книги и фильмы. Он ничего не понимал в живописи, она – в медицине, но обоих это устраивало. Впрочем, он сумел ее удивить, играючи вторгшись на ее территорию. Она показала ему несколько базовых живописных приемов, и он почти шутя написал ее портрет. Правда, из-за острой нехватки времени этим его увлечение живописью закончилось. Но Камилла лишний раз убедилась в том, что талантливый человек талантлив во многом.

Однажды во время традиционного предрождественского праздника в университете к ним подошел приятель Томаса и шутливо поприветствовал его, назвав «тем самым Хансеном, который утонул в море». Камилла поправила: «Нет, он Хансен, который переплыл море». На следующий день Томас сделал ей предложение. Свадьбу сыграли быстро, на Пасху, в высокогорном отеле, предпочтя толпам малознакомых гостей праздник в тесном дружеском кругу и горнолыжные радости.

Камилла поднялась, прошла в конец вагона, налила себе еще кофе из большого термоса на столике в углу, снова откинулась на прохладную спинку пассажирского кресла. Благодарность за то, что имеешь, – непременное условие счастья, она была благодарна за многое: за то, что родилась в удивительном месте, за умение всюду видеть прекрасное и переносить его кистью на холст. За чудесных и мудрых родителей, за их с братом безоблачное детство. За добрый и родной дом над фьордом, за шум сада и пение птиц за окном. И за любимого мужа – ее первую любовь, щедрый ответ на ее страстные молитвы. Все сбылось, все так, как мечталось: работа, что приносит счастье, любовь, красота и здоровье, поездки в далекие страны. Все хорошо. И все же оставалась неопределенная, едва ощутимая тревога. Томас всегда страстно отдавался учебе, работе, в этом году защитил докторскую, но в последнее время он как одержимый. Он словно не видит ничего вокруг себя. И это его открытие… Лучше бы его никогда не было.

 

В конце февраля северный город жил предчувствием весны, запахи талого снега и первых цветов смешались с морским юго-западным ветром. Tут и там с балконов и из открытых окон доносились звуки вечеринок, а в уличных кафе вдоль набережной, укутавшись в толстые пледы, сидели первые вестники предстоящего туристического паломничества – японцы.

Томас, выбираясь из пробки, опоздал на двадцать минут, потом, сильно нервничая, искал место для парковки. Он выбежал на пустой перрон, держа в одной руке серебристый кейс, с которым никогда не расставался, а в другой – букет так называемых «пламенеющих роз», любимых цветов Камиллы. Они выглядели как живой огонь со всеми его оттенками оранжевого и красного.

Камилла стояла вдали, спиной к нему, в чудесном ярко-синем пальто с круглым черным воротником из искусственного меха, которое так ему нравилось. Слегка откинув назад голову, она смотрела в противоположную сторону, на горы. Налетавший под крышу вокзала ветер развевал длинные черные волосы, прямые и блестящие, у ног стояла дорожная сумка на колесиках. Улыбаясь, Томас легко зашагал по бетонным плитам.

Она всегда знала, как нужно поступить. Другая начала бы метаться, испуганно спрашивать в трубку: «Ты где? С тобой все в порядке? Дела?! А я так волнуюсь… Стою здесь, как дура… Вечно ты опаздываешь!» Ничего этого не было. Она ждала его на холодном перроне (почему на вокзалах всегда так дует?). Его белокожая фея с нежным лицом стояла твердо, как скала. За это он любил ее больше всего – за мягкость и доброту, странным образом сочетавшиеся с сильным характером и здравым смыслом. Она знала: не нужно уходить с перрона, это только все запутает, ведь Томас, который почему-то плохо ориентировался в общественных местах, пришел бы за нею сюда… Умница. Она была стопроцентной умницей. Легко к нему приспосабливалась, понимала с полуслова.

Они были женаты шестой год. По дороге на вокзал он думал об этом. Землетрясения измен расшатывали семейные пары, с которыми они были дружны; идеалы любви и верности рушились, как древние осажденные города, под грохот бьющейся посуды подводились безрадостные итоги. А они с Камиллой едва ли насчитали бы пять серьезных размолвок. Ему казалось, это всех раздражает. Но в прошлом году знойный ветер Содома и Гоморры пронесся и над их уютным семейным гнездышком. В течение целой недели он самым животным образом наслаждался в своем кабинете обществом пухленькой двадцатидвухлетней лаборантки. Навязав Камилле личную встречу, та в гадких подробностях поведала о жарких вечерах с профессором Хансеном под высокими университетскими сводами. И после всего этого – ни упрека, ни истерик. Камилла исчезла из дома, забрав незаконченную картину и чемодан с куклами, которых мастерила для частных коллекций.

Он не знал, что ему делать. Взял на работе отгулы, лежал одетым на их большой кровати и бессмысленно смотрел телевизор с выключенным звуком, потому что у него дико трещала голова. На прикроватной тумбочке стояла так и не распечатанная бутылка любимого напитка Джеймса Бонда, мартини. Несколько раз звонила лаборантка. Он смог только сказать: «Ты… ты…» – из остального вышли булькающие звуки, будто он шел ко дну. Это было к месту, ведь теперь он действительно был Хансеном из их родового проклятия, Хансеном, который утонул в море.

На третий день приехал Трим, его школьный приятель, у него была бензозаправка и четверо детей от разных жен. Томас лежал на кровати небритый, в мятой одежде. «Ты ей звонил?» – «Кому? – тупо переспросил Томас. – Лаборантке?» – «Слушай, гений, будущий лауреат Нобелевской премии, – сказал Трим, отобрав у него пульт от телевизора. – Ты хоть немного соображаешь? Или совсем дурак? Вставай, дубина. Иди в душ, приведи себя в порядок. А потом сразу к ней».

Начались унизительные визиты к друзьям, пьяные слезы и просьбы дать ее новый адрес. Теперь его понимали лучше, чем когда он был просто «гением, мужем Камиллы». Через полгода она вернулась, согласившись с формулировкой «Временно сошел с ума», но он не любил вспоминать, чего ему это стоило. В его тогдашнем тоскливом, убийственном одиночестве был один положительный момент. Он в этом взвинченном состоянии очень много, взахлеб, почти истерично, работал. Вывел несколько перспективных формул, сделал массу проб… Когда она вернулась, он вплотную приблизился к своему открытию. Все к лучшему, да, определенно, все к лучшему в этом лучшем из миров.

…Он подошел сзади, прижался, чтобы почувствовать ее тело, по которому уже соскучился, и, выставив вперед правую руку с букетом, уткнулся лицом в шелковистые волосы, вдохнул запахи духов и ветра. В носу защекотало, он чихнул. Камилла тихонько засмеялась, подхватывая возникшие перед нею цветы.

– Это вы? Господин Хансен, который переплыл море? – Голос у нее всегда был низким, но сейчас в нем проскальзывали хрипловатые нотки, которые так волновали его в постели. Им овладело нетерпение.

– Да-да, это он! – дурашливо пробасил Томас.

Она подставила губы для поцелуя, он торопливо прижался к ним. Помада была карамельно-сладкой, губы ледяными. Его огорчил ее усталый вид, глубокие тени под серыми подведенными глазами. Лицо на холоде не покраснело, напротив, стало еще белее. – Прости, Милла, я опоздал… Замерзла?

– Немного простудилась в Осло.

Проклиная свое опоздание, он выругался про себя.

Пока они шли к припаркованной машине, Томас дважды намеренно отстал, завозившись с ее сумкой, – исподтишка разглядывал Камиллу. Если в одежде появилось что-то новое, значит, она продала картину. Такая у них была игра. Как художница, она любила символы, хотела, чтобы он разгадывал всякие сложные метафоры. Нет, никаких изменений он не заметил. Когда она уезжала, на ней было это синее кашемировое пальто ниже колен, расширенное от талии, с черным лакированным пояском, та же сумочка через плечо, черные брючки, обувь на платформе. Какая смешная мода этой осенью – все носят коровьи копыта…

– Господин Хансен, у меня спина дымится от ваших взглядов, – сказала Камилла. Он чувствовал, что она улыбается.

– До сих пор не понимаю, как я сумел подцепить такую красотку…

– Я тоже, профессор. Выбор у вас был огромный.

С недавних пор он остерегался шутить на эту тему и перевел разговор на ее поездку. Но и Камилле не хотелось вспоминать, у нее, похоже, совсем разболелась голова, она спросила про работу. Все хорошо, ответил он, просто отлично, три успешных, м-м, реанимации за эту неделю. И быстро взглянул на нее, пока засовывал сумку в багажник. Ему не до споров. Если честно, он не хотел сейчас ни о чем не думать, не говорить. Ни о чем, кроме секса. В конце концов, они не виделись больше недели.

Они сели в машину.

– Я скучал по тебе, – с намеком сказал он, поворачивая ключ.

Машина завелась, неожиданно громко заиграло радио, страстно заныли скрипки. «Бесаме, бесаме мучо… Целуй меня, целуй меня крепче…» Камилла болезненно поморщилась, Томас убавил звук.

– Три случая? Ты с ума сошел, Томас. Это пахнет тюрьмой. Применение неразрешенного… даже непроверенного препарата. Если ты не остановишься…

Он перебил:

– Это пахнет «нобелевкой», и я не остановлюсь.

– Я не сомневаюсь, что ты ее достоин, но ты должен объявить о своем открытии. Чем скорее, тем лучше.

– Я должен все хорошо проверить, убедиться в стойкости эффекта. И, если хочешь, мое открытие выстрадано, я слишком много над ним работал, чтобы кому-то подарить.

Формально Томас был прав, но у Камиллы заныло в груди. Он тянул с объявлением об открытии. Что-то тут было не так.

– Берг делал намеки? Предлагал сотрудничество? – спросила она. Леон Берг был руководителем проекта, в котором работал Томас. – Он что-то понял?!

– Пока речь идет о комбинированном способе реанимации…

– Комбинированном?

– Я рассказывал об этом у Джобина, когда мы праздновали защиту его докторской, – сдерживая внезапно нахлынувшее раздражение, сказал Томас. – Ты там была.

Томас затронул больную тему. Камилла замолчала. Джобин славный парень, талантливый, такой же, как Томас, и подруга у него замечательная, оба умеют радоваться жизни и красиво отдыхать. Но разговоры врачей, само собой, крутятся вокруг непонятных ей тем. На вечеринках Камилла нередко чувствовала себя не в своей тарелке. Художница, жена ученого…

Стемнело. Над шестисотметровой глыбой горы Ульрикен, еще покрытой снегом, синел светящийся шпиль телебашни. Гора призраком нависала над городом. Она вроде бы совсем рядом, у подножия жилые кварталы, ярко освещенные улицы, и в то же время существует отдельно, невидимая в темноте. Днем на нее можно подняться по канатной дороге или узким тропинкам, которые и тропинками не назовешь, а ночью она неприступна…

«Может быть, в этот час поздний ты, осмелев, наконец поцелуешь меня…» – неслось из динамиков. Пролетев местный рай – Парадиз, автомобиль зашелестел шинами по узким дорогам другого фешенебельного района, Хупа. Здесь они жили уже несколько лет в домике покойной бабушки Томаса. Из гостиной открывался тот самый, неповторимый, знаменитый по туристическим проспектам вид на фьорд и Мраморные острова. Триста лет назад на островах пытались добывать мрамор. Подробности предприятия канули в Лету, но красивое название осталось.

– Значит, ты все-таки продала картину? – сказал Томас, чтобы сгладить резкость своих слов и разрядить затянувшееся молчание.

– Как ты узнал? – устало спросила Камилла.

– Новые духи.

Она кивнула. Томас надавил на газ, он любил погонять по старой пустынной дороге, обсаженной вязами. «Зима пройдет, и весна промелькнет… и весна промелькнет. Увянут все цветы, снегом их земетет…» Всякий раз, въезжая в эту аллею, Камилла представляла себе человека, который весь мир покорил песней девушки, бегущей на лыжах, – здесь неподалеку было его поместье. Вот и сейчас ей на мгновение представилось, будто мимо пронеслась конная коляска…

Головная боль изводила ее, хотелось побыстрее добраться до сумерек спальни и провалиться в исцеляющий сон. «Ты слишком быстро едешь, Томас, убавь скорость», – собралась сказать Камилла, но из динамиков неслось пронзительное: «И ты ко мне вернешься – мне сердце говорит… мне сердце говорит…», она заслушалась. Букет сполз с колен под ноги, Камилла хотела поднять, но мешал ремень безопасности.

Она взглянула на Томаса – на его лице застыло то блаженство, какое всегда давала ему быстрая езда. Дорога была залита мягким лунным светом, прорезанным лучами фар. «Тебе верна останусь, тобой лишь буду жить… тобой лишь буду жить…» Камилла быстро отстегнула ремень. В тот же миг завизжали тормоза, машину сильно тряхнуло. Камилла почувствовала удар в лицо и потеряла сознание.

…Очнулась она от резкого запаха нашатыря и обнаружила, что лежит в своем кресле, откинутом до горизонтального положения. Томас стоял снаружи. Дверца в салон была открыта, свежий воздух дул ей в голову, а Томас, склонившись над ней, держал ее за руку и считал пульс.

– Что случилось? – кое-как выговорила Камилла.

– Подушка безопасности сработала. Я уже убрал. Ну зачем ты отстегнулась?!

Она хотела сказать: «А зачем ты так гнал?», но на глаза набежали слезы, она всхлипнула.

– Ну, прости меня, прости, дорогая, – виновато забормотал он. – Как ты себя чувствуешь?

– Нос болит… и очень холодно…

– Сейчас дверь закрою, и будет нормально. Возможно, у тебя легкое сотрясение мозга, но давление и пульс в норме, это уже хорошо. В принципе, ничего страшного.

– Сколько я была в обмороке?

– Недолго. С минуту. Тебя не тошнит?

– Нет… Но что такое, Томас? Авария?

Он сказал с досадой:

– Какой-то зверь перебежал дорогу, одна фара разбита. Пойду посмотрю. Если живой, нужно оказать ему помощь. Ты полежи, я быстро.

Он ушел. Она слышала, как он ходит туда-сюда по дороге и недовольно бормочет, видимо, ищет сбитого зверя, потом все смолкло. Когда Томас закрыл дверцу и свет в салоне погас, на Камиллу напал ее всегдашний первобытный страх перед темнотой, перед ночным одиночеством. Тоска, тоска… Было невыносимо оставаться во мраке, она села на сиденье, открыла дверцу и осторожно выбралась наружу. Чувствовала она себя на удивление хорошо, голова не кружилась, прекратилась дрожь, и даже нос больше не болел. Но вот пальто, кажется, было безнадежно испачкано кровью.

Впереди, у обочины, сияло пятно света от фонаря. Томас сидел на корточках перед неподвижно лежащим зверем. Камилла бесшумно подошла и заметила, что он делает ему инъекцию в заднюю лапу.

– Томас?

От неожиданности он вздрогнул. Аккуратно закрыл шприц колпачком, спрятал в карман плаща.

– Ты меня напугала.

– О, извини, я не хотела… Кто это?

Она присела рядом с ним на корточки и стала разглядывать зверька. Он был похож на небольшую пушистую собаку – с черно-белой мордой и полосатым хвостом. Только лапы с длинными пальцами были слишком похожи на кисть, а разбитая в кровь мордочка – заостренной… Определенно, зверь был мертв, он не двигался и не дышал.

– Кажется, это енот.

– Он погиб? Бедный… Никогда не слышала, что у нас водятся еноты.

– Помнишь тот скандал? Из Дании незаконно ввезли енотов, сибирских белок, еще кого-то. Наверное, он из тех. Плодятся и шастают тут… – Томас поднялся с корточек. – Слава богу, ты совсем ожила. Не возьмешь фонарь? Надо отнести его в машину.

– Вдруг он какой-нибудь заразный? – заволновавшись, сказала Камилла. – Если от лисиц можно заразиться бешенством, то и от енотов тоже… Он весь в крови, Томас! Не поднимай его!

Но он уже нес енота в машину. Смирившись, она помогла ему: донесла фонарь, открыла багажник и вдруг почувствовала прилив крови к лицу, сигнал тревоги, который ее никогда не подводил. Ее беспокоила инъекция, которую муж поставил еноту. Ему понадобилось время, чтобы привести ее в порядок – откинуть сиденье, убрать подушку безопасности, достать нашатырь… они разговаривали, потом он искал енота – вышло гораздо больше, чем пять минут…

– Он же мертвый, Томас, – сказала она хрипло. – Все реанимационные сроки прошли. Зачем ты делал ему инъекцию? Поставил свою сыворотку, да? Зачем?

– Сядь в машину, – с внезапным раздражением бросил он, захлопнув багажник. – Зачем да почему. Ну и денек выдался. – Он сжал кулак и хотел ударить по багажнику, но сдержался и, не глядя на Камиллу, пошел садиться.

Мертвый енот окончательно испортил вечер. За короткие минуты пути, оставшиеся до их дома, они не проронили ни слова, молчала и магнитола, исчерпавшая запас лирики. Дома отчуждение не прошло. Камилла приняла душ и сразу легла, а Томас ушел смотреть телевизор в гостиной и провел ночь там же, на кожаном диване, в компании шерстяного пледа.

 

…Ее разбудил распространившийся по дому запах свежесваренного кофе. Кофе в семь утра – это начало рабочего дня Томаса. В выходной он вставал ровно на час позже. Камилла надеялась, что на сегодня он взял отгул, но, судя по тому, что был совершен утренний кофейный ритуал, Томас решил уехать. Вспомнив вчерашнюю встречу и тот неприятный тон, каким он велел ей сесть в машину, она решила, что сегодня ни за что не станет с ним ссориться. Ради чего? Она любит его, она поклялась быть с ним в горе и радости и должна его во всем поддерживать. Ей и так повезло, что ее полюбил мужчина, о котором она мечтала с детства. Лелея свои добрые намерения, она отправилась в ванную.

…В кофейнике был свежий кофе. Томас не любил пользоваться кофемашиной, варил сам. Камилла обжарила в тостере кусочек хлеба, налила полную кружку кофе и подошла к окну, выходившему из кухни во двор, чтобы помахать мужу на прощание.

Прошедший ночью снег выбелил двор, старые деревья, что росли вдоль заборчика, дорогу, убегавшую за соседские дома. Фьорд в эту пору года был покрыт пористым тающим льдом, Мраморные острова казались вереницей дрейфующих во льдах кораблей.

Томас, в светло-серой куртке и черной вязаной шапочке, подаренной ею на день рождения, неторопливо смахивал с машины снег щеткой на длинной ручке. Улыбаясь, она постучала по стеклу костяшками пальцев, он обернулся и с милой улыбкой, которую она обожала, помахал ей. Потом озабоченно крикнул, жестикулируя:

– Как голова?..

Камилла показала ему поднятый вверх большой палец. Он удовлетворенно кивнул, прощаясь, поднял руку, она помахала в ответ и отошла от окна. Томас уже завел машину, но вдруг, что-то вспомнив, вылез и пошел к багажнику. Камилла заметила это краем глаза. Вчерашняя сцена со злосчастным енотом встала перед глазами, как живая. За те несколько секунд, что Томас открывал багажник, в Камилле все оцепенело, она вдруг отчетливо увидела, что сейчас произойдет. Это было иррациональное предчувствие, мучительное, как внезапная вспышка в темноте. В чем-то это было очень похоже на вдохновение, побуждавшее ее писать картины, мастерить кукол, пойти и испечь пирог по только что придуманному рецепту. Тогда ее подхватывал и увлекал какой-то волшебный вихрь, сейчас – сердце готово было выпрыгнуть из груди, а видение приблизилось настолько, что она могла различить каждую белую ость в полосатом хвосте зверя, который вот-вот скользнет из машины на землю и рванет к аллее…

Она отпрянула от окна, чтобы Томас ее не видел, но не смогла отвести взгляд от поднимающейся белой крышки багажника. Когда пушистый зверь, перепачканный собственной кровью, выпрыгнул из машины и несколькими прыжками пересек двор, а потом выскочил через раскрытые ворота и вдарил по дороге, Томас негромко рассмеялся… Он обернулся, чтобы посмотреть, видела ли Камилла. Но она затаилась за портьерой. В превосходном настроении он сел в машину и уехал. Створки кованых ворот медленно сомкнулись, приведенные в движение автоматической системой.

Камилла не могла сойти с места. Чтобы унять бешеную карусель мыслей, она призвала на помощь одну-единственную, спасительную: все хорошо, это просто работа Томаса. Просто работа. Просто работа. Но почему-то ей вспомнилась гора Ульрикен. Как было бы хорошо оказаться сейчас там, наверху, под вечно ледяными ветрами, в совсем ином, иллюзорно-близком мире гор, окружающих город. Там, откуда любая земная проблема кажется маленькой и несущественной…

 

Через три недели

 

Бьорн Слеттен сидел в очереди в кабинет доктора Хансена и думал с сожалением о том, что для него жизнь вступила в ту странную фазу, о которой уже не слагают любовных песен. В сорок два года силы еще есть, но уже не те, с хромой ногой не побежишь стометровку на время. Мужественность и та какая-то надсадная. Приходится все время напрягаться, доказывая ее, а в это время безжалостный внутренний голос нашептывает про подмоченность пороха и седеющие виски.

Сегодня утром его подробно допрашивал следователь из прокуратуры. Как он оказался на месте покушения? Почему фру Ульсен в него выстрелила? Уверен ли он, что у них с фру Ульсен не было любовной связи? И прочая чушь. При этом никакой профессиональной солидарности или хотя бы сочувствия, а ведь почти коллеги. Ему не единожды было сказано, что фру Ульсен принадлежит к уважаемой семье и имеет общественное положение. Читай между строк, что Бьорн – ноль, всего лишь частный детектив, выслеживающий неверных жен и мужей. А то, что фру, определенно, страдает манией преследования и палит в первого встречного, который показался ей подозрительным, значения не имеет. А если, возразил следователь, это была самооборона?!

Эти мысли только взвинчивали нервы, Бьорн решил переключиться на что-нибудь приятное, например, на созерцание пейзажа. Он пересел поближе к окну, но пелена снега скрывала даже деревья больничного парка. По коридору ходили врачи и студенты в белых врачебных костюмах. Хирургическое отделение клиники – довольно оживленное место, не то что реанимация, куда он загремел две недели назад. Рядом кто-то со злостью бубнил, Бьорн ни слова не мог разобрать, но злоба удивила его, очень удивила. Человек находился на грани психического срыва, примерно как фру Ульсен. Он скользнул взглядом по очереди – все было спокойно. Бормотание заглохло.

Он снова вспомнил, как занимался наблюдением за объектом. Чтобы не вызвать подозрение, пришлось припарковаться у дороги, довольно далеко от дома, и задействовать бинокль. Объект – нагловатая девица с красной челкой и татуировкой на шее, 24 года, рост 179, постоянно ржет как лошадь. Содержанка, естественно. Квартира в дорогом районе, черный, со стальным отливом голландский «Спикер» за миллион шестьсот. Господи боже, неужели этим местом можно столько заработать? Красный кожаный салон и движок от «Кадиллака»… Да, пожалуй, он тоже весело ржал бы при таких доходах. Клиент нанял его, чтобы выследить ее любовника. Бьорн был почти уверен, что в свободное время девчонка подрабатывала на стороне, но не успел сообщить об этом клиенту – словил пулю от пухлой пятидесятишестилетней фру, медленно поравнявшейся с ним на своем «Лендкрузере», когда он сидел в засаде. Эта психопатка выстрелила в него в упор через опущенное стекло. Бьорн помнил, как сам вызвал карету «Скорой помощи», как его везли под завывание сирены. Но это все. Фру, которая оказалась соседкой девчонки, забрали, когда он уже лежал бездыханный на операционном столе. Она ждала полицию на месте, чтобы с нескрываемым злорадством доложить об уничтожении врага, и ела шоколадные конфеты.

