Секрет себя обнаружит в итоге, как и всегда.



Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.ru

Все книги автора

Эта же книга в других форматах

 

Приятного чтения!

 

СТИХОТВОРЕНИЯ

 

В МУЗЕЕ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫХ ИСКУССТВ[1]

 

 

На страданья у них был наметанный глаз.

Старые мастера, как точно они замечали,

Где у человека болит, как это в нас,

Когда кто-то ест, отворяет окно или бродит в печали,

Как рядом со старцами, которые почтительно ждут

Божественного рождения, всегда есть дети,

Которые ничего не ждут, а строгают коньками пруд

У самой опушки, —

художники эти

Знали — страшные муки идут своим чередом

В каком-нибудь закоулке, а рядом

Собаки ведут свою собачью жизнь, повсюду содом,

А лошадь истязателя спокойно трется о дерево задом.

 

В «Икаре» Брейгеля, в гибельный миг,

Все равнодушны, пахарь — словно незрячий:

Наверно, он слышал всплеск и отчаянный крик,

Но для него это не было смертельною неудачей, —

Под солнцем белели ноги, уходя в зеленое лоно

Воды, а изящный корабль, с которого не могли

Не видеть, как мальчик падает с небосклона,

Был занят плаваньем, все дальше уплывал от земли…

 

 

ДЕНЬ ОТДОХНОВЕНИЯ[2]

 

 

Проснувшись на утро седьмого дня, огляделись,

Осторожно понюхали воздух, и тот, чья ноздря

Была самой чуткой, признал, что этого парня

Больше нет, — опасаются зря.

 

Травоядные, паразиты и хищники вели наблюденье,

Перелетные птицы поведали, возвратясь:

Как сгинул, — повсюду одни лишь воронки

И на пляжах чернеет мазутная грязь.

 

Везде железное крошево и руины —

Вот все, что осталось в память о том,

Чье рожденье на шестой день сделало

Ненужным временем то, что было потом.

 

Ну что ж, этот парень никогда не казался

Творением, которое было бы всех умней:

Ни изящества, ни разуменья в отличие

От рожденных в предшествующие пять дней.

 

Теперь все вернется в свое натуральное русло —

Его Наглейшество обратилось в бесплотную тень.

Наконец-то выглядит, как ему подобает,

День отдохновения — Седьмой День,

 

Самый прекрасный, счастливый и беззаботный…

Вот тут-то и грянул выстрел, как гром!

И вся субботняя белиберда пошла прахом,

И вместо Аркадии получился Содом:

 

Ибо тот, кого они создали, — этот парень

Не сгинул, а возвратился в их дни,

И был еще беспощаднее, чем он им казался,

Еще богоподобнее, чем полагали они.

 

 

БАРД[3]

 

 

Он был слугой — его не замечали,

Он тенью был людских страстей, тревог.

Но в нем, как ветер, пели все печали —

Вздыхали люди: это плачет бог!

 

А бога славят. И тщеславным стал он,

Стал почитать за песни сущий бред,

Рождавшийся в его уме усталом

Среди домашней суеты сует.

 

Поэзия не шла к нему, хоть плачь,

Теперь он изучал свои невзгоды

И безделушки гладкие строгал.

 

По городу бродил он, как палач,

Людей встречая, думал: вот уроды!

А если встречный злился, — убегал.

 

 

БОЛЕЕ ЛЮБЯЩИЙ[4]

 

 

Я знаю: звездам в небесной мгле

Не важно, есть ли я на земле.

Может, и впрямь бесстрастность добрей,

Чем пристрастье людей и зверей.

 

Представьте, звезды влюбились бы в нас,

А мы бы на них не подняли глаз!

Скажу, никого и ничто не виня:

Пусть больше я люблю, чем меня.

 

И я, поклонник звезд и планет, —

Хотя до меня им и дела нет, —

Глядя на них сейчас, не скажу:

Без этой звезды я с ума схожу.

 

Если бы звезды настигла смерть, —

Оглядывая пустынную твердь,

Я бы свыкся с тем, что она нежива,

Хоть на это ушел бы не день и не два.

 

 

КУЛЬТУРА ПЛЕМЕНИ ЛИМБО[5]

 

 

По мнению туристов, племя лимбо

На первый взгляд почти на нас похоже,

Жилища их практически опрятны,

Часы идут почти как наши, пища

Почти что аппетитна, но никто

И никогда не видел их детей.

 

В наречье лимбо, по сравненью с нашим,

Есть больше слов, где тонкие оттенки

Обозначают всякие «чуть-чуть,

Ни то ни се, почти что, что-то вроде,

Чуть больше или меньше, где-то рядом…».

В местоименьях лимбо нет лица.

 

В легендах лимбо рыцарь и дракон

Грозят друг другу саблей и клыками,

Промахиваясь лишь на волосок,

Смерть с юношей не свидится никак:

Она прошла чуть раньше, он чуть позже,

Кошель волшебный потерял владельца.

 

«Итак, — читаем мы в конце, — принцесса

И принц почти-что-все-еще женаты…»

Откуда, почему у них такая

Любовь к неточностям? Возможно, каждый

Из лимбо занят самопостиженьем?

А разве знаешь точно — кто ты есть?

 

 

1 СЕНТЯБРЯ 1939 ГОДА[6]

 

 

Я сижу в ресторанчике

На Пятьдесят Второй

Улице, в тусклом свете

Гибнут надежды умников

Бесчестного десятилетия:

Волны злобы и страха

Плывут над светлой землей,

Над затемненной землей,

Поглощая личные жизни;

Тошнотворным запахом смерти

Оскорблен вечерний покой.

 

Точный ученый может

Взвесить все наши грехи

От лютеровских времен

До наших времен, когда

Европа сходит с ума;

Наглядно покажет он,

Из какой личинки возник

Неврастеничный кумир;

Мы знаем по школьным азам,

Кому причиняют зло,

Зло причиняет сам.

 

Уже изгой Фукидид

Знал все наборы слов

О демократии,

И все тиранов пути,

И прочий замшелый вздор,

Рассчитанный на мертвецов.

Он сумел рассказать,

Как знания гонят прочь,

Как входит в привычку боль,

И как смысл теряет закон.

И все предстоит опять!

 

В этот нейтральный воздух,

Где небоскребы всей

Своей высотой утверждают

Величье Простых Людей,

Радио тщетно вливает

Убогие оправдания.

Но можно ли долго жить

Мечтою о процветании,

Когда в окно сквозь стекло

Смотрит империализм

И международное зло?

 

Люди за стойкой стремятся

По заведенному жить:

Джаз должен вечно играть,

А лампы вечно светить.

На конференциях тщатся

Обставить мебелью доты,

Придать им сходство с жильем,

Чтобы мы, как бедные дети,

Боящиеся темноты,

Брели в проклятом лесу

И не знали, куда бредем.

 

Воинственная чепуха

Из уст Высоких Персон

В нашей крови жива,

Как первородный грех.

То, что как-то Нижинский

О Дягилеве сказал,

В общем верно для всех:

Каждое существо

Хочет не всех любить,

Скорее, наоборот, —

Чтобы все любили его.

 

Владельцы сезонных билетов,

Из консервативного мрака

Пробуждаясь к моральной жизни,

Клянутся себе поутру:

«Я буду верен жене,

И все пойдет по-иному».

Просыпаясь, вступают вояки

В навязанную игру.

Но кто поможет владыкам?

Кто заговорит за немого?

Кто скажет правду глухому?

 

Мне дарован язык,

Чтобы избавить от пут,

От романтической лжи

Мозг человека в толпе,

От лжи бессильных Властей,

Чьи здания небо скребут.

Нет никаких государств.

В одиночку не уцелеть.

Горе сравняло всех.

Выбор у нас один:

Любить или умереть.

 

В глупости и в ночи

Погряз беззащитный мир,

Мечутся азбукой Морзе,

Пляшут во тьме лучи —

Вершители и справедливцы

Шлют друг другу послания.

Я, как и все, порождение

Эроса и земли,

В отчаяньи всеотрицания, —

О если бы я сумел

Вспыхнуть огнем утверждения!

 

 

ЭПИТАФИЯ ТИРАНУ[7]

 

 

Совершенства он жаждал в конечном счете,

Но были стихи его простоваты.

Он тонко использовал глупость людей,

Все строил на армии и на флоте.

Он ржал — и хихикали депутаты,

Вопил — и смерть косила детей.

