Психотическое возбуждение (мания)
Обращение к мании можно аналитически рассматривать как альтернативу усилению депрессии. Манию часто можно рассматривать как одержимость эго архетипическим аспектом тени, который часто называют трикстером (Radin). Мания включает прохождение через состояния эйфории (простая инфляция), гнева и раздражительности (включая враждебную воинственность, принимающую отчетливо параноидное качество с обычной для паранойи тенденцией проецировать) и панику (сопровождающуюся уровнем дезорганизации, выглядящим почти шизофренически). Затем может развиться психотическая депрессия. Таким образом, маниакальные эпизоды могут быть очень похожи на многие психотические состояния. Хотя на поздних стадиях манию трудно отличить от других видов психозов, в начале в ней трудно увидеть начало психоза вообще. Поэтому способность маниакально-депрессивных болезней маскироваться в начале и подражать другим расстройствам позже – только один из их трикстерных аспектов.
Характеристикой маниакальных эпизодов является беспокойство, доставляемое другим людям в жизни пациента. Маниакальные пациенты экстернализируют свои внутренние противоположности в степени, внушающей тревогу. Они втягивают тех, кто с ними связан, в борьбу друг с другом, расщепляя значимых других на враждующие лагеря тех, кто знает лучше, что надо пациенту. Так что аналитик может обнаружить себя настроенным против супруги пациента; или супруга – против остальной семьи и т.п. Другие признаки «межличностного раздора» описаны Яновски с коллегами в статье «Играя в маниакальные игры»:
Возможно, никакой другой психиатрический синдром не характеризуется таким беспокоящим и раздражающим качеством, как маниакальная фаза маниакально-депрессивного психоза. Для него характерны острые атаки...
Выраженно маниакальные пациенты часто способны отчуждать себя от семьи, друзей и терапевта. Эта ловкость основана на оперативном использовании маневров, заставляющих индивидуумов, с которыми он общается, смущаться, снижать самооценку и сомневаться в себе (р. 253).
Согласно этим авторам, маниакальные пациенты используют пять способов вызвать дискомфорт в другом человеке:
1. Манипуляция самооценкой другого: возвысить или опустить другого как способ влияния на отношения.
2. Перцептивная эксплуатация областей уязвимости и конфликта.
3. Проекция ответственности.
4. Прогрессивное оценивание границ.
5. Отчуждение от членов семьи.
Неизбежно любой человек будет подорван такой тактикой. Члены семьи могут начать звонить по телефону аналитику, и раздраженный аналитик может быть спровоцирован на немудрое столкновение с пациентом в отношении этих «вторжений» в аналитическое поле. И также аналитик может легко подвергнуться манипуляции, внушающей мысль, что другие не могут понять позитивные результаты анализа; и это будет заставлять его, хорошо рационализируя, отыгрывать теневые импульсы. Или аналитик, выдержав психотический эпизод пациента, может чувствовать, что ему нужно хранить в тайне знание о патологии пациента, думая, что другие из его окружения не осознают, что пациент вышел из-под контроля, и что они не так озабочены его состоянием, как аналитик. Сотрудничество со значимыми другими людьми в жизни пациента может потребоваться для преодоления тех деструктивных расщепляющих фантазий, которые пациент выдвигает на первый план и поддерживает. Все эти расщепления требуют умения с ними обращаться, и в них следует видеть демонические последствия работы архетипа трикстера, экстернализирующие внутреннее расщепление, связывая людей двойной связью и расщепляя группы на враждующие лагеря. Этот трикстер является источником сумасшествия, и пациенты в маниакальной фазе пытаются сделать других, включая аналитика, безумными.
Снова анализ может потонуть под весом необходимых интервенций, включающих, кроме контактов ради необходимого сотрудничества, изменения в сеттинге и фармакотерапию (часто литием). Требуется так много энергии аналитика, что есть опасность исчерпаться и провалить анализ. Иногда обсуждение таких случаев с психиатрами помогает аналитику сохранить концентрацию на собственно аналитической работе. Напряжение анализа точно отражает давление архетипической тени на эго пациента, и нужно сместить нагрузку на других, чтобы выжить.