Очередь уменьшилась на одного человека. Бьорн продвинулся по скамье к кабинету доктора Хансена и оказался напротив смуглого типа с усиками, лет тридцати, в хорошем сером костюме и голубой рубашке без галстука. Отличный типаж жиголо, красивый черноволосый испанец или португалец с горячей кровью. Как с картинки. Деньги есть, но не так чтобы много – слишком неспокойный взгляд. Тип смерил Бьорна с головы до ног, усики брезгливо дернулись. Старушка в кокетливой шляпке, похожая на королеву Елизавету, тоже рассеянно взглянула на него и снова погрузилась в изучение глянцевого журнала.

Прислонившись спиной к стене, Бьорн прикрыл глаза и вдруг услышал: …Почему я вынужден жить в этой сучьей дыре? Он открыл глаза, бормотание стихло. Тип напротив сидел, угрюмо уставившись в пол. Дама в шляпе почти долистала журнал. Из кабинета вышла девушка, и туда пригласили худосочного юношу с рюкзачком. В очереди остались только они трое – Бьорн, Елизавета и Жиголо.

…Охренеть, как все надоело… А больше всего эти разговоры о погоде. Чертово западное побережье. Может быть шторм, и может быть штиль, может быть ливень, а может – чертова метель или гололедица на узких горных дорогах, и все это может быть в один чертов день. Сдохните уже когда-нибудь, уроды, вместе со своей погодой, сделайте одолжение…

Бьорн сидел с закрытыми глазами, чувствуя лопатками холодную стену. Голос не умолкал. Если он звучит у него в голове, то это конец. Он не станет носить на плечах говорящую о своем голову – чтобы ее успокоить, хватит одной пули.

…Пресвятая дева Мария, как же я хочу домой, под теплое южное солнце, к морю, где на белом песке загорают такие горячие, гладкие, холеные, почти голые цыпочки… Почему они там, а я здесь?! Ну, да. Потому что у меня ни гроша, вот почему. Пришлось жениться на этой толстухе, набитой кронами, и переехать. И как я только пережил очередной осенне-зимний ад – бесконечный проливной дождь в темноте? Сплошная депрессия… Этот хромой урод затаился, будто слышит, о чем я думаю. Зайди, сучара, в туалет, там я с тобой поговорю от души… твоей палкой поговорю, по спине…

У Бьорна отлегло от сердца. Значит, он слышит мысли этого мерзкого типа, сидящего напротив. Он залез в его голову с пижонскими усиками, в самое ее гнилое нутро. Как такое могло случиться? Он открыл глаза. Жиголо смотрел на него в упор, но Бьорн уже был готов – напустил на себя такой сонный вид, будто вот-вот сползет на скамью и заснет. Вышел парнишка с рюкзаком, Елизавета засеменила в кабинет, оставив на сиденье журнал.

…Ненавижу ее чертовы белые кудряшки. Ходит, дура, с облаком на голове, думает, красиво. Интересно, почему она от меня скрывала, что у нее такая хорошая страховка?..

Бьорн не закрывал глаз, но по-прежнему слышал его сочившиеся ненавистью размышления. Жиголо тоже пережил клиническую смерть, примерно в то же время, что и Бьорн. Превысил скорость, занесло, врезался в фонарный столб – классика жанра. И все виноваты: машина, которая неправильно ехала, столб, который не отпрыгнул в сторону, страховая компания, которая отказала в выплате страховки… По следу, оставленному на дороге, дорожная полиция зафиксировала превышение скорости и в дополнение ко всему впаяла штраф.

Бьорн задумался, не слышит ли его Жи… Нет, не Жиголо – Грязный. Он напрягся и сделал мысленный посыл: «Эй, Грязный!» Никакой реакции.

…Елизавета не выходила из кабинета минут пятнадцать. За это время притворно дремавший Бьорн окончательно убедился, что в Грязного вселился дьявол. Альваро Санчес – так его звали – решил убить свою жену Розу и их трехлетнюю дочь, чтобы уехать обратно в Испанию и безбедно жить на полученную страховку. План был разработан в деталях. Когда Грязного наконец вызвали к доктору Хансену, Бьорна уже сильно тошнило, ему начинало казаться, что похожие на трупных червей мысли, копошащиеся в голове Грязного, переползают в его собственную голову

Грязный вышел из кабинета какой-то присмиревший, сразу направился к выходу. Бьорн смотрел ему вслед, и у него было такое чувство, что они обязательно снова встретятся.

В кабинете доктора Хансена не произошло ничего необычного. Доктор был довольно оживлен, спрашивал Бьорна о самочувствии. Бьорн в его быстрых руках и под натиском команд вертелся, как тряпичная кукла, послушно открывал рот, смотрел вправо-влево, в кучку, приседал и вставал, как в армии, позволил сфотографировать себя анфас и в профиль. Напоследок полежал на кушетке рядом с прибором, от которого тянулись к его голове провода с присосками. Тут его снова чуть не затошнило, но доктор Хансен принялся энергично мять его колено, которое сегодня, кстати, почти не болело. Он честно сказал об этом доктору. Тот еще больше повеселел, воткнул Бьорну между лопаток безболезненный укол и сразу его выпроводил.

…В себя Бьорн пришел только за рулем и по дороге домой напряженно размышлял. Конечно, он слышал про всяких телепатов, но считал, что это вранье вроде гадания на картах, еще один способ выжать из клиента деньги. И что же получается – теперь он стал одним из них? Он слышит мысли другого человека, или читает, все равно, как это назвать. Потрясение примерно такое же, как если бы ему сказали: собирайся, завтра летишь на Марс. Что его связывает с Альваро Санчесом? Недавно случившаяся клиническая смерть и доктор, который их вытащил с того света. Несчастье и спаситель. Впрочем, Бьорна больше занимало другое. Внутренний голос где-то на задворках сознания нашептывал, что он вляпался, что надо немедленно забыть о сегодняшней встрече с Грязным. Но Бьорн помнил себя прежнего, настоящего. Разве он не мечтал об этом, когда работал полицейским и выслеживал преступников, – знать их мысли, чтобы наказать, а еще лучше, предотвратить преступление? Они так и не нашли урода, который несколько лет подряд насиловал молодых девушек, не смогли раскрыть кое-какие запутанные дела. Возможно, сейчас настал его звездный час. Судьба бросает ему вызов: сможет ли он спокойно жить, зная, что готовится убийство Розы и маленького Бутончика?

В горле было сухо и противно, будто Бьорн наелся земли. Но в душе вдруг проснулось что-то весеннее. Да, это чудо спасет его от унылой жизни-спячки, в которую он впал, уйдя из полиции. Перед глазами мелькнула длинная вереница обманутых жен и мужей. Кое-кому из них он был полезен, да к тому же ему хорошо платили за услуги. Но эта работа не сделала его счастливее. Что ж, еще не поздно. И он должен шевелиться, потому что, черт возьми, у него так мало времени…

 

…Остаток дня Бьорн провел, изучая светскую хронику. Розе Санчес тридцать лет, она местная уроженка, пухлая блондинка с блестящими голубыми глазами и симпатичными ямочками на щеках. Блестяще училась в элитной школе, но этим ее образование ограничилось, поскольку о куске хлеба с колбасой позаботился ее отец, колбасный король. Много путешествовала. На одном из курортов Ниццы ее заприметил Альваро Санчес, смуглолицый красавец с повадками завзятого сердцееда, моложе ее на восемь месяцев. Скоропалительный роман закончился бракосочетанием и рождением дочки. Но, к горькому разочарованию молодого мужа, вдовый и неизлечимо больной отец Розы потребовал, чтобы она перестала болтаться по фешенебельным курортам и жила рядом с ним. Альваро он, естественно, в расчет не брал и не поленился самолично составить условия брачного контракта, который стал охранительной грамотой дочери. Роза любила отца и была признательна за тот образ жизни, который вела благодаря его деньгам. Они с Альваро тут же вернулись в ее родной город и поселились в белой вилле на горе. Роза не отличалась звездностью и зазнайством богачей, прессы избегала, занималась только дочерью, пухленькой румяной беляночкой, точной копией себя. Альваро, боясь разозлить старика, тоже старался не выпячиваться и считал дни до его кончины. Шли годы – старик не умирал. Бьорн помнил, как в коридоре больницы Альваро злобно размышлял о том, что присутствие любимой дочери и внучки молодит гнилую кровь тестя.

За годы работы Бьорн выработал привычку не светиться понапрасну, добывая нужные сведения, и, как правило, обходился минимальным объемом информации. Вот и сейчас, помимо светских сплетен, он разузнал только главное: общедоступные для любого гражданина адрес и номер телефона на вилле Санчесов. У него была квартира в одном из спальных районов, но он не поленился поехать в центр, чтобы поговорить с Розой из телефона-автомата в укромном местечке рядом с маленькой кофейней. Он знал в городе почти все такие места, где нет наружных камер наблюдения.

В пять часов вечера, в одном из своих маскировочных нарядов под названием «лопух деревенский», включавшем фальшивые усы и старую клетчатую кепку, Бьорн набрал номер виллы. После долгих длинных гудков, заставивших его понервничать, нежный женский голос ответил:

– Алло?

– Добрый вечер, – сказал Бьорн. – Я могу поговорить с Альваро?

– К сожалению, его нет. Кто спрашивает?

– Это Роза? – быстро спросил он.

– Да. С кем я разговариваю? – Она не то чтобы забеспокоилась, но начала досадовать на незнакомца, не потрудившегося представиться.

Слава богу, выдохнул Бьорн, она дома, и она жива.

– Пожалуйста, Роза, не вешайте[3] трубку. Я случайно узнал о грязных намерениях вашего мужа относительно вас…

– Вы журналист? – гневно спросила она. – Если вы не прекратите нас преследовать, мы встретимся с вами в суде! Мы с мужем живем душа в душу, и вообще, вас не касается наша личная жизнь!

– Я бывший полицейский. С вашим мужем я познакомился в реанимации, мы лежали в одной палате. В полубессознательном состоянии он несколько часов подряд рассказывал о себе. И о вас. – Эту легенду Бьорн придумал заранее. А как еще он мог объяснить свою осведомленность? – Так вот, он сделал дубликат ключа от сейфа, шарился в ваших документах и нашел страховой полис. Это все решило. Решило вашу судьбу и… и судьбу вашей дочери. Простите, что я вам это говорю, но у него самые жестокие намерения.

Это было так чудовищно, что она задохнулась от возмущения, Бьорн воспользовался этой заминкой и заговорил быстрее:

– Вы можете мне не верить, но я знаю много подробностей из вашей личной жизни, которые неизвестны прессе, знаю ваши любимые выражения, цвет вашего нижнего белья, имена кукол дочки. Фамилия приходящей горничной – Бакке, ей сорок шесть лет, у нее артроз нижних конечностей, она любит имбирные пирожные и всегда помогает вам искать тапочки, которые вы расшвыриваете по дому.

– Вы близко знакомы с Евой, и только, – раздраженно сказала Роза.

Он чувствовал, что она готова бросить трубку.

– Он не заметил, что рукав рубашки вымазан кетчупом, и испачкал полис! Идите и рассмотрите документ, а я перезвоню вам через десять минут.

В трубке раздались короткие гудки. Бьорн засек время и снова набрал номер. Она сразу ответила.

– Это я, – сказал Бьорн. – По средам вы отвозите девочку в бассейн…

– Подождите, не так быстро. Да, пятно есть, но с чего вы решили, что я вам поверю? Версия с близким другом Евы остается в силе. Альваро вышел из больницы неделю назад. Вы ждали целую неделю, чтобы предупредить меня? Вам не кажется это странным?

У Бьорна и на это был готов ответ.

– Дело в том, что я тоже был немного не в себе… лежал под системой, у меня случилась амнезия, я совсем забыл о том, что слышал. Сегодня мы столкнулись с Альваро у кабинета доктора Хансена, оба пришли на прием. И я его вспомнил. И его ужасные мысли. Слава богу, он меня не узнал.

В трубке был слышен какой-то посторонний шум, детский голосок. Она что-то сказала ребенку, потом вернулась к разговору:

– Ну, допустим… О чем вы хотели меня предупредить?

– Он предложит сопровождать вас с девочкой в бассейн, но вы поедете порознь, каждый на своей машине, потому что после обеда ему якобы нужно по делам, например снова на прием к доктору. Но когда вы тронетесь в путь, он позвонит и скажет, что по радио сообщили о ремонтных работах, и нужно свернуть на объездную дорогу. Роза?

– Я здесь, – сказала она сдавленным голосом.

– Простите меня. Пожалуйста. Мне ничего от вас не нужно. Я всего лишь хочу, чтобы с вами ничего не случилось…

– Дальше, – попросила она.

– Вы свернете, он – за вами. Там, в лесу, дорога поворачивает обратно на трассу, ведущую в город, на этом месте должен стоять знак. Он попросит вас остановиться. Это должно случиться там… Чуть выше в горах есть место, где проходит жила известняка. Под воздействием ветра и воды известняк выветривается и образует в скалах опасные трещины, провалы… Ну, в общем, вы понимаете, о чем я… После всего, что случится, он сам вызовет полицию, будет рыдать, рассказывать о несчастье. Вы остановились, потому что дочку укачало, она начала капризничать, вы не сдержались и повысили на нее голос, она к этому не привыкла, расплакалась и побежала в лес, вы за ней… И вы обе, у него на глазах, провалились в глубокую расщелину. Все поверят убитому горем мужу и отцу. Зачем вы завещали ему деньги по вашей страховке?

– Он упрекал меня, говорил, что не люблю, требовал доказательств…

– Кому-нибудь рассказали о страховом полисе?

– Нет, иначе не избежать тяжелых разговоров с отцом… А зачем я свернула с дороги в лес? Что он скажет полиции?

– Объяснит, что это было ваше решение. Он якобы увидел, что вы поворачиваете, и позвонил вам. Но он придумал хитрую подстраховку. Сначала вызовет службу спасения, а потом попробует спуститься за вами в провал и будет там сидеть на каком-нибудь уступе. Без посторонней помощи оттуда, наверное, не выбраться. А вот спуститься в принципе можно. Ободрать руки, изобразить, что тоже сорвался. Он будет героем. Как же… Рискуя жизнью, полез спасать жену и дочь в надежде, что они еще живы… Нет, такого невозможно заподозрить в чудовищном двойном убийстве.

– Я не верю… – Он слышал, как она всхлипывает. – Может, вы садист? Всякие бывают извращенцы… Или писатель. Они вполне способны на такое… чтобы собрать материал… Вы что, проводите эксперимент по криминальной психологии, или как там у вас называется?..

– Роза, – тихо сказал Бьорн. – Я вас прекрасно понимаю. Вы чудесная женщина и ничем не заслужили такого отношения. Просто ваш муж после аварии сошел с ума. Он одержим. Для него вы сейчас просто препятствие на пути к другой жизни. Он мечтает вернуться в Испанию.

– Ну почему, почему вы так говорите?! Разве ему здесь плохо?

Бьорн будто пробежал стометровку со своей хромой простреленной ногой, пот градом катился по лицу, хотя по заледеневшим мостовым на вечерних улицах мела поземка. Плохо ему здесь, Грязному, еще как плохо. Он все время думает об Инез, своей бывшей девушке, о родинке под ее левой грудью.

– Сейчас вы должны позаботиться о себе и о Бутончике, – твердо сказал он.

– О ком?

– О своей дочке. У меня привычка давать имена. Вы – Роза, она Бутончик.

– Подождите… Если он задумал это еще неделю назад, то почему он ждал так долго?

Она умна, отметил Бьорн. Даже в такую минуту способна здраво мыслить. Значит, есть шанс ее убедить.

– Вам просто повезло. Ему нужна была метель, как сегодня. Чтобы зарядило на три дня. Может, хочет, чтобы замело следы, а может, выглядит достовернее, если провал будет занесен снегом. Там южный склон, снег наверняка подтаял и просел. Когда он позвонит и предложит вам свернуть, сделайте вид, что связь плохая, вы его не слышите, и, ради бога, поезжайте вперед, никуда не сворачивая. Вы хорошо поняли? – Бьорн снова повторил эту мысль: – Если он позвонит с предложением повернуть – все, это сигнал, тревожная кнопка! Оторвитесь от него, затеряйтесь где-нибудь в городе, устройтесь в отеле или у подруги, только не возвращайтесь домой, слышите? К отцу тоже пока нельзя. Мой номер телефона… – Он продиктовал, она сказала, что запомнила, у нее хорошая память на цифры. – Скажите мне ваш. Роза?!

Бьорн услышал тихий щелчок – она положила трубку. Выждав, он снова набрал.

– Да? – раздался голос Грязного.

– Андерс, дружище, – заплетающимся языком пробормотал Бьорн. – Ты забыл у меня кепку… Я сейчас тебе занесу… Твоя мымра дома?

– Ошибся номером! – Грязный грязно выругался и бросил трубку. До Бьорна не сразу дошло, что первую фразу тот произнес, а остальное – подумал.

 

….Вилла Розы Санчес находилась в заоблачной выси, высоко на горе, с которой в ясную погоду открывался потрясающий вид на океан. Бьорн выехал затемно, в шесть часов утра. Вчерашняя метель сменилась на мелкий дождь, на скользкой дороге с крутыми поворотами приходилось соблюдать осторожность, и к концу пути Бьорн взмок от напряжения. Постепенно дождь, барабанивший по обледеневшему шоссе, унялся, рассеялась сероватая мгла вокруг.

Он припарковался у аккуратного магазинчика, встал так, чтобы сразу заметить автомобиль, выезжающий из ворот белой виллы. Маршрут изучил досконально, жаль только, не было времени посмотреть объездную дорогу. Вчера были сугробы, сегодня слякоть – если из-за этого Грязный изменит свои планы, нужно будет обязательно туда заехать. Бьорн заглушил двигатель и отвинтил крышку термоса, чтобы хлебнуть горячего кофе.

С вечера он почистил и зарядил пистолет. Он ни разу не применил его с тех пор, как купил лицензию. Сыщику-одиночке, для того чтобы вести негласное наблюдение и фотографировать, оружие ни к чему. Самой большой проблемой за эти три года стала фру Ульсен, выскочившая перед ним с короткостволом. Черт возьми, он же оказался к этому не готов. Перед глазами мелькнуло самодовольное лицо Брейвика, по которому блуждала нечеловеческая ироничная улыбка… Но в самом деле – если рассуждать здраво, как бы он поступил, будь у него пистолет с собой, а не дома, в сейфе, прикрученном к полу? Укокошил бы тетку и сел за превышение пределов необходимой самообороны? Из-за нее он пережил клиническую смерть, а вынужден оправдываться перед следователем, будто он какой-то злоумышленник. Бьорн допил кофе и нащупал на груди маленькую видеокамеру, которую обычно прикреплял с помощью кожаных ремешков. Глазок выглядывал из прорези для верхней петли на куртке, его от пуговицы с двух шагов не отличить. Камера висела сантиметров на пять выше того места, куда вошла пуля ненормальной Ульсен.

Через двадцать минут ожидания в остывшей машине, когда он уже в полной мере почувствовал на себе всю промозглость раннего утра, на дорогу выехал белый «Шевроле Тахо». Управлял машиной Грязный, рядом сидела Роза – бледная, напряженная, с собранными на затылке в пучок светлыми волосами. Бутончик, скорее всего, была пристроена на заднем сиденье, в детском креслице.

Сев в одну машину с женой, Грязный максимально упростил себе задачу, подстраховался и в результате стал хозяином положения. Худшего варианта и быть не могло…

Белый «Шевроле», притормозив на повороте, мигнул красными огнями и исчез, вслед за ним с ревом пронесся невесть откуда выскочивший «Вольво». Бьорн лихорадочно повернул ключ зажигания. Машина у него была хорошая, надежная, но, пока он выруливал, его обогнал серебристый «Юкон».

…Бьорн несся, стараясь нагнать «Шевроле», но полоса впереди по-прежнему была занята «Юконом». Когда через десять минут показался знак поворота на объездную, Бьорн свернул, почти не сбавляя скорости.

Дорогу чистили регулярно – по левому краю оплывали сугробы. Рассвело, но здесь было сумрачно, сосны заслоняли серое небо и, качаясь, роняли с ветвей серый снег. Проехав метров пятьсот, Бьорн обнаружил развернутый поперек дороги «Шевроле» с распахнутыми дверцами. Он подъехал, заглушил мотор и выскочил из машины.

Салон был пуст, с детского кресла свешивался белый шарфик. Чуть выше, на пологом каменистом склоне, тянулся между деревьями след из мокрого взрытого снега. Моля Бога, чтобы не опоздать, Бьорн, прихрамывая, побежал по склону, то увязая в снегу по колено, то скользя по мокрым проталинам. Вдоль следов были разбросаны красные флажки, Грязный, похоже, заранее пометил путь к провалу. Подготовился. Бьорн почувствовал прилив ярости и захромал с удвоенной энергией. Вскоре он услышал крики и увидел, как между деревьями мелькает желтое пятно – Роза в желтой куртке бежала за мужем, который нес на руках ребенка, и умоляла его остановиться. И крики Розы, и плач Бутончика, и гнусные проклятия Грязного терялись в холодном сумраке гор. Бьорн тоже закричал что-то бессмысленное, лишь бы они услышали. Но бег продолжался, Бьорн катастрофически не успевал.

Он выхватил из кармана «Вальтер», снял предохранитель и выстрелил в воздух. Грязный остановился и обернулся, на красивом лице застыло недоумение. Он был в светлой куртке, без головного убора, шарф размотался и висел на шее, как длинная черная змея. Напуганная до полусмерти девочка заплакала еще сильнее.

Эта заминка позволила Розе догнать мужа. Бьорн видел, как она из последних сил добралась до Грязного, вцепилась в дочку и успела дважды сильно ее дернуть к себе, пытаясь вырвать. Муж оттолкнул ее, но она снова бросилась на него, как тигрица, защищающая детеныша, тогда он ударил ее кулаком в лицо. Удар был такой силы, что Роза, довольно крупная женщина, упала на спину, раскинув руки, и больше не двигалась.

– Стой, урод! – заорал Бьорн на весь лес.

Грязный щерился. Из приоткрытого рта бежала слюна, взгляд блуждал. Сначала он пятился, закрываясь от пистолета девочкой, потом повернулся к Бьорну спиной.

Он уходил по тропе, усыпанной красными метками. Между ними оставалось метров двадцать. Бьорн боялся попасть в ребенка, поэтому стрелял с колена, тщательно целясь в ногу. Когда Грязный упал лицом вперед, девочка кувыркнулась через голову в сугроб. Бьорн добежал до них. Пуля вошла прямо в центр спины Грязного, по светлой куртке расползалось большое красное пятно. Первым делом нужно было позаботиться о ребенке, а потом думать, что делать дальше. Бьорн не сомневался, что Грязный мертв. Придется вызывать полицию. Он сгреб зареванного ребенка в охапку и бросился назад. Нести было неудобно, девочка болтавшимися ногами пинала Бьорна в живот.

Роза сидела на снегу, распухшее лицо было залито слезами, кровь из разбитого носа забрызгала ярко-желтую куртку и сиреневые брючки, заправленные в угги.

– Спасибо… спасибо… – с огромным облегчением повторяла она. – Вы спасли нас… Он сел ко мне в машину, отобрал телефон… Как вас зовут?