 

 

НЕИЗВЕСТНЫЙ ГРАЖДАНИН[8]

 

Этот мраморный монумент

воздвигнут за счет государства

в честь XC/07/M/378

 

 

Бюро статистики подтвердило снова,

Что он не судился, все данные говорят:

В современном смысле старомодного слова

Он праведник, внесший свой скромный вклад

В развитие нашей Великой Страны.

С самой юности до пенсионного года

Он ни разу (исключая годы войны)

Не увольнялся со своего завода.

В Кукиш-Моторс ему всегда были рады:

Не штрейкбрехер, достойные взгляды,

Профсоюзные взносы уплачивал в срок

(Профсоюз положительный), означенный парень,

По мненью Психологов, был популярен

На службе, и выпивка шла ему впрок.

Каждый день он покупал по газете,

Реакция на Рекламу была первый класс,

Застрахованный от всего на свете,

Он в Больнице, однако, был только раз.

Согласно Вестнику высших сфер,

Он был поклонник Системы Рассрочек,

Имел все вещи и, среди прочих,

Радиолу, машину, кондиционер.

По мнению Службы общественных мнений,

Во взглядах его был здравый резон:

Если был мир — за мир был и он,

А война — он шел на войну. Тем не менее

Он выжил, имел пятерых детей,

Наш Демограф писал в одной из статей

О количестве этом как об идеале.

В Школе был смирным, правильно рос.

Был ли счастлив? Свободен? Странный вопрос:

Если б не был, мы бы об этом знали.

 

 

ЩИТ АХИЛЛА[9]

 

 

Она глядит, как он ладит щит,

Надеясь узреть на нем виноград,

И паруса на дикой волне,

И беломраморный мирный град,

Но на слепящий глаза металл

Его искусная длань нанесла

Просторы, выжженные дотла,

И небо, серое, как зола…

 

Погасшая земля, где ни воды,

Ни трав и ни намека на селенье,

Где не на чем присесть и нет еды,

И все же в этом сонном запустенье

Виднелись люди, смутные, как тени,

Строй из бессчетных башмаков и глаз

Пустых, пока не прозвучал приказ.

 

Безликий голос — свыше — утверждал,

Что цель была оправданно-законной,

Он цифры приводил и убеждал,

Жужжа над ухом мухой монотонной, —

Взбивая пыль, колонна за колонной

Пошла вперед, пьянея от тирад,

Оправдывавших путь в кромешный ад.

 

Она глядит, как он ладит щит,

Надеясь узреть священный обряд,

Пиршество и приношенье жертв,

В виде увитых цветами телят, —

Но на слепящий глаза металл

Длань его не алтарь нанесла:

В отсветах горна видит она

Другие сцены, иные дела…

 

Колючей проволокой обнесен

Какой-то плац, где зубоскалят судьи,

Стоит жара, потеет гарнизон,

Встав поудобнее, со всех сторон

На плац досужие глазеют люди,

А там у трех столбов стоят, бледны,

Три узника — они обречены.

 

То, чем разумен мир и чем велик,

В чужих руках отныне находилось,

Не ждало помощи в последний миг

И не надеялось на божью милость,

Но то, с каким усердием глумилась

Толпа над унижением троих, —

Еще до смерти умертвило их.

 

Она глядит, как он ладит щит,

Надеясь атлетов узреть на нем,

Гибких плясуний и плясунов,

Кружащих перед священным огнем, —

Но на слепящий глаза металл

Легким мановеньем руки

Он не пляшущих поместил,

А поле, где пляшут лишь сорняки…

 

Оборвыш камнем запустил в птенца

И двинул дальше… То, что в мире этом

Насилуют и могут два юнца

Прирезать старца, — не было секретом

Для сорванца, кому грозил кастетом

Мир, где обещанному грош цена

И помощь тем, кто немощен, смешна.

 

Тонкогубый умелец Гефест

Вынес из кузни Ахиллов щит.

Фетида, прекрасногрудая мать,

Руки к небу воздев, скорбит

Над тем, чтó оружейник Гефест

Выковал сыну ее для войны:

Многих сразит жестокий Ахилл,

Но дни его уже сочтены.

 

 

НА ВЕЛИКОСВЕТСКОМ ПРИЕМЕ[10]

 

 

Без рифм и ритма болтовня соседей,

Но каждый мнит, что он поэт в беседе.

 

В любой из тем, хотя и в разной мере,

Как бассо-остинато — недоверье.

 

Большие люди, взмокнув от снованья,

Дают понять в процессе узнаванья:

 

«Я вам не книга, чтоб во мне читали.

Я в полном здравии, а вы устали.

 

Хотите завести со мной беседу?

А вот возьму и тотчас же уеду…»

 

Мольба, призыв, чтобы тебя признали

И потеснились в этом тесном зале,

 

Где каждый, словно слон, свое трубя,

Глух, потому что слышит лишь себя.

 

 

ВИЗИТ ФЛОТА[11]

 

 

Мальчишки сходят с кораблей —

Одетый в форму средний класс,

Послушный кроткий строй.

Им комиксы всего милей,

А поиграть в бейсбол хоть час —

Важней, чем сотня Трой.

 

Им здесь не по себе — не как

В родной Америке, взгляни:

Чужой уклад вокруг,

Любой прохожий им чужак,

И здесь не Потому они,

А просто Если Вдруг.

 

Все шлюхи встали по местам,

Уже снует вокруг ребят

С наркотиками плут.

Все льнут к общественным скотам,

Но те не курят и не спят,

А беспрерывно пьют.

 

Вид кораблей ласкает глаз:

Безделье в бухте голубой

Их даже молодит.

Без человека, чей приказ

Навязывает им разбой,

Их человечен вид.

 

Как будто гений, над листом

Помедлив, выразил в момент

Чреду воздушных дум

В эскизе легком, но при том

Оправдывая каждый цент

Из миллионных сумм!

 

 

ЧИСТАЯ ПОЭЗИЯ — ГРЯЗНАЯ ПОЭЗИЯ[12]

 

 

Пой только о любви! А раз поешь,

Не забывай спасительную ложь

И на вопросы о любви в ответ

Не бормочи, как поп, ни да ни нет:

Когда бы Данте был в стихах монах,

Что было б толку в Дантовых стихах?

Будь тонким, занимательным и пряным,

Не верь провинциальным шарлатанам,

Что горлопанят, требуя от книг

Простых сюжетов и идей простых,

Как будто музы склонны к идиотам.

(Хороший лирик — друг плохим остротам.)

 

Допустим, Беатриче каждый раз

Приходит, опоздав на целый час,

И в ожиданье, сам себя томя,

Ты волен этот час считать двумя.

Но ты пиши: «Я ждал, я тосковал,

И каждый миг без милой представал —

Так-так, смотри, чтоб не остыла прыть! —

Веками слез, способных затопить

Пещеру, где почил Эндимион».

Поэт нехитрой выдумкой рожден.

Но если от тебя Она уйдет,

В долги загонит или вдруг умрет,

То помни: у людей метафор нет

Для передачи настоящих бед.

Твоя тоска должна ласкать других.

«О сладость слез!» — гласит печальный стих.

 

Оставим мертвых. Средь живых курьез

Не раз бывал объектом страстных грез.

Любимая годна тебе в мамаши,

Косит глазами и ушами машет,

Вульгарна, неопрятна и груба.

Для нас — случайность, для тебя — судьба.

Так пой о том, как снизошла Она,

В ее ладонях — солнце и луна,

В ее кудрях красуются планеты —

Царица ночи, королева света.

Ее ладью семь лебедей влекли,

Чертили знаки в небе журавли,

И легкие стада морских коньков

За нею шли до самых берегов.

Она пришла благословить плоды,

Дать вечный мир и наградить труды.

 

А если песнопения прервет

В стране очередной переворот,

И утром, как случается порой,

Поэтов заподозрит Новый Строй,

Превозмоги паническую дрожь —

Стихами шкуру ты себе спасешь.

Везде «она» перемени на «он» —

И вот в помпезной оде восхвален

(Твоей подделки цензор не узнал)

Очередной пузатый генерал.

Эпитеты порядка «ангел милый»

Теперь звучат «орел ширококрылый»,

И смещена «владычица щедрот»

«Великим осушителем болот».

И через час ты славен и богат.

Отныне ты — поэт-лауреат,

И ты умрешь в постели мирно, чинно,

А генерала вздернут на осину.

Пусть честный Яго на тебя шипит:

«Лакей, халтурщик, подхалим, наймит», —

Читатели верны своей привычке,

Они возьмут историю в кавычки

И скажут о поэте: «Вот нахал,

Он имени любимой не назвал».

 

Такой поэт, презревший дарованье,

Есть Бог, забывший о своем призванье.

