Общая характеристика баллад Жуковского



ВОПРОС 2

Характер романтического мирощущения Жуковского

Нам с детства известен В.А. Жуковский – автор знаменитых баллад «Лесной царь», «Перчатка», «Кубок», «Светлана» и многих других. Позже мы узнали о том, что почти все они были переведены, чаще всего с немецкого языка, но от этого творения поэта не утратили своей оригинальности и самобытности. Гоголь верно заметил, что на переводах Жуковского так отпечаталась душа поэта, ее «внутреннее стремление, так зажгло и одушевило их своей живостью, что сами немцы, выучившись по-русски, признаются, что перед ним оригиналы кажутся копиями, а переводы его кажутся истинными оригиналами».

Действительно, душа поэта восприняла в западноевропейской литературе именно то, что ей было ближе всего – и это был романтизм. Недаром Жуковского стали называть «литературным Коломбом Руси». Его поэзия явилась настоящим открытием для русских читателей и по своей форме, и – главное – по тем новым идеям, темам, мотивам, образам, которые в целом стали выражением нового отношения к жизни – романтического. Какие же черты определяют поэзию Жуковского именно как романтическую?

Прежде всего, это попытка открыть тайну мира – в жизни природы и в жизни людей:

Безмолвное море, лазурное море,

Открой мне глубокую тайну твою, –

вопрошает поэт. Но эта тайна скрыта за «таинственным покрывалом» от простого, невнимательного взгляда, она может приоткрыться только для человека, наделенного особыми способностями. Этот человек и есть романтик – художник, поэт, музыкант, – с помощью своего творчества перекидывающий мост из жизни обычной, земной к той, что скрыта, находится в мире ином – возвышенном и прекрасном.

«Мир иной» отделен от земного – он где-то на небе, где обитает божество и осуществляются мечты:

Ах! Не с нами обитает

Гений чистой красоты;

Лишь порой он навещает

Нас с небесной высоты.

Звуки того мира так прекрасны, что в земном языке трудно подобрать слова, чтобы их выразить. Вот почему романтикам потребовалось создать какой-то особый язык – язык символов, слов-знаков, за которыми скрывается тайна мира иного.

Такой язык для русской поэзии и создает Жуковский. Именно с его стихами в сознание русских поэтов и читателей прочно входят образы «Гения чистой красоты», «таинственного посетителя», «мотылька», связующего небесный и земной миры и многие другие. Без Жуковского невозможно было бы всем последующим поколениям русских романтиков вновь и вновь предпринимать попытки выразить в слове «невыразимое»: недаром так называется одно из его самых значительных – программных – стихотворений.

Этот новый поэтический язык оказывается сродни музыке – ведь романтики считали, что именно через музыку ближе всего можно подойти к тайне мира, буквально услышать ее и почувствовать. Такого мелодизма стиха до Жуковского русская поэзия еще не знала. Вслушаемся в мелодию, завораживающую и увлекающую читателя за собой:

Уж вечер… облаков померкнули края,

Последний луч зари на башнях умирает;

Последняя в реке блестящая струя

С потухшим небом угасает.

И все же «очарованное Там» остается недостижимым на земле, «невыразимым» для земной поэзии. Отсюда чувства тоски, утраты, разочарования, столь характерные для элегического героя поэзии Жуковского:

Сижу задумавшись; в душе моей мечты;

К протекшим временам лечу воспоминаньем…

О дней моих весна, как быстро скрылась ты,

С твоим блаженством и страданьем!

Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?

Ужели никогда не зреть соединенья?

Этот элегический герой тоже нов и необычен: он как бы отрешен от реальной жизни. Углубленный в свои переживания, он тоскует по возвышенному идеалу:

Безмолвное море, лазурное море,

Стою очарован над бездной твоей.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Что движет твое необъятное лоно?

Чем дышит твоя напряженная грудь?

Иль тянет тебя из земныя неволи

Далекое, светлое небо к себе?..

 

Зная о противоречиях и несовершенстве окружающего мира, он не ропщет, поскольку душа поэта стремится видеть не столько мир реальный, в котором «бездна слез и страданий», сколько идеал – но он находится за пределами земного бытия.

