Здесь в земле спит Уилльям Йетс 5 страница



 

Вот Ведьма плавится, крича, под солнечным лучем,

Яд иссушает тело, как полдневный жар — родник.

У моря синего всегда высок зеленый холм.

 

На перекрестке осенил меня Старик перстом,

И слезы счастья бороздят его иссохший лик.

Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом.

 

Меня, целуя, он будил и не жалел о том,

В лучах сияли паруса, глаза и сердолик.

У моря синего всегда высок зеленый холм.

 

 

МАКАО[132]

 

 

Европы католической сорняк

Расцвел здесь, корни в грунт вплетая,

И пестрыми домишками тесня,

Отроги желтые беспечного Китая.

 

Святые — в стиле рококо — и, выше, лик Господень

Сулит солидный куш за гробом игрокам.

С борделем в двух шагах, свидетельствует храм,

Что вера снисходительна к природе.

 

Не нужен страх тебе, терпимости столица,

Перед грехом неискупимым, словно ад,

Крушащий души и могучие державы.

 

Когда пробьют часы, невинные забавы

Неведенье младенца защитят,

И ничего плохого не случится.

 

 

БЛЮЗ БЕЖЕНЦЕВ[133]

 

 

Живут в этом городе тысячи душ,

Кому — особняк, а кто — будто уж.

И нет для нас места, милый, и нет для нас места.

 

Другая страна была отдана нам,

Взгляни-ка на глобус — она еще там.

Но нет нам пути обратно, милый, но нет нам пути обратно.

 

Вон, тисы на сельском погосте растут,

И те, по весне, обновляют листву.

На что паспорта не способны, милый, на что паспорта не способны.

 

И консул изрек, не подняв головы:

"Коль нет паспортов, все равно, что мертвы".

Но мы еще живы, милый, мы еще живы.

 

Пошел в комитет, а там вежливый клерк

Сказал: "После дождика, может, в четверг…".

А куда ж нам сегодня, милый, а куда ж нам сегодня?

 

На митинг забрел — глас толпы был таков:

"Их пустишь, так сами уйдем без штанов".

Это о нас, ведь, с тобою, милый, это о нас, ведь, с тобою.

 

Гром слышался с неба и пела там медь,

То Гитлера голос был: "Смерть, всем им смерть!"

И это про нас то, милый, и это про нас то.

 

Я пуделя видел в жилетке зимой,

Я видел как кошку впустили домой.

Вот так бы немецких евреев, милый, вот так бы немецких евреев.

 

Хожу я к причалу, — не считаны дни,—

Там плещутся рыбы, свободны они.

Всего-то в трех метрах, милый, всего-то в трех метрах.

 

Вороны слетались в заснеженный парк,

Живут без политиков, карр, себе, карр…

Потому что они не люди, милый, потому что они не люди.

 

Приснился мне дом, и в нем тьма этажей,

Там тысяча окон, там тыща дверей.

Но где же там наша, милый, но где же там наша?

 

Стоял на равнине, сияла звезда,

И тыщи солдат — туда и сюда…

Это по нашу душу, милый, это по нашу душу.

 

 

МУЗЫКА ХО[134]

 

 

Наложница императора

Евнуху ходит стучать,

Войска на границах копья

Оборотили вспять.

Вазы разбиты, женщины мрут,

Оракулы врут в унисон.

Мы палец сосем. Представленье —

С душком и вгоняет в сон.

 

Но — Перевоплощенья Акт,

И — тема Хо! — звучит,

Вот, из машины явлен бог,

Неряшливый на вид.

Он роль бормочет, извратив

Один иль два стиха,

Велит всех пленных отпустить,

И опустить врага.

 

 

ДИАСПОРА[135]

 

 

Как он их пережил — понять никто не мог:

Ведь умоляли же его, чтоб доказал —

Что им не жить без их страны и догм?

 

И мир, откуда изгнан он, был несравнимо мал,

И как земле быть местом без границ,

Раз Это требует изгнать любви менял.

 

Приняв страх на себя, он ужас стер с их лиц,

Он роль свою сыграл, как замысел велит,

Чтоб те, кто сир и наг, воистину спаслись.

 

Пока и места не осталось гнать его в пыли,

В Народ изгнания, куда он был гоним.

И в том завидуя ему, но с ним они вошли

 

В страну зеркал, где горизонт не зрим,

Где смертных избивать, все что осталось им.