Бьорн тяжело дышал.

– Бьорн… Слеттен…

Он опустил плачущую девочку на снег, помог Розе подняться. Она схватила дочь на руки, и та крепко обхватила ее за шею.

– Мамочка…

И вдруг на лице Розы отразился ужас, она вскрикнула. Бьорн резко обернулся. Их настигал Грязный, с болтавшимся до колен шарфом. Он словно не чувствовал ранения и несся на них с какой-то неистовой, звериной яростью.

– Роза, бегите, – торопливо сказал Бьорн. – Садитесь в машину. Не выезжайте на трассу, пока не вытрете кровь. Умойтесь снегом!

– Хорошо!

– Будьте у отца! Никуда не звоните, ждите меня! Если я не появлюсь до завтра, сообщите в полицию!

Роза, с девочкой на руках, тяжело ступая, побежала вниз, а Бьорн шагнул навстречу Грязному, со всей силы ударив его плечом в корпус. Сцепившись, они повалились в снег.

 

Камилла долго ворочалась без сна, что-то мучило, какая-то тяжесть в душе, непокой. Она не дружила с ночью – ночь ходила в черном балахоне, ее языком пели волки, под ногами ее шелестели кусты. Камилла не любила разглядывать и никогда не рисовала ее жуткие траурные одежды. Лежать без сна – хуже не бывает… Тьма стала так невыносима, что, протянув руку, Камилла включила ночник, обычно едва освещавший край постели. Но сейчас свет лампы вдруг усилился, с каждой секундой он разгорался сильнее, и Камилла обнаружила, что Томаса нет рядом.

Она резко села. Ночник, как по команде, погас. Снова мрак… Может, задела провод? Камилла нашарила ногами тапочки, сунула в них ноги, накинула пеньюар и потихоньку вышла в коридор. Она не могла звать мужа, не могла сказать ему о своем страхе. Взрослая женщина боится темноты, это нелепо. Несколько шагов по направлению к кухне, выходящей в гостиную, и стало понятно: что-то таилось в темноте, между мойкой и кухонным островком, что-то скреблось и тяжко вздыхало. Ночь! Ночь скреблась своими длинными когтями, вздыхала ветром в каминной трубе. Камилла приросла к месту, чувствуя, как гуляет по голым ногам весенняя стужа. Дверь в сад открыта… Деревья в саду качают голыми ветвями, едва различимы в окне их силуэты. Где Томас?! Здесь ночь, Томас!

Из-за края стола медленно показались два горящих глаза – ночь пристально смотрела, как она стоит, прижавшись к косяку. Потом ночь приподнялась с колен, распрямила спину, чудовище в черном балахоне, вывалянное в снегу, мокрый снег налип на уши, полосами лег на лицо… Усы, господи, у ночи есть усы! Ночь раскрыла пасть, блеснули ее крепкие зубы… Камилла закричала от страха и… проснулась.

Сердце громко стучало в груди. Камилла протянула руку и зажгла ночник. Томаса нет, его постель не измята… Она с трудом вспомнила, что муж дежурит в больнице. В доме сегодня ночь, а его нет… Что-то тихо стукнуло, будто кто-то перевернул на кухонном столе жестяную банку с печеньем. Докатившийся звук был едва различим, но Камилла похолодела, она знала, что не ошиблась – кто-то был на кухне. Она нашарила тапочки, накинула пеньюар и тихими шагами пошла по коридору.

В гостиной луна светила в окно, деревья отбрасывали на стекла легкие призрачные тени; дверь на террасу была распахнута, вот откуда этот жуткий сквозняк. Ноги совсем заледенели…

Между мойкой и островом выросла темная гора, потом исчезла, тут же выставились два желтых горящих глаза. Камилла хватала ртом холодный воздух. В отчаянном приступе смелости она решила победить ночь или хотя бы побороться и нашарила на стене рядом с дверью выключатель. Когда вспыхнул свет, чудовище, прятавшееся на ее кухне, гремевшее ее банкой с печеньем, в два прыжка пересекло гостиную и кое-как, боком протиснувшись в дверь, выскочило в сад. Оно оказалось енотом невероятных размеров, с медведя, пожалуй, с полосатым хвостом и острой мордой…

…Томас, приехавший с работы в девять утра, встретил известие о ночном происшествии заливистым смехом, и Камилла вдруг почувствовала облегчение: если он смеется, значит, все в порядке. Подумаешь, енот. Не конец света. Она помнила, что не заперла дверь в сад на шпингалет. Голодному зверю пришлось просто толкнуть ее, чтобы проникнуть на кухню. Огромный, с медведя? Томас привлек ее к себе и поцеловал в макушку. «Енот, да не тот! У страха глаза велики, моя милая, моя дорогая Милла…» – «Спасибо», – ответила Камилла, испытывая к нему благодарность за здравомыслие.

Все эти дни после приезда из Осло она будто летала на крыльях, сама не понимая, что с ней. Ее переполняла любовь. Восторг, нежность, гордость, обожание – все эти чувства к мужу укрупнились многократно. Были минуты, когда она думала, что рухнет перед ним на колени и начнет целовать ему руки – а он просто сидел рядом на диване и читал какой-нибудь научный журнал, пока она смотрела фильм. Их ночи тоже стали горячи. Жарче, чем в медовый месяц. За утренним кофе он иногда пристально всматривался в ее лицо с распухшими губами, словно изучал нового пациента, она краснела, думая, что он вспоминает ее, ночную. Но ее смущение не забавляло его, он оставался серьезен.

Сейчас, после разговора о еноте, вломившемся в дом, когда Томас ушел отсыпаться после ночной смены, она встала за мольберт в своей мансардной мастерской и едва взялась за кисть, как воцарившийся в душе покой куда-то мгновенно улетучился. Всплыла ужасная истина, которую она так старательно загоняла внутрь, в которую не хотела бы верить. Енот был тот самый, которого воскресил Томас в злополучный вечер ее приезда, и этот енот вырос до огромных размеров. Она не подозревала это, она это знала .

Ночью ей так и не удалось заснуть. Сейчас нервное возбуждение отпустило, потянуло в сон. Камилла спустилась в спальню и легла рядом с мирно спящим мужем – его присутствие действовало лучше всякого успокоительного.

 

…Днем Томас уехал по делам. Камилла поднялась в мансарду. В открытое окно врывался свежий воздух, был виден кусочек поголубевшего неба. Весна все сильнее заявляла о себе: прохладно, но ясно, днем яркое солнце, ночью звезды, и все это сделал ненадолго прилетевший южный ветер.

Она поставила на мольберт большую картину, которую недавно начала тайком от мужа. На картине до горизонта простирался Океан всех оттенков серого и синего, окаймленный с трех сторон побережьями. Бесконечно тянулись солнечные песчаные пляжи, туман окутывал Золотые Ворота, а над клубами пара светилось последнее творение феи Морганы, город-мираж, город-прозрение на берегу вечности. Здесь бесчисленные речушки текли объединиться с Океаном – там глубоко врезались в сушу невероятной красоты фьорды, образуя по берегам причудливое каменное кружево, заполненное водой.

Человек вышел из воды. Все родственники Томаса Хансена туда возвращались, находя ее повсюду, не упуская ни одной возможности слиться с ней. В центре картины виднелся грозный мальстрем – гигантский водоворот, дорога в бездну. К нему со всех сторон устремлялись суда и суденышки, дракары викингов, старинные рыбацкие шхуны, современные яхты, катера, лодки. У берегов белели треугольные паруса виндсерферов – море неумолимо сбирало дань, не брезгуя слетевшими под волну смельчаками. Сколько всего было уплывших Хансенов, Камилла не знала, и имена многих ей не были известны, но их знало море, знал Океан, его ледяные волны в золотом закате, неумолимые, уволакивающие, гремящие, вечные…

Камилла изобразила «Титаник», протаранивший айсберг, на нем утонул один из прапрадедов, молодой еще человек, что работал клерком в судоходной компании. За «Титаником» плыла ванна с Хансеном, у которого прихватило сердце. На перевернутой кверху дном лодке плыла свекровь Камиллы и ее подруга, уехавшие отдыхать в Египет. Последним входил в воду дядя Томаса, поехавший на научный конгресс в Боливию и утонувший во время экскурсии к озеру Титикака. Рассказывали, что во время пикника, когда разноязычная компания офтальмологов шумно веселилась на берегу, он снял туфли, аккуратно отставил их в сторону, чтобы не замочить, и торжественно вступил в священные для индейцев аймара и кечуа воды. Он шел с простертыми руками, будто призвали его повелители пресной воды, стекающей с ледников. На берегу кричали и суетились, бегая взад-вперед, протрезвевшие офтальмологи, но было поздно – дядя Томаса уже занял очередь к мальстрему…

Дядю было особенно жалко, он хорошо относился к Камилле и боготворил Томаса. Офтальмолог с мировым именем, всего добившийся благодаря таланту и трудолюбию, он нашел в племяннике отражение себя, помог получить прекрасное образование, обучил хорошим манерам. «Не забывай, девочка, с кем тебе посчастливилось соединить свою судьбу, – говорил он Камилле. – У нас быстро специальное медицинское образование не получишь и карьеру не сделаешь. Я сам много и долго учился, но Томас превзойдет меня. Ты хоть понимаешь, что значит одновременно брать курсы для двух специализаций, по хирургии и анестезиологии? Мало быть гением, мальчик должен был пахать, как вол. Он нас всех удивит, вот увидишь». А Томасу он не раз напоминал, что у его жены чудная, нежная душа …

Для Томаса дядя был значительной фигурой и хорошим авторитетом. Он невольно скопировал многие его черты – быстрые движения, жестикуляцию, оживленную мимику и, конечно, легкую походку. В подражание ему, Томас много бегал для моциона и обожал горные лыжи. Хороший пример, достойная жизнь, и… такая странная смерть. Не поддающаяся никаким объяснениям. Все утонули… Из суеверного страха, Камилла, выходя замуж, оставила себе девичью фамилию, Твейт. Дядя, у которого больше не было родственников, завещал Томасу все свое состояние. Не зная, что с ним делать, Томас все перевел в деньги, разделил пополам и положил в банк, на их с Камиллой счета.

Камилла не прописывала лица, видны были только затылки, белокурые, рыжие, черноволосые. Тех, кто уже нырнул, водоворот выпускал из страшных объятий преображенными, с гладкими вытянутыми телами, в отливающей серебром коже. Огромная стая, резвящаяся в волнах, подзывала своих родственников переливчатым свистом, разносящимся под водой на многие морские мили.

Камилла не могла остановить уже ушедших – когда она писала их истории, ее рукой владел Рок. Но за жизнь одного человека, самого дорогого на Земле, она была готова спорить доступными художнику средствами. Все скандинавское побережье оградил от ненасытного океана зубчатый частокол густого леса, он обступил городок с возвышающейся над центром башенкой университетской церкви, укрыл от ветров и манящего блеска воды.

 

…День клонился к вечеру. Камилла все еще стояла перед мольбертом с кистью в руке, раздумывая, не закончить ли на сегодня работу. В эту минуту снизу донесся какой-то шум, к дому подъехала машина, хлопнули дверцы, снова взревел мотор, два женских голоса о чем-то заспорили. Одна из женщин была крайне взволнована, собеседница отвечала ей вяло и неохотно. Камилла положила кисть и спустилась вниз.

У калитки со стороны улицы стояла незнакомая женщина средних лет, скромно одетая, с расстроенным лицом. Увидев на пороге Камиллу, она еще больше разволновалась, достала из кармана пальто носовой платок и стала вытирать глаза. Камилла заметила светловолосую девушку в джинсах и ярко-красной куртке, которая со стремянки, стоявшей между двух кустов сирени, протирала белой тряпкой одно из двух кухонных окон. Движения у нее были ровные, монотонные.

– Что все это значит? – пробормотала Камилла. – Кто вы? Перестаньте! Что вы делаете?!

Но девушка не обращала на нее внимания и продолжала работать. Женщина у калитки стала делать робкие знаки, прося разрешения войти. Видя, что хозяйка не возражает, она прошла по дорожке к дому и, приблизившись, вымученно сказала:

– Это моя дочь… Пожалуйста… Вы не позволите к вам зайти? Я все объясню. Я вижу, что вы очень добрая женщина и не откажете…

Тихая, стеснительная женщина выглядела безобидной. Камилла бросила на девушку еще один взгляд, и они с женщиной вошли в дом.

 

– Ей хуже с каждым днем, но у меня рука не поднимается сдать ее в психушку… Вы видели, какие красные у нее глаза? Она же почти не спит. И все время моет, подтирает, начищает… Вы не думайте, у моей дочери очень хорошая работа, она бухгалтер строительной компании. Но вот – влюбилась, начали встречаться, все-таки ей уже двадцать восемь, и никого нет, а тут такой симпатичный парень, Синдре, так его зовут, цветы, свидания, она просто расцвела… просто расцвела… А потом пришла домой и говорит, что он ее бросил ради какой-то официантки, да, ради простой официантки, которая по вечерам мыла полы там же, в кафе. Я не уследила, она напилась таблеток, откачали, но… сами видите… По-моему, она сейчас пытается доказать, что она ничуть не хуже умеет работать, чем та уборщица. Такое прекрасное образование, а тут официантка… Знаете, меня тоже это мучает – чем официантка лучше? И что-то с памятью у моей доченьки… Кажется, она меня не помнит, смотрит мимо… – Фру Фосс заплакала навзрыд. – Теперь у нас дома все сверкает, как в рекламном ролике, ни соринки, ни пылинки… Она же набрасывается с веником на каждую упавшую крошку хлеба! Это так страшно, понимаете?

Камилла налила ей стакан воды.

– Выпейте.

Пока фру Фосс говорила, Камилла с тоской думала о том, что день безнадежно потерян. Конечно, она понимает эту несчастную женщину и девушке сочувствует, сама недавно была в похожем положении, как сейчас говорят, сидела на измене. Но что же делать? Как их отсюда отправить? Наверное, придется вызывать бригаду «Скорой помощи».

– Хотите моего совета? Обратитесь к врачу-психиатру, вашей дочери нужна квалифицированная помощь, – мягко сказала Камилла. – Ну, и меня вы тоже должны понять. Она моет мои окна. Наши соседи, конечно, очень порядочные люди, но вдруг увидит кто-нибудь из посторонних? Мне не нужны проблемы с налоговой. Они решат, что я нелегально наняла работницу, с этим сейчас строго.

– Да-да, разумеется, – торопливо сказала фру Фосс. – Я как раз хотела попросить, чтобы вы пригласили ее в дом. Тогда никто не увидит. А там, глядишь, и доктор Хансен подъедет.

Камилла помертвела.

– А при чем здесь мой муж?

– А он ее откачивал, когда она отравилась. Она если и начинает говорить, то только о нем. Что доктор самый хороший человек на свете, что он ее от смерти спас. Утром начала метаться по дому, искала его, я пообещала, что доктор обязательно приедет. Она тогда успокоилась и полдня сидела на диване, дремала. Ну а потом ее затрясло, подскочила, начала кричать, что надо ехать к доктору… Я побоялась везти ее в больницу, чтоб не забрали… Знакомого попросила, он нас подвез… Пусть ваш муж ее подлечит, а то ведь знаете, что она делает? – Фру Фосс трясущейся рукой промокнула глаза платком. – Понаставила по дому мышеловок, нашла где-то в подвале, поймала мышку и на глазах у отца съела – живую. Муж после этого ушел из дома, живет у друзей, а я не могу бросить мою девочку… Она у меня всегда была такой тихой, послушной… пока этот негодяй ей не встретился…

Камиллу затошнило, и она едва успела добежать до туалета.

Остаток дня прошел как в тумане. До позднего вечера дочь фру Фосс, анорексичная угловатая девушка с невыразительным лицом, на которое постоянно падали длинные спутанные волосы, мыла первый этаж. Ее мать сначала присела рядом с прилегшей в спальне Камиллой, но Камилла, отбросив все приличия и нервно прервав поток стенаний, продолжавших изливаться, попросила фру Фосс уйти в гостиную. Она пролежала до самого приезда Томаса с мокрым полотенцем на голове, не могла и не хотела ни о чем думать, настолько ей стало плохо. Разнылся зуб, кололо сердце, на душе была осень, ее самый слякотный и темный день.

Она не вышла к Томасу, он разговаривал с женщинами сам, потом зашел в спальню, пощупал Камилле голову, поправил плед.

– Они поживут у нас в комнате для гостей, если ты не возражаешь. Я должен понаблюдать девушку, возможно, проставлю кое-какие уколы, что-нибудь седативное, витамины… У нее явное переутомление и нервный срыв. Ты не против?

Он наклонился, нежно поцеловал Камиллу в губы, она обхватила его обеими руками за шею и сказала сквозь набежавшие слезы:

– Конечно нет, дорогой, когда я была против? Делай все, что нужно, ты же врач, кто еще поможет этой бедняжке?

– Ты мое золотко, – прочувствованно сказал Томас.

На следующий день он уехал на медицинский конгресс в Осло, где должен был читать доклад, и обещал вернуться завтра, а Камилла осталась в своем доме, вылизанном до тошнотворной чистоты, в компании девушки со шваброй и ее матери. Благодаря назначенной Томасом терапии, ночью младшая Фосс спала, а с утра принялась за наведение порядка.

Камилле удалось прийти к соглашению, что они не будут находиться вместе с ней в одной комнате, но все же невозможно было скрыться от их бесконечных диалогов на тему уборки, и она твердо решила уехать на весь день к подруге. Сборы прервал стук в дверь. Это было неожиданно, никто не приезжал к ним без предварительного звонка, даже соседи не приходили просто так.

Гость оказался светловолосым мужчиной лет тридцати пяти, в черном драповом полупальто и длинном сером шарфе, обмотанном вокруг шеи. У него были очень умные зеленоватые глаза и спокойный вид. Он поздоровался, представился Бьорном Слеттеном и спросил Томаса. Камилла вежливо ответила, что муж в отъезде. Из-за спины Камиллы донеслось:

– Пойду вымою пол в кухне.

– Ты мыла полчаса назад.

– Она туда ходила, наверное, наследила.

– Да нет, тапочки у нее чистые, ты же сегодня их мыла.

– Я не помню, что мыла… Это было вчера. Я вчера их мыла… мыла вчера…

Лицо Камиллы перекосила страдальческая гримаса, она подумала, что ненормальная семейка Фосс, наверное, никогда не оставит ее в покое и что хорошо бы поскорее уехать из дома, сегодня так по-весеннему хорошо, небо совсем синее, и ставшие пористыми льды вокруг Мраморных островов поют и звенят на солнце. Да-да, на сильном солнце вода сквозь поры сочится наружу, и звон стоит, как от кузнечиков летом…

Мужчина деликатно выждал, отведя глаза, потом сказал:

– Вы не сочтете за дерзость, если я попрошу вас сесть в мою машину и выслушать? – Камилла оторопела. – Я пациент вашего мужа, и у меня очень важный разговор. Мне не хотелось бы разговаривать в присутствии фру и фрекен Фосс…

То, что незнакомец знал Фосс, неожиданно обернулось в его пользу, он словно перекинул к ней мостик своим неприятием этих женщин, захвативших ее дом. Камилла накинула куртку и пошла за ним по дорожке к машине, припаркованной у ограды. Обе Фосс, стоя на пороге, смотрели им вслед, а потом закрыли дверь.

– Мать безобидна? – почему-то спросил Слеттен.

– Вроде да, – удивленно ответила Камилла.

Но вдруг всплыли сомнения и неясная тревога. Вспомнились странные перемены с фру Фосс. Когда дочь натирала паркет, мать контролировала ее и давала отрывистые указания: получше отполировать здесь, вернуться и повторить там… Вчера она была подавлена, сегодня повеселела, ей доставляло огромное удовольствие наблюдать за действиями дочери. Но при появлении Камиллы в ее глазах появлялось неожиданное раздражение. Хотя, возможно, Камилле, с ее взвинченными нервами, это просто мерещилось.

В машине господин Слеттен сказал, что умер в результате огнестрельного ранения, и после реанимации, которую провел Томас, у него открылась способность к чтению мыслей некоторых людей. Камилла натянуто улыбнулась, уже жалея, что купилась на его обаятельную улыбку. У него почти зажила искалеченная нога, из-за которой он, собственно, и уволился из полиции, раньше он ходил с палочкой и сильно хромал, а сейчас может сплясать тарантеллу. Камилла приподняла брови – о, вон оно что… Один из реанимированных доктором Хансеном мужчин оказался неуязвим для пуль его пистолета, и это очень плохо. Он откинул полу пальто, чтобы показать кобуру. Она, сдерживая закипающую злость, взглянула на эту его кобуру и хотела сказать, чтобы он не сводил ее с ума всякими нелепыми россказнями и убирался к чертовой матери со своей кобурой, хромотой и телепатией, но тут он выдал, что младшая Фосс отравилась и после реанимационных мероприятий сбрендила, енот вырос, а она, Камилла, сегодня постоянно думает о том, почему у нее трехдневная задержка. Камилла была так потрясена и даже обессилена, что начала задыхаться. Слеттен приоткрыл окно, впустив в машину порцию свежего воздуха. Из окна кухни на них, не отрываясь, смотрели Фосс, младшая при этом терла стекло белой тряпкой.

Камилла лихорадочно размышляла, откуда он мог узнать про енота и остальное.

– От тебя, – невесело сказал Слеттен.

Она едва не вскрикнула от ужаса и смотрела на него, как на привидение. Но, похоже, все, о чем он говорил, было правдой. И он тоже был расстроен…

– Пожалуйста, расскажи мне про енота, Камилла. Вы с мужем его сбили? – Она нерешительно кивнула. – Ты теряла сознание?

– Ненадолго.

– После того случая с тобой происходит что-то необычное?

– Я вижу сны. Которые сбываются… – прошептала она. – Вы хотите сказать…

– Да, – ответил Слеттен. – Я слышу мысли реанимированных. Тебе было очень холодно, когда ты очнулась, правда?

– Смертельно, – сказала она и заплакала.

– Пожалуйста, не плачь, – сказал он серьезно. – Мы должны радоваться, ведь он вернул нас с того света. Твой муж изобрел какой-то новый препарат?

– Я так его люблю… Мне страшно… Сначала енот, потом эти Фосс, а теперь вы…

– Обещаю, что я ничего не сделаю ему во вред, напротив, всеми силами буду стараться помочь. Дома есть его компьютер?

У Камиллы кровь прилила к лицу.

– Нет, ни за что! Даже не думайте, я ни за что не стану вторгаться на личную территорию Томаса!

– Нам нужен список людей, которых он реанимировал. Мы же не хотим, чтобы его увезли из дома или с работы в наручниках? Как только он вернется, мы с ним сразу поговорим. А пока я должен убедиться, что среди воскрешенных нет всяких моральных уродов.

Этот бывший полицейский снова растопил ее недоверие. Она колебалась, но потом ответила, утирая слезы:

– Господи, неужели все так серьезно? Кажется, я могу попробовать… Помню, однажды Томас звонил мне из Дании с конференции, просил открыть его компьютер, ему нужны были данные по одной научной теме. Я знаю, он очень консервативен, годами держится старых привычек. Может, он до сих пор использует тот пароль…

– Я подожду здесь.

Но когда она повернулась к нему спиной и пошла по дорожке, ее снова охватил безотчетный страх, словно она поплыла на оторвавшейся от берега льдине. Она увидела впереди, в кухонном окне два бледных женских лица и окончательно поняла, что ее страх связан с домом и этими женщинами внутри.