Отсюда возникает и столь характерное для романтизма ощущение противоречия между идеалом и действительностью, того, что «Там не будет вечно здесь». Ведь отзвуки мира иного, небесного («Того») лишь на мгновение попадают сюда – в мир земной – и «здесь» их может уловить и запечатлеть в своих произведениях поэт.

Вот почему обрести возвышенный идеал, «предел очарованья» можно лишь в мечтах, в воспоминаниях, в поэтическом вдохновении и, конечно же, в созерцании природы как земного воплощения божественного идеала. Жуковский называет этот воплощение – «присутствием Создателя в созданье».

Жуковскому принадлежит и открытие в русской поэзии особого рода пейзажа – лирического. Особенность его состоит в том, что изображение природы в стихотворении не столько рисует реальную картину, сколько отражает душевное состояние, настроение лирического героя.

Впервые такой пейзаж появляется в стихотворении Жуковского «Сельское кладбище» 1802 года, которое является вольным переводом стихотворения английского поэта Т. Грея. Оно стало определяющим для развития не только поэзии Жуковского, но и всей последующей русской литературы. Недаром Вл. Соловьев назвал эту элегию «родиной русской поэзии».

Основной мотив стихотворения «Сельское кладбище», посвященного размышлениям о смысле жизни человека, – это грусть и печаль, связанные с осознанием суетности человеческого существования на земле. Появляющиеся здесь мотивы обреченности человека на смерть и утраты самого дорогого в жизни передаются через восприятие лирическим героем кладбищенского пейзажа.

Затем лирический пейзаж станет неотъемлемой частью поэзии Жуковского. Он воплотится в элегиях «Вечер», «Море», «Эолова арфа», «Славянка» и многих других.

Такова поэзия элегического, созерцательного романтизма Жуковского. Она воплощает в себе особую романтическую философию, которая связана с утверждением идеи двоемирия состоящей в противопоставлении реальности и мечты, идеала; обыденного и чудесного, таинственного.

Значение Жуковского для русской литературы поистине неоценимо. Эго романтическая лирика, как и баллады, обогатили русскую поэзию новыми образами и чувствами, внесли новую философию, определили появление новых жанров и стилей. Он обогатил русскую поэзию глубоким анализом сложных и противоречивых душевных движений, описанием внутреннего мира человека.

Стихи Жуковского, по словам Белинского, «шли от сердца к сердцу». Бесспорно, что «без Жуковского мы не имели бы Пушкина». Он был для молодого поэта наставником и другом.

Творчество Жуковского повлияло и на поэзию Е.А. Баратынского, М.Ю. Лермонтова, Ф.И. Тютчева, А.А. Блока и других поэтов «серебряного века», а в целом определило одну из основных линий русской поэзии – романтическое мироощущение, нашедшее художественное воплощение в творчестве многих русских писателей XIX и XX вв

Общая характеристика баллад Жуковского

В. А. Жуковский познакомил русского читателя с одним из наиболее любимых жанров западноевропейских романтиков — балладой. И хотя жанр баллады появился в русской литературе задолго до Жуковского, но именно он придал ему поэтическую прелесть и сделал популярным. Более того, он срастил поэтику жанра баллады с эстетикой романтизма, и в результате жанр баллады превратился в характернейший знак романтизма.

Что же такое баллада? И почему именно этот жанр привлекал Жуковского? Баллада — это краткий стихотворный рассказ преимущественно героико-исторического или фантастического характера. Изложение ярко выраженного сюжета в балладе лирически окрашено. Жуковский написал 39 баллад, из них только пять — оригинальные, остальные — переводы и переложения.

Начало XIX века. Жуковский разочарован в жизни, его душа страдает от несбывшегося счастья с любимой девушкой, с ранних лет он постоянно чувствует горечь социального неравенства. С социальными вопросами он сталкивается постоянно. Это декабристское движение, которое он вынужден воспринимать с двух точек зрения: и как друг многих декабристов и лиц из их окружения, и как придворный человек, близкий к царской семье. Все это и побудило Жуковского встать на путь этического решения острых проблем. С самого начала своего балладного творчества Жуковский боролся за нравственно чистую личность.