 

 

ПЕТИЦИЯ[136]

 

 

Сир! Не враг человеков, взываю с колен

Повели извращения нам, будь расточителен:

Ниспошли нам свет и касанье монарших перстов,

Исцеляющее нервный зуд, отпусти на простор

От груди отлученных, исцели лжеца тонзиллит

И комплекс вросшей плевы; пусть закон запретит

Снова и снова тебя приветствовать горячо,

И малодушных исправь шаг за шагом; еще

Тех, кто во мраке, покрой лучами, чтобы взамен,

Замеченные, они изменились, став лучше от перемен.

Огласи каждого целителя в городе, отделив от толпы,

Или в сельских домах, тех, что в конце тропы;

Сравняй с землей дом мертвых и лучезарно взгляни

На новые стили зданий и сдвиги в сердцах им сродни.

 

 

АЛОНСО — ФЕРДИНАНДУ[137]

 

 

Мой сын, когда под толп галдеж

На трон торжественно взойдешь,

Не упускай из виду воды, ибо

Скипетры тонущие видят там рыбы,

Безразличные к символам сим; нет —

Вообрази корону, лежащую в иле

Со статусом дивана разбитого или

Искореженной статуи; во дни

Когда залпы салютов и стяги — везде,

Помни, бездны ни тебе не завидуют, ни

Королевству твоему призрачному, где

Монарх всего лишь предмет.

 

Не ожидай помощи от тех, кому дана

Власть принца вразумлять иль ссылаться на

Бич, держа официальную речь,

На открытии памятника Прогрессу, сиречь

Дитя ведя — в руке лилий пучок? Бред!

В их королевских зверинцах живут,

Замалчиваемые тактично, акулы и спрут,

И все происходит по сверенным часам,

Пока те заведены, но не боле,

Потом остается океанская гладь, там

Нет по подписке концертов, да пустое поле,

Где нечего есть в обед.

 

Только и скажет в душе твоей мгла

То, что не смеют сказать зеркала,

Чего бояться больше — моря, где

Тиран тонет, мантией спутан, воде

Вдова кажет невинную спину, когда

Кричит он, захлебываясь, или края земли,

Где император в рубище стоит, вдали,

Замечает нечто, ковыляющее к нему, пока

Наглецы, глумясь, читают его дневник,

Нечто, шлепающее издалека

С нечеловеческой скоростью; у снов, у них

Учись тому, в чем нужда.

 

И все же надейся, пусть страхом чреват

Истины Путь, как над бездной канат,

Ибо принц в безопасности, пока он

Верит в то самое, чем был смущен,

Слева в ухо поют сирены о водах и

О ночи, где спит иная держава,

Где смертные пребывают в мире, справа

Ифрит предлагает прекрасный исход

Туда, где мысли чисты, как ни быть, если

Там нет никаких запретов. Вот

Так принцы многие и исчезли,

И нечестивые короли.

 

Подозревай, коль пройдешь сей искус,

Ясное утро, когда ты и в ус

Даже не дуешь, ты всеми любим,

Стелется низко над гаванью дым,

Голуби заняли место ворон

На куполах, триумфальных арках,

И кавалеры за дамами в парках

Следуют чинно и здешний бедлам

Домом надежным кажется им —

Милым созданьям и славным мужам —

Помни, в отчаянии рушился Рим

Эктабана, Вавилон.

 

Как места тут мало, и шанс как здесь мал

Примеры подать, явить идеал

Меж зыбкою гладью соленой воды

И скучным песком, где сотрутся следы,

Того, чей удел — отвращенье,

Того, кто веселым отправился в путь

От — вольному воля, до — уж как- нибудь.

Но помни, в конце успешного дня,

Когда головой ты к подушке приник,

Что в шаге одном ото льда и огня

Твой праведный город лежит, и для них

Время его — мгновенье.

 

Если ж престол потеряешь, ступай

Вслед за отцом твоим в дальний тот край,

Где мысль обвиняет и страсть кажет нос,

Славь обжигающий ноги утес,

За очищение страждущей плоти,

Будь благодарен прибоя волне,

Гордыню смывающей в море, вполне

Можешь довериться проводнику —

Вихрю, когда ты с собой не в ладах,

Путь он укажет тебе к роднику

И к острову в море, где тело и дух

Способны парить на свободе.

 

И, сидя на палубе, это письмо

Пишу я тебе, с тоской наблюдая,

Как резвых дельфинов плещется стая,

Прочти его, мой Фердинанд,

Когда покинет земную юдоль

Алонсо, твой отец, и некогда король

Неаполя, теперь зовущий Смерть, ликуя,

В надежде обрести покой в душе

И новую любовь, и, слыша звуки мессы,

Он видит статую, готовую уже

Простить мечты несбыточные нам.