– Камилла! – вдруг окликнул ее Слеттен. Она остановилась. К ее большому облегчению, он вылез из машины. – Мне что-то неспокойно. Пойдем вместе. Заодно посмотрю на эту младшую Фосс.

Они вошли в дом. Под пронзительным взглядом фру Фосс Камилла прошла в кабинет Томаса, закрылась там и включила компьютер. У нее все получилось, старый пароль сработал, в папке «Пациенты» нашелся файл со списком из двадцати одной фамилии. Напротив некоторых стояли галочки. Ее имени не было, зато значились в числе прочих фамилии Слеттен и Фосс. Распечатав список, она вышла из кабинета и, повинуясь какому-то безотчетному порыву, заперла дверь на ключ, который всегда торчал в замочной скважине и которым Томас никогда не пользовался. Ключ она положила в карман куртки. И никаких угрызений совести, подумала она.

В гостиной Слеттен со сдержанным любопытством наблюдал за младшей Фосс, яростно начищавшей деревянные подлокотники дивана. Фру Фосс была занята тем же. Камилла взяла свою сумку, с которой намеревалась поехать к подруге, и кивнула Слеттену: все получилось. Он повеселел и поднялся из кресла.

– Куда это вы собрались, Камилла? – неприязненно спросила фру Фосс.

– Вас это не касается, – ровным голосом ответила Камилла, хотя внутренне вся почему-то сжалась в комок.

– Нет, касается. Я считаю себя очень обязанной доктору Хансену и не позволю, чтобы в ее отсутствие его жена вертела хвостом перед другим мужчиной. Садилась к нему в машину, шушукалась за нашей спиной…

Воцарилось гробовое молчание. Камилла, онемев, смотрела на злобно щурившуюся фру Фосс. Слеттен, конечно, все слышал, но в этот момент младшая Фосс неожиданно подошла к матери, тронула ее за локоть и плаксиво протянула:

– Почему он залазит в мою голову?

– Залазит в твою голову? – грозно сказала фру Фосс, эта вчерашняя тихая мышка. – Я никому не позволю залазить в голову моей дочери, тем более какому-то мужчине. Ты помнишь Синдре? Он тоже залез в твою голову, и вот что из этого получилось.

– Нам пора, Камилла, – спокойно сказал Слеттен. – Надеюсь, когда твой муж вернется, эти дамы очень скоро покинут твой дом. – Он взял Камиллу под локоть и повел к двери.

– Да-да, как бы не так, – сказала им вслед фру Фосс. – Когда доктор Хансен вернется, он женится на моей девочке. У нее прекрасное образование, просто чудесное. И она не белоручка, как некоторые. Весь дом заср…ла. Художница. Шлящая.

– Не обращай внимания, – сказал Слеттен ахнувшей Камилле.

…В машине он пробежал список глазами и с кривой усмешкой сказал:

– О, знакомая фамилия… Фру Ульсен. Решительная дама.

– Ты ее знаешь?

– Теперь да. Это она в меня стреляла.

– Боже мой… Что же будет? Если честно, я просто в панике…

– Надо потерпеть. Все образуется. Из любого положения всегда есть выход.

– Ты думаешь?

– Уверен, – сказал Слеттен.

– Меня нет в списке. Томас не внес меня, потому что я не пациентка, да?

– Да, думаю, поэтому. Ты не пациентка, ты любимая жена.

– Я написала там, в конце, наши с Томасом номера телефонов…

– Хорошо.

Он включил зажигание.

– Они смотрят на нас? – спросила Камилла, пристегиваясь.

– В четыре глаза, – взглянув на дом, ответил Слеттен. – Мамаша сущая ведьма, намного опаснее дочери.

– Может быть, ты не понял, телепатически, – Камилла прикоснулась кончиками пальцев к виску, – но ее дочь ест живых мышей.

Слеттен брезгливо чертыхнулся.

Он отвез ее к подруге, жившей в небольшой уютной квартирке в городе, и уехал, пообещав держать в курсе событий. У Эмблы, так звали подругу, состоялась вечеринка, пришли несколько старых друзей, они пили вино, веселились, и это помогло Камилле развеяться. Звонил Томас, они хорошо поговорили. Он сказал, что его не нужно встречать и что завтра он заедет за ней к Эмбле. Она умолчала о Бьорне Слеттене и о том, как вела себя фру Фосс, полагая, что дурные вести нельзя сообщать человеку, находящемуся в отъезде. Она сказала, что очень ждет его возвращения, и это была истинная правда.

 

…В полдень позвонил Слеттен, чтобы узнать, когда приезжает Томас. Камилла ответила, что муж будет с минуты на минуту. Он сказал, что должен с ним немедленно встретиться для важного разговора, который нельзя откладывать. У Камиллы упало сердце.

– Это из-за списка?

– Ну…да, – нехотя признал он. – Давай без подробностей?

– А мне не нужны подробности, – задыхаясь, сказала Камилла, – я и без подробностей знаю, что все плохо, что все гораздо хуже, чем мы думали… Мне снились какие-то ужасные люди, они бранились, угрожали… какие-то тролли в синих шапочках… Было так омерзительно, так страшно… И ты был там, среди них, слышишь?!

– Успокойся, – попросил Слеттен расстроенным голосом. – Я скоро буду.

К счастью, Эмбла уехала на весь день в дальнюю деревушку выбирать пряжу, из которой она ткала чудесные ковры, имеющие успех, поэтому у Камиллы оставалось несколько минут, чтобы поплакать в одиночестве.

…Поездка на конгресс, определенно, удалась. Томас ворвался в квартиру, как вихрь, довольный, улыбающийся, в распахнутом плаще, с серебристым кейсом в одной руке и букетом ее любимых «пламенеющих» роз в другой. Как будто это она куда-то уезжала, а он встречал. Он любил дарить ей цветы…

Они поцеловались, крепко прильнув друг к другу. Его светлые волосы, немного длинные для того, чтобы называться короткой стрижкой, отливали золотом старинных голландских полотен, от приятного, до боли родного мужского парфюма, с ноткой весенней свежести, у Камиллы кружилась голова. Он спросил, как дела. В последнее время присутствие мужа действовало на нее, как бокал легкого вина, и она, приятно взволнованная встречей, едва не ответила, что все в порядке. Но в эту же секунду над ними, как гром с неба, раздался звонок.

 

– Слеттен? – Томас выступил из-за спины Камиллы, открывшей дверь.

– Здравствуйте, доктор, – сдержанно произнес Бьорн. – Я к вам по очень важному поводу. Вы позволите?

– Вообще-то я в гостях…

– У меня срочное дело, – настаивал Бьорн.

Доктор сделал приглашающий жест, снял плащ и прошел в комнату, но явно не обрадовался появлению нежданного гостя. Бьорн немного замешкался, снимая куртку. Ему не хотелось беседовать с доктором в присутствии Камиллы, разговор предстоял тяжелый, но как попросить ее уйти? Он взглянул на нее.

Камилла стояла, поникнув, прислонившись спиной к косяку. У нее была почти русалочья внешность: бледное лицо в обрамлении темных блестящих волос, огромные, чуть близорукие темно-серые глаза, из-за этого взгляд был немного затуманен. Белая сияющая кожа в узком вырезе платья, тонкие запястья, длинные нервные пальцы – от такой красоты у Бьорна щемило в груди. Хансены были очень эффектной парой…

Она перехватила его взгляд, все поняла и громко сказала:

– Пожалуй, я схожу в магазин, Томас! Нужно кое-что купить к обеду.

 

– Во-первых, в вашем доме поселились две дьяволицы, у них мозги работают в странном направлении. Младшая, та, что любит есть живых мышей, мечтает выйти за вас замуж, а мать ее поддерживает и твердо намерена извести вашу жену.

– Вы шутите? – Доктор недоверчиво улыбнулся. – Когда я уезжал, они были полны умиротворения.

Бьорн включил диктофон мобильного телефона.

– Когда доктор Хансен вернется, он женится на моей девочке. У нее прекрасное образование, просто чудесное. И она не белоручка, как некоторые. Весь дом заср…ла. Художница. Шлящая, – донеслось из динамика. Бьорн остановил запись.

У доктора вытянулось лицо.

– У меня профессиональная привычка все записывать, – поспешил объяснить Бьорн. – Если на моем пути встречается что-то неприятное или опасное, рука машинально тянется к кнопке. Но история с Фосс – это, так сказать, цветочки. Прошу меня заранее извинить за то, что я вынужден вам сообщить…

– Разве это не все? – По лицу доктора скользнула тень досады.

– Нет. Видите ли, доктор, после реанимации я почти избавился от хромоты, за что очень вам благодарен… – Бьорн подбирал слова. – И еще я обрел способность слышать мысли других реанимированных.

– О, да. Поздравляю, – процедил доктор. – Час от часу не легче.

– Я знаю о Камилле и еноте. Она видит пророческие сны, а енот очень вырос. Напомню, что пресса вовсю муссирует свидетельства очевидцев, которые видели в горах громадного енота-мутанта. Но бог с ней, с прессой. В мои руки попал список лиц, которых вы за последние три месяца реанимировали с помощью изобретенного вами препарата.

У доктора вырвался нервный смешок.

– Пожалуйста, выслушайте меня, – настойчиво произнес Бьорн. – Я ни с кем не обсуждал этот список, даже с вашей женой. Я начал обзванивать людей из списка, сначала тех, кто без галочки. Кроме меня, их шестеро. Кто-то был на работе, но мне удалось со всеми связаться, даже с пациентом, который уехал по делам в Японию.

– Йенсен, президент торговой обувной сети?

– Да.

– Ограбление, умер на столе. Как он?

– Прекрасно. В пятьдесят лет стал пользоваться невероятным успехом у женщин.

– Он сам вам об этом рассказывал? – Бьорн замялся. – Ах, да, извините, никак не могу привыкнуть к вашим телепатическим способностям, – с иронией сказал доктор. – Значит, у него все в порядке?

– Да. Говорит, что вы сотворили с ним чудо.

– Ну, я рад за него. Остальные?

– Все нормально с дамами Ольден, Яр и Одланд. Мужчина, Андерсен, стал ведущим на свадьбах, у него открылся дар красноречия. Едва не заговорил меня до смерти. Просил передать вам самые теплые пожелания, очень благодарил… К сожалению, на этом все хорошее кончается. Шестой, Нигор, постоянно конфликтовал с соседями. Ночью привез и открыл в квартире газовый баллон, а сам куда-то уехал. Все обошлось, сосед случайно увидел, как он затаскивал баллон в дом, был настороже и вовремя вызвал службу спасения. Этот тип сейчас в розыске.

– Раньше парень наблюдался у психиатра, – подумав, сказал доктор. Было заметно, что рассказ Бьорна его тревожит. – К нам он попал с попыткой суицида.

– Я понял. Без галочки, зато с белочкой, – мрачно пошутил Бьорн. – Перейду к другим таким же. Я полагаю, доктор, галочками вы отметили пациентов с превышенными реанимационными сроками. Давайте играть в открытую. Их вы реанимировали, когда они уже бесповоротно умерли.

Доктор откинулся в кресле и пристально смотрел на Бьорна.

– И что?

– Их четырнадцать человек. Двоих я знаю – девицу Фосс и Ульсен, которая в меня стреляла. Последняя сейчас в стационаре, но не исключено, что ее вот-вот выпустят. Остались двенадцать. Двое мужчин подошли к телефону и сняли трубку, но не отвечали, в голове у одного пугающая мешанина мыслей, мат, злоба на весь белый свет, второй не может ни о чем думать, кроме троллей в синих шапочках с бубенчиками. Еще за одного отвечала какая-то испуганная женщина, возможно, жена, она очень быстро положила трубку. До семерых не дозвонился, самый последний в списке пообещал отрезать мне язык и съесть сырым. А об одном типе я хотел поговорить отдельно, – через силу сказал Бьорн. – Его зовут Альваро Санчес. Если эти несколько человек стали такими, как он, то это катастрофа… – Он полез в карман, достал диск. – Вот видео, правда, не очень хорошего качества, камера прыгала, но главный момент снят хорошо – как я стрелял в него, но не причинил ему никакого вреда… И все же у меня руки в крови, доктор. С этим срочно нужно что-то делать. В первую очередь мы должны избавиться от трупа.

Доктор Хансен сидел неподвижно, с белым как мел лицом.

 

Камилла вернулась, когда они с доктором уже оделись, чтобы ехать на объездную дорогу. Бьорн пошел в машину, а доктор немного задержался. Спускаясь по лестнице, Бьорн слышал, как он что-то говорил жене, успокаивал, слышал, как она плакала.

Через час они добрались до места и поднялись в гору к месту провала. Здесь три дня назад Альваро Санчес пытался убить жену и дочь, здесь по-прежнему было тихо и сумрачно. Снег почти стаял, обнажил каменистые островки в толстой подстилке из сосновой хвои. Намокшие красные флажки пунктиром намечали тропу между частых стволов сосен.

Они почти не разговаривали. В машине Бьорн вкратце рассказал доктору суть дела. Роза поставила в известность свою приходящую горничную Еву Бакке о том, что они с Альваро уезжают за границу, и попросила присматривать за домом. Она собрала вещи и действительно уехала в Париж, где у нее имелась квартира с окнами на Монмартр. Ева, которая всегда подозревала в Альваро подлеца и всей душой его ненавидела, обрадовалась, а вот что пережил отец Розы, увидев дочь с разбитым лицом, с растерзанной душой, можно только догадываться. У старика тряслась голова, но он держался, был немногословен и выписал чек на огромную сумму. Бьорн чек отверг. Роза, паковавшая чемоданы, оторвалась от своего занятия, забрала у отца чек, молча засунула Бьорну в карман и крепко обняла его, решительно пресекая таким образом любые возражения. На случай, если заинтересуется полиция, они придумали, что Роза наняла Бьорна следить за мужем, поскольку подозревала того в неверности.

– Я понимаю, вы старались для меня, прикрывали в благодарность за то, что я спас вас от смерти, – выслушав, сказал доктор. – Но теперь вы знаете, что безумие Ульсен, которая в вас стреляла, возможно, вызвано моим препаратом. У нее был обширный инсульт, мне хотелось, чтобы она выкарабкалась. Так что я косвенный виновник вашей гибели, и вы по чистой случайности попали в реанимацию именно в мое дежурство. Почему бы сейчас не вызвать полицию и все им объяснить? Это была самооборона, вас не осудят.

– Во-первых, я не верю в случайности, а во-вторых, не хочу, чтобы вы пострадали. У вас добрые намерения, вы людей спасаете.

Доктор покачал головой.

– Если все обстоит именно так, как вы сказали, то я преступник. Я готов платить за свои ошибки. Но сначала я хочу увидеть тело Альваро.

И вот они стоят перед провалом, зияющим, как пасть лежащего на спине дракона. Бьорн в юности занимался в альпинистской секции, ловко управлялся со снаряжением – веревками, карабинами, зажимами и прочими приспособлениями, которые заранее одолжил у приятеля-альпиниста. Не прошло и десяти минут, как он стоял готовый к спуску, в прочных высокогорных ботинках и штормовом костюме, поверх которого была надета нижняя обвязка, – пояс на талию с ножными ремнями-обхватами. С собой Бьорн захватил фонарь, верхнюю обвязку в виде бабочки, ее он собирался надеть на труп, на плечо повесил свернутую кольцами тридцатиметровую веревку. Вторую веревку они с доктором привязали к ближайшей сосне, хорошенько обмотав ствол, пропустили через петлю на обвязке, и Бьорн начал спуск.

Узкая, всего метров пять шириной, трещина уходила вниз по склону глубоким коридором, сужаясь до тонкой щели. Бьорн спустился на несколько метров, послышался тихий шум воды – она текла где-то там, невидимая, растворяла и вымывала миллионнолетний мел. Он спустился еще ниже.

– Бьорн, как вы? – крикнул сверху доктор.

– Нормально! Здесь площадка, метра полтора шириной, я его вижу! Вижу Альваро!

Бьорн ускорил спуск и вскоре встал ногами на клиновидную площадку, благодаря которой труп не скатился в щель. Альваро лежал лицом к отвесной стене, в разорванной в нескольких местах светлой куртке, с засохшим бурым пятном на спине. Бьорн, надевая на него обвязку и переворачивая тело на спину, вспоминал, как они боролись у этого обрыва, словно Шерлок Холмс и профессор Мориарти на краю Рейхенбахского водопада, как в какой-то момент Санчес потерял бдительность, и Бьорну удалось столкнуть его вниз… Он перевернул закоченевший труп на спину. Поражала густая черная щетина, покрывшая сизые щеки. Глаза были плотно сомкнуты, но тень, падающая от головы Бьорна, и довольно существенный сумрак мешали рассмотреть все в деталях, поэтому он достал фонарь и навел свет на лицо трупа. Определенно, перед ним был мертвец.

Ледяной холод, царивший здесь, проникал через плотный защитный костюм, сквозь перчатки. Бьорн торопился, как мог. Он закрепил на трупе обвязку и вторую веревку, чтобы они с доктором могли вытащить его на поверхность. Подергав за крепления, чтобы окончательно убедиться в их прочности, Бьорн взглянул на труп перед тем, как начать подъем. Глаза у мертвеца были открыты, он смотрел на него. Попался, сука?

…Бьорн вылез из провала и без сил повалился на землю.

– Он жив… Закостеневший, но живой.

 

…Уезжая с Бьорном, Томас сказал, что едет проверить одну вещь. Через два часа он позвонил и сказал каким-то глухим голосом: «Мы вытащили Альваро. Кажется, Слеттен говорил правду. Не могла бы ты снова переночевать у Эмблы? Или у родителей?» И, не дождавшись ее согласия, положил трубку. Даже забыл, что ее родители сейчас путешествуют по Австралии. Камилла не знала, кто такой Альваро, но поняла, что сбываются самые худшие ее опасения. Все плыло перед глазами, ей казалось, что ее затягивает Мальстрем. Слава богу, Эмбла всегда отличалась тактичностью и не задавала лишних вопросов. Вечером Камилла сама попыталась дозвониться, но у Томаса был отключен телефон. Ночью ее мучил тягостный сон, снилось, что она подходит к своей картине, стоящей на мольберте в мастерской и завешенной белой тканью, срывает ткань, но тут сон начинается снова, как будто кто-то поставил его на бесконечный повтор.

Утром она позвонила Бьорну, поскольку Томас не снимал трубку. Бьорн сказал, что не стоит ни о чем беспокоиться и что Томас ей обязательно позвонит, а пока он очень занят. В это время кто-то очень громко взвизгнул рядом, раздались непонятные хлопки. «Кто там кричит?» – холодея, спросила она. «Никто», – ответил он и совсем, как Томас вчера, не попрощавшись, отключился.

Днем она сходила к врачу. Тошнота, головокружение? «Поздравляю, Камилла, – сказала врач, – у вас будет ребенок». И снова головокружение, но теперь от радости. Она была переполнена ею до краев и не могла носить ее в себе одна, ей непременно нужно было поделиться с Томасом. Но потом он позвонил и сказал, что возникли кое-какие проблемы и какое-то время они с Камиллой не смогут видеться. Камилла поняла, что не скажет ему – происходило что-то ужасное, и весть о ребенке не сможет ничего исправить. И еще она хотела рассказать ему об этом чудесном событии лично, глядя в его смеющиеся глаза, хотела, чтобы он обнял ее, поцеловал, ведь они так давно мечтали об этом…

Наступил поздний вечер. Камилла больше не могла выносить мучительное неведение, ее трясло, она ходила взад-вперед по квартире, как запертый в клетке зверь. От жалости к ней ее милую Эмблу тоже лихорадило. Камилла попросила у подруги ключи от машины и, подъехав к темному тихому дому, где она провела вместе с Томасом столько безоблачных лет, где была так счастлива, поняла, что все кончено. Ночь, давний враг, сказала ей: надежды больше нет.

Она толкнула дверь, вошла в темную прихожую. В ноздри ударил сильный сладковатый запах гниения, немытого тела, разлитого кетчупа, табачного дыма – все чужое и враждебное. По ногой что-то хрустнуло. Она включила свет, прошла в гостиную. В доме словно побывало дикое стадо: мебель сдвинута, шторы сорваны и валяются по всей гостиной, везде – на полу, на столах, на диване, в креслах – кучи объедков, бутылки из-под кока-колы, обертки, окурки, окровавленные бинты… Камилла стояла посреди смрада и разрушения, от ужаса прижав руки к груди.

Еле переставляя ноги, она поднялась по лестнице в мансарду. Здесь было чисто, все на местах, вот только на мольберте стояла ее картина, завешенная белой тканью.

– Нет, – сказала Камилла, – нет, пожалуйста, нет…

На столике с коробками красок лежали несколько распечатанных листов и свежий букет «пламенеющих» роз…

Она подошла к мольберту, медленно стянула ткань.

На первый взгляд в картине ничего не изменилось. Но Камилла слишком хорошо знала каждый свой мазок, чтобы не заметить новые. В правом верхнем углу, там, где тянулось северное побережье, изрезанное водой и льдами, буря повалила деревья в окружающем город лесу. Oт маленького мыса отходила крошечная белая яхта, а выше, у самого горизонта, рядом с гигантской воронкой Мальстрема, к огромной серебристой стае присоединился еще один веселый дельфин…

 

«…Моя любимая, моя дорогая. Никогда не вел дневник, такая трата времени казалась запредельной роскошью, но сейчас, когда в запасе осталось часа два, решил записать все, что происходит. Я хочу, чтобы ты меня поняла и простила.

Вчера мы с Бьорном достали Альваро Санчеса из провала. Он был похож на недельной давности труп с пулевым отверстием в груди. Разговаривать не мог, но Бьорн сказал, что слышит его мысли и что Альваро узнает и его, и меня. Я измерил ему артериальное давление: 30 на 20, температура тела +25. Поставил глюкозу и физраствор, ни на что другое не решился. Руки-ноги у Альваро почти не гнулись, нам пришлось тащить его под руки до машины, ноги при этом волочились по земле – непростая задача при его весе в девяносто килограммов. Кое-как уместив его на заднем сиденье, мы поехали к нам домой. Я рад, что ты была настолько разумной, что согласилась переночевать у Эмблы еще одну ночь. Мне очень не хотелось, чтобы ты увидела Альваро, вернее, то, во что он превратился.

Когда мы приехали, наступил поздний вечер, в гостиной горел верхний свет, но было тихо. Мы стали вытаскивать Альваро из машины. Оказалось, что он уже вполне ожил и, если можно так выразиться, потеплел. Лицо порозовело, он шевелил пальцами, работали мышцы лица, и он даже смог сказать кое-что Бьорну, не стану повторять эти ругательства. Бьорн зол на него, как черт, ответил, что не собирается избивать труп, что это статья. В общем, Альваро так быстро восстанавливался, что смог самостоятельно войти в дом, я поддерживал его под руку, но совсем чуть-чуть, потом он отчетливо произнес: «Спасибо, отец». Я не стал спорить, полагая, что после трехдневного пребывания в провале у него случилось помрачение рассудка.

Дома нас ждал сюрприз не из простых. Когда мы вошли, вместе с Альваро, который шатался, как пьяный, оказалось, что дом полон людей. Они молча сидели на диване, в креслах, на полу – везде неподвижные, застывшие фигуры, мужчины и женщины. В нашей маленькой гостиной яблоку было негде упасть. При моем появлении они все загомонили, но вперед выступила фру Фосс, твоя обидчица, и они, как по команде, замолчали, прислушиваясь к ее словам. Она сказала буквально следующее:

– Добро пожаловать, дорогой доктор! Мы сердечно рады видеть вас у себя дома, в добром здравии и в окружении ваших пациентов, ваших верных друзей. Мы все благоговейно взираем на вас в предвкушении долгих приятных вечеров в вашем обществе.