Основная тема его баллад — преступление и наказание, добро и зло. Постоянный герой баллад — сильная личность, сбросившая с себя нравственные ограничения и выполняющая личную волю, направленную на достижение сугубо эгоистической цели. Вспомним балладу «Варвик» — оригинальный перевод одноименной баллады Саути. Варвик захватил престол, погубив своего племянника, законного престолонаследника. И все потому, что Варвик хочет царствовать.

По убеждению Жуковского, преступление вызвано индивидуалистическими страстями: честолюбием, жадностью, ревностью, эгоистическим самоутверждением. Человек не сумел обуздать себя, поддался страстям, и его нравственное сознание оказалось ослабленным. Под влиянием страстей человек забывает свой нравственный долг. Но главное в балладах — все же не акт преступления, а его последствия — наказание человека. Преступника в балладах Жуковского наказывают, как правило, не люди. Наказание приходит от совести человека. Так, в балладе «Замок Смальгольм» убийцу барона и его жену никто не наказывал, они добровольно уходят в монастыри, потому что совесть мучает их. Но и монастырская жизнь не приносит им нравственного облегчения и утешения: жена грустит, не мил ей белый свет, а барон «дичится людей и молчит». Совершив преступление, они сами лишают себя счастья и радостей жизни.

Но даже когда в преступнике не просыпается совесть, наказание к нему все равно приходит. Согласно Жуковскому, оно идет как бы из самой глубины жизни. Совесть молчит у жадного епископа Гаттона, который сжег сарай с голодными бедняками и с циничным удовлетворением думал о том, что избавил голодный край от жадных мышей (баллада «Божий суд над епископом»).

Природа в балладах Жуковского справедлива, и она сама берет на себя функцию мести — за преступление: река Авон, в которой был потоплен маленький престолонаследник, вышла из своих берегов, разлилась, и в яростных волнах потонул преступный Варвик. Мыши начали войну против епископа Гаттона и загрызли его.

В балладном мире природа не хочет вбирать в себя зло, сохранять его, она уничтожает его, уносит навсегда из мира бытия. Балладный мир Жуковского утверждал: в жизни часто совершается поединок добра и зла. В конечном счете всегда побеждает добро, высокое нравственное начало. Добро у Жуковского — это справедливое возмездие. Поэт свято верит, что порочный поступок будет обязательно наказан. И главное в балладах Жуковского состоит в торжестве нравственного закона.

Особое место среди произведений Жуковского занимают баллады, посвященные любви: «Людмила», «Светлана», «Эолова арфа» и другие. Главное здесь для поэта — успокоить, наставить на путь истинный влюбленного человека, пережившего трагедию в любви. Жуковский и здесь требует обуздания эгоистических желаний и страстей.

Баллада Людмила

В 1808 г. в «Вестнике Европы» была напечатана первая баллада Жуковского - «Людмила»

Первая баллада Жуковского «Людмила» была подражаньем балладе «Ленора» немецкого поэта Бюргера. Если в тексте Бюргера использовались немецкие народные предания, то в русской балладе Жуковский показывает Древнюю Русь, воинство славян, упоминает Литву и Нарву, где происходили исторические сражения. Поэт вводит в текст слова и выражения из русского устного народного творчества. Главная заслуга Жуковского была в том, что он создал увлекательный романтический мир с живыми образами героев и красочными картинами.

Основными в балладе «Людмила» стали темы любви и смерти. Сюжет баллады очень прост. Автор, без долгого предисловия, сразу вводит читателя в курс дела. Произведение начинается с воспроизведения внутреннего монолога Людмилы, которая тоскует по своему пропавшему жениху:

– Где ты, милый? Что с тобою?

С чужеземною красою,

Знать, в далекой стороне

Изменил, неверный, мне;

Иль безвременно могила

Светлый взор твой угасила.

Девушка не знает, возвратится ли ее возлюбленный из дальних стран, куда ушел с войском славян. Наконец, рать возвращается, кругом ликованье, и только Людмила не дождалась своего жениха. Сама не своя от горя, девушка не хочет больше жить, призывает смерть:

Гроб, откройся; полно жить:

Дважды сердцу не любить.