Он сам себя венчал и развенчал,

Поставив ложь началом всех начал.

В его писаньях правды ни на грош,

В его улыбке сладкой — та же ложь.

И что, как не пристрастье к играм слов,

Заставило его, в конце концов,

Сказать, что правда — таинству под стать

И что о ней прилично умолчать.

 

 

ЭЛЕГИЯ ПАМЯТИ

ДЖОНА ФИТЦДЖЕРАЛЬДА КЕННЕДИ[13]

 

 

Отчего тогда? Отчего там? —

Мы кричим: — Отчего так? —

Небеса молчат.

 

Чем он был, тем был,

Чем он будет —

Зависит от нас.

 

От того,

Как мы будем жить,

Помня об этой смерти.

 

Когда умирает честный,

Что слезы и слава,

Что грусть и гордость?

 

 

КОРОТКИЕ СТИХИ 1929–1931[14]

 

1

 

Ступай на войну с автоматом в руке

Прекрати геройствовать в кабаке;

охоться на льва, побывай в горах:

никто не узнает, что ты слабак.

 

2

 

У прирожденной сиделки

не друзья, а подделки

 

3

 

Когда он здоров и богат,

она создает ему ад;

но если он болен, убит,

она его воскресит.

 

4

 

Тебе еще долго не стать святым,

Покамест от жалоб ты будешь больным,

Но, если не станешь холодным, как сталь,

Другого нет способа взять вертикаль.

 

5

 

Я опасаюсь, что каждый в очках книгочей

Господу предпочитает Британский Музей.

 

6

 

Не радует воздух весенний

из-за моих отношений:

они не глубоки,

не дешевы и жестоки.

 

7

 

Кто не дружит с головой,

погибнет в ходе боя;

а, не вступивший в смертный бой,

умрет у стенки стоя.

 

8

 

Пожмите руку крепко

восставшему из пепла,

раз вспомнить неохота

упавшего в болото.

 

9

 

Прекратив искать,

Говорили всласть.

Не вносили лепту,

Но чесали репу.

 

Думали будет светло,

Заглядывая в дупло,

На бойню наивно.

Отправив сына.

 

Никому не желая худа,

Всего лишь надеясь на чудо,

Хотели они как лучше,

Заснув на горящей куче.

 

10

 

В публичном месте частное лицо

не чешет перед камерой яйцо.

Публичный тип, тем более звезда,

пиаром занимается всегда.

 

3

 

Не радует воздух весенний

из-за моих отношений:

они не глубоки,

не дешевы и жестоки.

 

 

* * *

 

Мысль о собственной смерти,

подобна раскату грома

во время пикника.

 

 

* * *

 

Полезно для жизни

узнать

как выносить друг друга.

 

 

* * *

 

Судьба разнолика:

каждый сам

подвергает себя опасности..

 

 

* * *

 

Ладонь взметнулась в приветствии:

Смотрите! для Вас

я разжал свой кулак.

 

 

* * *

 

Кости животных,

причисленные к никогда

не существовавшим святым,

 

более святы, чем портреты

завоевателей, которые,

к сожалению, были.

 

 

* * *

 

Натягивая носки,

он вспомнил, что его дедушка

умер внезапно в ходе полового акта.

 

 

* * *

 

Человек должен влюбиться

в Кого — то или во что-что,

или заболеть.

 

 

* * *

 

Пустоту нельзя любить слишком долго,

однако, любовь к кому-то или к чему-то

может быть грешной.

 

 

* * *

 

Я за свободу, зане

не доверяю цензуре,

но буду серьезен, коль мне

выпадет цензором стать.

 

 

* * *

 

Когда он здоров и богат,

она создает ему ад;

но если он болен, убит,

она его воскресит.

 

 

ЭПИТАФИЯ ТИРАНУ[15]

 

 

Верх совершенства, вот чего всю жизнь он добивался.

Поэзию он сочинял — любой ее догонит.

Он видел дураков насквозь, держал как на ладони.

Он холил армию и флот сильней всего на свете.

Когда смеялся, то Сенат от хохота взрывался,

а если плакал — в унисон околевали дети.

 

 

ТАЙНОЕ СТАНОВИТСЯ ЯВНЫМ[16]

 

 

Тайное становится явным, причин замыкая круг,

восхитительную историю готов узнать твой друг;

языки от нетерпения чешутся, чайные чашки — звенят,

неподвижность воды обманчива, как дым без огня.

 

За трупом в бассейне, за призраком на потолке,

За танцующей леди и мужчиной с виски в руке,

За потухшим взором и атакой мигрени подчас

Скрывается нечто большее, чем видит глаз.

 

За внезапной песней из-за стен женского монастыря,

За ароматом старого куста в начале сентября,

За рукопожатием, кашлем, поцелуем, игрой в крокет

Преступная подоплека, свой повод хранить секрет.

 

 

САМОУВЕРЕННЫЙ[17]

 

 

Глупцы открыли, девственность нужна,

Чтоб в западню загнать единорога,

Прошляпив, между прочим, как страшна

Лицом бывает часто недотрога.

 

Герой был смел, силен, как полубог,

Он с детских лет качал свой пресс и плечи,

Упавший ангел преподал урок,

Как падая, не получить увечий.

 

Безумцы, становясь себе врагами,

Хотя никто к тому не принуждал их:

Бросали дом, селились под землей,

Где грозно львы рычали по соседству,

Или бесстрашно уходили в бой,

Встречали Зло и превращались в камень.

 

 

РИМСКИЙ СТЕННОЙ БЛЮЗ[18]

 

 

Вереск дрожит на ветру неуклюже.

Вши в моей тунике, нос мой простужен.

 

Дождь все сильней барабанит из тучи.

Я здесь солдат и охранник до кучи.

 

По серому камню туман ползет боком.

Невеста в Тунгрии, я сплю одиноко.

 

Олус ее поиметь решил твердо.

Его мне противны манеры и морда.

 

Пизо поклоняется рыбе, как богу.

Ему целовать я не дам даже ногу.

 

Продул от любимой подарок солдату.

Хочу мою кралю, не меньше зарплаты.

 

Как превращусь в ветерана без глаза,

Начну я бездельничать счастливо сразу.

 

 

РЕЧИТАТИВ СМЕРТИ[19]

 

 

Дамы и господа, огромные изменения происходят благодаря

прогрессу, прогресс, я согласна, приятен, как виски;

автомобилей вы создали больше, чем выдержать может земля,

преодолели скорость звука, и, может быть, очень близко

то время, когда на Луне появятся DVD-диски,

однако, осмелюсь напомнить, не глядя на это,

я, Смерть, большая поклонница этого света.

 

Я все еще принимаю вызов молодых и героев;

при моей поддержке альпинист срывается со скалы,

захлебнувшихся мальчишек ловит отлив прибоя,

валяется в кювете любитель быстрой езды,

выживших жду и стариков седых,

чтобы вручить, ведь я остроумна, как сваха,

одному инфаркт, другому опухоль рака.

 

Либерален мой взгляд на культы и расы;

налоги, рейтинг доверия, социальный спор,

мне по фигу. Мы встретимся, можно не сомневаться,

несмотря на инъекции и с доктором разговор,

дорогостоящие услуги похоронных контор:

судебный пристав и медсестра, как белая обезьяна,

пустятся в пляс под стук моего барабана.

 

 

РАСКОЛ[20]

 

 

Он прибыл в страну, объятую недовольством.

Он не был здесь прежде и сразу замучил посольство

по делу туземцев с унчаками наперевес:

у них диеты разные и жители небес.

«Время», — инструктировали в Лондоне дипломата —

«не ждет. Поздно согласовывать и проводить дебаты:

единственный выход — оформить развод.

Будет лучше, просит их вице-король,

если никто не узнает, какова Ваша роль.

Что ж, для консультации найдем иной подход.

За вами, по любому, последнее слово».

 

Прочесав сады, опасаясь кинжала убийцы,

он приступил к решению судеб индийцев.

К его услугам были устаревшие карты, законы,

противоречивые данные переписи миллионов,

уточнить их, впрочем, как и спорные районы,

было уже поздновато, а тут еще не кстати

дизентирия устроила пати,

но семь недель спустя он свой поймал момент,

границы разделили континент.

 

На следующий день, отчаливая в Англию, цинично

забыв о прошлом, как опытный юрист. «Вернуться мне лично

не страшно», — храбрился он в Клубе, — «Стреляю я отлично.»

 

 

РАЗВЕДЧИК[21]

 

 

Была проверка пропусков, проход

он видел к новому району, кому теперь доложишь?