Я онемел, ошарашенный такими перспективами, Бьорн тоже, один Альваро, который валился с ног, подал голос.

– Заткнись, старая грымза, – прохрипел он, и я едва успел его подхватить, иначе он упал бы прямо на фру Фосс, запутавшись ногами в ковре.

Я действительно узнал во всех этих людях своих пациентов. Оказалось, фру Фосс взломала дверь кабинета, непонятно, как добралась до списка реанимированных и по телефону вызвала их к нам от моего имени. Они приехали один за другим, парковались на бесплатной стоянке перед аллеей Грига, оттуда пешком шли к дому. Когда рассеялось потрясение, я в кабинете поговорил с каждым наедине, выслушал жалобы. В первую очередь осмотрел Альваро. Кожные покровы бледные, речь замедленная, но уже внятная. Дыра от пули почти затянулась, он сказал, что крови вытекло совсем чуть-чуть. Я спросил, есть ли жалобы на здоровье, он ответил, что боли не чувствует, и попросил у меня разрешения… убить Бьорна. Так и сказал: «Отец, можно я убью этого урода?» Я сказал, что нельзя. «Почему?» – спросил он. Тут мне по-настоящему стало страшно, но я постарался найти вескую причину, объяснил, что Бьорн бывший полицейский и у него есть связи, которые могли бы нам пригодиться. Альваро сказал, что связи дело святое, и он, пожалуй, потерпит.

Забыл сказать, что всего в доме оказалось тринадцать посторонних человек, мы с Бьорном и фру Фосс, всего шестнадцать. Двоих «нормальных» я отпустил сразу. Они торопились, да и чувствовали себя неуютно в столь странной компании. Одна фрекен Фосс с ее наведением чистоты могла за десять минут свести с ума кого угодно. Чтобы ее унять, пришлось вколоть успокоительное. Бьорн не мог выносить «их» мысли, сказал, что чувствует себя запертым в сумасшедшем доме. Он уехал, пообещав вернуться рано утром.

Тут выяснилось, что остальные не собираются покидать наш дом. Была глубокая ночь, а я смертельно устал, поэтому решил оставить разбирательства на завтра. Это была очередная непростительная моя ошибка. Я отвлекся буквально на минуту, в это время фру Фосс коварно подсыпала мне в какао снотворное, а когда я заснул, они добрались до моего кейса и вкололи себе по порции «живина». И фру Фосс в том числе.

Хочу пояснить, Камилла, что действие «живина» основано на создании состояния, подобного анабиозу, когда резко снижается обмен веществ – это позволяет как можно более полно сохранить функции мозга. По достижении этой фазы, начинается собственно регенерация всего организма. Я совершил ошибку, когда реанимировал уже умерших, а сейчас эти люди дважды усугубили свое состояние. Мой препарат, призванный помочь, стал разрушителем – личности, психики… Честно сказать, сейчас мне совершенно непонятен механизм действия моего «живина», это в науке встречается, и довольно часто, но я самоуверенно полагал, что смогу обойти ловушки, расставленные природой. А может, следует говорить о вмешательстве свыше, и я напрасно избегаю слова «Бог»? Наивный, трижды безответственный болван! Я был настолько поглощен физиологией, что забыл о существовании души. О том, что тело – это сосуд, оболочка для таинственной, почти воздушной субстанции. Я нарушил их связь, их тонкое соединение и «в награду» получил монстров.

…Бьорн кое-как меня разбудил. Голова трещала. Из гостиной доносился шум, возбужденные выкрики и нервный смех, местами переходящий в вой. Бьорн сказал, что «дурики», это его слово, совсем спятили. Я поспешил туда. Хорошо, что Бьорн, с его трезвым взглядом и хладнокровием, был рядом. Так вот, вколов себе ночью «живин», они решили проверить, смертны ли, и занимались тем, что тыкали в себя ножами. Один умер, его скрюченный труп лежал у дивана, это был сорокалетний мужчина в зеленом спортивном костюме, инструктор по легкой атлетике. Двое мужчин и одна женщина растянулись на ковре, их конечности слабо подрагивали, на мои вопросы они не отвечали, но позже, когда я стал разговаривать с Альваро, который жарил мясо, они вдруг поднялись и уселись на диван. Еще один ходил по коридору и беседовал с кем-то невидимым, остальные баловались ножами. Фру Фосс сидела на полу и жадно ела из большого пакета чипсы. Взгляд был совершенно бессмысленным, как и у ее исхудавшей и равнодушной ко всему, кроме швабры и тряпки, дочери – та по-прежнему наводила чистоту.

А посреди всего этого безобразия с невозмутимым видом восседала на стуле другая моя пациентка, видимо, приехавшая только что, достопочтенная фру Ларсен, знаешь, такая старушка, похожая на английскую королеву Елизавету, и почти точно так же одетая, в сиреневом костюме, в шляпке и с сумочкой. Крайне приветливая и доброжелательная. Она сегодня мне очень помогла.

Я сразу предложил ей покинуть мой дом, потому что здесь небезопасно, но она категорически отказалась и спросила, что нужно делать. Позже она рассказала мне о своей клинической смерти, коротком отрезке между жизнью и смертью. Очутившись в плотном, серовато-белом тумане, она услышала разные голоса, они перекликались, о чем-то спорили. Не понимая, что с ней, она пыталась с ними заговорить, но ее игнорировали, и поэтому голоса вызывали у нее недовольство. Но потом заговорил другой Голос, спокойный и ровный, скорее, с мужской энергетикой, чем с женской. Другие голоса смолкли, все слушали. И она поняла, что этот голос – что-то настоящее и самое главное для ее души, что ее душа принадлежит этому Голосу. «Я поняла, – сказала мне фру Ларсен, – что на время меня отпускают в земной мир. Но после того, как я его покину, я снова окажусь там, под защитой Бога. Мы и здесь под Его защитой, но не все это понимают. Поэтому мне не страшны ни эти потерянные люди, ни их брань, ни угрозы, и я ни за что не оставлю вас в беде, потому что благодаря вам, доктор Хансен, я уверовала в Бога». Меня очень тронули эти слова, я счастлив знать, что кому-то все-таки помог мой препарат.

…Мы обнаружили мой растерзанный кейс, потом поотбирали у всех ножи, я стал осматривать и обрабатывать раны. Из разрезов почти не текла кровь, «их» это приводило в неописуемый восторг.

Я попросил Ханну (фру Ларсен) присмотреть за моими «детьми», а сам помчался в клинику – собрать и уничтожить все свои записи и остатки «живина», заодно взять пару отгулов, чтобы не подводить коллег с дежурствами.

Да, Камилла, «они» все называют меня отцом, я с этим смирился, ведь это я изменил их, я выпустил в мир этих странных существ. Трое были безучастны к происходящему, не помнили, как жили, как умерли, разум их в полном тумане. В действиях еще двоих наблюдался какой-то целесообразный след, но только на уровне примитивных инстинктов. У этих пятерых стали быстро гнить раны, по дому распространился ужасающий запах, и это послужило новой причиной для озлобления других. Группа во главе с Альваро отличалась крайней агрессией, эти постоянно грызлись друг с другом и задирали тех, безобидных. Они нуждались в еде и сне, но при этом на их телах не осталось ни единого следа от ножевых порезов. Они мечтали выйти наружу, но я строго-настрого запретил, и они беспрекословно подчинились. Смотрели телевизор и громко хохотали, когда кто-нибудь из них время от времени восклицал, что убил бы этого, и того, и эту…

Нельзя терять надежды ни при каких обстоятельствах, сказала мне Ханна, даже если нам кажется, что нас не слышат или не понимают – слово обладает огромной силой. Люди ведь и правда не могли не измениться, побывав на том свете. Возможно, там они попали в лапы какого-нибудь потустороннего властелина, который ими командует, и она попробует убедить их сопротивляться ему…

Они послушно сели вокруг Ханны в кружок, как я велел, и она заняла их разговорами. Могли ли дойти ее слова до их потухшего разума, когда она спросила:

– Как вы считаете, почему мы иногда думаем плохое? – Они молчали, ей пришлось самой ответить на свой вопрос: – Злые мысли посылает нам дьявол, и в этом нет ничего такого, если мы их гоним, боремся с ними и не творим зла.

По-моему, это было чудесное, самое нужное объяснение, я видел, как некоторые из них немного успокоились, их лица расслабились. Но я все равно боялся, что к моему возвращению кто-нибудь из моих «детей» пырнет Ханну чем-нибудь острым, хотя мы вынесли из дома все ножи и вилки.

Бьорна я отправил с поручением, меня самого не было около двух часов, но за это время проповеди Ханны «им» наскучили, они принялись высмеивать ее наряд и дергать за волосы. К счастью, она упомянула мое имя, на какое-то время оно подействовало, что дало ей возможность закрыться в ванной. Когда я подъехал, из окна вылез оживший труп, инструктор по легкой атлетике в зеленом костюме, и Бьорн гонялся за ним по саду. Мы вместе выловили его и заперли в гараже.

Моя дорогая Милла, не стану скрывать, что я сразу решил, как поступлю. Сегодня вечером, разговаривая с тобой по телефону, я знал, что уже никогда не услышу твой голос. Моя главная победа обернулась крахом, но я не хочу быть свидетелем публичных обсуждений этой истории, не хочу давать объяснений полиции. Тюрьма… я не пойду в тюрьму. И где-то на дне души живет страх, что мой секрет могут вытрясти из меня под действием какого-нибудь другого препарата или специальной методики выуживания чужих тайн и он попадет в нечистые руки… Нет, я решу все сразу. Ты знаешь, что я всегда хотел людям добра, и это единственное, хотя и очень слабое, оправдание моего поступка. Ты знаешь о проклятии моего рода, знаешь, что именно поэтому я стал реаниматором. Каждый раз, отвоевав жизнь человека у безглазой старухи с косой, я испытывал счастье, сравнимое только со счастьем быть любимым тобой, Камилла. Я служил науке, служил жизни, и я вправе сам наказать себя. Бьорн пересказал мне их мысли. Волосы встают дыбом. Они слышат голоса, которые велят им делать ужасные вещи. Я, как могу, стараюсь их успокоить, но, боюсь, скоро они перестанут подчиняться и мне. Я уведу «их» с собой, другого выхода нет.

Купил в Интернете подержанную яхту, договорился, что заберу сегодня вечером. Она стоит на Сутре, недалеко от домика продавца. Удобно, там выход в открытое море, надо только обогнуть парочку островов. К нашей большой компании полчаса назад присоединился енот (я сожалею, моя дорогая, что смеялся тогда над тобой, прости меня). Зверюга пришел сам, удалось заманить его в гараж чипсами, предварительно выпустив инструктора. Если бы он мог разговаривать, не исключено, что тоже назвал бы меня папой, – так ласкался ко мне, зараза… И смешно, и грустно. В общем, он с меня ростом, Милла. Пришлось купить микроавтобус – до Сутры надо ведь еще добраться… Бьорн уже пригнал его. Я просил его поддержать тебя и присматривать за другими моими «детьми», ведь несколько человек все еще где-то бродят. Тороплюсь, уже совсем стемнело. За стеной, в гостиной, шум и крики, по-моему, снова драка. Самое время посадить всех в автобус, добраться до яхты и уплыть подальше в море. С фру Ларсен я простился, а Бьорн проводит нас до самой Сутры. Не спрашивай, где я взял взрывчатку, ее немного, ровно столько, чтобы пробить дно. Осталось сказать тебе… нет, напомнить, как сильно я тебя люблю. Я знаю, дорогая моя, бесконечно любимая Милла, тебе будет плохо и больно, прости, скажи мне, что прощаешь. Твой Томас».

 

– Томас, ты переплыл море, – сквозь слезы повторяла Камилла. – Мой дорогой, мой самый любимый мореплаватель… Слышишь?

 

Евгений Константинов

Посули мне все забыть

 

«…И тогда, на последнем своем издыхании Добряк Чар вот что поведал выжившим подданным: «Впредь каждый из вас должен заботиться не о том, как бы повалить дерево, не о том, как создать хату, не о том, как вырастить потомство, но в главную очередь должен думать, как мучительнее всего предать смерти наших злейших врагов…»

 

Холмы – так называлась деревенька, по безлюдной улице которой шагал Павел. Насколько хватало глаз, никаких холмов в округе не наблюдалось. За огородами виднелись поросшие бурьяном поля, за ними – ровный лесок. Впрочем, сегодня различной высоты холмы и бугры Павла не интересовали. С походным рюкзачком за плечами и спиннингом в руках он держал путь на незнакомый водоем, который находился сразу за околицей.

Он уже наведывался на близлежащие водоемы с металлоискателем и удочками, совмещая копательство с рыбалкой, которая в плане трофеев всегда оказывалась успешнее. Оно и понятно – другие кладоискатели давно все здесь обшарили. Водоемы же в плане комфортной рыбалки оставляли желать лучшего – берега, сильно заросшие кустарником, довольно топкие, не везде даже в болотных сапогах проберешься. Нормально половить рыбу можно было лишь с дамб, где была нормальная глубина и на крючок попадались плотвички, да некрупные окуни.

Павла больше привлекала охота со спиннингом за щукой, которая предпочитала поджидать добычу в верховьях, как правило, сильно закоряженных. Любителей соваться в верховья, из-за множества зацепов и обрывов приманок, было мало. И это Павла устраивало. Эка невидаль, оборвать за рыбалку две-три блесны. Зато можно стать обладателем великолепного трофея. Но главное, – ловить рыбу в этом труднодоступном царстве природы в одиночестве. Надолго задерживаться на выбранном местечке, делать прицельные забросы, неторопливо менять приманки… Ловить, когда тебе никто не мешает – настоящий кайф!

Он знал в округе четыре подобных запруды, образованных благодаря возведению дамб на пути лесных речушек. Недавно на новой карте обнаружил еще один – неподалеку от деревни Холмы. Почему – Холмы-то? Ай, да бог с ним, с этим неуместным названием! Главное, чтобы водоем оказался приемлемым для рыбалки, да еще чтобы дождь не пошел.

Если не повезет, к примеру, к воде из-за заболоченных берегов окажется невозможно подойти, или станет ясно, что рыбы в водоеме нет, можно будет вернуться на шоссе и дойти до другой, проверенной запруды.

Деревенька была тупиковой, дальше – сплошь леса да болота, и возвращаться на шоссе Павлу придется в любом случае. И там, чтобы добраться до железнодорожной станции, – либо ловить попутку, либо звонить Авдеичу, водителю, подвезшего его до Холмов и оставившего номер своего мобильника.

Этот Авдеич показался рыболову каким-то дремучим: лохматый, заросший неровной щетиной, судя по устоявшемуся в машине амбре, давно немытый. Но Павлу детей с ним было не крестить: согласился мужик подбросить до нужного места за недорого, вот и хорошо; пообещал, что вечером готов обратно доставить – вообще прекрасно.

Настроение у водителя было приподнятое. Посадив в машину пассажира, прежде чем тронуться, Авдеич щелкнул ногтем по искусно вырезанной из дерева ложке, свисавшей на веревочке с зеркала заднего обзора, сказал, что сегодня удачный день, и рванул с места. Сразу стал расспрашивать: почему Павел выбрал именно этот водоем; почему ловить собирается на спиннинг, а не на другую снасть; почему приехал один… Последний вопрос Павлу не понравился, и он соврал, что опоздавшие на электричку друзья подъедут позже.

После такого ответа Авдеич, казалось, потерял к рыболову интерес, хотя и посоветовал не забираться в верховья водоема – мол, и рыбы там нет, и сплошные завалы да топь, и что туда никто не ходит, потому как места – жуть. Тем самым он лишь усугубил любопытство Павла, который в любом случае постарался бы исследовать весь водоем и даже пройти вверх по впадающей в него речушке, вдруг обнаружит омут, в котором хозяйка-щука обосновалась…

Деревня со стареньким колодцем-журавлем на околице закончилась, дорога резко повернула, и Павел вышел на дамбу. Ближний берег водоема зарос сплошным кустарником, зато противоположный, более высокий, с упавшими в воду деревьями, выглядел довольно привлекательно. Там рыболов и сделал первый заброс блесны, которая сразу за что-то зацепилась под водой.

Можно было раздеться, сплавать и отцепить блесну. Но Павел не рискнул, – мало ли каким сюрпризом вдруг наградит незнакомый водоем, да и времени на купание терять не хотелось, и вообще – черт с ней, с блесной, проще оборвать леску и привязать другую. Что он и сделал.

Деревья в воду, конечно же, повалили бобры, – только они оставляли такие характерно заточенные пенечки. Павел всегда уважительно относился к этим животным, хотя и жалел погубленные осины, ивы и березки. Но тут уж ничего не поделаешь, законы природы. Один его знакомый, тоже заядлый рыбак, бывший пограничник Леха Леонидыч бобров ненавидел по простой причине – однажды оступился в бобровую тропу, расшиб локоть, да еще и спиннинговую катушку сломал. Павел давно принял за правило – в местах, где обосновались бобры, особенно в прибрежных зарослях травы и кустарника, передвигаться неторопливо, с повышенной осторожностью.

Забрасывать и вести приманки тоже следовало аккуратно, чтобы не зацепить за торчащие коряги. С этой проблемой спиннингист справлялся, но коряг хватало и под водой, и за них Павел одну за другой зацепил и оборвал еще две блесны. И ладно бы хоть рыба клевала, но он добрался уже до верховий, а подводные хищники ничем не выдавали своего присутствия. Водоем, сначала казавшийся симпатичным, нравился ему все меньше и меньше.

Судя по всему, противоположный берег был вообще непригоден для рыбалки. Оставалась надежда на речку, которую не составило бы труда перепрыгнуть. Пока Павел не видел в этом смысла, он и со своего берега нормально забрасывал и аккуратно проводил блесенку, сообразуясь с изгибами русла, ожидая, что вот-вот отзовется в руку рывок клюнувшей рыбины. Но либо совсем уж не подходила погода для клева, либо давно уже перевелась тут рыбешка. Наверное, прав был водитель Авдеич, советовавший не забираться в верховья.

И все-таки настойчивый рыболов решил продвинуться еще дальше, насколько было возможно протиснуться сквозь густеющий кустарник, насколько позволяла все сильнее хлюпающая под ногами почва – вдруг отыщет заветное местечко?! И оно неожиданно обозначилось. За очередным резким поворотом речушки показался самый настоящий омут.

Возможно, своим возникновением он был обязан взорвавшейся во время войны бомбы – не суть важно. Главное, что во время весеннего разлива сюда наверняка поднималась идущая на нерест рыба, которая могла здесь остаться на все лето. Остановившись у самого уреза воды, Павел забросил блесну на середину омута, начал неторопливо вращать ручку катушки, и тут…

 

На рыбалке с ним случалось всякое: зимой проваливался под обманчиво крепкий лед; летом свергался с обрыва в речку; осенью переворачивался на лодке… Сейчас под опорной левой ногой переломилась жердина, сапог тут же провалился по колено в черную жижу, теряя равновесие. Павел схватился за ближайшее деревцо, но и оно предательски сломалось. В следующее мгновение он плюхнулся боком в такой симпатичный омут и даже погрузился с головой под воду, однако удержал над поверхностью спиннинг и не намочил катушку.

Вынырнув, рванулся обратно, но глубоко провалившуюся ногу что-то удержало. Вновь рванулся, теперь уже не заботясь о спиннинге с катушкой – пусть намокнут и испачкаются, главное – быстрей выкарабкаться на нормальный берег. И вновь неудачно, хорошо хоть под застрявшей ногой чувствовалось твердое дно. Попробовал освободить левую ногу правой, не получилось, попытался расстаться с сапогом – тот же результат. Кажется, его затянула металлическая петля, что вполне могло быть – с помощью таких петель браконьеры охотились на бобров.

Но человек не зверь, петлю можно и пальцами растянуть. Правда, чтобы до нее добраться, придется нырять. Еще немного безрезультатно поработав ногами, Павел отбросил спиннинг, стянул успевший промокнуть, потяжелевший рюкзачок и тоже бросил его на берег, глубоко вдохнул и нырнул.

Ногу и в самом деле пленила петля, растянуть которую с первой попытки не удалось, – слишком сильно затянул, когда дергался. Оставаясь под водой, он повел пальцами по проволоке, надеясь обнаружить, к чему она привязана, но тут что-то задержало правую руку. Вместо того чтобы еще потерпеть, удерживая воздух в легких, и, не торопясь, освободить руку, он опять рванулся, чем усугубил положение.

Вынырнуть-то Павел вынырнул, порцию свежего воздуха глотнул, но теперь вместе с ногой пленницей еще одной петли стала и вытянутая назад правая рука. Самым трагичным было то, что Павел оказался в какой-то нелепой растяжке и дотянуться до правого запястья левой рукой не имел возможности. К тому же, чтобы не хлебнуть воды, ему приходилось тянуться вверх, напрягая все ту же плененную ногу. И насколько долго он мог оставаться в таком положении?

– Помогите! – закричал Павел.

Но кто здесь и сейчас придет на помощь? Даже если вдруг какой-то рыбак появится на берегу водоема, очень маловероятно, что попрется на речушку. Разве что браконьер решит проверить расставленные на бобров петли.

– Люди! Тону!

Вот если было бы правдой, что опоздавшие на электричку друзья приедут чуть позже, тогда имело смысл потерпеть, докричаться до кого-нибудь. Но Кыля и Леха Леонидыч, которые собирались поехать с ним, наслушались синоптиков, грозивших дождями с грозами, и в последний момент передумали. Павел же синоптикам никогда не доверял… как оказалось – напрасно.

– Лю-ди-и! Нелюди! Кто-нибудь, по-мо-ги-те!!!

Ответом послужил прогремевший в небе гром, под усилившимся ветром зашумели деревья. Если и в самом деле пойдет дождь, то хоть глотку от крика надорви, все равно никто не услышит. А самому выбраться нет никакой возможности. Господи, неужели придется так по-дурацки погибнуть! Нет, пока совсем не обессилел, надо сделать хотя бы еще одну попытку освободить ногу. Набрать в легкие побольше воздуха, нырнуть и там уж…

Где-то неподалеку раздался всплеск – довольно сильный для рыбы. Бобр? Вполне возможно. У бобров большие зубы, которыми они перегрызают деревья, но не стальную проволоку. Да и черт с ней, с проволокой, пусть перегрызет дерево, к которому она привязана, а Павел уж как-нибудь потерпит. Только как внушить грызуну, чтобы он принялся за нужное дерево?

Всплеск повторился. Бобры – зверьки умные, такие хатки строят, что в них человек поместится. А если вместо дерева его самого грызть начнут?! Не должны, бобры вегетарианцы. Павел повернул голову на новый всплеск, раздавшийся совсем близко, – по поверхности воды расходились волны. А вдруг местные бобры мутировали и теперь не прочь человечиной побаловаться?! А если это и не бобр вовсе, а жуть какая-нибудь?!

Вновь прогремел гром, и в это время что-то коснулось левой ноги Павла. Он заорал от ужаса, хлебнул воды, закашлялся, отплевываясь. С его ногой что-то делали, и очень не хотелось, чтобы принялись грызть. Времени для раздумий не было, он задергался, заизвивался и неожиданно понял, что нога свободна! Появилась возможность подтянуться к плененной руке, которую Павел, не мешкая, не жалея ногтей, принялся освобождать от жесткой стальной проволоки. И это ему удалось!!!