Людмила с возмущением говорит, что Бог «нас забыл», называет его «немилостивым творцом». Мать девушки в страхе предостерегает ее от богохульства, утверждает, что Создатель не творит зла, но Людмила заявляет: «Сердце верить отказалось!» Героиня не представляет жизни без милого, для нее ад уже наступил, а рая быть не может. На это мать отвечает:

Кратко жизни сей страданье;

Рай – смиренным воздаянье,

Ад – бунтующим сердцам;

Будь послушна небесам.

В духе романтизма Жуковский талантливо рисует картину ночи:

С гор простерты длинны тени;

И лесов дремучи сени,

И зерцало зыбких вод,

И небес далекий свод

В светлый сумрак облеченны…

К Людмиле стучится ее жених и предлагает ей ехать с ним в Литву, где теперь находится его «тесный дом». Не раздумывая, Людмила соглашается. Далее Жуковский описывает бешеную скачку коней-призраков, несущих Людмилу и мертвеца-жениха, который повторяет один вопрос: «Страшно ль, девица, со мной?» Баллада насыщена фантастическими элементами и пронизана чувством тайны и ужаса. Конь примчался к разверстой могиле, в которой исчез вместе с женихом. Людмила, сама выбравшая смерть, умирает и тоже падает в яму. Поэт делает назидательный вывод о безрассудности смертных людей и о праведном суде Бога.

Не совсем довольный первой балладой, Жуковский пишет балладу «Светлана», которой придает типично русский колорит. Сюжет почти тот же, но концовка другая. Эту балладу Жуковского вспомнил Пушкин, когда писал сон Татьяны:

Раз в крещенский вечерок

Девушки гадали:

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали…

Действие баллады разворачивается во время гаданья сельских девушек на суженого. Сидя перед горящей свечой и зеркалом в темной комнате, Светлана, обмирая от страха, видит в зеркале своего жениха, пропавшего год назад. Ровно в полночь является жених Светланы и зовет ее немедленно ехать венчаться. Кони несут санки сквозь вьюгу, бледный и унылый жених не говорит ни слова. Ворон, кружась над ними, предвещает печаль. Наконец, у небольшой хижины сани остановились и исчезли разом кони, сани и жених. Оставшись одна, Светлана, шепча молитвы, рискнула войти в хижину, где увидела гроб. Под белым полотном зашевелился мертвец. Белый голубок, символизирующий крепкую веру, охраняет Светлану, не дает покойнику дотянуться до нее. Светлана узнает в мертвеце своего жениха и… просыпается. Автор снова рисует героиню в комнате перед зеркалом, но в окне уже утренний свет. Девушка расстроена ужасным сном, но тут слышит звон колокольчика. Это вернулся ее жених, он по-прежнему любит Светлану. Концовка баллады пронизана солнцем, светом, счастьем влюбленных. В заключительных словах баллады Жуковский формулирует нравственный закон:

Здесь несчастье – лживый сон;

Счастье – пробужденье.

Автор желает своей героине, чтобы ее миновали грусть, печаль, беды жизни, а дни ее были бы полны весельем и радостью. Главная мысль этой баллады – торжество любви над смертью.

Жуковский своим романтическим творчеством подготовил появление в русской литературе гения Пушкина. Поэт внес огромный вклад в развитие русской лирики.

Эволюция баллад

В 1810-х гг. расцветает талант самого Жуковского. В 1808 литературная общественность была взбудоражена неожиданной публикацией: ценители изящной словесности могли прочитать на страницах «Вестника Европы» первую балладу[1] Жуковского под названием «Людмила» – как и многие другие сочинения автора в том же жанре, – вольный перевод, в данном случае немецкого поэта Г. Бюргера. За пределы известного, познаваемого мира, в страшную и сладкую даль увлекают образы баллады, и потустороннее, пугающее и манящее вплетается в ее ткань, заставляя трепетать и героев этого сочинения, и его читателей.