Он, опытный шпион, поддавшись на уловки,

шел прямо в западню за мнимым гидом.

 

В Гринхёзе было место удобное для дамбы,

довольно было б рельсы чуть дальше проложить.

Его рекомендации генштаб проигнорировал:

мосты были разрушены, зачахло наступление.

 

Уличная музыка казалось теперь ласковой

из-за недель в пустыне. Разбуженный водой,

журчащей в темноте, он долго

упрекал ночь за компаньона,

храпящего уже. Конечно, расстреляют их,

нетрудно двух разъединить и так чужих друг другу.

 

 

1928

 

 

ПОХОРОННЫЙ БЛЮЗ

(НА СМЕРТЬ ДРУГА).[22]

 

 

Остановите все часы, отрежьте телефон.

Пускай спокойно кость грызет пёс Артемон.

Пусть некрофилы поспешат для поцелуев в лоб.

Под барабанный бой пускай выносят красный гроб.

 

Пусть в небе самолет визжит, как черт,

Рисуя сообщение, ОН МЕРТВ.

Пусть креп повяжут белым голубям,

перчатки черные гаишнику отдам.

 

Он для меня был Север, Запад, Юг, Восток,

рабочая неделя и отдыха воскресного глоток;

Мой полдень, полночь, песня, разговор.

Я был не прав — любовь не вечна до сих пор.

 

Звезды пусть гаснут быстрее, идут на нет.

Солнце снимите, спрячьте Луну в пакет.

Вылейте океан, вырвите с корнем лес,

нечего более ждать впереди чудес.

 

 

ПОХОРОННЫЙ БЛЮЗ-2[23]

 

 

Остановите все часы, отрежьте телефон.

Пускай спокойно кость грызет пёс Артемон.

Пусть некрофилы поспешат для поцелуев в лоб.

Под барабанный бой пускай выносят красный гроб.

 

Пусть в небе самолет визжит, как два кота,

Рисуя сообщение, ОНА МЕРТВА.

Пусть креп повяжут белым голубям,

перчатки черные гаишнику отдам.

 

Она была мой Север, Запад, Юг, Восток,

рабочая неделя и отдыха воскресного глоток;

Мой полдень, полночь, песня, разговор.

Я был не прав — любовь не вечна до сих пор.

 

Звезды пусть гаснут быстрее, идут на нет.

Солнце снимите, спрячьте Луну в пакет.

Вылейте океан, вырвите с корнем лес,

нечего более ждать впереди чудес.

 

 

ПЛЯСКА СМЕРТИ[24] [25]

 

 

Это прощальный в гостиной цивилизованный крик,

профессорский благоразумный бзик,

прикрытый дипломатией социальный апломб,

теперь решают дела при помощи газа и бомб.

 

Красивые истории про добрых великанов

и удивительных фей, сочинения для двух фортепьяно,

хрупкий фарфор, картины с мазней, как фейерверк,

и оливковые ветви отнесены наверх.

 

Дьявол поклялся, но клятвам взамен

он вышел на волю, взорвав гексоген.

В темнице держал его Папа давно,

ангел мятежный всплыл все равно.

 

Гуляя, как грипп, повсюду, где хочет,

стоит на мосту, торчит между строчек;

как гусь или чайка летит высоко,

таится в буфете, под кроватью, в трюмо.

 

Под маской весенней, с сединой на висках,

В голубых маскирует враждебность глазах.

Он может в коляске вопить, как дитя,

или ехать в трамвае последнего дня.

 

Водопроводчик, доктор, поскольку привык

владеть профессией, как болезнью старик;

лучший танцор, лучший в хоккей игрок,

как разведчик скрытен, как тигр жесток.

 

Он пришел победить, ты знаешь, мой друг,

к каким глубинам позора он тащит вдруг;

он украл бы тебя у меня, мой дорогой,

чтобы отрезать твой волос прекрасный густой.

 

Миллионы уже пали в пасть толчеи,

уступая, как голубь обаянью змеи;

сотни деревьев растут в мире зря:

я, как топор, что в руках дикаря.

 

Поскольку я, в конце концов, недаром Третий Сын

испорченный, беспечный, везуч, как Алладин;

был для меня подробный план написан Сатаной

от человека навсегда избавить шар земной.

 

Поведение человека — сумасшедший дом,

Восстановленная Гоморра и типичный Содом;

Я должен взять спасительный огонь,

чтоб смыть желаний человечьих вонь.

 

Покупка и продажа, еда и питье,

Вероломные механизмы и непочтительное нытье.

Симпатичные тупицы без лишних слов

Вдохновляют своих честолюбивых мужиков.

 

Я прибуду, я накажу, Сатана умрёт,

я намажу на хлеб свой икру и мёд,

дом, где на почетном месте пылесос,

в собор превратить для меня не вопрос.

 

Буду, как суперстар, в платиновом авто

выезжать на парад, меня не затмит никто,

весь день и всю ночь продлится мой бенефис,

покатится колесо по длинной улице вниз.

 

Маленький Иоанн, Иоанн большой, Павел и Петр с ключом,

И бедный маленький Хорас, разбитый параличом,

оставьте свой завтрак, парту, игрушки в войну,

чтоб летним прекрасным утром убить Сатану.

 

Поскольку слава, гнев, труба и барабан

и власть восстать приказывают вам;

могилы взлетят, открывшись, вверх,

искупит земля свой смертный грех.

 

Рыбы затихли глубоко в морях,

небо, как елка 25 декабря,

звезда на Западе полыхает, как нефть:

«Человечество живо, но должно умереть».

 

Так прощайте дом с красными обоями внутри,

на теплой двуспальной кровати черновики,

настенный полет прекрасных птиц,

это — прощание, прелестная душа, без границ.

 

 

ПАМЯТНИК НЕИЗВЕСТНОМУ ГРАЖДАНИНУ[26]

 

 

Бюро статистики он найден был не зря —

единственный, кто был без компромата.

Все данные послушно подтвердят,

до грешника ему далековато.

Находка, как пример для дикаря.

Он до войны, на фабрике трудясь,

не будучи лентяем отродясь,

нашел на «Фуджи Моторс» перспективу.

С Законом не вступая в диалог,

поскольку вовремя платил налог,

(свидетельствуют этому счета),

докажет вам психолог без труда —

с коллегами легко мог выпить пива.

Газеты покупая каждый день,

не пропускал рекламный бюллетень.

Он, застрахованный на всякий случай,

здоровьем был почти благополучен.

Используя кредиты и рассрочку,

и не пытаясь снизить аппетит,

имел, как современный индивид,

авто и граммофон с радиоточкой.

Загладив социологи вину,

воссоздали прошедшего цепочку.

Мир потеряв, ушел он на войну.

Оставив на Отчизну пять детей,

не зная лично их учителей,

он заслужил внимание властей,

Он был свободен? Счастлив? Кто всерьез

ответит на поставленный вопрос.

 

 

ПАМЯТИ ЙЕЙТСА.[27]

 

 

1

Он угасал в разгаре зимы:

на каждом шагу гололед, аэропорты полупусты,

статуи городские изуродовал снег;

падающая температура придушила умирающий день,

термометр и градусник как сговорились:

в тусклый холодным день случилась кончина поэта.

 

Вдали от его болезни

волки бежали сквозь вечнозеленый лес,

деревенская речка лишенная удобных причалов;

скорбные речи

по поводу смерти поэта не касались его стихов.

 

Это был самый последний день, как для него,

так и для медсестер и слухов;

области тела взбунтовались,

площади разума опустели,

тишина затопила предместья,

поток его чувства достался поклонникам.

 

Теперь он рассеян среди множества городов

и полностью принадлежит незнакомым людям,

обретая свое счастье под обложкой книги,

несет наказание по иностранному кодексу чести.

При переводе смысл слов мертвеца

изменяется в местах обитания.

 

Но завтра в многозначительном шуме,

где брокеры, подобно животным, ревут в зале фондовой биржи,

а бедняки справедливо страдают, имея к этому склонность,

и каждый узник уверен в своей свободе,

несколько тысяч вспомянут про этот день,

поскольку легко запомнить неординарный случай.

Термометр и градусник как сговорились:

в тусклый холодный день случилась кончина поэта.

 

2

Ты был наивен, подобно нам, твой дар пережил

восторги богатых дам, агонию собственного тела.

Сумасшедшая Ирландия заставила писать стихи.

Ирландия безумна до сих пор, как и ее погода.

Зато в поэзии полный штиль, она уцелела

в народном сказании. Поэзия здесь, как из стали —

исказить почти невозможно, нечем.