Интересно, что пациенты, склонные к развитию мании, часто являются людьми, которые в молодости преждевременно несли много ответственности. Выполняя взрослые задачи так незрело, они соединили себя с идеализированными, псевдовзрослыми, моралистическими духовными комплексами. Эта тенденция сохранилась во взрослой жизни, но ценой исключения части тени, особенно трикстера, с которым при нормальном развитии имеют дело до начала взрослой жизни. В начале лечения такие пациенты могут обманчиво выглядеть как легкие для анализа. Ни аналитик, ни пациент могут не увидеть, что есть потенциал для проявления подавленного трикстера и для захвата эго пациента этим нераспознанным бессознательным содержанием.
Аналитику стоит заметить, что есть слишком большое напряжение в том, чтобы быть «хорошим», и что лечение просто идет за счет супер-эго пациента – другими словами, пациент по-прежнему продолжает исключать тень. Эту опасность можно увидеть в том, что есть качество обремененности в том, как пациент регулярно вносит плату, или в поддержании расписания, или в имплицитном требовании оставаться в хорошей физической форме в течение периода анализа. Пациент, который не может поддерживать эти обычные знаки силы эго, сигнализирует аналитику, что не может психологически быть хорошим пациентом; ранее не распознанное трикстерное ядро тени может таким образом выходить на поверхность.
Несмотря на хорошее сотрудничество в начале, теперь аналитик может столкнуться с самой непокорной тенью. Если пациент не сможет принять упорство аналитика в том, что нужно исследовать значение подрывающего поведения, аналитик может позволить пациенту уйти из анализа, но не сдаться возникающему трикстеру. Но со многими пациентами, демонстрирующими маниакальные защиты, по мере исследования депрессивных тем можно интерпретировать враждебность и тревогу, которые окружают возникающее содержание. Часто эти попытки можно понять как попытки утверждения долго скрываемой части Самости. Тогда аналитик может подчеркнуть, что демонические атрибуты частично являются здоровой реакцией на длительное подавление; аналитик должен подтвердить право этих частей пациента вступить в сознание. Обычно такая поддержка достаточна для позволения пациенту поддерживать аналитическое отношение к тени и позволения аналитической работе продолжиться.
Параноидные состояния
В отличие от пациента в маниакальной ситуации, который побуждает аналитика продолжать то, что может стать карикатурой на анализ, принося мешок хаотического материала, который невозможно интегрировать, параноидный пациент будет замедлять аналитический процесс через навязчивое внимание к каждой попытке аналитической интервенции, заставляя аналитика пересматривать каждое свое действие и таким образом бросая тень сомнения на всю аналитическую процедуру. Тем не менее, некоторые аналитики работают с параноидными шизофрениками, и параноидные личности, а также пограничные или нарциссические пациенты с сильными параноидными защитами часто ищут анализа. Многие другие пациенты с негативным материнским комплексом развивают параноидное сопротивление на аналитические процедуры. С такими пациентами аналитик может чувствовать, что ничего результативного не происходит. Нет основы для доверия, и всякий раз, как только появляется намек на доверие, возникает новый кризис, угрожающий тому, что было достигнуто. Как будто самые искренние попытки аналитика помочь воспринимаются пациентом как яд или соблазнение.