Баллады_Следующая баллада Жуковского – «Светлана», уже не перевод, а оригинальное произведение, так полюбилась российскому читателю, так органично слилась с народной жизнью, что строки из нее уже многие годы спустя напевали над детской колыбелью:

Раз в крещенский вечерок девушки гадали:

За ворота башмачок,

Сняв с ноги, бросали…

(в отделе редких книг находится сборник баллад (рис. 1), изданный в 1914 году, содержащий, в частности, баллады «Людмила», «Светлана», «Эолова арфа», «Рыцарь Тогенбург», «Рыбак»)

Позже, в оригинальной балладе Жуковского «Эолова арфа» (1814) читатель находит редкое сочетание лирической стихии и балладной поэзии. Лейтмотив двоемирия, проходящий через все творчество поэта, особенно после смерти Маши Протасовой, звучит здесь особенно пронзительно: героиня баллады не умирает, а «плавно переходит» в «очарованное там», где и наступает соединение с возлюбленным.

Певец во стане русских воинов_Но не только «преданья старины глубокой», не только «звуки сладкие и молитвы» вдохновляли музу Жуковского. Звон бранного оружия во имя чести Родины, свист «канонады дьявольской» во времена тягостных испытаний войны 1812 года знал поэт не понаслышке. В чине поручика ополчения дошел аж до самой Вильны, да и муза его уже готова была петь на иной лад: «сокровенная жизнь сердца» теперь стала жизнью всей нации, душа которой пульсировала в унисон каждому сердцу и составляла единое духовное целое.

«Певец во стане русских воинов» (рис. 2) – «романтическая ода», которая, по словам литературоведа доктора филологических наук, профессора Валентина Ивановича Коровина (заведующий кафедрой русской литературы филологического факультета МПГУ) «очаровала современников интимным, личным преломлением патриотической темы», и недаром Россия в Певце…» – «не Отечество, а „милая Родина“, дорогая сердцу воспоминаниями детства». По рассказу писателя И. Лажечникова, стихами из Певца… зачитывались на фронте, выучивали наизусть, разбирали… Она поднимала боевой дух, вдохновляла на ратные подвиги, а порою и вызывала на глазах закаленных в боях воинов «скупую мужскую слезу»:

Там все – там родших милый дом:

Там наши жены, чада;

О нас их слезы пред Творцом;

Мы жизни их отрада;

За них, друзья, всю нашу кровь!

На вражьи грянем силы;

Да в чадах к родине любовь

Зажгут отцов могилы

А после 1812 начинается новая «война», на этот раз литературная. На одном из полюсов оказываются члены общества «Беседа любителей русского слова» во главе с Шишковым, на другом – общество «Арзамас», бессменным секретарем которого становится Жуковский. Его острый ум, склонность к каламбурам, шуточным и дружеским посланиям делают его душой общества. Среди его друзей и единомышленников – Василий и Александр Пушкины, А.Тургенев, П.Вяземский, С.Уваров… Все те, кто был солидарен с требованием Карамзина «писать так, как говорят», опираясь при этом на изменчивость литературных языковых норм. Шишков же, напротив, выступал как сторонник неискаженного русского языка, ссылаясь на традиции Ломоносова.

Однако сам Жуковский своеобразно пользуется поэтическим языком. Его излюбленные слова – любовь, красота, невидимое, неизъяснимое, тишина, радость – на разные лады варьируются и перетекают из одного стихотворения в другое, создавая причудливую вязь, увлекая читателя в иной, лучший мир, в дальнюю, обетованную страну. Истинный романтик, он полагает, что «внешняя точность описания мешает постигнуть тайны мироздания, доступные только интуиции, мгновенному поэтическому озарению…».

Не потому ли к поэзии Жуковского еще при жизни автора относились по-разному. Белинский, например, полагал, что некая туманность, расплывчатость поэтических образов Василия Андреевича и составляет главную прелесть, равно как и главный недостаток его произведений. К.Рылеев прямо писал о пагубном воздействии поэта на русскую литературу, а Бестужев, также считая изъяном склонность к мистицизму, писал все же так: «С Жуковского и Батюшкова начинается новая школа нашей поэзии. Оба они постигли тайну величественного, гармонического языка русского».