 

 

ПОД ЗНАКОМ СИРИУСА

 

 

Да, Фортунат, жаркая ныне пора наступила:

Вереск в предгорьях полег,

Сжался в путешную струйку,

Раньше игривый поток;

Копья ржавеют у легиона, с их капитана льет пот,

Пусто в извилинах под

Шляпою школяра,

Вздор прорицает Сивилла,

Вмазав прилично с утра.

 

И сам ты, с расстройством желудка, в кровати

Проводишь, несчастный, весь день,

Счета неуплачены, эпос обещанный

Так и не начат — мигрень.

Ты тоже страдалец, кто вечно твердит,

Что разве потоп его удивит,

Или же ветр с Утешителя крыл,

Сброд грязный вознесший,

Темницы открыв.

 

Ты говоришь, что всю ночь тебе снилась утра ярчайшая синь,

Шиповник расцветший, когда

Трех мудрых Марий безмятежно приносят

Из кости слоновой суда.

Влекут их дельфин и морские коньки

К ленивому устью реки.

Ах, колокол — эхом громам канонад

В честь Них, посетивших

Греховный сей Град.

 

Ведь так естественно надеяться и быть благочестивым

И верить, что в конце нас ожидает свет,

Но прежде помни, Фортунат,

Священных Книг завет —

Плоду гнилому сорвану быть. Надежда смысла лишена,

Если прервалась тишина

В сей миг, а город спит,

Когда восставшая волна

Над городом висит.

 

На что же будешь ты похож, когда рванет гробниц базальт

И явит чародея гроб,

И страж его — мегалопод

Вслед за тобой тип-топ,

И что ответишь ты, когда рой нимф взлетит, крича,

Из пересохшего ручья,

И из разверзшихся небес

Твой Пантократор прогремит: "Кто и зачем ты здесь"?

 

Ибо, когда воскресших пустит в пляс

Под яблоней хорал,

Там также будут, Фортунат,

Те, кто не рисковал.

Те, кто у копей солевых копаются в тени,

Кому бессмысленные дни

В жару иль в дней конце

Предстали в тошных мыслях их,

В оливковом венце.

 

 

ПЛАЧ НИЩИХ[138]

 

 

О, чтоб двери открыться и — билет с золотым обрезом,

Отобедать сo знатью — Елдой и Асматкой, и не остаться тверезым,

Чтоб фейерверк, и жонглеры, и ростбиф румянить железом —

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

 

Чтоб Клеопатра и Гарбо со мной, непутевой, в океане перьем

На живца ловили, играли, балдели, когда с лучом первым

Петух захлебнется криком, как я — опостылевшей спермой —

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

 

Чтоб, шею вытянув, стоять, как подсолнух, на зеленом дерне,

На арабскую стать полагаясь, каурых, соловых и корнем

Места их чуя, не то что с биноклями дурни —

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

 

Чтоб паперти — в палубу, и в парус — дырявой холстине,

И свиньей — за святым, вслед нежному бризу по сини

К островам тенистым, где огромны дыни —

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

 

Чтоб эти лавки обернулись к тюльпанам на садовом ложе,

Чтоб мне костылем моим дать каждому купцу по роже,

Когда из цветка его лысая голова торчит, и того тоже —

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

 

Чтоб дыра в небесах и чтоб Петр появился и Павел,

Чтоб святой удивлял наглеца — гляди-ка, никак дирижабль,

О, чтобы ты попрошайкам второй ноги не оставил —

Плакались шесть калек молчащей статуе,

Нищие калеки.

 

 

ДВОЕ[139]

 

 

Что он сделал такого, за что не мил?

Если хочешь знать — он нас оскорбил:

ну, да —

Мы сторожим колодцы, мы с оружьем в ладах,

Нам смешно, что мы вызываем страх.

Мы — счастье; но мы и беда.

 

Ты — город, а мы — часы у ворот,

Мы — стражи, в скале охраняем вход.

Двое.

Слева — стоим и справа — стоим

И неотрывно, поверь, следим.

за тобою.

 

Право же, лучше не спрашивать нас

Где те, кто смел нарушить приказ.

О них забудь.

Мы были рифом для тех, воронкой в воде,

Горем, ночным кошмаром, где

не розами — путь.

 

Оседлай журавля и учи слова моряков,

Когда корабли, полные птиц, с островов

в гавань войдут.

В таверне трави о рыбалке, о ласках чужих жен,

О великих мгновеньях в жизни, которых лишен

ты, тут.

