Здесь в земле спит Уилльям Йетс 1 страница



 

 

Здесь в земле спит Уилльям Йетс

Родной Ирландии певец;

Обрела душа приют,

Опустел стихов сосуд.

 

Время, что не терпит их,

Умных, смелых и живых,

И уносит в пустоту

Форм телесных красоту,

 

Что язык хранит, забыв,

Кем питаем он и жив,

Извиняет ложь и лесть,

К их ногам бросает честь.

 

Век, что тех не осуждал,

Кто, как Киплинг, рассуждал,

Кто своим пером владел

Гладко словно Поль Клодел.

 

И летит в кромешный мрак

Всей Европы лай собак,

Разделяет их, как кость,

Своя собственная злость.

 

Стыд огромный и позор

Затуманил каждый взор,

Жалость заперта в глазах

В непролившихся слезах.

 

Опустись, поэт, на дно,

Где пустынно и темно;

Твой повсюду слышный глас

Все зовет к веселью нас.

 

Как огнем, стихом объят,

Разожги проклятий ад,

Пой про бремя неудач,

Про отчаянье и плач;

 

Брось целительный свой стих

В пустоту сердец людских,

Пребывающих в ночи

Ненавидеть отучи.

 

 

ПАДЕНИЕ РИМА. [73]

 

 

Волны бьются о причал;

В поле дождь под грохот гроз

Хлещет брошенный обоз;

Беглецы — в пещерах скал.

 

Скрылся день в тенях густых;

Фиск гоняет бедняков,

Прячущихся от долгов

В сточных трубах городских.

 

Храм закрыли на затвор,

Проститутки спать идут;

Литераторы ведут

В мыслях с другом разговор.

 

Рассудительный Катон

Хвалит правил древних свод,

Но бунтует гневный флот —

Пищи, денег жаждет он.

 

Цезаря постель пуста;

Пишет он, как мелкий клерк,

'ОТ РАБОТЫ СВЕТ ПОМЕРК'

В бланке розовом листа.

 

Сонмы бедные глядят

Красноногих жалких птиц

С кладок в крапинку яиц

В пораженный гриппом град.

 

А в далеком далеко

Тысячи оленьих ног

Первобытный топчут мох,

Молча, быстро и легко.

 

 

ДВЕ ПЕСНИ ДЛЯ ХЕДЛИ АНДЕРСОН[74]

 

 

I

 

Обрежьте телефон, часы остановите,

Собачьи драки из-за кости прекратите,

Умолкни пианино, под барабана дроби

Несите гроб, оплакивайте скорби.

 

Пусть кружат самолеты в небе хмуром,

Вычерчивая буквами: Он умер.

На шеи белые наденьте черный траур,

Пусть ходят в черном все по тротуарам.

 

Он был мне всем: и севером, и югом,

Рабочим днем, и праздничным досугом,

Луною, полночью, мелодией сердечной, —

Но я не прав: любовь не длится вечно.

 

Не надо звезд, пусть все дождем зальется;

Зачем луна? Снимите с неба солнце;

Леса срубите, океаны слейте —

Меня теперь ничто не радует на свете.

 

 

II

 

Летним днем у речки солнечной долиной

Я и Джон ходили по дороге длинной,

А цветы цвели у ног, птицы щебетали,

Сладко спорили в ветвях о любовной тайне;

'Поиграем же, о Джонни' — я, прильнув, шептала

Но, нахмурясь, как гроза, он ушел устало.

 

В Чарити Ма'тине Болл нас в Рождество позвали;

Помню, в пятницу мы с ним оказались в зале,

Пол был гладок и блестел, оркестр гремел гобоем,

Джонни был красив собой, я ж — горда собою.

'О, мой Джонни, до утра я танцевать мечтала':

Но, нахмурясь, как гроза, он ушел устало.

 

Не забыть в Гранд Опера этот миг чудесный,

Когда звезды все лучились музыкой небесной.

Звезд алмазы, жемчуга падали, искристые,

Золотом и серебром на платья шелковистые;

'Я на небе, о мой Джон' — я ему шептала,

Но, нахмурясь, как гроза, он ушел устало.

 

Он собою был красив — цветущий сад у пашни,

Он был строен и высок, как Эйфелева башня,

Мы, гуляя, в вальсе с ним кружились, чтоб согреться,

Его глаза, улыбка, смех насквозь пронзали сердце;

'Женись на мне, о Джонни, тебя любить я стану',

Но, нахмурясь, как гроза, он ушел устало.