На самом деле именно сам пациент отравляет терапевтическую атмосферу или заставляет аналитика поверить, что это его собственные комплексы ответственны за повторяющиеся терапевтические тупики. Юнгианская психология приписывает эти параноидные реакции аниме или анимусу. Анима применяет свой «яд иллюзий», тогда как анимус строит заговоры и устанавливает ловушки для слишком доверчивого аналитика. Из-за того, что анима и анимус являются создателями проекций, пациент в этой ситуации будет видеть аналитика как отравителя или интригана, подрывающего терапевтические усилия. Этот тип проекций, когда пациент находится в состоянии психотической одержимости одним из архетипов, более точно называется проективной идентификацией – коварным видом проецирования, когда сохраняется эмпатическая идентификация со спроецированным содержанием. Часто эта идентификация с собственным спроецированным содержанием пациента маскируется терапевтическим интересом к «проблеме» аналитика. Так что может возникать ситуация, когда пациент начинает рассказывать аналитику о том, что он считает бессознательными трудностями аналитика. Иногда эти усилия включают «двойные проекции», когда пациент проецирует по поводу того, что аналитик спроецировал на него. Так что для психологически опытного параноидного пациента причина того, что аналитик делает вредные для анализа интерпретации в том, что неправильные мотивы исходят от проекции на пациента собственных комплексов аналитика. Все это простительно, потому что аналитик, конечно, не осознает, что делает эти проекции, но пациент чувствует, что аналитику нужно дать знать, что на самом деле происходит, чтобы этого больше не происходило и не наносился бы вред не только этому отдельному пациенту, но и всем другим. Если аналитик протестует против этих навязчивых вмешательств, пациент может высказаться в духе: «Но, конечно, я понимаю, что вы еще не готовы понять все это».
Аналитик с уверенной связью с бессознательным, относительно хорошо осознающий свои слепые пятна, выстоит под этим параноидным давлением, сохранив аналитические задачи и не подчинившись интерпретациям пациента. В свете бессознательного вовлечения аналитика в пациента всегда есть доля правды в двойных проекциях пациента. Но аналитик не должен позволять пациенту завладевать функциями анимы и анимуса, посредством которых проделывается большая часть аналитической работы. Когда же это происходит, возникает ситуация, которую Сирлз назвал «патологическим симбиозом» (Goodheart, pp. 5-8), и аналитик в такой ситуации может все больше становиться напуганным и раздраженным или недоверчивым и уставшим. Длительное пребывание в этом состоянии является ужасным для аналитика и внушает безнадежность пациенту, и они ускоряют прерывание анализа, не вылечившись. Но короткий период нахождения в этом состоянии может помочь аналитику почувствовать, что происходит в пациенте, который на самом деле боится, что его или ее анима или анимус будут подчинены лечением, как это, может быть, однажды уже было в общении в навязчивыми родителями в прошлом.
Эти страхи особенно выходят на поверхность у тех пациентов, которые боятся инстинктивно-энергетического либидо, такого, как эротический интерес к аналитику, часто появляющийся в анализе. Такие пациенты могут прятаться за мощными духовными комплексами, которые могут пугать аналитика и служить чем-то вроде брони для пациента. Скрываясь за этой броней, пациент боится инстинктивно-энергетических комплексов, которые с детства он научился воспринимать как неприемлемые. Эти комплексы могут относиться к множеству тем – оральные пристрастия, исследовательское поведение, гетеро- и гомоэротические интересы и т.п. – темы, к которым в раннем периоде родители относились с подозрением и напряжения которых не могли вынести. Для этих родителей именно энергия, которой требовали эти комплексы, вызывала подозрение. Истощение аналитика в конртпереносе, по-видимому, повторяет первоначальную реакцию родительских фигур, и оно индуцировано пациентом бессознательно через идентификацию с этими избегающими фигурами.
Если продолжать анализ, то аналитик должен, прежде всего, выжить. Аналитик должен сообщить пациенту, что энергия, содержащаяся в этих подавленных комплексах, не угрожает, и что это не аналитик, а пациент боится инстинктов. Авторитет аналитика в переносе должен быть выдержан, особенно его авторитет как единственного эксперта по его собственной бессознательной жизни. Таким образом, аналитик демонстрирует пациенту, что можно не бояться его бессознательного, какие бы пугающие вещи не попытались внушить ему другие по этому поводу. И не стоит аналитику бояться называть вещи своими именами, когда это нужно для пациента. Не позволяя пациенту отсоединяться от собственного переживания себя и других, он способствует движению пациента к целостности. Пользуясь прерогативой делать интерпретации, аналитик сохраняет право исцелять расщепление в пациенте. Параноидные пациенты часто расщепляют свое переживание анимы и анимуса – иногда сильно идентифицируясь с духовно-возвышенным и сталкиваясь с инстинктивно-энергетическим только в проекциях, а иногда идентифицируясь с инстинктивно-энергетическим полюсом, когда духовно-возвышенные страсти могут стать проблемой аналитика.