От уединенных ферм до деятельной печали

сырых городов, где поэты верили и умирали;

важнее поэзия, нежели рот — источник речи.

 

3

Давит чернозем на грудь:

Вильям Йейтс прилег вздремнуть.

Без поэзии сосуд

в чрево родины кладут

 

Время храбрых и святых

материт и бьет под дых,

беспощадно изменив

формы королей и див.

 

Время чтит язык, в ком слог,

как для верующих Бог.

Трусость, гордость за грехи

не считают петухи.

 

Время — странный адвокат:

Киплинг стал не виноват,

Клодель тоже ни при чем,

сочинял Поль горячо.

 

Из кромешной темноты

брешут бешеные псы.

Европеец нервно ждет,

кто кого быстрей сожрет.

 

Интеллектуальный стыд

для Европы, как гастрит.

Море жалостливой лжи

бьет в глазные рубежи

 

Следуй, гений, напрямик

в скрытый сумраком тупик.

Голос твой великий пусть

уничтожит нашу грусть.

 

Выпрямляя стих, как гвоздь,

вырасти проклятья гроздь,

про нужду и горе пой,

чуя пропасть под собой.

 

Одиночество души

доброй шуткой рассмеши,

за решеткой серых дней

вере научи людей.

 

 

ПАДЕНИЕ РИМА[28]

 

 

Пирс нещадно волны бьют;

на равнине дождь всерьез

лупит брошенный обоз;

каторжане в горы прут.

 

В сером платье вечерок.

Фиск агентов шлет отряд:

недоимщики шалят,

игнорируя налог.

 

Завершив с Богиней спор,

проститутки в храме спят;

в подсознании вершат

два поэта разговор.

 

Пусть Утический Катон

древние законы чтит,

но мятеж легко творит

мускулистое никто.

 

В спальне Цезаря уют.

Цезарь, словно мелкий клерк,

пишет в розовый конверт:

«Ненавижу царский труд».

 

Кушая не хлеб один,

стаи красноногих птиц

грея скорлупу яиц

сверлят взглядом чахлый Рим.

 

А на севере пустом,

где вокруг лишь желтый мох,

двигается без дорог

северных оленей гон.

 

 

ОПЯТЬ В ИСЛАНДИИ[29]

 

(Для Василия и Сюзаны Бузби)

 

 

* * *

 

Грязный, помятый,

Он вываливался из самолета

спеша к завтраку в свою честь.

 

 

* * *

 

Радиоведущий,

называя его выдающимся,

ценит себя поменьше.

 

 

* * *

 

Пустынный фьорд

отрицал возможность

многобожия.

 

 

* * *

 

Двадцать восемь лет назад

трое спали здесь.

Теперь один женат, второй мертв,

 

Там, где стояла фисгармония,

радио:

выжил достойный?

 

 

* * *

 

Неспособный говорить по-исландски,

Он, зато, помогал

мыть посуду.

 

 

* * *

 

Веселая овчарка

и приезжий из Нью-Йорка,

без труда понимали друг друга.

 

 

* * *

 

Снег замаскировал

навозную лужу:

амбарная мышь провалилась.

 

 

* * *

 

Снежная буря. Голая комната.

Мысли о прошлом.

Он забыл завести свои часы.

 

 

* * *

 

Ветер выл над волнистой лавой. Вдруг,

В глаз бури

влетела темная точка,

 

Это, въехавший на аэротакси Персей,

вытаскивает

дрожащую Андромеду

 

Из дикой местности

И возвращает ее

к горячим ваннам, коктейлям, привычкам.

 

 

* * *

 

Еще одну

детскую мечту исполнил

волшебный свет исходящий из Геклы.

 

 

* * *

 

Счастливого острова,

Где все мужчины равны,

Но не вульгарны — еще нет.

 

 

ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ[30]

 

 

Однажды вечером по Бристоль-стрит

гуляя вволю,

(толпа на тротуаре шевелилась,

словно пшеница в поле),

 

я к пристани спустился,

там пел влюбленный

под аркой железнодорожной:

«Любовь бессмертна и бездонна.

 

Я буду любить тебя, я буду любить тебя,

пока Китай и Африка не столкнутся,

пока река не перепрыгнет через гору,

пока лососи не запоют на блюдце.

 

Я буду любить тебя, пока океан

не повесят, развернув, сушиться,

пока немые звезды не заорут,

как пациенты психбольницы.

 

Годы бегут, как кролики,

Но в сердце моем зацвели

Цветы

Первой в мире любви».

 

Но все часы в городе

Стали трещать и звонить:

«Время тебя обманет,

ты не сможешь его победить.

 

В темных пещерах подсознания,

где Правосудие обнажено,

время наблюдает из тени

как ты целуешься перед сном.

 

В мигрени и в беспокойстве

жизнь проходит бесцельно,

но время предполагает, что будет

завтра или мгновенно.

 

Огромные зеленые долины

накроет снежная попона;

время меняет зажигательные танцы

и горбатит любителя поклона.

 

Погрузи руки в воду,

погрузи весь скелет,

смотри внимательно в реку

и удивись, что там тебя нет.

 

Ледник громыхает в буфете,

в кровати вздыхает пустыня,

сквозь трещину в чашке проходит

связь мертвых с живыми.

 

Там нищие выигрывают в лотерею,

Джека очаровывает Великан,

Лили охмуряет белого горлопана

и Джил падает на диван.

 

Смотри внимательно в зеркало,

наблюдай свое разрушение;

ты не в силах благословить,

но жизнь и есть благословение.

.

Слезы текут из глаз

Как будто насыпали перца;

ты полюбишь свою сгорбленную фигуру

с горбатым сердцем».

 

Это случилось поздним вечером,

влюбленные давно ушли;

часы прекратили свою какофонию,

а река продолжала течь по телу земли.

 

 

НЕ БУДЕТ НИКАКОГО МИРА[31]

 

 

Пусть, как умеренно-ясная погода,

радость раскрасила берег твоей души

в радужный цвет, шторм тебя изменил:

не позабыть уже больше

ни, разрушающую чаяния, тьму,

ни ураган, пророчивший погибель.

 

Тебе придется с этим знаньем жить.

Дороги нет назад, вокруг — иные,

из-за отсутствия луны ты их не чуешь,

они, однако, рядом

существа без имени, числа и рода:

и они тебя не любят.

 

Что ты им сделал?

Ничего? Но это не ответ:

Поверь, тебе придется ответить на вопрос? —

Что сделал, ведь сделал же ты что-что;

чтоб вызвать смех, травить им будешь анекдоты,

ты жаждать будешь их расположения и дружбы.

 

Не будет никакого мира.

Тогда, сопротивляйся, так храбро, как способен,

но каждая неблагородная уловка, ты знаешь,

на совести, как грязное пятно:

хотя сегодня это не причина,

для тех, кто ненавидит ненависти ради.

 

 

КОЛЫБЕЛЬНАЯ[32]

 

 

Голову мне положи

на нетвердое плечо;

время жрет, как винегрет

детский ум и красоту,

эфемерность детворы

объясняет смерть, как басню:

но, пока далек рассвет,

спи порочное дитя,

нет другого для меня

существа прекрасней.

 

Безграничны плоть и дух:

Пара нежная лежит

Как вареная морковь

Без сознания почти,

Им Венера за оргазм

Преподносит, как богиня

В дар надежду и любовь;

А тем временем монах

Ловит чувственный экстаз,

помолившись на латыни.

 

Верность, преданность, едва

Полночь минет, пропадут,

Словно колокол гудя.

Тут же толпы дураков

Выть начнут, как злые псы:

Ты заплатишь каждый грош,

Карты правду говорят,

только этой ночи пыл,

шепот, взгляды, поцелуй

в память врежутся, как нож.

 

Полночь, меркнет красота:

Пусть предутренний сквозняк

Мягко кудри шевелит,

Долгожданный день грядет,

Чтоб жестокий, скучный мир

Глаз приемлемым признал;

Дней засушливых кредит

Для невольных взят хлопот,

Пусть нахлынет вместо зла

Человечьих чувств накал.

 

 

КОКАИНОВАЯ ЛИЛИ И МОРФИЙ[33]

 

 

Ты когда-нибудь слышал о кокаиновой Лили?

Она жила в Кокаинсити на кокаиновой горке земли,

ее кокаиновая собака и кокаиновый кот,

дрались с кокаиновой крысой всю ночь напролет.

 

Ее кокаиновые волосы развевались, как кокаиновый флаг.

Она носила кокаиновое платье красное, как мак:

шляпу кокаиниста, костюм для скачки в санях,

кокаиновую розу, к пальто приколотую на днях.