 

О тебе мечтала, Джонни, прошлой ночью, право,

Слева — солнце ты мое и луна — справа;

Море было голубым на зеленом фоне,

Звезды баловали нас игрой на саксофоне;

Я лежу на глубине под землею талой,

Но, нахмурясь, как гроза, ты ушел устало.

 

 

МОЙ ДОКТОР. [75]

 

 

На вид мой доктор — куропатка,

Коротконог и гузка гладка;

Он — эндоморф, чьи нежны руки,

Кто никогда твердить от скуки

Не станет о вреде порока;

И мне у смертного порога

Не будет строить кислых рож,

А скажет прямо: "Ты умрешь".

 

Мне б, доктор.

 

Мне б, доктор, куропатку рядом,

Коротконожку с толстым задом,

И нежнорукого юнца,

Кто не твердил бы без конца,

Что для меня вредны пороки,

Но мне б, у смерти на пороге,

Сказал, не строя кислых рож,

Сверкнув глазами: "Ты умрешь".

 

 

МОЙ ДОКТОР [76]

 

 

Мой доктор (я такому рад!) —

Коротконог, широкозад,

Упитаннее куропатки,

А руки ласковы и гладки:

Он эндоморф, но не дебил —

Внушать, чтоб я грехи забыл.

Свалюсь — он с искоркой в глазах

Промолвит: — Ваше дело швах!

 

 

МОЙ ВРАЧ [77]

 

 

Мой врач (какому буду рад)

Коротконог, широкозад,

Упитан, точно куропатка;

Он не потребует прегадко,

Чтоб я забыл свои грешки.

Начну откидывать коньки —

Он не состроит жалкой рожи,

А молвит: — Ну, давай Вам Боже!

 

 

ПЕСНЯ ТРИНКУЛО. [78]

(новый вариант)

 

 

Купца и короля

Согреет зябкий шут,

Их мысли — в облаках,

До нас не снизойдут.

 

В уединенье, где

Не прижился б толстяк,

Вихрь снов меня вознес;

Норд-ост мне рвет колпак.

 

Днем вижу я внизу

Все в зелени — село,

И дом большой, где я

Был крошкой Тринкуло.

 

Там — тот надежный мир,

Побыть бы где — хоть раз……

Любовь и жизнь моя —

Случайный выбор фраз.

 

От страха стаи слов

Летят с ветвей нагих

Туда, где смех трясет

Богатых и святых.

 

Кружит рой образин,

Из мглы промерзлой мча, —

Умру, как те, кто мал,

Над шуткой хохоча.

 

 

ГИМН В ДЕНЬ СВЯТОЙ ЦЕЦИЛИИ

(для Бенджамина Бриттена)[79]

 

 

I

 

Под сенью древа святая дева,

Как черный лебедь в предчувствьи смерти,

Возносит к небу псалмов напевы,

Без тени гнева свой жребий встретив.

Молитве вторя, у края моря

Орган вознесся ее трудами.

И звуков стая парит, взрывая

Над Римом воздух, в могучей гамме.

 

Как орхидея, нагая, рдея,

Богиня встала из пены вод

Светла и рада. Ее услада

Мелодий дивных к себе влечет.

К чертогам рая взлетев, играя,

Земные звуки прельстят святых.

И огнь кромешный, что души грешных

В аду терзает, уснет на миг.

 

Пусть музыкантов сны будут вдохновлены

Пламенем неземным, светом вечным твоим,

О, Цецилия!

Взята на небеса, свята твоя краса,

чистая лилия!

 

II

 

Мне не стать взрослей;

Тело без теней,

Чтоб от них бежать,

Лишь могу играть.

 

Мне не согрешить;

В мире нет души,

Чтоб меня хранить,

Чтоб я мог — убить.

 

Я побежден

И боль признанья

Не утолить уже

Страданьем.

 

Все, что жизнь дала,

Ты, смеясь, сожгла

В танце огневом —

Нет нужды в былом.

 

Мне никогда не быть

Иным. Меня люби.

 

III

 

О, слух, твоим созданьям чужда власть

Желанья нестерпимого упасть.

Спокойный мир, где Скорбь, забыв про страсть

И нетерпимость юношеских лет,

Себе верна, где из истертых мыслей

Надежда вновь рождается на свет,

Где Страх, как дикий зверь, оставил след

Средь повседневных неизменных истин:

Верни ушедший день; раскрой секрет

 

О, дети, что как выводок птенцов,

Играют средь обломков языков,

Столь неприметны рядом с грудой слов,

Столь радостны в сравненьи с тишиной

Ужасных дел твоих: Свою главу склони,

О, резвое дитя. Как ясен разум твой!

Рыдай, дитя, рыдай, слезами мир омой.

Растленный, смерти пожелав любви,

Плачь о судьбе, не прожитой тобой.