Под оглушительный громовой раскат чуть ли не над самой головой горе-рыболов выкарабкался на более-менее твердый берег, перевернулся на спину, чтобы посмотреть на воду и… наткнулся взглядом на огромные зеленые глаза с длиннющими ресницами. Должно быть, и его полезшие на лоб глаза увеличились в размерах, и открылся рот, чтобы издать очередной вопль, который предотвратил пальчик, прижавшийся к губам только что вынырнувшей из воды красавицы. Длинные светлые волосы, обрамляющие чуть вытянутое лицо, высокий лоб, задиристый носик, пухлые губы, да еще и ямочка на подбородке – все это успел разглядеть Павел, прежде чем незнакомка в одно мгновение погрузилась по воду.

Может быть, испугалась хлынувшего как из ведра дождя или по какой-то другой причине. Сейчас для Павла это было неважно. Он спасся, не сгинет из-за каких-то браконьерских петель, – вот главное. Кто поставил эти петли, можно будет выяснить потом. А сейчас необходимо узнать, кто сохранил ему жизнь?

Словно в ответ на этот невысказанный вслух вопрос, рядом с берегом раздался очередной всплеск, и Павел вновь увидел ее.

– Ты, кто – русалка? – выпалил он.

– Не-а, – возразила спасительница. – У русалок хвосты, а у меня ноги. Хотя… так себе ноги…

– Да мне без разницы! Я вообще никогда на ноги не заглядываюсь!! По-барабану они мне! Я на красоту лица смотрю, на глаза, на…

Павел осекся. Разве в сложившейся ситуации имеет роль внешность! Но вроде бы девице его слова пришлись по душе. Во всяком случае, Павлу показалось, что с каждым его словом она все больше расцветает под лившимся с неба дождем.

– Так кто же ты?

– Чарусть, – отозвалась спасительница.

– Это имя такое, да? А что ты тут делаешь? Купаешься?

– Живу я здесь. – Девушка посмотрела вверх и заморгала из-за падающих на лицо капель. – Сейчас град пойдет. Сильный град.

– Да мне сейчас и дождь, и град как-то по… а-а, черт! Черт!

Первая упавшая с неба градина пребольно стукнула Павла по голове, следующая – по только что освобожденной руке.

– Можешь спрятаться в бобровой хатке. Она там. – Двица кивнула куда-то за его спину и тут же погрузилась в воду.

Павел схватил рюкзак и, держа его над головой, сорвался с места в поисках хоть какого-нибудь укрытия. Купальщица не обманула, – всего через несколько шагов он наткнулся на довольно высокий холмик с лазом у самой земли, в который Павел поспешно протиснулся, получив напоследок несколько ощутимых шлепков градин по заду.

 

В хатке было темновато, зато просторно и сухо, а, по сравнению с творившимся снаружи, даже комфортно. Но расслабиться Павел даже не думал. Присев на невысокий земляной уступ, первым делом достал из рюкзака четвертинку, скрутил крышку, сделал два добрых глотка; плеснул немного водки на ноющее запястье – не повредит; вспомнил о мобильнике, который, конечно же, не работал из-за попавшей внутрь влаги; затем стянул сапоги и насквозь промокшую одежду; которую в обратном порядке начал выжимать и натягивать на себя. Все делал торопливо, но тщательно, не жалея сил. Изрядно запыхавшись и, пока что не обувая сапог, вновь приложился к фляжке.

– А как зовут тебя? – спросил вдруг кто-то в темном углу хатки. Павел едва не поперхнулся.

– Не бойся, это я, Чарусть…

– Как… Как ты здесь очутилась?

– Обычно бобры проникают в свои хатки через ход под водой.

Павел услышал легкий всплеск и, приглядевшись, различил силуэт своей спасительницы, сидевшей на таком же невысоком уступе, держа ноги в углублении в земле. Кажется, она была абсолютно голой. И ведь он тоже только что был полностью раздет.

– И как давно ты здесь?

– Я буду звать тебя мужчина-муж, – вместо ответа сказала Чарусть.

– Лучше зови Павел.

– Я спасла тебя, Вел-Повелел, и ты должен мне помочь.

– Помочь? Чем? – спросил он, уже догадываясь, что отказать в просьбе не должен.

– Сначала избавить меня и мое племя от врагов. А потом – навсегда об этом забыть.

– Погоди. – Павел, поморщившись, потер запястье. – Что значит избавить племя? От каких врагов?

– Главного врага зовут Дей-Убей. Это из-за него ты едва не расстался с жизнью. Это он ставит петли по всей округе, чтобы ловить таких, как я и ты. Ловить и потом скармливать своим братьям Хею и Кею.

– Погоди, погоди! Скармливать?

– Болит рученька-то?

– Угу.

– Держи-ка, Вел-Повелел. – Девушка протянула берестяную фляжечку. – Настойка-чарусочка. Один глоток, и все пройдет. Только посули мне – потом забыть и это тоже.

Павел недоверчиво принял фляжку, поддел ногтем крышечку, принюхался, – вроде именно так пахла смола на соснах.

– Не бойся, мне тебя травить без надобности.

– А ты водки выпьешь? За мое чудесное спасение.

Не ответив, Чарусть прихватила горлышко бутылки большим и указательным пальцами – длинными и сильными. Принюхиваться не стала, глотнула, поморщилась:

– Моя чарусочка – нектар, а твоя – быр-р-р.

– Проверим. – Настойка напомнила Павлу медовуху, но была гуще и заметно крепче.

– Хороший нектар, – согласился он. – Но ты не ответила. Что значит. – скармливать? Кто такой Убей? И про племя я ничего не понял.

– Много спрашиваешь, Вел-Повелел. – Девица подалась вперед и, вытянув губы, подула на его правое запястье. – Но я, конечно же, обо всем поведаю…

– Вот-вот. Для начала поведай о своем племени.

– Хорошо. Только посули…

– Считай, что посулил.

– Дождь скоро закончится, и я постараюсь покороче. Нас всегда было очень мало. Бобров-грызунов больше. Мы ладили и жили, не мешая друг другу. Еды хватало, ведь бобры питаются деревьями, а мы – рыбой, грибами, ягодами. Мы помогали им строить плотины, они же позволяли зимовать в своих хатках…

– Подожди, спасительница. С бобрами все понятно…

– Ты правильно сравнил меня с русалкой, они наши дальние родственницы, так же как и кикиморы и болотницы. Мы же – чарусницы. О хвостатых русалках всем известно; о злых, уродливых кикиморах, населяющих вонючие болота, говорят меньше, о нас же почти не вспоминают…

– Я – так вообще не в курсе, – вставил Павел.

– Это потому, что мы людям меньше любой другой нечисти вреда приносим и не со зла. Встречаются на границах болота места, называемые чарусы. Больше всего чаруса похожа на зеленую полянку с цветочками, на которую охотника или грибника так и тянет прилечь и отдохнуть. Но это всего лишь тонкий ковер болотных трав, настолько тонкий, что если человек или даже небольшой зверь на него ступит, то мгновенно провалится в бездонную трясину, где его подхватят в объятия разбуженные чарусницы и спросонья не отпустят.

– Другими словами, – уточнил Павел, – погубят человека якобы безобидные чарусницы.

– Причиной гибели станет неосторожность, глупость, ленивость… А на границе леса и болота такое непозволительно.

– Непозволительно ловушки на людей расставлять.

– Ловушки? Но ты же не прыгаешь с глубокую яму, боишься разбиться. В огонь не идешь, в болото не суешься, так и на созданную самой природой чарусу не наступай. Вот петли и капканы железные, о которых ты не знаешь, – ловушки. Ведь так, Вел-Повелел?

– Особо не поспоришь. – Павел машинально потер запястье и не почувствовал боли. Получается, исцелила настоечка. Собрался все же привести аргументы в защиту ничего не ведающих грибников-охотников, но…

– Чем рыболовы отличаются от охотников? – опередила его девица. – Рыболовы подбрасывают рыбе приманку, а уж клюнет она или не клюнет – ее дело. К тому же рыбка может и с крючка сорваться. Охотник с ружьем просто убивает зверя или птицу. Но браконьер, поставивший капкан или петлю, еще и заставляет жертву долго и мучительно страдать. Согласен?

– Как не согласиться! Сам только что в петли попал. Ты сказала, их расставил какой-то…

– Дей-Убей. Смертельный наш враг, которого всем племенем никак одолеть не можем.

– Почему?

– Очень хитрый и злой человек. Знает наши слабости, а их много. Мы солнечных лучей боимся. Если они меня с головы до ног осветят, то мгновенно задубею, то есть в корягу превращусь, и быстро иссохну, если в воду полностью не погружусь. Еще мы ходим очень медленно, а бегать, как люди, совсем не умеем…

– Почему?

– А ты сам погляди. – Чарусть вынула ноги из воды и протянула к Павлу. Обычные ноги – бедра, колени, лодыжки… вот только ступни слишком широкие, больше всего похожие на ласты…

– С нашими ножками утиными плавать хорошо. Но перепонки между пальчиков очень тонкие и ранимые, чтобы их не порвать, мы при ходьбе только на пятки опираемся…

– Я-а-а… х-хочу спросить, – голос Павла, не отрывающего взгляд от «утиных» ножек, стал хриплым, – ты-ы и твое племя – разве не люди?

– Моля о спасении, ты не гнушался в выборе, кто придет на помощь…

– Верно. Просто я хочу знать…

– Мы намного человечнее русалок, которых вы, люди, так любите.

– Это хорошо. – Павел наконец-то оторвался от созерцания ступней Чарусти и посмотрел ей в глаза. – Я рад, что спасла меня ты, а не русалка…

– Водись русалки в здешних местах, могли бы тоже из петель вытащить. Чтобы позабавиться с тобой и в этих забавах погубить. Но умереть в объятиях русалки – сладость по сравнению с лютой смертью, на которую обрекает Дей-Убей.

– Кто он?

– Когда-то Дея и двух его братьев Кея и Хея за дурной нрав люди выгнали из своей деревни. Но братья из вредности не ушли далеко, а построили жилье на северном крае нашего урочища и стали жить рыбой и бобрами. Рыбку истребляли током, бобров – капканами да петлями. Мои братья и сестры тоже в ловушки попадаться стали. Но если зверьки-грызуны из них выбраться не могли, то нашим рукам хватало сил и ловкости разжать капкан и распутать петли…

Одна попавшаяся в петли сестричка, все-таки под солнечным лучиком одеревенела. Братья забрали ее в свое жилище, там водой облили, и она из коряги обрела свой изначальный образ. И погибла сестричка от насилия трех убей-братьев…

– Твоя родная сестричка?

– Мы все друг дружке родные, – вздохнула та.

– И что было дальше?

– А дальше – в петли сразу двумя передними лапами попал Добряк Чар – так все называли предводителя местного бобрового племени. Из петель он освободился – перегрыз зубами лапы и, умирающий, добрался до своей хатки. Куда и призвал остатки своего племени вместе с нами. И на последнем издыхании изъявил свою волю: чтобы мы оставили все дела и думали лишь о том, как мучительнее всего предать смерти наших злейших врагов…

– И-и-и? – подбодрил Павел вновь замолчавшую рассказчицу.

– Мы сотворили чарусу, заманили в нее братьев и, как завещал Добряк Чар, постарались, чтобы погибли они в мучениях. Но погибли только двое, а младший брат Дей спасся. Прошло время, и он вместе с братьями стал мстить и бобрам, и чарусницам, и людям тоже…

– Ты сказала, что братья погибли?

– Дождь кончился. – Чарусть поджала «утиные» ножки. – Сейчас солнце выглянет.

– Как можно…

– Дей сотворил темный ритуал, – перебив Павла, торопливо продолжила рассказ Чарусть. – Он поймал в свои ловушки еще одну мою сестричку, еще одну бобриху и женщину из своей бывшей деревни. На лодке переправил их, связанных, на остров, где были зарыты его погибшие братья, раскопал могилу. Потом по очереди перерезал пленницам горло, смешал их кровь в большом чане и опрокинул его на смердящие трупы Хея и Кея. Прошло немного времени, и братья поднялись из могилы, набросились на бездыханные тела и принялись их пожирать…

– Они в зомби превратились, что ли? – недоверчиво хмыкнул рыболов, хорошо знакомый со всякими мистическими триллерами.

– В зомбей, в зомбей, – вдруг послышалось снаружи хатки.

– Кто это? – вздрогнул Павел.

– Не упусти тварь утконогую! Хватай ее. Я сейчас!

Павел встретился взглядом с Чарустью, кажется, ждущей его решения.

– Прячься, – прошептал он, и в то же мгновение девушка с легким всплеском соскользнула в яму-лаз. А в следующее мгновение на голову Павла обрушилась крыша.

 

– Схватил бы тварь утконогую, глядишь, пожил бы подольше…

Павел не сразу сообразил, что лежит связанный на дне неторопливо плывущей лодки. Задался вопросом, откуда она взялась, но, не найдя ответа, посмотрел на седевшего на веслах и узнал в нем водителя Авдеича, от которого под открытым небом воняло сильней, чем в машине…

– Говорю, подольше бы пожил… денька на два.

– Что происходит? – прохрипел Павел.

– Не приехали дружки-то твои. Видать, дождя испугались. А я предупреждал, – не ходи в верховья. Не послушался, не в свое дело влез, чужую тайну выведал.

– Ничего я не выведывал!

– Откуда же про зомбей узнал?

– Купальщица сказала. Только у меня с головой все в порядке, чтобы в сказки верить. Просто купальщица помогла мне из стальных петель выбраться, вот я в благодарность и слушал эту психическую, – не моргнув глазом, выдал Павел. – Все знают, что на самом деле никаких зомби не бывает.

– А твари утконогие, значит, бывают? – Авдеич перестал грести, лодка же продолжила движение по инерции.

– Утконогие?

– Не придуривайся, – ухмыльнулся Авдеич, – скажешь, не разглядел ног своей купальщицы.

– Психической-то? Так она полностью из воды ни разу не вылезла.

– Может быть, может быть…

Почувствовав легкое сотрясение, Павел догадался, что лодка ткнулась носом в берег.

– Авдеич, я надеюсь, вы меня от этой психической обезопасили и сейчас развяжете и все расскажете.

– Почему же не рассказать. До заката солнца время есть. Как я понимаю, утконогая не до конца историю поведала?

– Авдеич, а может, сначала дождемся моих друзей? – Павел больше не сомневался, что перед ним тот самый Дей-Убей, и рискнул сыграть ва-банк. – Чтобы и мужики заодно историю услышали. Они, прежде чем я в петлях запутался, отзвонились, сказали, что как раз на станции тачку до Холмов ловят. Я им на всякий случай номер вашей трубы дал. Не было звонка? Значит, сами тачку поймали. Моя-то труба намокла и сдохла. А они, небось, уже на берегу палатки расставили. С ночевкой приехали. Водки, пива, закуси – море. Предлагаю вместе к ним пойти. А то они в любом случае меня искать станут. Вам звонить…

– Что ж до сих пор не позвонили? – хмыкнул Авдеич.

– Откуда я знаю. – У Павла затеплилась надежда, что своей белибердой хоть в чем-то поколебал решимость Авдеича. – Может, номер неправильно записали. Значит, вместо рыбалки на мои поиски потащатся, заодно и металлоискатели навороченные прихватят. Мои друзья – все сплошь копатели, такие дотошные…

По очередной ухмылке Авдеича Павел понял, что переборщил.

– Что ж, если они такие дотошные, поглядим, доберутся хотя бы до плотины Добряка Чара? И помогут ли их металлоискатели обнаружить мои петельки… Что глаза округлил? Я, я петельки на таких лопухов, как ты, расставляю. И тварь утконогая ничегошеньки не выдумала. Хотя кое-что и недосказала.

– Значит, вы тот самый Дей-Убей?

– Тот самый. Только не Дей, а Авдей, а братовьев моих зовут Михей и Мокей, и все мы – Авдеичи.

– Значит, братья не умерли?

– Почему же? Умерли лютой смертью. Тварь тебе не поведала, а я поведаю, как они нас убивали. Просто утонуть не позволили. Прежде обвязали каждого по отдельности толстыми лесками так, чтобы на одних концах были петли, затянутые на заведенных за спину лодыжках и запястьях, а также на причинном месте. К другим концам лесок привязали крючки, которыми проткнули кому губы, кому щеки с ноздрями, кому веки. С расчетом, что чем сильнее руками-ногами дергаешь, тем ужасней боль. А потом сбросили нас в воду. Братовья эту боль не выдержали, а я вот справился и не утонул, перехитрил тварей. Правда, если мою щетину сбрить, то на харю лучше не смотреть. Да еще и с причинным местом беда вышла. И как я после этого должен был к тварям относиться?

Павел, представивший, что довелось испытать Авдеичу, промолчал.

– Мстить, конечно. Но сначала я позаботился о братовьях. Утконогая правду тебе поведала, благодаря темному ритуалу, поднялись из могилы Михей и Мокей. Пусть мертвые, зато все мои повеления понимающие и исполняющие.

– Повеления? – Пока Авдеич говорил, Павлу удалось слегка ослабить узел на связанных запястьях.

– До своей гибели они мной, как хотели, повелевали, теперь наоборот. Когда солнышко садится, братовья пробуждаются и бодрствуют до восхода светила небесного. Покинуть остров у них не получается, не знаю уж, почему. Но это и к лучшему. Я про зомбей много книжечек прочитал, и во всех они тупыми, ничего не чувствующими существами выставлены. И прекратить их существование знающему человеку – раз плюнуть. На острове же Михей и Мокей в безопасности и, благодаря моим стараниям, не голодают, порцаечки получают вовремя. А я от них много и не требую – за ночь по десятку ложечек выскоблят, и довольно. Братовья на судьбинушку не жалуются, и мне достаток.

– И эти ложки вы потом и продаете?

– А какие же? – хохотнул Авдеич. – Люди покупают, не зная, что ложечки руками мертвецов выскоблены, и ими жрут. Может, со временем тоже в зомбей превратятся.

– А если с этой ложки станут ребенка кормить! – выкрикнул Павел. – У вас, в урочище, свои разборки, при чем здесь другие люди!?

– Люди? – осклабился Авдеич. – Уюди! Они всей деревней меня с братовьями из собственного дома на улицу выгнали, а дом сожгли.

– Наверное, было за что выгонять? – теперь усмехнулся Павел.

– Не твое дело! – Авдеич потянулся куда-то за борт лодки, и Павел увидел у него в руках большой стальной крюк, место которому было, скорее, на скотобойне. Мелькнула мысль – сейчас Дей-Убей возьмет да и пробьет этим крюком ему щеку. Но тот опустил крюк, к которому была привязана веревка, к его ногам и, немного повозившись, резюмировал:

– Готова порцаечка.

– Я не понял Авдеич, что происходит?

– Не догадался еще? Так я же говорил. Как солнышко сядет, братовья пробудятся, первым делом есть попросят, тут им порцаечка свежая. Я раньше грызунов за передние лапы подвешивал, а тварей – за руки, чтобы, когда братовья начинали их с ног есть, те это все видели и подольше мучились. Но долго мучиться только у грызунов получалось, а твари – минуты через две от болевого шока вырубались. Люди-уюди – так еще раньше. Хотя и визжали громче.

Но потом братовья попросили, чтобы порцайки висели все-таки вниз головой. Так они первым делом уши, нос и губы откусывают, глаза высасывают, затем горло перегрызают и кровью омываются. Для братовьев это радость наивысшая. Я их просьбу уважил и ничуть об этом не пожалел, всласть позабавился…

– Авдеич, это шутка такая, да, – голос Павла дрожал. – Признаюсь, испугал ты меня до смерти. А теперь развяжи, вместе пойдем к моим друзьям, напьемся водки да поржем над твоей забавой.

– Э-эх! Ничего-то ты не понимаешь! – Словно бы обидевшись, Авдеич в сердцах махнул рукой и выпрыгнул из лодки. И почти сразу ноги Павла потянуло вверх, он скребанул связанными руками, спиной и затылком по металлическому дну, чуть покачался вниз головой над лодкой и перенесся на берег, где раскачивания прервал Авдеич.

– Говорю же – радость наивысшая. – Павел висел вниз головой, а Дей-Убей стоял напротив него, воняя своей мерзкой харей. – Когда братовья с ног начинали, и порцайка сознание теряла – совсем не то. А вот когда они твоими ушами хрумкать начнут – хороша забава. Высасывать глаза они после носа и губ принимаются; один отгрызает нос, другой губы. При этом я стараюсь контролировать высоту порцайки над уровнем земли с помощью нехитрой конструкции с названием «журавель». Видел в деревне журавеля-то? Только на том колодце – ведро, а здесь будешь ты…

– Помогите!!! – что есть мочи заорал Павел. – Мужики, на помощь, я здесь, за плотиной!!!

– Врешь ты все, – довольно ухмыльнувшись, сказал Авдеич. – Никакие друзья к тебе не приехали. Но, думаю, приехать могли бы. И в этом главная беда. Чую, недолго братовьям существовать осталось. Набегут следопыты-копатели, отыщут могилку. Может, и на свою погибель отыщут, но рано или поздно…

– По-мо-ги… – Павел поперхнулся и закашлялся.

– Лично ты ничего плохого мне не сделал, даже худым словом не назвал. Так и быть, сразу опущу тебя пониже, чтобы братовья первым делом до горла добрались. И мучиться будешь меньше, и Михей с Мокеем быстрее жажду утолят.

С этими словами Авдеич отошел в сторонку, Павла поддернуло и понесло по дуге над землей, водой и вновь над землей, точнее, над островком с холмиком посередине. Здесь переноска закончилась, и Павел завис вниз головой примерно в полутора метрах от земли, от которой смердило гораздо сильнее, чем от Авдеича. Понятно было, от кого разносилась эта вонь.

Судя по теням, отбрасываемым деревьями на воду, до захода солнца оставалось немного. Павел вновь принялся напрягать мышцы рук, хорошо понимая, что, если даже сможет сбросить веревки, польза от этого будет мизерная, самостоятельно освободить ноги все равно не получится, так и останется висеть на крючке. Ну, помашет руками, отбиваясь от братовьев, может, заденет кого, а толку? И сколько вообще человек может оставаться в таком положении без ущерба для здоровья? Эх, о каком здоровье речь! Уж лучше было захлебнуться, оставаясь в плену стальных петель, чем в бессилии наблюдать, как тебя сжирают зомби. И зачем только утконогая его спасала! А может, еще не все потеряно? Не должна же она просто так его бросить…

Авдеич оставался на берегу, который от острова отделяла неширокая полоса воды. Вися вниз головой, Павел видел, как тот безмятежно мародерствует в его рюкзачке. Извлек из него и расстелил на земле плащ, на который выложил запасную катушку, коробочки с блеснами, пакет с закуской, две банки пива, одну из которых тут же открыл… А вот наполовину опустошенной четвертинки видно не было. Или уже успел выпить Дей-Убей, или бутылочка так и осталась в руках у Чарусти? Зато Павел увидел у него в руках берестяную фляжечку утконогой, к которой Авдеич, допив пиво, со смаком приложился.

Павлу вдруг стало очень жаль настойки-чарусочки, уж лучше бы он сам выпил все до последней капли тогда, в бобровой хатке. Вон как нектар быстро и благотворно на болевшее запястье подействовал…

– Эй! – послышалось вроде бы неподалеку.

– Я! – мгновенно отозвался Павел.

– Паша! Ты где?

– Здесь!!! – Он не узнал голоса, назвавшего его по имени. Да и не все ли равно, кто придет на выручку в этот раз. – На острове! Осторож…

– Заткнись! – коротко гаркнул Авдеич. Павел увидел у него в руке блеснувшее лезвие ножа. – Еще пикнешь, перережу веревку, прямиком в могилку свалишься, а там уж…

– Паша, мы идем!