Например, пациент-мужчина, переполненный агрессивной энергией, может решить, что женщина-аналитик играет роль кастрирующей негативной матери, будучи отвратительно одержима тем, что он может увидеть как псевдопрофессиональный анимус. Он начинает чувствовать, что она намеревается разрушить жизнь своих пациентов. Он иногда замечает, что она использует контролирующую тактику в контрпереносе, отражая опасность сильного выражения инстинктивных аффектов, и тогда он начинает мстительно мешать ей точно такими средствами. Ее реакция, как ему кажется, подтверждает его выводы: она становится защищающейся и интерпретативной. А в реальности многое из того, что она делает, продиктовано желанием сохранить анализ перед лицом его враждебных нападений. Она не успешна в том, чтобы дать ему знать, как на нее влияет его гиперчувствительность и манипулятивность, из-за контрпереносного страха показать ему свои уязвимые стороны. Существование этого страха осознается пациентом только после прерывания анализа, и это понимание позволит ему почувствовать ее реальную позицию и извиниться за истощение ее сил. Только после этого он сможет признать свой собственный страх своих агрессивных энергий.
В любой проекции всегда есть доля истины. У анализанда есть склонность к вниканию в бессознательную жизнь аналитика, особенно в ситуации нарциссической уязвимости, которую Балинт назвал «базовой виной». Поэтому в аналитической ситуации присутствует уязвимость аналитика, что слишком редко признается в литературе. Не многие из практикующих аналитиков могли бы ошибиться и не заметить злое качество бессознательных энергий, которые сопровождают параноидные состояния, развившиеся в анализе, и большинство аналитиков учатся конфронтировать и интерпретировать такие искажения рано – прежде чем анимус пациентки проявится как диктаторский и подобный Гитлеру, или анима пациента станет подобной ведьме. Такое понимание предполагает прямой доступ сильного влияния пациента на аналитика. Пациенты, прогрессировавшие до сильно раздутого обладания демоническим аспектом контрасексуального архетипа, развивают жестокое ощущение слабых точек у аналитика и регулярно давят на них. В этой ситуации аналитик может быть затянут в ловушку комплексов, он думает, что его собственный анализ провален и, как сказал один аналитик, «мой собственный анализ еще продолжается».
Предположительно, эти демонические манифестации контрасексуальных архетипов, обладающие пациентом, исходит от темной стороны Самости: они являются защитами Самости (Fordham, 1974). По-видимому, функция этих мощных защит – вопреки усилиям аналитика удержать подавление, ставшее необходимым в процессе развития, чтобы позволить, по меньшей мере, частичное выживание Самости перед лицом разрушительных родительских требований и власти. Самость в ее позитивном смысле является органом принятия (Edinger, 1972 p. 40) и часто концептуализируется как мудрая старая женщина, стоящая за анимусом, и как мудрый старец за анимой (Jung, 1845 pp. 227-41), но в угрожающей ситуации Самость может стать просто ведьмой или злым колдуном. Используя обиды в качестве лучшей защиты, эти темные фигуры Самости придают аниме и анимусу, архетипам спроецированных других (Хилл), жестокую способность нанести удар проекции, что и причиняет главный ущерб. В качестве демонических защит соответствующие аспекты Самости ведут аниму и анимус к проекциям, которые производит разрушительный результат. Они используют правду в качестве оружия эксплуатации и подрывания реальной уязвимости других, включая аналитика. Их цель, по-видимому, в том, чтобы убедиться, что существующее расщепление в аниме пациента или в анимусе пациентки выдерживается. В результате неприемлемые части Самости пациента никогда не соединяются с эго, но только проецируются на других.