 

О, скрипки стон, когда греха смычок

Пропилит душу мне наискосок.

 

Рыдай, дитя, рыдай! Слезами мир омой.

 

О, непрестанный барабанный бой

Сердец горячих с хладной головой.

 

Прошедшего не встретить впереди.

 

О, трепет флейты, так благодарит

Дыханье не сошедшего в Аид.

 

Благослови свободы дар чужой.

 

О, безрассудно-детский трубный зов

У стен твердыни, что полна врагов.

 

Неси свой стыд, как розу, на груди.

 

Тот, кто любит сильней

 

Глядя вверх на звезды, я понимаю вполне,

Что, по их разуменью, я мог бы тонуть в дерьме,

Но среди тревог и страхов земных

Безразличие меньше многих иных.

 

Что подумали б мы, если звезды стали пылать

Безответною страстью, которую нам не понять?

Если равным любовям нет места в кругу людей,

Пусть я останусь тем, кто любит сильней.

 

Восхищенный, чего не стану скрывать,

Стадом звезд, которым на все плевать,

Я не могу сказать, к небу свой взор стремя,

Что тоска по звездам подступит при свете дня.

 

Если б все звезды решили пропасть с небес,

Я б научился глядеть в пустоту, всю без —

звездную горнюю тьму ощущая насквозь,

Хоть бы неделю-другую потратить пришлось.

 

Слезы льет на перепутьях…

 

Слезы льет на перепутьях

Девушка о том,

Кто охотится с борзыми

В сумраке ночном.

 

Подкупи же птиц на ветках

Чтоб умчались прочь,

Прогони светило с неба,

Чтоб настала ночь.

 

Ночи странствия беззвездны,

Ветер лют зимой;

Впереди — один лишь ужас,

Горе — за спиной.

 

Мчись, покуда не достигнешь

Моря, чья волна

Глубока, горька, и все же

Пей ее до дна,

 

Испытай свое терпенье

В глубине морской,

Отыщи среди обломков

Ключик золотой.

 

И на самом крае света

Будет вражий пост —

Поцелуй проход оплатит

Через ветхий мост.

 

Замок там стоит заброшен

Между мрачных скал.

Вверх по лестнице парадной,

Через бальный зал

 

Пробеги, забыв сомненья

И отринув страх,

Чтоб саму себя увидеть

В темных зеркалах.

 

Нож найди за тайной дверцей

И вонзи туда,

Где давно уже не бьется

Сердце изо льда.

 

1940

 

ГИМН В ДЕНЬ СВЯТОЙ ЦЕЦИЛИИ

(для Бенджамина Бриттена)

Вариация[80]

 

 

О, рыдай на скрещеньях дорог

О своей невозможной любви.

Он несется с охотой сквозь сумерки,

С ястребом на рукаве.

 

Чтобы птицaм не петь — подкупи их,

Взглядом солнце с небес отзови,

Чтобы темная ночь

Поскорей утонула в траве.

 

О, беззвездность скитаний!

О, зимнего ветра оскал!

Страх стоит пред тобой,

За плечами печаль холодна.

 

Убегай к океану,

Чьих песен извечна тоска.

Хоть вода и безбожно горька,

Ты должна его выпить до дна.

 

И в пучинах морских,

Где обломки крушений лежат,

Порастратив терпенье, найди

Тонкий ключ золотой.

 

А у самого края земли,

Где кошмары пути сторожат,

Оплати поцелуем

Проход через мостик гнилой.

 

Там заброшенный замок стоит,

Как когда-то стоял,

Ты по лестнице гулкой взбеги,

Отопри заржавевший замок,

 

И себя разгляди в глубине

Помутневших зеркал

Без сомненья и страха,

Поскольку исполнился срок.

 

Детский нож перочинный

Лежит в тайнике до сих пор.

Доставай. Роль доиграна.

Вместо суда

 

Ты сама прочитаешь

Себе приговор,

Нож вонзая в поддельное

Сердце из льда.

 

 

ОТРЫВОК ИЗ "С КАКОЮ ЛИРОЙ"

 

 

В морали силы нашей суть;

Итак, чтоб пристальней взглянуть

На Апполона,

Чьих батальонов вышел срок,

Храни Гермесов Декалог

Верней закона:

 

Не должно слушаться декана,

Не должно напускать тумана

В ученой части,

Не должно планов воспевать,

Ни низко головой кивать

Перед начальством.

 

Не должно заполнять анкет

От учреждений и газет,

Ни — без нужды —

Сдавать экзаменов. Всего,

В чем есть частица "СОЦИО"

Не делай ты.