– Пусть идут, – перешагнув в лодку, осклабился Авдеич. – Там по берегу сплошь и рядом мои петельки да капканы. А солнышко – вот-вот за горизонт сядет. Будет моим братовьям настоящий пир.

– Стой… – Павел вновь закашлялся, на глаза навернулись слезы. И сквозь эти слезы он различил появившуюся из воды в тени лодки голову длинноволосой девицы. Вытянув губы, Чарусть подула в сторону Авдеича. Тот либо услышал всплеск, либо что-то почувствовал, – оглянулся, увидел ее, схватился за весло и… словно подкошенный, опрокинулся на дно лодки.

 

Павел видел и прекрасно сознавал, что земля – не стихия его утконогой спасительницы, но все равно и мысленно, и вслух молил Чарусть поторопиться. Побыстрее выбраться на берег, доползти и, прячась в сгущающихся тенях, при помощи журавеля перенести его, все еще висевшего над могилой братовьев, на свой берег, где как можно быстрее опустить на землю и развязать.

Выбиваясь из сил и явно страдая, она успела все сделать вовремя. Павел тоже не стал тратить ни минуты на расспросы, переживания и передышку. И вот уже крюк, на котором только что болтался он сам, оказался привязанным к ногам Авдеича, а журавель приведен в действие, чтобы доставить своего хозяина прямо к могилке братовьев.

Кажется, именно в этот момент небесное светило окончательно ушло за горизонт, во всяком случае, со стороны острова вдруг резко нахлынула настоящая волна удушающей вони и вместе с ней – сонмище хрустящих, сосущих, чавкающих звуков…

Чтобы даже краем глаза не увидеть происходящее на острове, Павел запрыгнул в лодку и, хоть это было не очень удобно, погнал ее кормой вперед. Все-таки решился обернуться – как там Чарусть? Убедившись, что девица плывет следом, еще сильней налег на весла.

 

Куда именно плыть, он не знал, хотя надеялся, что правильно выбрал направление на недавно раздававшиеся крики. Кто-то ведь шел ему на помощь, и теперь этот кто-то мог оказаться в ловушках Дея-Убея. Он не ошибся, – вскоре впереди и чуть правее замелькал свет фонарика.

– Эй! – перестав грести, крикнул Павел. – Кто там светит?

– Не узнаешь, что ли? Это я, Кыля! И Леха Леонидыч со мной!

– Мужики!!! – Павел даже подпрыгнул от радости. – Чарусть, это мои друзья! – сообщил девице, уже державшейся за борт лодки.

– Я знаю, Вел-Повелел, – улыбнулась она. – Пусть ждут у плотины.

– Мужики, не ходите дальше! Я сейчас!

– Это ты им сказала? – Он слегка сжал ее длинные и сильные пальцы.

– И они мне поверили…

– Но как ты…

– Друзья сами все расскажут.

– Как справилась с Авдеичем?

– Скажу, если посулишь мне все забыть…

– Считай, уже посулил.

– Все дело в чарусочке. Она настаивается на нектаре крохотных цветочков, что растут на чарусах. По желанию хозяйки чарусочка может стать лекарством, но может и в мгновение ока так загустеть, что испивший ее потеряет способность двигаться, задубеет на некоторое время или даже на всю жизнь.

– Авдеич задубел…

– На время, – продолжила девица. – Он все видел и чувствовал, но не мог пошевелить даже пальцем. Но мне его ничуть не жалко.

– Я был на его месте, – кивнул Павел. – Дей-Убей вполне заслужил быть сожранным собственными братовьями… И что же теперь?

– Вел-Повелел, ты помог мне и моему племени избавиться от главного врага. Теперь у нас появилась возможность исполнить давно задуманное…

– Но остались зомби?

– Теперь мы призовем наших друзей бобров, с их помощью укрепим и расширим плотину Добряка Чара, и поднявшаяся вода затопит холмистый остров.

– Думаешь, после этого с зомби будет покончено, – засомневался Павел, – что о них можно будет забыть?

– Мы обязательно с ними покончим, но вряд ли забудем, – грустно улыбнулась Чарусть. – Но тебе, Вел-Повелел, придется обо всем забыть. И о Дее-Убее, и о братовьях-зомби, и о Добряке Чаре, и о твари утконогой лучше забыть прямо сейчас…

Произнося это, Чарусть без видимых усилий поднималась из воды все выше и выше. При последних словах, когда ее лицо оказалось на уровне лица Павла, она плавно обхватила рыболова за шею и потянула к себе, вытянув губы к его губам…

 

– Леха Леонидыч? Кыля? – Павел осознал, что сидит на твердой, хотя и влажной земле, раскинув ноги и прислонившись спиной к дереву. Напротив него на коленях сидели друзья-рыболовы. За их спинами в свете луны блестела спокойная гладь озера. – Вы как сами-то?

– Мы?! Сложно сказать, – почесал голову бывший пограничник. – Хотелось бы знать – как ты? Может, объяснишь, что вообще произошло?

– Да, Паша, объясни нам, пожалуйста, – поддержал приятеля Кыля.

Павел напряг слух, принюхался.

– Мужики, у вас обоняние хорошо развито?

– Вообще-то от тебя и особенно от лодки пованивало изрядно…

– Ничего не чувствую, – вымученно улыбнулся Павел. – А где лодка?

– У плотины осталась. – Леха Леонидыч переглянулся с Кылей. – Рады бы прихватить, да тяжеловата, вместе с тобой не дотащили бы.

– Без нее, значит, дотащили?

– Как видишь! Только не очень понятно, как это у нас получилось. Лично у меня создавалось впечатление, что кто-то в спину подталкивал.

– У меня тоже, – вздохнул Кыля. – Называется, приехали порыбачить.

– И? Порыбачили?

– Кыля, он издевается. – Леха Леонидыч похлопал по своей жилетки со множеством карманов и вытащил из какого-то неполную четвертинку. – Твоя?

– Наверное, – Павел потянулся к бутылочке, Леха Леонидыч вернул ее хозяину и кивнул Кыле, который уже сворачивал пробку с поллитровки.

Павел опустошил свою, друзья-рыболовы по очереди приложились к своей. Молча, по-деловому. Закуской всем троим послужила единственная конфета, извлеченная еще из одного кармана жилетки.

– Я не издеваюсь, – жуя, сказал Павел. – Просто прошу, поведайте мне все с начала и до конца.

– Поведать? – вскипятился было Кыля, но затих под строгим взглядом бывшего пограничника.

– Что ж, и поведаем.

– Вы же не хотели ехать? Мол, синоптики…

– Решили подстраховать друга, чтобы в очередной раз в экстрим не попал! Пока приехали, пока палатку поставили… Глядим, серьезный дождь собирается. Стали тебе звонить – не отвечаешь. Кыля запаниковал, потащил меня в верховья, на речку. Там нас ливень с градом и накрыл. А когда закончился и мы, насквозь промокшие, репу чесали, что дальше делать, вдруг у самых наших ног из воды вынырнула девка, на русалку похожая. Мы охалпели, а она протягивает эту самую четвертинку и говорит, мол, это вашего друга, который в беду попал и которого спасать надо. Говорит, идите, мол, по берегу реки до бобровой плотины, а там кричите что есть сил, чтобы какой-то Вел-Повелел услышал. Тогда, мол, спасете друга от лютой смерти…

– Паша, – прервал рассказчика Кыля, – а кто такой Вел-Повелел?

– Ты меня спрашиваешь?

– Нет, блин, Вела-Повелела!

– Кыля, остынь! Мы, Паша, может, и не стали бы эту русалку слушать, которая, кстати, тут же под водой скрылась и больше не показывалась, если бы твои следы не видели. По ним дошли до бобровой хатки разрушенной. Где еще одни следы обнаружились. Как я понял, дальше тебя кто-то волоком тащил до той самой бобровой плотины. Там кричать стали, ответные крики услышали. Двинулись дальше, но тут Кыля ногой в петлю угодил. Пока я его освобождал, пока то, да се – смеркаться начало… Вдруг слышим – всплески приближаются. Фонариком посветили – ты нам отозвался, потом тишина. Мы кричали, кричали – без толку. Потом глядим – лодка прямо на нас плывет – сама собой и кормой вперед. А в лодке – ты – неподвижный, но дышишь. Уж не знаю, откуда силы взялись, но дотащили мы тебя, Паша, до этого самого места… – Леха Леонидыч громко выдохнул и приложился к поллитровке.

– Здесь тебя и отпустило, – закончил за приятеля Кыля, тоже выпил и передал бутылку Павлу.

– Отпустило? – Павел повел носом.

– Чего ты все принюхиваешься? Лучше выпей и поведай, что на самом деле было-то.

– Извините, мужики. Я вам за сегодняшнее по гроб жизни обязан. Только ничего поведать не смогу.

– Это еще почему? – нахмурился Леха Леонидыч.

– Да! – поддержал его Кыля. – Почему?

Прежде чем ответить, Павел опрокинул горлышко бутылки себе в рот.

– Да просто потому, что посулил кое-кому все забыть. И ведь забыл, мужики. Все забыл…

 

Александр Золотько

Последняя просьба

 

«Ко мне вернулся дедушка!» – восторженно кричит девочка, прижимаясь к тому самому дедушке. Который, понятное дело, вернулся. Все видели этот плакат, каждый имел такое удовольствие. И рекламный ролик – девочка играет в песочнице с подружками, милая такая девочка, с голубыми глазами и золотистыми кудряшками. Веселая девочка, искренняя и естественная. Вот просто сразу можно «Оскар» давать. Все в девочке хорошо и прекрасно, только время от времени оглядывается девочка на крыльцо дома, а там – пустое кресло-качалка. И небрежно брошенный на ручку кресла плед. Смотрит девочка на кресло, и печалью наполняются ее глаза… «Оскар», с ходу «Оскар», просто хочется смеяться и грустить вслед за девочкой.

И вдруг – милая, посмотри, кто к нам вернулся? Мама – просто копия девочки… или девочка – копия мамы?.. Неважно, важно, что мама тоже достойна «Оскара», тоже очень искренна и естественна. Милая, посмотри, кто вернулся!

Девочка оглядывается – блин, мать твою, вау и все такое, еще «Оскар» за операторскую работу! – голубые глаза вспыхивают совершенно неподдельной радостью. Вот ни хрена не могу себе представить, что там на самом деле показывали девочке, чем размахивали перед ней с той стороны камеры… Ну, не могла пятилетняя девочка вот так сыграть. И уж совсем точно не могла она с таким восторгом смотреть на своего вернувшегося дедушку.

Я знаю.

Дети на оживших мертвяков не могут смотреть с таким восторгом.

И прижиматься к ним – тоже не могут. Я как-то видел такую встречу на самом деле, без камер, софитов и режиссера со сценаристом. Идиоты-родители не предупредили детей о внезапном возвращении деда. Не успели или сами были в шоке – тогда еще мертвяки возвращались не часто…

Я знаю, что их так не принято называть. А как? Некроамериканами? Некроевропейцами и некроафриканцами, мать их так? Некрорусскими и некрокитайцами? Так и «некро» их называть нельзя. Неполиткорректно. А мне насрать на политкорректность. Я могу еще раз повторить – насрать. И раньше было насрать, а тем более – сейчас.

Так я о том мертвяке, что без предупреждения вернулся домой.

Все происходило… неправильно все происходило, это сейчас сценарий уже отработали, да и все ожидают, что вот с минуты на минуту и их родственники вернутся с кладбища, а тогда все это было в диковинку – что участникам, что зрителям… Я был зрителем. Вначале – зрителем.

Машина подъехала к дому – вполне себе приличный домик, не супер-супер, но достойный. Отец, глава семейства, возился с чем-то возле гаража. Он первым заметил гостя.

Мертвяка выпустили из машины… поставили на ноги. И даже подтолкнули в спину – иди, мол, поздоровайся с родственниками. Он и пошел. Медленно так, ногу подтянул, оперся, перенес на нее вес, потянул вторую… С шарканьем, понятно. С хрустом таким сухим, суставы-то работают хреново… Они вообще не должны работать по всем правилам, но ведь работают – сгибаются и разгибаются, вес тела держат. И мертвяк идет. Не должен идти по всем законам биологии, а идет… Не падает, равновесие держит.

Отец семейства, значит, голову от своего рукоделия поднял, глянул на микроавтобус, на людей возле него… на мертвяка глянул, само собой… Мертвяки ведь по старому месту жительства прибывали в том, в чем в гробу лежали. Ну, и в том состоянии, в котором лежали. У туфель подошвы бумажные – отгнили наполовину, но не отрываются, тянутся за туфлями… Костюмчик с застежкой на спине подгнил, рукав оторвался, сполз почти до самой земли, открывая даже не рубашку – рубашка истлела, тело открывает, то, что от тела осталось…

Мужик сдержался. Замер, побледнел, но не запаниковал и не закричал. Просто стоял и смотрел, как мертвяк поравнялся с открытыми воротами, повернулся и вошел во двор. Никакие червяки с мертвяка не падали, из ноздрей не вылезали – это врут. Вонь – да, воняют покойники мерзостно, как им, покойникам, и положено.

Отец семейства, значит, стоит, смотрит, а мертвяк все ближе. И ведь мертвяка не интересуют ни родные, ни близкие, на живых он внимания не обращает, он к дому идет. Ему домой нужно.

Ну, мужик бросился в дом. Не дверь закрыть, а предупредить жену, что, мол, папа ее явился. Пока он жене это объяснял, пока та что-то вопила, из кухни выглянув, пока муж на нее водой брызгал да в чувство приводил, мертвяк спокойно в дом вошел. И в комнату к любимому креслу перед телевизором. А в комнате – дети. Двое, мальчик и девочка.

Я снаружи был, у машины. Поэтому я только крик услышал. Детский крик. Не «Дедушка вернулся!», а вопль ужаса. Все побежали к дому: я, двое из Комитета, полицейский, – все. Соседи вроде на улицу вышли, но я этого сразу не заметил. Я в дом бежал. С ножом в руке. Я его под сиденьем держал, когда мне сказали, что мертвяка повезу. Все ожидал, что они начнут на людей бросаться, как в фильмах ужасов, с криком «Мозг! Мозг!».

Влетаю в комнату – мать пытается успокоить девочку лет семи, а та заходится в крике, вырывается, мать свою лупит по лицу, по рукам, а от мертвяка взгляда отвести не может. У матери уже кровь из разбитой губы течет, отец сына пятилетнего на руках держит, к себе прижимает…

А мертвяк в кресло сел, пульт от телевизора подобрал, кнопку нажал. Футбол выбрал. Он и при жизни очень футбол любил.

Такие дела.

Потом двое из Комитета по встречам в комнату вошли и давай семью инструктировать – что, как, почему… В смысле, что сейчас произошло, как теперь дальше жить, ну и почему все так… Хотя – почему, это они тогда очень туманно объясняли. Сейчас уже опыта набрались и про следующий этап жизни рассказывают, а тогда бормотали что-то, мол, не все мы у природы знаем, имеет она еще массу загадок, мы, похоже, приблизились к сокровенной тайне…

Полицейские в дверях стоят, руки на оружии держат. Мало ли что счастливая семья удумает? Если просто в обморок падать начнут – еще кое-как, а если вдруг решат комитетчиков угробить, чтобы чушь не несли, или папочку попытаются отправить обратно на кладбище… И я стою в коридоре, напротив двери. Я про нож свой даже забыл, в опущенной руке держал, как придурок под гипнозом, а комитетчик, сволочь, ножичек, значит, заметил, и когда мы вернулись в контору, меня в сторонку отвел и предупредил, что с такими агрессивными инстинктами мне, пожалуй…

Я тогда выкрутился, понял, что без работы могу остаться, и сказанул, что это я для защиты клиента, мертвяка, значит… За мертвяка меня пожурили, а за готовность его защищать – похвалили. Передовой я, оказывается, человек. Правильный.

Правильных тогда не так уж и много оказалось. Тут ведь сколько лет нам кино говорило – увидел мертвяка, мочи. В голову из пушки или ломом каким-нибудь.

Первого мертвяка, кстати, так и встретили. Сторож кладбища встретил. Я его понимаю. Да и многие понимают, только вслух не говорят, опасаются. А я бы тоже не обрадовался бы…

Сторож идет себе по кладбищу между могилок, с лопатой, между прочим, там ему нужно было грядку на могиле вскопать… цветник, мать его так… Идет, а вдруг слышит шелест такой, будто сухая земля пересыпается. Сторож и сунулся посмотреть. На кладбищах ведь всякое случалось. Кто-то норовил гулянку среди крестов устроить, кто-то пытался перстень со жмурика похороненного снять… Или вообще череп себе на стол письменный стащить.

Глянул сторож, а из земли покойник лезет. Не слишком быстро, но напористо. Уже по пояс выгребся и останавливаться не собирается. А сторож-то кино тоже видел раньше, про живых мертвецов. И должность у него специфическая, к тому же дело было к вечеру, и сторож успел несколько раз приложиться к своей дежурной бутылочке… Вот он ожившего мертвяка лопатой и приложил. И нет бы, дурачок, чтобы поперек шеи. Сверху, по кумполу, как топором вломил.

Ну, череп пополам, ясное дело, из него земля посыпалась, а покойник замер и затих. Сторож перекрестился даже и полицию вызвал. Мол, хулиганство зафиксируйте и осквернителей найдите и арестуйте. Патрульная машина приехала, над сторожем полицейские посмеялись, но протокол составили с подробным описанием того, что увидели, и со слов сторожа, ясное дело.

Потом мертвяки активнее из земли полезли, Комитет по встрече сформировался, начали в этом порядок наводить. Ну и к сторожу приехали. С полицейскими. Арестовали. Сторож охренел совсем, рвется из рук полицейских, кричит, мол, за что? Полицейские на комитетчиков косятся, а те вежливо так объясняют, что за убийство, мать твою, за то, что ты, дурень, ожившего члена общества уконтропупил.

Я слышал, я рядом стоял, я водителем в этом паскудном Комитете работал. И все, что про мертвяков в прессе было, в телике или в Сети, – смотрел. Все пытался понять – зачем и за что? Нам все это за что?

Когда на улицах проповедники орать стали, что это перед Страшным судом мертвые восставать стали, я не повелся. Апокалипсис, правда, прочитал на всякий случай и успокоился. В книге мертвяки, конечно, из могил поднимаются на Страшный суд, только ни всадники не приехали, ни ангел не затрубил, ничего такого, предсказанного… И комитетчики тоже очень активно все объяснять стали. Мол, оказывается, жизнь в могиле не заканчивается. И душа в рай или в ад не отправляется. Просто покойник полежит-полежит в гробу, а потом оживает, и все такое… Ну, не так он выглядит, как все остальные, но ведь и негры раньше за людей не считались, женщинам голосовать не давали, голубые, опять же, преследовались. И тут та же фигня. Нужно просто понять, что это – обычное дело, что и раньше это было, только мракобесы мешали. А в Библии, между прочим, такие случаи описаны. И даже сам Господь ожил. Вот и люди стали… Нет, не оживать.

Комитетчики за все это сразу толково взялись, методически и с размахом. Я оглянуться не успел, а в нашей конторе уже не десяток чудиков работает, а сотни полторы. Рекламщики, пиарщики, юристы. Специалисты по вопросам недвижимости и финансам… А вы как думали? Сколько скандалов грянуло в первый год, пока общественность не привыкла…

Человек когда помирает, после него собственность остается. Святая, так сказать, основа нашего общества и цивилизации. Бардак здесь допускать нельзя, а то вначале с мертвяками послабление выйдет, а потом и на все остальное перейдет. Значит, умер человек, завещания не оставив, его родственнички через положенное время собрались, построились по ранжиру и очереди наследования, кто что отхватил и умчался переваривать. Скажем, квартира в центре города, а наследников – пятеро. Ясное дело, квартиру продали, деньги поделили и стали жить, деньги проживать. Или в бизнес вложили…

А тут – приходит бывший владелец. Настоящий. Что значит, его мертвым признали? Это получается, если человек в летаргический сон погрузится, а потом из него выйдет, он уже своего кошелька забрать не сможет? А тут хоть и не летаргия, но тоже возвращение с того света. Ну, не с того света, а продолжение жизни на другом уровне, но все-таки…

Комитет мертвяка принимает, размещает для начала в специальном приюте, чтобы все юридические вопросы утрясти, а юристы с адвокатами все бумаги быстро готовят, сделки признают недействительными, вступление в наследство – неправильным, а это значит, что деньги нужно вернуть, квартиру выкупить. Заодно в Комитете появился и новый отдел – канализаторов. Их, понятно, коллекторами нужно называть, но я их канализаторами звал. Даже в лицо.

Но для них деньги не пахли.

Бывшие полицейские, спортсмены, просто бандюки приезжали на дом к счастливым наследникам, демонстрировали бумаги и предлагали убираться к чертовой матери из чужой собственности. Или впустить бывшего совладельца на полагаемую ему часть жилья. Официально канализаторы вроде как оказывали охранные услуги, переносили тяжести, но неофициально…

Да все видели в Сети, как парни двери вышибали в домах и квартирах, как выгребали из комнат, незаконно занятых, новую мебель и жильцов. А если кто начинал оказывать сопротивление или, не дай бог, хватался за оружие, то канализаторы открывали огонь на поражение. Одно условие – не в голову.

Особенности физиологии нового этапа жизни, мать его так. Начали же исследования проводить, как только мертвяки полезли. Два хирурга, у нас и в Англии, вскрытие провели и результаты опубликовали. Оба получили пожизненное за убийство, но выяснили, что органов внутри мертвяков, считай, и нет. И мозга нет, но, зараза, излучения мозговые есть, как у живого. Заторможенные, но ведь есть. И когда череп вскрывается, то излучения исчезают. Значит, что? Значит, только после этого мертвяк умер.

Вот этим ученым спасибо сказали и посадили.

Это в городах все более-менее спокойно было. Ну, с десяток мертвяков грохнули сгоряча, перестрелок сколько-то было, а в деревнях… Там люди простые, да к тому же за землю держатся крепко. В некоторые деревни пришлось полицию десятками гнать, канализаторы не справлялись. До боев доходило, с применением вертолетов, между прочим.

Год лихорадило всех. А я в Комитете работал, смотрел, слушал… Меня комитетчики замечать перестали, болтали, не стесняясь. Обсуждали тактику, так сказать, и стратегию… И доходы считали. На перспективу тоже… Гладко все у них выходило.

Понятно же, если признали мертвяков живыми… А как не признать, если они ходят, мозгами излучают, реагируют на раздражители, разговаривают…

И ведь разговаривают, блин. Медленно, невнятно, но ведь излагают мысли, на вопросы отвечают. Очень-очень медленно, но говорят. Излагают, мать их так, свои мысли и пожелания. Нужно только немного приноровиться и терпением запастись. Ну и небрезгливым быть. Потому что как мертвяки разговаривать могут?

Мало кто задумывается, каким образом они говорят. Хрен с ними, со связками. Не связки у них в глотках, а какие-то складки вместо них. Ну, то, что образовалось из земли и сгнившего мяса. Новая плоть, мать их… Они же не встают из земли, а вырастают, как грибы. Одежда сохранилась – вот в одежде растут, не сохранилась одежка – все равно форму принимают человеческую. Кости-то долго целыми остаются, вот на них эта новая плоть и нарастет. Не врач я и не биолог, толком не разобрался в тонкостях, как кость к кости крепится, как сустав работает – не понимаю. А то, как у них та земля, что в черепе вместо мозгов функционирует, не только я не понимаю – все ученые мира вместе со мной глупое выражение лица делают и говорят, что не может такого быть… Но ведь есть же…

Так вот, мертвяки не дышат. Крови у них нет. Так как же они говорят? Я ведь, чтобы это сказать, вот воздуха в легкие набрал, потом обратно выдохнул, он на связки попал, заставил их вибрировать, потом – язык и зубы, с губами… У мертвяков губы-зубы-типа связки есть, а вот воздуха – нет. Как говорят? Мы, для того чтобы говорить, дышим, а они жрут.