Основанные на таком фундаментальном расщеплении проекции являются сущностью параноидного развития, и аналитику не стоит позволить проекциям набирать слишком много силы. В первые годы своей практики аналитик будет почти неизбежно недооценивать этот патологический потенциал, и ему не будет удаваться справляться с проективными идентификациями, угрожающими подорвать аналитическое предприятие. Многие, если не большинство, аналитиков будут сообщать о некоторых ярких переживаниях, когда они чувствовали себя лично несостоятельными и далекими от собственного хорошо проанализированного чувства Самости, что они не могут быть больше эффективными в переносных ситуациях определенного вида. Этот опыт может иметь позитивные последствия, побуждая аналитика развивать свою технику. Для неосторожно искреннего аналитика, пытающегося робко сохранять отношения с параноидным пациентом, есть серьезная опасность. Аналитик, делающий общую ошибку (соглашаться в целом с проекциями, когда только часть из них является правдой), не только пренебрегает своим аналитическим долгом открывать правду, но также очерняет часть самого себя. Это может вести аналитика к мести и даже к ненависти, поскольку нанесен ущерб важной части его ощущения себя, что в результате вызывает нарциссический гнев. В чем, конечно, пациент реально нуждается, так это не в ненависти (хотя она может быть полезным указателем на то, от чего пациент защищается), а в эмпатии. Пациенту нужна помощь перед лицом неприемлемых, часто полных бешенства, частей личности, которые однажды были подавлены для приспособления к родительским требованиям и избегания уничтожающего отвержения. Такие гневные части часто выносятся наружу ради ранее подавленного самоутверждения (Wiesenfeld).
Когда пациент развивает сильное параноидное сопротивление, одним из сигналов подавленной патологической регрессии (Balint) может стать то, что аналитик становится параноидным в попытках сохранить связь с пациентом. В этой ситуации аналитик может быть даже вынужден сократить анализ, т.к. велика возможность индуцированного психоза. Но при достаточном самоуважении и осторожной конфронтации с первыми параноидными проекциями, которые начинают искажать намерения пациента, часто можно повлиять в сторону трансформации, прежде чем будет достигнута точка, после которой возврат невозможен. Когда честная конфронтация дает новую основу для доверия и взаимного уважения, анализ может дойти до удачного разрешения расщепления в пациенте, которое привело к тупику.
Шизофрения
Шизофренические состояния возникают, когда архетип Самости констеллируется в поле сознания человека, не готового к таким переживаниям. Такие индивидуумы обычно являются шизоидными личностями, живущими под внутренним и внешним контролем родительских фигур, которые утверждали, что знают, что лучше для ребенка. Такое замещение чьим-то чужим мнением собственной связи с бессознательным разрывает ось эго-Самость (Perry, 1976, pp. 32-35) и, следовательно, любой опыт Самости становится странным и ужасающим. Для такого человека нормальная компенсаторная активность Самости в повседневной жизни становится совершенно чуждой эго, функционированием полностью автономного комплекса (Bebbe). Шизофренический эпизод грубо разрушает эту ригидную и ограниченную личностную организацию, но эта самая дезорганизация иногда позволяет личности реорганизоваться более холистическим и интегративным образом. Некоторые юнгианские аналитики интересовались шизофренией как крайним примером целительной компенсации Самости. Наиболее ясно эту позицию сформулировал Перри (1976).
В серии тщательных наблюдений (1976, pp. 201-21) Пери выделил небольшую группу шизофреников, которые пережили шестинедельные психотические срывы («сорок дней в пустыне»), не только восстановившись эмоционально, но и пережив обновление. Их явные шизофренические эпизоды характеризовались острым кататоническим возбуждением, хотя в действительности их синдром был вариантом аффективного расстройства. Когда эти индивидуумы проходят аналитическое лечение без лекарств, существует акцент на аффекте, ведущий к восстановлению Эроса (там же, рр. 11-22). Для Перри в процессе такого психоза может быть значимая попытка реорганизации пациентом образа себя. Возвращаясь к наблюдению Юнга, что расщепление (бред грандиозности вместе с чувством неполноценности) часто существует у шизофренических пациентов типа Бабетты, Перри отметил, что это на самом деле расщепление между образом себя с ущербным качеством на уровне эго и компенсаторным образом себя внутри бессознательного. Часто ущербный образ себя является инстинктивно-энергетическим, тогда как раздутый образ себя – духовно возвышенным. Перри утверждает, что шизофренический процесс запускается некоторым травматическим эпизодом типа любовной трагедии, которое взрывает латентное напряжение, существующее между противоречивыми образами себя (там же, рр. 43-60). Очевидно, раскрывающий процесс анализа может спровоцировать взрыв, когда этот латентный динамизм захватывает сознание. Это может произойти, когда бессознательная ценность Самости неожиданно раскрывается хронически обесценивающему себя индивидууму, пойманному в паттерн избегания, пассивно-агрессивного, навязчивого или по-иному ограниченного поведения. Человек тогда может прийти к выводу, что он король или божество.