ПортретПушкин же и вовсе называл Жуковского «кормилицей» всей последующей плеяды поэтов, признавая его заслуги в разработке нового поэтического языка. Защищая своего друга, Пушкин вопрошал в письме Рылееву: «Зачем кусать нам груди кормилицы нашей? Потому что зубки прорезались?». Жуковский, в свою очередь, видел в Пушкине восходящее «солнце русской поэзии» и в ответ на подношение только что вышедшей поэмы «Руслан и Людмила» подарил Пушкину свой портрет (рис. 3) художника Е. Эстеррейха с надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила. 1820 марта 26. Великая пятница».

С годами, особенно после пережитой глубокой личной драмы, Жуковский все более задумывается о «небесном», о «святом», в стихах его все явственнее звучит религиозный, а порою мистический оттенок. И хотя друзья поэта опасались, что после смерти своей музы и «ангела-хранителя» Маши Протасовой он лишится главного источника вдохновения, перо он вовсе не думает оставлять. Разве что стиль его произведений становится несколько строже, порою он отказывается и от стилистических излишеств, и от традиционной рифмы. Слово для него все более и более становится знаком чего-то неизмеримо более существенного, чем видимый, осязаемый мир, а «избыток неизъяснимых чувств», по-прежнему переполняющий его душу, «жаждет излиться и не находит вещественных знаков для выражения». «Все необъятное в единый вздох теснится; и лишь молчание понятно говорит», – пишет он в известном стихотворении «Неизъяснимое» (1819).

В то же время именно словами, поэтической речью Жуковский с годами овладевал все совершенней. Свидетельство тому – прежде всего его оригинальные произведения 20-х гг., пожалуй, наиболее совершенные создания его лирики – Невыразимое, Мотылек и цветы, Таинственный посетитель, стихи, проникнутые фантастичным переплетением жизни человека и тайной жизни мира, природы.

Весьма много и плодотворно в 20–30-е годы поэт трудится и над балладами и переводами. Сюжеты он берет у Шиллера («Рыцарь Тогенбург», 1818), «Кубок» Кубок_(1831), у Гёте («Рыбак», 1818), у Вальтера Скотта («Замок Смеагольм, или Иванов вечер», 1822), у Уланда («Алонзе», 1831)… Увы – мотив «вечной разлуки» звучит во всех упомянутых сочинениях печальным, неизбежным рефреном…

Кроме того, еще в 20-х годах Жуковский переводит на современный русский язык незадолго до этого обнаруженное «Слово о Полку Игореве», в 1818–1822 переводит «Шильонского узника» Байрона, «Орлеанскую деву» Шиллера, испытывает сильное увлечение Гёте, с которым в 1821, во время первой его заграничной поездки, лично знакомится.

Ундина_Поприще деятельности Жуковского в его зрелые годы не ограничивается одной лишь изящной словесностью. Уже маститый поэт, почетный член, а затем и академик Петербургской АН, он пользуется доверием императорского двора – его приглашают состоять наставником при малолетнем сыне Николая I, будущем императоре Александре I. Пользуясь своим положением, Жуковский не только пытается воспитать царственного наследника соответственно высоким понятиям нравственности, но принять посильное участие в облегчении участи гонимых и поверженных. Так, во время поездки вместе с юным Александром по Сибири и Уралу он делает все возможное, чтобы помочь сосланным декабристам и их семьям, и во многом благодаря его заступничеству был освобожден от крепостной зависимости украинский поэт Тарас Шевченко…

Бурные дебаты молодости, споры в «Арзамасе» о судьбах русской литературы и всей России сменяются с возрастом уединенными размышлениями о прожитых годах, о содеянном и пережитом. Но литература всегда оставалась для Жуковского делом жизни. Недаром он говорил: «Моя честь, моя фортуна, и все – мое перо…» Он без устали работает, правда, все больше над переводами. Но переводы Жуковского – вполне самостоятельные, равновеликие подлинникам, а порою и превосходящие их произведения.


Дата добавления: 2018-10-26; просмотров: 936;