Еда, попадая к ним вовнутрь, гниет, разлагается, выделяется газ, который под давлением идет вверх… Понятно, почему от них так воняет? Я так и не смог привыкнуть, а комитетчикам – плевать. Им прямо в лицо… это самое, а им – плевать. Они на этом бабки зарабатывают.

И с каждой неделей, с каждым днем они все больше во вкус входят. Нет? Как же нет, если все круче и круче они набирают силу. Процесс паталогоанатомов что, не все помнят? Как же, конечно, эти убийцы ведь черепа вскрывали мертвецам, мозги вынимали. Значит, что? Правильно, лишали их возможности снова жить. Не так? И владельцы крематориев – тоже виноваты. Вот они-то сколько людей лишили возможности жить дальше, встать из могилы и… понятно?

Историки ведь тоже подсуетились, выяснили, что головы рубили в древности не зря… Не зря французы гильотиной баловались до семидесятых годов прошлого века. Эта ваша Великая французская революция, оказывается, была заговором с целью уничтожить послеживущих. Ублюдочное слово – послеживущие, как соплежующие, но ведь привыкли же, используют люди, слушают по радио и телевизору, не морщатся.

И уже не спорят и не возражают, когда комитетчики приводят к ним домой новых мертвяков. Пап, мам, родственников. В квартире – вонь. Денег на жратву уходит море – мертвяки хотят говорить, для этого нужен газ внутри, а для него – еда. Побольше еды. На семейный бюджет – дополнительная нагрузка. Ты обязан содержать мертвяка, понял? Обязан, сволочь, и даже не пытайся выкручиваться. Нет денег? Работу найти не можешь?

А в Комитете по встречам есть финансовый отдел. Можешь взять в долг. Банк тебе не даст, даже и не рассчитывай. Серьезно, банки ведь не дают денег на содержание мертвяков. Не слышали? А и не услышите. Только тот, кто ходил в банк по этому поводу, знает. Но молчит и будет молчать. Ему там объяснят, что подобными делами занимается только ссудная служба Комитета. Понятно? Почему?

А все просто. У любого банка и раньше был основатель. Первый владелец. А если он оживет? Все ваши акционирования и прочие фокусы полетят ко всем чертям. Может быть, банк и не заберут, но времени, денег и нервов будет потрачено столько…

Дело-то простое. Только комитет ведет дела мертвяков. В каждой стране мира – свое отделение, на континенте – региональное управление. И штаб-квартира, понятное дело. Еще никому не удавалось вклиниться между мертвяком и Комитетом. Только-только мертвяк появляется над поверхностью, как тут же откуда-то появляется комитетчик с охраной, мертвяка забирают, увозят на реабилитацию… Что значит нельзя? Можно. Закон везде принят, во избежание эпидемий и тому подобных эксцессов вначале мертвяками занимается Комитет, а потом, когда первоначальная адаптация завершена, то… Договор, между прочим, к тому моменту уже заключен. Понятно? Уже комитетские имеют на руках все доверенности, соглашения, лицензии.

Они слушают мертвяков, расшифровывают шелест, свист и хрип, который те издают, и доводят до людей волю послеживущих. Сколько раз проверяли – не врут комитетчики. Им мертвяки честно передают права на ведение своих дел. Подтверждают в случае проверки, нотариусы, которые при этом присутствуют, тоже подтверждают – да, все честно. По собственной воле. Пожизненно. То есть – навсегда.

Мертвяки, видишь ли, больше не разлагаются. Новая плоть не гниет, даже если ему пулю в пузо всадить – ничего страшного, рано или поздно затягивается, заплывает. И сейчас куда ни ткнись – везде комитетчики, гладкие, сытые, вежливые. И только попробуй возмутиться.

Тебе не нравится, что в соседскую семью пришел мертвяк и теперь воняет на весь дом? Это почему ты нарушаешь права человека? Он ведь не виноват, что воняет. Кстати, тут еще появились фирмы по производству косметики и дезодорантов для мертвяков. Все очень качественно и приличненько. Теперь мертвяк не воняет, словно куча дерьма, а пахнет, словно куча дерьма, поросшая розовыми кустами.

Черт-черт-черт-черт…

А я водителем работал. Вначале мертвяков возил, потом, когда вступился за комитетчика во время потасовки и вывез троих из драки – перевели на представительский членовоз. Стал почетных гостей возить, своих боссов, все чистенько, аккуратненько. Они даже перегородку между кабиной и салоном не всегда поднимали. Доверяли, значит.

Или наплевать им было. На всех – наплевать.

Вот кто-нибудь задумался, откуда, почему мертвяки появились? Задумывался? Божьим попущением? По дьявольскому замыслу? Вам хочется в это верить? Верьте. А если это не просто так произошло, а разработка какая-нибудь секретная? Ну, там солдат делали бессмертных… Как в кино? А мертвяки ожившие – не кино? Только там был ужастик, зашел, заплатил немного денег, испугался, на экран глядючи, вышел, посмотрел вокруг, вздохнул облегченно и живи, радуйся.

А теперь?

Ты всю жизнь платить будешь, лишишься того, что имел. А если гавкнешь что-то не по делу… Не замечал никто, что к особо крикливым типам мертвяки возвращаются особенно часто? Только-только кто-то организацию задумает, чтобы, значит, противостоять если не мертвякам, то хотя бы Комитету эту гребаному, подписи начнет собирать, а тут – бац, папа вернулся, мама, дед с бабкой. Какая разница, что ты в Америке живешь, а бабка твоя в Одессе ожила? Ты их содержать должен. Обязан, иначе вмешается государство при содействии Комитета. И вместо того чтобы с Комитетом сражаться, бунтарь начинает пахать, чтобы его не упокоенные предки могли жрать и разговаривать. Ну, и чтобы представитель Комитета по реабилитации и поддержке мог вкусно кушать и хорошо одеваться.

И это еще цветочки, если вдуматься. А когда приходит домой муж? В смысле, мертвяк, который был мужем? Что получается? Получается, что если его супруга-вдова успела замуж выскочить, то ее или за двоемужество можно прищучить, или нужно объявить второй брак недействительным. Со всеми вытекающими последствиями. Должна она и супружеский долг выполнять, если мертвяк захочет. А он захочет, смею вас уверить! Сам не додумается – комитетчики ему подскажут. Им-то нужно, чтобы мертвяки вели себя естественно, как ни в чем не бывало. Развод? На каком основании, дамочка или мужчинка?

Не хотите с мертвяком жить? Это что за дискриминация по биопринципу? Он ведь живой, настоящий, имеет такие же права, как и все остальные. Что значит – «пока смерть не разлучит вас»? Так смерти-то и не было. Не было! Нет, супруг может уйти, получить развод, только вот имущество в таком случае остается мертвяку. Ну, и в управлении комитетчика. Как же без этого?

Я так думаю, что не чисто тут. Не в том смысле, что нечистая сила копыто приложила, а в том, что кто-то научился мертвяков поднимать. На выбор. Кроме тех покойников, у которых череп поврежден. Попробовали – получилось. Завертелось, как в парке, когда сладкую вату делают. Вроде и ничего нет, кусочек расплавленного сахара, а если возьмется опытная рука, то на палочке появляется паутинка, потом целый ком… Из капельки копеечного сахара дорогущий моток.

И не поделаешь ведь ничего вроде.

Какой-то ученый из Италии сбросил в Сеть информацию, что мертвяки поддаются внушению. Что путем нехитрой процедуры можно добиться от него абсолютного подчинения. Как у зомби на Гаити. Информацию ученый сбросил, а сам – исчез. Испарился. И статья его исчезла из Сети, будто кто-то ее специально искал и уничтожал.

Еще какой-то яйцеголовый из Чехии что-то стал рассказывать о големе и о том, что мертвяки на самом деле испытывают сильнейшую боль. Каждую секунду, каждого мгновение – боль-боль-боль-боль… То, что они не кричат и не дергаются – результат той самой обработки. Им приказывают, чтобы они не кричали и не дергались. И загремел чех в больницу. А потом – на кладбище. А потом восстал из мертвых и поведал комитетчикам, что врал, наговаривал на них, а на самом деле сейчас испытывает чуть ли не наслаждение… К семье вернулся, к жене молодой и трем детям.

Думаете, после этого еще кто-то станет результаты своих исследований публиковать? Вы бы стали?

Сколько лет прошло с первого мертвяка? Пять. Пять долбаных лет всего прошло, а мир… Мир уже катится в задницу. Почти скатился уже.

Что дальше? Я вас спрашиваю – что дальше? Царство божье на земле? Хрен вам, а не счастье. Киношники, снимавшие ужасы о зомби, оказались дураками. Видите ли, ожившие покойники начнут жрать живых людей! А то, что живые люди будут жрать живых людей не хотели?

Киношников, кстати, пересажали за разжигание ненависти и провокацию насилия в адрес послеживущих. Хорошо пересажали, надолго. Патологоанатомов – посадили.

Сейчас приезжает реанимационная бригада по вызову и не знает, что делать. Оживлять? А если Комитет вмешается и объявит, что врачи пытаются воспрепятствовать началу нового этапа развития человека? Если, скажем, акушер начнет делать все, чтобы ребенок не родился? Примется во время родов запихивать младенца обратно, в материнскую утробу? Посадят акушера? Посадят, и к бабке не ходи. А в случае с реанимацией – та же фигня, если разобраться.

Вот люди и тянут лямку. И помалкивают. Если даже никто и не оживляет мертвяков специально, если они сами восстают по какой-то причине – а вдруг тебя это тоже коснется? И все делают вид, что так и нужно. Что это и есть настоящий гуманизм. Родители для своих детей и не представляют лучшей карьеры, чем в Комитете этом.

Спросите у какой-нибудь мамаши, кем будет ее чадо? Она вам расскажет, что комитетчиком, что это самая гуманная, самая благородная профессия на свете. Делают комитетчики этот мир добрее и светлее. Врачом сделать ребенка? Да зачем? Врач… Врачи, конечно, очень важны и нужны… Фармацевтические фирмы, между прочим, одни из самых крупных спонсоров Комитета по всему миру. Почему? А все понятно. Фармацевты производят свои снадобья до тех пор, пока Комитет не решит, что их продукция мешает человеку обрести бессмертие. Понятно? Человек умирает, воскресает и становится бессмертным.

Значить, всякий, кто ему в этом мешает, тот что?.. Правильно, ему вредит и должен быть наказан. Медицину еще не закрыли только потому, что комитетчики сами не стремятся в бессмертные. Они при мне об этом говорили, не стесняясь. Как возле холодильника.

А я терпел. Пять лет терпел. Делал вид, что меня это не касается. Я ведь сирота. И где мои родители – не знаю. К тому же я сам работал в Комитете, так что… Я даже привыкать стал. Бизнес есть бизнес. В бизнесе всегда кто-то кого-то жрал или обдирал до нитки. Устроились ребята, нашли вариант – молодцы. Мне намекнули, что через пару лет, если я буду себя вести хорошо, то мне выделят небольшой округ для кормления, отправят представителем Комитета в какой-нибудь городок. Я ведь не дурак, понимаю, что слишком много мертвяков общество не выдержит, так что нужно будет все на месте корректировать…

– Что корректировать? – спросил я.

– А там сам поймешь, – сказали мне. – Пока работай, проявляй себя…

Я работал, проявлял.

Видел, как младший клерк заходил в ресторан, здоровался с хозяином, а тот гнул спину, улыбался и, накормив упыря от души, никогда не брал денег. Ресторан нынешнему хозяину достался от папы, понимаете ли…

И все девки его, младшего клерка Комитета по реабилитации и поддержке, потому что у девок есть семья. Клерк никого не заставляет, никому не угрожает… Никто даже толком не уверен, что это именно Комитет оживляет мертвяков, но никто не хочет рисковать.

Все как всегда, как при любой долбаной диктатуре: все все знают, все понимают, но никто ничего не делает. Пока его это не коснется. Даже, блин, законов никто не переписывает, все в этом сумасшедшем мире происходит на основе смрадного коктейля из существующих законов, гуманизма, морали и нравственности. Каждый ингредиент в отдельности вполне себе съедобен и даже приятен на вкус, а вместе… В детстве себе в кашку селедку не бросали с горчицей! Та же фигня получается.

Все говорят правильные вещи, а вкупе – не получается остановить это безумие. Вот и выход такой же, как и при любой диктатуре: молчать, не привлекать внимания, а если получится – присоединиться к властям, пристроить свое дитя в компанию к диктатору.

Вот такая ерунда…

Я бы тоже устроился. Что я – герой ненормальный? Я – человек, и ничто человеческое мне не чуждо… Меня кормят? Мне тепло? Значок Комитета на лацкане моего пиджака делает окружающих меня людей добрее и сговорчивее? Что еще нужно для счастья простому человеку?

А потом все разом сломалось. Вот так – хрусь, и напополам.

Я вез очередного ВИП-пассажира. На повороте – толпа. Пассажир – мальчишка лет двадцати пяти, чей-то сын, бугра из штаб-квартиры, говорит – постой, давай глянем. Я остановил машину. Вышли – пацан, его телохранитель и я.

А там мальчишка на скутере с управлением не справился, в столб влетел. И неудачно так – грудь ему штырем проткнуло. Пока мы подошли, приехала «Скорая». Врачи бросились к раненому, а мой пассажир охраннику так тихо говорит, а спорим, говорит, на десятку, что они мальчишку спасать не будут. Я слова не скажу, а они все равно не будут спасать. Спорим, отвечает телохранитель. Врач наклоняется над раненым, а мой пассажир так «кха-кха», вроде как прокашлялся. Врач на него глянул и замер. Как перед удавом. Руку протягивает к раненому, пальцы дрожат… смотрит на пассажира моего, а тот так головой еле заметно из стороны в сторону…

И все. Врач даже со штыря мальчишку не снял. Так и стоял рядом с ним на коленях, а поодаль спасатели с резаком в руках – на них мой гребаный пассажир тоже посмотрел неодобрительно, вот они и не стали штырь резать. А кровь текла-текла, да и закончилась. Мальчишка глаза закрыл и умер.

Мы вернулись в машину, телохранитель своему боссу десятку протянул, тот взял и ухмыльнулся так… сыто, что ли? Словно вот только что наелся он до отвала. Упырь…

И когда мы приехали в офис, я уже понял, что нужно делать. Ясно так понял, яснее не бывает.

Я отпросился на часик по личным делам, меня отпустили. У нас в конторе очень хорошо относятся к сотрудникам. На машине отпустили, чтобы я времени зря на общественный транспорт не тратил.

Я быстро обернулся, мой приятель, мой давний приятель, еще с тех времен, когда я в уличной банде промышлял, не очень далеко от конторы живет. А склад его от дома неподалеку. К приятелю как раз с месяц назад отчим вернулся, авторемонтную мастерскую отобрал. Так что Муха, приятель мой, меня понял сразу и спорить не стал, выдал мне то, что я попросил, да еще и добавил того, о чем я не подумал.

Бронежилет я не догадался сам попросить. И противогаз тоже. И взрывчатку. Муха оружием приторговывает по мере сил, этот бизнес у него не отобрали, так что он мне и ссудил. По «ленд-лизу», как он сказал. Как будет не нужно, сказал Муха, вернешь. Особенно взрывчатку, сказал я. Мы закурили, выпили по пивку. Обычно я выпивший за руль не сажусь, патрульные наших машин хоть и не останавливают, но в конторе у нас этого не одобряют.

Вот.

В общем, я приехал в контору, взял две большие сумки, что мне упаковал Муха, вошел в здание. В холле, у охранника, остановился, достал из сумки дробовик, пальнул в потолок и попросил охранников убираться ко всем чертям, чтобы мне не пришлось кому-то из них путевку в вечную жизнь выписывать. Парни в охране у нас понятливые, спорить не стали, вымелись на улицу. Я с пульта все двери в здании заблокировал, мину на дверь поставил на всякий случай, еще пару противопехотных на ступеньках и перед лифтами.

И пошел наверх.

Пять этажей, по десять кабинетов на каждом, кроме последнего, директорского. Уже было довольно поздно, так что в офисе остались только человек пять из обслуги и двадцать пять клерков разного ранга на совещании у шефа. Вот на совещание я и заглянул.

Перед залом для совещаний сидели трое телохранителей, опыта в этом вопросе у них побольше, чем у меня, так что одну пулю я в бронежилет словил. Но на ногах устоял и всех троих там порешил. Одного – сразу, от двери, потом еще двоих. И вошел в зал.

Клерки мне не сразу поверили. Мало ли, что за дверью стреляли, а у меня в руках ружье? Я же просто водила, а они… Они клерки Комитета, всесильного Комитета, всемогущего Комитета. Им никто «нет» сказать не мог, а тут – смертью угрожать? Я пятерых подстрелил, прежде чем они поверили и затихли.

Я в голову не стрелял, нет, я в пузо стрелял. Картечью, мне Муха подсказал, чтобы картечью, я ведь тот еще стрелок, без практики. В юности стрелял, и все. А потом только за рулем.

Те, кого я подстрелил, не умерли. Зачем? Лежат, дергаются, двое пытаются кишки обратно в брюхо запихнуть, а остальные смотрят на все это кровавое художество и потом истекают. Все как один – вспотели.

Тут полицейские машины подъезжать стали. Я жалюзи на окнах опустил и стал ждать, когда полицейские со мной в переговоры вступят. Им же охранники, которых я из здания выгнал, все рассказали, поведали, что свой сотрудник стрельбу начал. Наверное, его уволить собрались, подумали полицейские. В смысле – меня. У меня, наверное, какие-то претензии к боссу есть, вот они со мной поговорят, уболтают, я расслаблюсь, меня либо все-таки уговорят, либо под снайпера выведут.

Позвонили мне и стали по ушам ездить – бла-бла-бла-бла… Пока трындели по поводу «что ты хочешь, парень?», «все можно решить», «мы готовы к переговорам»… начали подъезжать телевизионщики. Их Муха вызвал, как мы и договаривались с ним. Полиция, конечно, недовольна, но ничего поделать не могут – у нас свобода слова и все такое. У нас даже мертвяки имеют права. В общем, телевизионщики снимают, полицейские улицу оцепили и мне по телефону что-то ласковое шепчут, а снайпера, я знаю, на крышах да в доме напротив сидят, ждут, когда я в прицеле появлюсь.

Я и говорю полицейскому по телефону, что мне нужна команда телевизионщиков. Отпустишь кого-то за это, спрашивает полицейский, отпущу, чего там. Одного – отпущу.

Всем в зале я одноразовыми наручниками руки-ноги зафиксировал, в такую кучу соединил, чтобы не расползлись, а с двумя – с секретаршей шефа и тем самым ВИП-засранцем, которого только что по городу возил, спустился в вестибюль. Есть там аварийная дверь – совсем крохотная и на пружине, как специально для такого случая. В общем, телевизионщиков я впустил, а этих двоих выпустил. Приказал идти спокойно и выпустил. Они отошли на десять метров, я и влепил в спину засранцу пулю двенадцатого калибра. Между лопаток всадил. Секретарша завизжала и умчалась за машины, а мой пассажир стал умирать – долго и очень болезненно.

Вот в принципе и все.

Жалею я о том, что затеял такое? Да. Честно – жалею. Оказалось, что жить я хочу. Но я ведь упрямый. И если начал, то закончу. Меня ведь сейчас по всем телеканалам показывают, даже в Сети идет прямая трансляция из зала и с улицы… Я привлек к себе внимание. Когда одного за другим отправляешь на тот свет два десятка сотрудников Комитета по реабилитации и поддержке – это неизбежно привлекает внимание.

А полиция не штурмует здание. Полицейские словно поняли, что я имею в виду. Ладно, мне в любом случае пора заканчивать.

Снимаем меня, ребята, крупно снимаем, так, чтобы ни слова не пропустить. Это, парни, и для вас важно, вы уж поверьте. А не поверите – всего-то подождать пять минут. Договорились? Хорошо.

Значит, сейчас я вроде как смотрю в глаза нескольких тысяч людей… Нескольких миллиардов? Вы не загнули, парни? Точно? Это даже лучше, чем я ожидал. Тогда продолжим.

Значит… Вы уж извините, я, когда волнуюсь, это «значит» каждую минуту повторяю. А я волнуюсь.

Вот.

Значит, я все объяснил. Если все останется так, как есть, то всему миру – звездец, извините за выражение. Не мертвяки нас сожрут, не зомби. Нас сожрут такие же, как мы, от имени мертвяков. Всех сожрут, у кого плоть, у кого душу…

Я не самый умный на Земле, куда там… Просто, наверное, никто не задумывался над тем, что происходит. Всегда найдется кто-то, кто с самыми добрыми и благородными словами попытается поиметь всех остальных. А будет это сделано от имени мертвяков, инвалидов, национальных или еще каких меньшинств – неважно. Важно то, что в случае с мертвяками есть выход.

Законный выход. Ну, почти законный…

Я убил двадцать человек. Ни одному из них я не выстрелил в голову, ни одного из них не лишил права ожить и стать бессмертным. Если они говорили правду, то всех их ожидает неплохая, в общем, жизнь. Без болезней, без горестей и всех остальных печалей. Комитет их поддержит и защитит, примет их собственность под свое управление, понятное дело.

Вот в этом фокус, ребята. В этом весь долбаный фокус.

Если они правы и все то, что они делали – честное и благородное дело, значит, дырявя им животы и сердца, я не сделал ничего плохого. Наоборот, я помог им совершить этот шаг, привел их в землю обетованную… И каждый из вас, кто сейчас слышит меня, может совершенно безбоязненно сделать то же самое в своем городе, поселке или деревне. Сейчас, сию минуту, пока они не придумали какого-то нового закона. Правда… я думаю, что в парламентах тоже сидят не дураки, поймут, какой замечательный выход я всем предлагаю.

А если я неправ и, отправив всех их в мертвяки, совершил преступление, значит, все они лгут. С самого начала лгали, и мертвяк – вовсе не жизнь, а лишь разновидность смерти, и всех, кто этим занимался, нужно судить за вандализм, кощунство, надругательства над трупами… Или, чтобы всем было понятно, за финансовые махинации, хищения и надувательства…

В общем, при любом раскладе – они проиграли, а мир выиграл.

В обычное время я не страдаю манией величия, но сейчас мне кажется, что этот мир спас я. Те мертвяки, что сейчас находятся среди нас… Я надеюсь, что вы найдете правильное и справедливое решение. Я очень сильно на это надеюсь.

В общем, вот и все, что я хотел сказать.

Сейчас я выйду на улицу, и снайпер, скорее всего, меня подстрелит. Я живой никому не нужен, ни как герой, ни как преступник. Я бы и сам себя подстрелил, если честно. Но у меня есть одно желание. Последнее желание, и, надеюсь, его выполнят.

Пусть это будет пуля в голову. Обязательно в голову.

Это моя последняя просьба.

 

Андрей Скоробогатов

---

Дата добавления: 2019-01-14; просмотров: 175; Мы поможем в написании вашей работы!

Поделиться с друзьями:

---

---

Мы поможем в написании ваших работ!