В процессе самого психоза, который он понимал как попытку исцеления глубочайшего внутреннего расщепления, Перри заметил образы, которые были явно аналогичны ритуалам родства на древнем Ближнем Востоке, когда проводы года сопровождались образами обновления мирового центра, а также смерти и возрождения короля. Перри увидел подобный паттерн в фантазиях шизофреников, и часто он обнаруживал, что эти инфлировавшие образы духовной силы давали новое полезное ощущение инстинктивной энергии в конце психотического периода (там же, рр. 61-164).
Другая, возможно, большая часть шизоидных индивидуумов находят свой путь на юнгианский анализ, когда сильные переживания Самости начинают возникать в их снах. У таких пациентов классические «большие» сновидения с большой частотой, и это подталкивает их к чтению работ Юнга, чтобы понять эти образы. Часто такие пациенты приносят на анализ двадцать - тридцать снов на сессию – как в убежище, где этот материал может быть оценен и понят. Клинически многие из этих пациентов могут быть отнесены к психотически депрессивным или амбулаторно шизофреническим категориям. Их внешней жизни недостает отношений с людьми и профессиональной вовлеченности, соответствующих богатству их внутренней жизни. Однако со временем они получают некоторую пользу от интеграции бессознательного материала и находят способ выразить богатство своего внутреннего мира. Обычно они подходят для юнгианских аналитиков, которым нравится работать с ними, так сказать, на своей территории.
Для некоторых пациентов переживание Самости связано с ужасным, совершенно парализующим ощущением страха и образами всемирной катастрофы, что может предшествовать шизофреническому срыву. Такова была судьба Жерар де Нерваля, по сообщению фон Франц (1977, рр. 103-4). Нерваль был французским поэтом, который стал «шизофреником и повесился в относительно раннем возрасте после неудачной любви». Накануне своего первого психотического эпизода он видел во сне ангела, упавшего в узкий гроб, стоящий в угле для мусора во дворике парижского отеля. У ангела были красивые крылья с перьями, окрашенными в тысячи сияющих цветов, но он «был потрепан и весь сгорбился», и Нерваль понял, что если бы он сделал «хоть одно движение, чтобы освободить себя, весь отель разрушился бы».
Де Нерваль, рационалистский парижанин, встретил девушку из низших слоев общества, в которую горячо влюбился. Он стал писать о ней поэмы, называя ее богиней. Но его циничная часть вела его к обесцениванию этих переживаний ремаркой «она обычная женщина нашего времени», и он стал отвергать эту женщину. Вскоре после разрыва у него случился первый психотический эпизод. «Он пытался помириться с ней», но «не мог приблизиться к ней из-за сильного напряжения от ощущения, что она является обычным человеком, а он воспринимает ее как богиню, и что он не может совместить эти две парадоксальные точки зрения».
Для фон Франц дворик отеля во сне означает циничное парижское отношение де Нерваля к любви, которое было слишком узким, чтобы постичь таинственное богатство переживания Самости, которое на него обрушилось. (Ангел был для де Нерваля символом Самости). Она считала, что его эго трагическим образом было не способно справиться с конфликтом из-за парадоксальной сущности любви, «которая является божественной тайной и в то же время очень обычным человеческим переживанием». Она считала, что Самость, пойманная в узкий гроб установки, которая не могла связать инстинктивную энергию с духовностью, просто взорвала эго де Нерваля. Поэт повесился – умер «совершенно ужасной смертью».