 

Большие золотые колесницы на Млечном пути,

Серебряные змеи, слоны, куропатки, снегири.

О кокаиновый блюз, они печалят меня,

под кокаиновый блюз плывет из-под ног земля.

 

Однажды холодной ночью Лили вышла гулять в метель,

нюхая воздух испуганно, дышала, как загнанный зверь.

Там были наркотическая легкость и пьяный бред,

на кокаиновой дорожке оставался кокаиновый след.

 

Там Мак с лицом ребенка и Морфий, предъявляющий счет,

поднявшись по снежной лестнице, веселили народ.

Стремянка в небо была метра два в высоту,

огромные сани скользили в черную пустоту.

 

По утру в половине четвертого без ощущенья вины

они, как Рождественская елка, были освещены;

как только Лили возвратилась домой и упала в кровать,

она засопела быстро и перестала дышать.

 

Сняли с нее изношенное кокаиновое пальто:

оно износилось, как шляпа с розой цвета бордо;

На ее надгробном камне ты читал не один:

она умерла, поскольку нюхала кокаин.

 

 

ЗАКОН КАК ЛЮБОВЬ[34]

 

 

Закон, убеждены садовники,

это солнце. Закон один.

Солнечный круг для садовников господин,

как для рядовых полковники.

 

Закон есть мудрость старости,

дед-импотент визжит от ярости.

Закон — суть чувства молодых,

показывает правнук свой язык.

 

Закон, поп проповедует смиренно,

менталитет меняя прихожан,

слова в моем писании священном,

а также кафедра моя и храм.

 

Судья, взглянув не дальше носа,

чеканит фразы без препон:

Закон известен испокон.

Закон дымит, как папироса,

но я добавлю макарон —

Закон есть все-таки Закон.

 

Юристы пишут, в рот воды набрав,

Закон не ошибается, не прав,

он преступления карает ловко,

орудуя статьей или винтовкой.

Закон — одежда, которую весь век

любой беспечно носит человек.

Закон, как дружба ежедневно на словах.

 

Одни кричат: закон — наша судьба,

другие, что березы и изба.

За третьими четвертые шипят:

Закона нет который год подряд.

 

И всегда сердитая толпа,

вечно оставаясь на бобах,

голосит: Закон бесспорно — мы,

и глупей меня чудак с Луны.

 

Если мы знаем о Законе не больше,

чем другие, живущие дольше,

то мне известно не больше тебя,

что нам следует делать шутя,

исключая тех, кто беспробудно

несчастлив или спит, как Будда,

Закон в натуре существует,

об этом каждый знает всуе,

считаю делом глупым, гиблым

с Законом сравнивать что-либо.

В отличие от многих из людей,

нет у меня других идей,

которые способны придержать

обычное желание гадать

и низвести свой личный опыт

до равнодушия зевоты,

хотя, сужая рубежи

тщеславья вашего и лжи,

и Богом данную мне робость,

меня переполняет скромность,

отличный выход мы найдем:

любовь похожа на Закон.

 

Подобно любви, откуда Закон нам неизвестно.

Закон не терпит принужденья, как невеста.

Как от Закона, так и от любви мы часто плачем.

Закон, как и любовь, для нас немного значит.

 

 

ЕСЛИ Б Я МОГ ТЕБЕ РАССКАЗАТЬ[35]

 

 

Пусть Время безмолвствует, но я тебе доложу,

Время в курсе цены, которую нам платить.

Если б я мог рассказать, чем дорожу.

 

Заплачем ли после драки, надев паранджу,

Или споткнемся, когда музыканты начнут пилить?

Время ничего не расскажет, но я расскажу.

 

Даже нет смысла долдонить понятное и ежу,

ибо люблю тебя больше, чем смогу объяснить.

Если б я мог рассказать, чем дорожу.

 

Ветры дуют оттуда, где возникают, куда ухожу.

По какой причине листве предназначено гнить?

Время ничего не расскажет, но я расскажу.

 

Розы мечтают вырасти — предположу,

Чтобы заметить это — нечего говорить.

Если б я мог рассказать, чем дорожу.

 

Возможно, все храбрецы испугаются, — не осужу,

И все солдаты дезертируют из-за желания быть.

Скажет ли время то, что я расскажу?

Если б я мог рассказать, чем дорожу.

 

 

ЕРУНДА[36]

 

 

Моя любовь, как красный цветок,

как для слепого концерт.

Спереди, как отбивной кусок,

зад, как тяжелый конверт.

 

Волосы гладкие, словно льстец,

брови ее как трясина.

Взгляд ее, словно отару овец

замечал сквозь туман мужчина.

 

Словно автобус огромный рот,

нос, как ирландская джига.

Подбородок ее как из чашки компот,

выпитый мигом.

 

Ее божественные формы и впадины,

как карта Соединенных Штатов.

Ноги ее, как Фольксвагены

без номерных знаков.

 

Не найти среди нас героя в мундире,

покорителя крыш, высот.

Настоящая любовь тонет, как лодка в пучине,

как вязаный детский носок.

 

 

ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА[37]

 

 

Все в прошлом. Расширение языка,

путешествие в Китай по торговым тропам;

распространение системы счета и комлех;

в прошлом расчет времени по движению тени от солнца.

 

В прошлом оценка риска для жизни по картам,

Предсказание по движению воды, изобретение

Колеса и часов, приручение лошади.

В далеком прошлом беспокойная жизнь навигаторов.

 

В прошлом остались феи и гиганты,

крепость, словно застывший орел, уставившийся на долину,

в лесу построенная часовня.

В прошлом вырезание ангелов и тревожных горгулей.

 

В прошлом суд над еретиками среди каменных колонн,

теологические споры в тавернах

и чудесное исцеление в фонтане;

в прошлом шабаш ведьм; но сегодня борьба.

 

В прошлом установка динамо и турбин,

строительство железных дорог в колониальной пустыне,

классическая лекция на происхождение человечества.

Но сегодня борьба.

 

В прошлом вера в абсолютную ценность Греции,

Падение занавеса на смерть героя;

горячая молитва на вечерней заре

и обожание сумасшедшего. Но сегодня борьба.

 

Так шепчет поэт, застывший среди сосен, или

там, где свободный водопад шумит монотонно, или

глядя со скалы подобно наклонившейся башне:

'О мое зрение. Пошли мне удачу первооткрывателя.'

 

И, исследовав своими инструментами

равно бесчеловечные области будь то зрелая бацилла

либо огромный Юпитер, воскликнул:

«Но я ничего не знаю о жизни моих друзей.»

 

Так бедняки в полутемных жилищах шуршат вечерней газетой:

«Наш день- это наша потеря.

О, заметь нас создатель Истории,

Организатор времени — реки регенерации.»

 

И народы хором призовут жизнь,

которая, сформировав отдельный коллектив, нагнетает

частный ночной ужас.

«Если тебя не впитала городская губка,

 

подними обширные военные империи акулы и тигра,

создай мощное государство Робина. Приди.

О, спускайся как голубь или разъяренный папа,

или средний инженер, но спускайся».

 

И жизнь отвечает, если она отвечает вообще,

из сердца, из глаз, и из легких,

из магазинов и городских площадей:

«О, нет. Я не приду. Не сегодня. Не для тебя. Я —

 

человек-надежда, легко обманывающий собутыльник в баре.

Я то, что вы делаете ежедневно.

Я ваше обещание быть хорошим, ваша смешная история,

ваш деловой голос и ваш брак.

 

Какое ваше предложение? Строить справедливое общество?

Хорошо. Я соглашаюсь. Или это всего лишь договор самоубийства,

красивая смерть? Очень хорошо, я принимаю,

поскольку я — ваш выбор, ваше решение. Да, я — Испания.»

 

Многие услышали это на отдаленных полуостровах,

на сонных равнинах, на сбившихся с курса рыбачьих шхунах

или в коррумпированном сердце города,

услышали и двинулись, словно чайки или семена цветка.

 

Они, как банные листы, цеплялись за длинные экспрессы,

которые сквозь альпийский туннель качаются среди ночи.

Переплывали океаны; шли по горным ущельям.

Они прибыли, чтобы отдать свои жизни.

 

На той засушливой территории, фрагменте, отколотом от Африки

и грубо припаянном к изобретательной Европе;

на том плоскогорье, выигранном у рек, материализуются наши мысли,

угрожающие формы нашей лихорадки

 

точны и живы. Как опасность, которая заставила нас ответить

на предупреждение медицины. И брошюра зимних круизов

обернулась батальонами вторжения; и наши лица,

как стена института, как стена магазина, разрушение

 

удовлетворяет свой аппетит после команды стрелять и бомбить.