 

Tак говорит теперь молодежь:

"Мы верим ему, где другого найдешь?" —

а мы добры,

От немощной похоти твоей устав;

Пусть не по вкусу тебе, но блюди устав,

нам все равно — до поры.

 

Не воображай, что нам невдомек —

То, что сокрыть ты тщательно смог,

взгляд выдаст вполне:

Ничего не сказав, ничего не свершив,

Не ошибись, будь уверен, я жив —

не танцевать же мне —

 

Ты ж упадешь на потеху всем им.

Поверх садовой стены мы следим —

как там ты.

Небо темно, как позора пятно,

Что-то, как ливень, низвергнется, но

это не будут цветы.

 

Поле, как крышка, вспучится, знать,

Все обнажив, что лучше б скрывать.

а потом,

Не говори, что глядеть недосуг,

Лес подойдет, становясь вокруг

смертельным серпом.

 

Болт заскрипит и раздастся удар,

И за окном проплывет санитар —

ный вэн

И появятся в спешке, мой друг,

Дама в темных очках, и горбатый хирург,

и с ножницами джентльмен.

 

Ожидай нас каждый миг,

Так что придержи язык,

И — без рук.

Сад мети, сам чистым будь,

Петли смазать не забудь

Помни — о нас, Двух.

 

 

ПЕСНЯ КАПИТАНА И БОЦМАНА

(ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")[140]

 

 

Таверна Джона, Джо притон —

Мы пили чистый джин.

Кто с Маргарет ушел наверх,

А кто, увы, с Катрин.

Разбившись по парам, как с мышкою кот,

Играли бездомные ночь напролет.

 

Там Нэлл — подружка моряков

И волоокая Мэг

Раскрыли мне объятья, но

Я не ищу ночлег.

Мне клетка эта не под стать —

Хандрить и старость коротать.

 

Рыдают соловьи в садах,

Где матери наши — нагие.

Сердца, разбитые нами давно,

Сердца разбивают другие.

Слезы везде. В море дна не видать.

Пусть за борт текут. А мы будем спать.

 

 

ФЕРДИНАНД

(ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")[141]

 

 

Плоть, самость, красота и пылкoе признаньe,

И, следом, поцелуй в Миранды ипостась,

И одиночество мое, пока меж нами связь,

Иная навсегда, храни мое деянье,

 

Мгновенья украшая; ведь я призван

Смешать с твоим внезапный мой восторг,

Два трепета в один, словно один зарок,

Владея всем — здесь, там и ныне, присно.

 

Касание твое, твой образ, твой секрет

Отвергну, улыбаясь; разве дрожи,

Моей мольбы не хватит нам? О, нет,

 

Иная нежность молится здесь тоже,

Кто одинок — с ней совладать не сможет

В Уместном Времени и Верном Месте. Свет!

 

 

ПЕСНЯ ТРИНКУЛО

(ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")[142]

 

 

Купца, солдата, короля

Промерзший клоун грел.

Что им, витавшим в облаках,

До наших бренных дел.

 

Сюда, в немыслимую глушь,

Снов быстролетных шквал,

Подняв, занес меня; норд-ост

Колпак, к тому ж, украл.

 

Мне в ясный день видны внизу

Поля и кровли крыш,

И голос слышен вдалеке:

Мой Тринкуло- малыш!

 

Лежит там мой надежный мир —

Коснуться хоть бы раз.

Вся жизнь моя, любовь моя —

Набор случайных фраз.

 

Деревья сотрясает страх,

Согнав слов стаю с них

Туда, где сотрясает смех

Богатых и святых.

 

Подобий жуткий хоровод

Завел свою игру.

И, шутке собственной смеясь,

Как те, кто мал, умру.

 

 

МИРАНДА

(ИЗ "МОРЕ И ЗЕРКАЛО")[143]

 

 

Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом,

Как помнит добрый Государь отверженных своих,

У моря синего всегда высок зеленый холм.

 

Подпрыгнул Черный Человек за бузины кустом,

Встал на ноги, махнул рукой и сгинул в тот же миг.

Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом.

 

Вот Ведьма плавится, крича, под солнечным лучом,

В ней жизнь мелеет на глазах, как в знойный день родник.

У моря синего всегда высок зеленый холм.

 

На перекрестке осенил меня Старик перстом

И слезы счастья бороздят его иссохший лик.

Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом.

 

Меня, целуя, он будил и не жалел о том,

В лучах сияли паруса, глаза и сердолик.

У моря синего всегда высок зеленый холм.

 

Как дети в хороводе, мы повязаны кругом,


Дата добавления: 2018-10-26; просмотров: 100;