Эти превратности романтических воззрений иллюстрируют типичную опасность несвоевременных усилий по стимуляции индивидуации. Какой бы прекрасной не была Самость потенциально, эго пациента должно быть готово справиться с таким опытом, иначе контакт с Самостью может быть ужасающим. Констеллированная внутри огромного напряжения полярностей, Самость всегда будет пытаться реализовать себя, даже если она вынуждена расколоть эго к несчастью неготового индивидуума (фон Франц, 1977 рр. 104). Поэтому шизофренический психоз возможен всегда, когда есть попытка интегрировать глубочайшие слои психики эго, не готового для сложностей и силы такого опыта.
По этим причинам анализ пытается создать контейнирующее окружение, в котором материал Самости может быть безопасно интегрирован. Часто интуиция аналитика является самым надежным указателем того, какой пациент может быть готов к этому. Для длительных периодов анализа аналитик неизбежно должен нести проекцию Самости, потому что пациент не готов ее принять. Аналитик не должен подталкивать пациента к самореализации, но просто позволять пациенту отводить свои проекции на аналитика (или на анализ) шаг за шагом (Wiesenfeld). На этом пути ощущение пациентом самого себя может быть постепенно реализовано без психотических срывов.
Выводы
В начале своей профессиональной карьеры Юнг считал, что понимание расщеплений в психике является ключом к психопатологии. Расщепление повсеместно встречается в психической жизни, в персоне, тени, аниме и анимусе, и даже в Самости. Как эго принимает только одну сторону персоны для того образа, который будет демонстрироваться миру, точно так же эго привыкает строить себя с одним типом тени, проекции анимы или анимуса в личных отношениях и организовывать связь с одним образом Самости в своей глубокой оценке индивидуальной ценности. Гораздо реже и с меньшим удовольствием мы признаем другие части тени, проекции других частей анимы и анимуса и принимаем альтернативные образы Самости. Это происходит в анализе только благодаря повышенной восприимчивости эго в течение аналитического процесса, эмпатически стимулируемого аналитиком. Отщепленные части тени, анимы/анимуса и Самости, следовательно, остаются, в сущности, неосознаваемыми, пока они не появятся во снах, симптомах или в аффектах в переносе, причем такие содержания, о существовании которых ранее не подозревали, появляются внезапно, полные энергетического заряда и демонического качества возвращающегося вытесненного, чтобы захватить и поработить несведущее эго. В этой высокоэнергетической форме они угрожают не только аналитическому полю, но и поведению пациента в целом, которое неизбежно меняется.
В связи с теорией комплексов Юнг предложил две фундаментальные концепции для объяснения психопатологии, которую мы обнаруживаем, начиная анализ: расщепление и одержимость. Комплексы имеют тенденцию расщепляться на комплементарные полюса, типа духовного и инстинктивного, и односторонняя приверженность эго какому-нибудь одному полюсу вызывает нарушение равновесия в личности и латентное динамическое напряжение между элементами. Проработка любого расщепления требует не только дисидентификации эго с более знакомым полюсом комплекса, но также и аффективного узнавания противоположного. Такое знакомство требует погружения в ту часть, которая остается бессознательной. Существует бессознательная тенденция к целостности и ослаблению напряжения, которая ускоряет появление подавленного полюса при определенных условия, обеспечиваемых анализом. Это означает, что, по крайней мере иногда, одержимость незнакомым содержанием является обычным явлением в жизни и в аналитической процессе, неизбежной прелюдией к интеграции бессознательной части Самости.
Из этого следует, что в добавление к внимательному и заботливому присутствию аналитика, пациенту нужен сильный и гибкий центр сознания – эго – для обеспечения цикла одержимости, дисидентификации и новой интеграции, который и составляет процесс анализа. Хотя некоторые юнгианцы очерняют эго и эго-защиты как простую идентификацию с героическим архетипом, сила эго-позиции и способность к реалистическому оцениванию отвечают за успех или неудачу аналитического предприятия. Следовательно, задачей аналитика является оценка эго пациента, прежде чем будет предпринята трудная работа по исследованию комплексов, и в течение анализа нужно заботливо поддерживать попытки эго дать реалистическую оценку.
© перевод с англ. Л.А. Хегай, 2000г.
Дата добавления: 2018-11-24; просмотров: 200; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!