Мадрид это сердце. Наши мгновения нежности

пахнут санитарной машиной и мешком с песком;

наши часы дружбы в народной армии.

 

Завтра возможно будущее.

Исследование синдрома усталости и уборка мусора;

Постепенное исследование радиационного фона.

Завтра расширение сознания при помощи диеты и дыхания.

 

Завтра возрождение романтичной любви,

фотографирование ворон;

любая забава под своевольной тенью Свободы;

завтра театрализованное представление и концерт музыканта,

 

красивый рев хора под куполом;

завтра обмен мнением на размножении терьеров,

нетерпеливый выбор председателей

внезапным лесом рук. Но сегодня борьба.

 

Завтра для молодых поэтов, взрывающихся словно бомбы,

прогулки близ озера, недели превосходного общения;

завтра гонки на велосипеде

через предместья летними вечерами. Но сегодня борьба.

 

Сегодня преднамеренно увеличены шансы смерти,

сознательное принятие вины за необходимое убийство;

сегодня трата усилий

на тонкую эфемерная книжицу и скучную встречу.

 

Сегодня примитивные развлечения: разделенная сигарета,

карты в освещённом свечой сарае, и окопный концерт

мужских шуток; сегодня неумелое

и недостаточное объятие накануне испытания боли.

 

Звезды погасли. Животные закрыли глаза.

Оставим в покое прошедший день, время не оправдывает надежд,

и История побежденному может сказать Увы,

но не сможет не простить.

 

 

1937

 

 

БЛЮЗ[38]

 

 

Дамы и господа сидящие здесь —

любители выпить, покурить, поесть.

Не глядя на то, что давление скачет.

Кто сидит рядом? Смерть, не иначе.

 

Как блондин длинноногий с небесным взглядом,

в метро и на пляже Смерть всегда рядом.

Одиноки или женаты, молоды или стары,

вы будете танцевать под звуки ее гитары.

 

Смерть, словно доктор высшего класса.

В приемной торчит день и ночь биомасса.

«Вы еще дышите? Это пройдет!» —

толкает она пациента в гроб.

 

Смерть, как риэлтер мест за оградой

дёшево. Дорого ей и не надо.

Сделка легка и стара, словно мир,

достаточно подпись чиркнуть, где пунктир.

 

Смерть гениальный и мудрый учитель,

Для тупых и горбатых друг и спаситель,

с урока сбежать под названьем «Могила»

никому даже в голову не приходило.

 

В покер играете, в рулетку ли в казино,

мокнете под дождем или пьете вино,

Смерть наблюдает за вами, смотрит на вас,

готова нагрянуть завтра или прямо сейчас.

 

 

БЕЗВРЕМЕНЬЕ[39]

 

 

Часы не смогут вам указать

ради чего молиться опять,

Потому что время остановилось,

То есть безвременье до тех пор

Пока мы ведем этот разговор,

предчувствуя нечто другое, чем было.

 

Не найти ответа на вопросы всуе

Во взгляде памятника-статуи.

Только живущий ответит, чей лоб

лавр увенчает, словно озноб.

Мертвый подскажет лишь ход.

 

Что происходит с людьми опосля их кончины?

Смерть не постигнешь смертью женщины или мужчины.

 

 

АД[40]

 

 

Ад ни там, ни здесь.

В ад ни упасть, ни залезть.

Нельзя замарать, как честь.

 

Трудно представить грядущих потомков

или столетья разбитые звонко;

легче жить просто, подобно ребенку.

 

Препятствуя нашим инстинктам, желаниям,

приобретая все новые знания,

наша гордыня множит страдания.

 

Заполнив словами тома, словари,

в которых слов истины не найти —

обезьяны более и не могли.

 

Все же гордыня не в силах одна

надежду на чудо выпить до дна —

там преисподняя, где сатана.

 

Тот, кто сегодня притворно слеп,

несерьезно зол, понарошку свиреп,

Будет как соль потерявший хлеб.

 

Если б мы были несчастны, больны,

как жертвы теракта, болезни, войны,

было бы проще, пуская слезу,

выплюнуть душу, как сломанный зуб.

 

 

АВГУСТ 1968[41]

 

 

Захватчик в форме дровосека

Творит дрова из человека,

Но есть что невозможно сжечь —

Страны порабощенной речь

о том, что Родины святыни

среди отчаянья пустыни

преследует захватчик злой,

блюя бессмыслицей пустой.

 

 

О ТИРАНАХ[42]

 

 

Маленькие тираны, угрожая большим,

искренне убеждены,

что меняют режим.

 

 

* * *

 

Тираны могут быть убиты,

тогда как палачи их умирают

в своих кроватях мирно и беспечно

 

 

* * *

 

Девиз тирана:

все возможное —

необходимо.

 

 

* * *

 

Как только главы государства

работать предпочтут не днем, а ночью,

пусть граждане почувствуют опасность.

 

 

ПРОЩАНИЕ С MEZZOGIORNO[43]

 

 

От готики севера, бледные дети

Культуры вины, картошки, пива-виски,

Мы, подобно отцам, направляемся

К югу, к обожженным другим берегам,

 

Винограда, барокко, la bella figura,

К женственным поселеньям, в которых мужчины —

Самцы, и дети не знают той жесткой

Словесной войны, какой нас обучали

 

В протестанстских приходах в дождливые

Воскресенья — мы едем не как неумытые

Варвары, в поисках золота, и не как

Охотники за Мастерами, но- за добычей;

 

Кто-то едет туда, решив, что amore

Лучше на юге, и много дешевле

(Что сомнительно), другие — убеждены,

Что солнце смертельно для наших микробов

 

(Что есть чистая ложь); иные, как я,

В средних летах — чтобы отбросить

Вопрос: «Что мы и чем мы будем»,

Никогда не встающий на Юге. Возможно,

 

Язык, на котором Нестор и Апемантус,

Дон Оттавио и Дон Джованни рождают

Равно прекрасные звуки, неприспособлен

К его постановке; или в жару

 

Он бессмысленен. Миф об открытой дороге,

Что бежит за садовой калиткой и манит

Трех братьев — одного за другим — за холмы

И все дальше и дальше — есть порожденье

 

Климата, в котором приятно пройтись,

И ландшафта, заселенного меньше, чем этот.

Как-то все-таки странно для нас

Никогда не увидеть ребенка,

 

Поглощенного тихой игрой, или пару друзей,

Что болтают на понятном двоим языке,

Или просто кого-то, кто бродит один,

Без цели. Все равно, наше ухо смущает,

 

Что их кошек зовут просто- Cat, а собак

— Lupo, Nero и Bobby. Их еда

Нас стыдит: можно только завидовать людям,

Столь умеренным, что они могут легко

 

Обойтись без обжорства и пьянства. И все ж

(Если я, десьтилетье спустя, их узнал) —

У них нету надежды. Так древние греки о Солнце

Говорили: «Разящий-издалека», и отсюда, где все

 

Тени — в форме клинка, вечно синь океан,

Мне понятна их мысль: Его страстный

Немигающий глаз насмехается над любой

Переменой, спасеньем; и только заглохший

 

И потухший вулкан, без ручья или птицы,

Повторяет тот смех. Потому-то

Они сняли глушители со своих «Весп»

И врубили приемники в полную силу,

 

И любой святой вызывает ракетный шум,

Как ответная магия. Чтобы сказать

«У-уу» сестрам Паркам: «Мы смертны,

Но мы пока здесь!», они станут искать

 

Близость тела — на улицах, плотью набитых,

Души станут иммунны к любым

Сверхестественным карам. Нас это шокирует,

Но шок нам на пользу: освоить пространство, понять,

 

Что поверхности не всегда только внешни,

А жесты — вульгарны, нам недостаточно

Лишь звучанья бегущей воды,

Или облака в небе. Как ученики

 

Мы не так уж дурны, как наставники — безнадежны.