 

Не должно подходить к лихим

Ребятам из рекламных фирм,

Их слушать свист;

Равно как Библию читать

За слог ее; ни с теми спать,

Кто слишком чист.

 

Не должно потакать нужде,

Живя на хлебе и воде;

Коль выбор твой, —

Ставь нЕчет — риск не без потерь;

Читай "Нью Йоркер", в Бога верь,

И Бог с тобой.

 

1946

 

"Куда ты?.."[81]

 

 

"Куда ты?" — у рыцаря спрашивал ритор,

"Ужасна долина, где печи горят,

Где смрад разложенья введёт в исступленье,

Где рыцарей мощи покоятся в ряд".

 

"Представь же", — так трус обращался к матросу, —

"Что полночь покрыла твой призрачный путь,

Бинокли и лоты — вскрывают пустоты,

Везде ты постигнешь отсутствия суть!"

 

"Не птица ли там?" — страх нашептывал стражу,

"Ты видел ту тень среди тёмных ветвей?

А сзади, а с тыла — фигура застыла,

И пятнышки рака — на коже твоей…"

 

"Из дома и прочь" — рёк ритору рыцарь.

"А ты — никогда" — рёк трусу матрос.

"Они — за тобой" — страж ответствовал страху, —

Оставив их там, оставив их там.

 

 

(2002)

 

 

ПОХОРОННЫЙ БЛЮЗ[82]

 

 

Заткните телефон, долой часы,

пускай за кости не грызутся псы,

рояли — тише; барабаны, об

умершем плачьте; и внесите гроб.

 

Пусть самолет, кружа и голося,

"ОН УМЕР" впишет прямо в небеса.

Пусть креп покроет шеи голубей над головой,

и черные перчатки оденет постовой.

 

Он был мне — Север, Юг; Восток и Запад — он,

шесть дней творенья и субботний сон,

закат и полдень, полночь и рассвет…

Любовь, я думал, будет вечной. Экий бред.

 

Не надо звёзд. Не нужно ни черта:

луну — в чехол, и солнце — на чердак.

Допейте океан, сметите лес.

Всё потеряло всякий интерес.

 

 

ЭПИТАФИЯ ОДНОМУ ТИРАНУ[83]

 

 

Он искал — совершенства, однако особого рода,

И поэзию — ту, что он выдумал — в общем, несложно понять;

Он познал нашу глупость, как собственных пальчиков пять;

Он лелеял свой флот и спецом был в военных делах;

Вместе с ним помирали от смеха слуги народа,

А когда он рыдал, умирали младенцы в домах.

 

 

АВГУСТ 1968-ГО[84]

 

 

Хоть непосильное для нас

Для Людоеда — в самый раз,

Но, как бы не был он велик,

Ему не одолеть — Язык:

Над покоренною страной,

Где павших кровь бежит волной,

Вознёсся фeртом грозный муж,

Но с губ текут — слюна и чушь.

 

 

Послесловие переводчика

 

Лучший способ читать стихи — это переводить их. Только процесс перевода, по сути, может гарантировать столь желанное для настоящего поэта "медленное чтение". И если поэзия вся — попытка расставить наилучшие слова в наилучшем порядке, то перевод удавшегося поэтического произведения — это доказательство того же "от противного": доказательство того, что "по-другому" — нельзя. Т. е. перевод подтверждает неповторимость оригинала и одновременно — свое бессилие.

 

Уистен Хью Оден (1907–1973) — признанный классик англоязычной поэзии. "Наш Бродский", насколько я понимаю, немалым ему обязан по части своего поэтического и стилистического становления — за что спасибо английской литературе от русской. Я же, собственно, обратился к Одену скорее случайно — наткнулся на собрание сочинений, открытое прямо на "O where are you going?". Две мысли посетили меня в тот момент: "Хм, как похоже на мой стиль…" и "Это, наверное, сложновато будет перевести…". Перчатку я поднял, и вот результат. Я попытался передать "готическую" атмосферу стихотворения и, если можно так выразиться, "аллитеративную суггестию" молодого Одена.

 

Второе стихотворение, более позднее — одно из лучших, на мой взгляд, лирических стихотворений в мировой поэзии, вне зависимости от того, относится ли "ОН УМЕР" к другу или к Богу. Я пытался дать ритмический эквивалент оригинала; желающие могут сравнить мою попытку с переводом Бродского, выполненным в 1994 году. Наконец, третье и четвертое стихотворения — политические эпиграммы, напоминающие, с одной стороны, о миниатюрах Кавафиса, а с другой — об "имперских" стихах Бродского.


Дата добавления: 2018-10-26; просмотров: 106;