И Гете, отбивающий строгий гекзаметр

На лопатке у римской девы — есть образ

(Мне хотелось, чтоб это был кто-то другой)

 

Всего нашего вида: он с ней поступил

Благородно, но все-таки трудно назвать

Королеву Второй его Walpurgisnacht

Елену, порожденную в этом процессе,

 

Ее созданьем. Меж теми, кто верит, что жизнь —

Это Bildungsroman, и теми, для кого жить —

Значит «быть-здесь-сейчас», лежит бездна,

Что об'ятиями не покрыть. Если мы захотим

 

«Стать южанами», мы тотчас испортимся,

Станем вялыми, грязно-развратными, бросим

Платить по счетам. Что никто не слыхал, чтоб они

Дали слово не пить или занялись йогой —

 

Утешительно: всей той духовной добычей,

Что мы утащили у них, мы им не причинили

Вреда, и позволили, полагаю, себе

Лишь один только вскрик A piacere,

 

Не два. Я уйду, но уйду благодарным

(Даже некоему Монте), призывая

Моих южных святых — Vito, Verga,

Pirandello, Bernini, Bellini

 

Благословить этот край и всех тех,

Кто зовет его домом; хотя невозможно

Точно помнить, отчего ты был счастлив,

Невозможно забыть, что был.

 

 

Сентябрь 1958

 

Примечания переводчика.

 

Нестор — греческий герой, воспитатель Ахилла

Апемантус — персонаж пьесы Шекспира «Тимон Афинский»

Дон Оттавио и Дон Джованни — персонажи оперы Моцарта «Дон Жуан»

Bildungsroman — воспитательный роман (нем.)

«Веспа» — популярная итальянская марка мотороллера

A Piacere — свободно, вольно (муз. нотация)

Монте — хозяин, который отказался продать Одену дом на Искии

Vito — итальянский поет, современник Одена, род. на Сицилии.

Verga, Джованни — итал. писатель втор. половины 19 в., род. на Сицилии

Pirandello — драматург, лауреат Нобелевской премии 1934 г., род. на Сицилии

Bernini, Джанлоренцо — художник, скульптор, архитектор барокко, род. в Неаполе1598 г.

Bellini, Винченцо — композитор, автор оперы «Норма», род. на Сицилии в 1801 г.

 

IT'S NO USE RAISING A SHOUT [44]

«Бессмысленно крик поднимать.»

 

 

Бессмысленно крик поднимать.

Нет, детка, уж лучше совсем завязать.

Ты руки ко мне не тяни.

Чайку завари, кипяточку плесни.

Вот и все, как ни крути.

Но что это значит? что ждет впереди?

 

Я маме сказал перед тем, как уйти,

Что дом покидаю, чтоб лучший найти.

На письма ее не ответил,

Но лучшего так и не встретил.

Вот и все, как ни крути.

Но что это значит? что ждет впереди?

 

Так не было раньше у нас?

Наверно нет, так стало сейчас.

Мотор заглуши: коли жизнь сходит с рельс,

Есть ли смысл уезжать в Уэльс?

Вот и все, как ни крути.

Но что это значит? что ждет впереди?

 

Был тверд мой хребет, как металл,

И я генерала в лицо узнавал,

Но в жилах силенок не стало,

И я не служу генералу.

Вот и все, как ни крути.

Но что это значит? что ждет впереди?

 

В венах моих есть желанье одно,

И рыбою память ложится на дно;

Начну я рыдать, что есть силы —

А память мне: «Так уже было.»

Вот и все, как ни крути.

Но что это значит? что ждет впереди?

 

Сюда прилетала пичуга одна,

Навряд ли уже возвратится она.

Я долго шел, чтоб в итоге пути

Ни земли, ни воды, ни любви не найти.

Вот и все, как ни крути.

Но что это значит? что ждет впереди?

 

 

«Перенеси через воды»[45]

 

 

Перенеси через воды

И усади ее в тень,

Где голубки белы целый день у ветлы,

И четыре вЕтра оды

Распевают, распевают, распевают о любви.

 

Золотое надень ей кольцо ты

И к груди ее крепко прижми;

Снимки из-под воды рыбьи делают рты,

И лягушка, певец большеротый,

Распевает, распевает, распевает о любви.

 

Переулки сбегутся на пляску,

Дома обернутся взглянуть,

Столы и скамьи скажут тосты свои,

И лошадки, что тянут коляску,

Распевают, распевают, распевают о любви.

 

 

ЗАКОН КАК ЛЮБОВЬ [46]

 

 

Закон — как солнце, господа,

Вот мненье

садовода.

Вчера, сегодня и всегда

Ему верна природа.

 

Закон —

прожитых лет урок, —

Бессильный дедушка изрек;

— Скорей уж —

молодости дух, —

Прервал его нахальный внук.

 

Святой отец святой

свой взгляд

Воздев на тех, кто вряд ли свят,

Отрезал кратко, словно

бритва:

Закон — моя молитва.

 

Судья, поглядев на свой собственный

нос,

Сурово и четко ответ произнес:

— Закон, как я вам говорил, и не

раз,

И как вам опять повторяю сейчас,

Закон — говорю вам еще раз,

что он,

Закон и есть — закон!

 

Студенты пишут реферат:

Закон

— не прав, не виноват,

Это просто наказание

За обычные

деяния,

Повсеместно и всегда,

Закон — одежда и еда.

 

— Судьба,

— иные говорят,

— и государственный диктат.

Другие в

унисон,

Кричат: — Какой закон?

Закона вовсе нет,

Давно простыл и

след.

 

А в толпе полубезумной,

Очень злой и очень шумной:

Мы — закон!

(А дурачок мычит, что он).

 

А мы, с тобою,

извини,

Не больше знаем, чем они.

Не больше знаю я, мой свет,

Чем

ты, что должно, а что нет.

Лишь все согласны

априорно,

Безоговорочно, бесспорно,

Что где-нибудь он есть,

Как

всем известно здесь.

 

И, если даже мысль — абсурд

Закона

обозначить суть,

Я, как другие, не скажу,

Что есть закон, я не

сужу,

А, как и все, могу гадать,

Чтоб лучше слово подобрать.

В

конце-концов, я признаю,

Свою тщету, как и твою,

Но робко, тем не

менее,

Я дам определение,

На что похож Закон:

Любви подобен

он.

 

Как и любовь — нельзя понять.

Как и любви — не

избежать.

И часто — слезы лить.

И вряд ли —

сохранить.

 

 

September 1939

 

 

THEY WONDERED WHY THE FRUIT HAD BEEN FORBIDDEN…[47]

Не понимая, почему запретен

 

 

Не понимая, почему запретен

Был плод, не научивший ничему

Их новому, досаду скрыв, как дети,

Не внемля ни упреку, ни уму,

 

Они ушли. И память тут же стерла

Воспоминанья. Стала им ничья

Не внятна речь: ни псов, вчера покорных,

Ни сразу онемевшего ручья.

 

Мольбы и брань: свобода так дика!

При приближеньи зрелость отступала

Как от ребенка горизонт, пока

 

Рос счет крутой опасностям и бедам,

И ангельское войско преграждало

Обратный путь поэту с правоведом.

 

 

AT LAST THE SECRET IS OUT…[48]

Секрет себя обнаружит в итоге, как и всегда.

 

 

Секрет себя обнаружит в итоге, как и всегда.

За чашкою чая жажду язык выдает — беда!

Сама себя перескажет история за меня.

Тихи глубокие воды, да дыма нет без огня.

 

За трупом в резервуаре, за тенью, что днем растет,

За танцем той, что танцует, за рюмкой того, кто пьет,

За приступами мигрени, за вздохами — всякий раз

Иная лежит причина, чем та, что видна для глаз.

 

У песни, случайно спетой у монастырских стен,

И у гравюр в столовой с видом охотничьих сцен,

И у рукопожатья во время летней игры —

Есть у всего причина, скрытая до поры.

 

 

THE CHIMNEY SWEEPERS[49]

Все трубочисты

 

 

Все трубочисты

Отмывают лица, шеи позабыв;

Все машинисты

Сходят с вахты, и корабль идет на риф;

Три сотни пышек

Лучший пекарь оставляет на огне;

На гробе пишет

Гробовщик записку: «Позже приходите вы ко мне.

Меня зовет любовь!»

 

Все водолазы

Выплывают на поверхность в пузырях;

Шоферы сразу

Тормозят свои экспрессы на путях;

И сельский ректор

Посреди псалма из церкви прочь спешит;

И санинспектор,

Крышку люка обнимая, вдоль по улице бежит, —

Когда зовет Любовь.

 

 

БЛЮЗ У РИМСКОЙ СТЕНЫ[50]

Roman Wall Blues

 

 

Вереском ветры в полях шелестят,

Вши под туникой, и сырость в костях.

 

Дождь барабанит по серым камням,

Что охраняю — не знаю я сам.

 

Сизый туман подползает с низин,

Подружка далеко, сплю я один.

 

Aвл к ней приходит теперь на крыльцо.

Мне гадки манеры его и лицо.

 

Пизо верит в Рыбу, в Христа своего,

Конец поцелуям — послушать его.

 

Хранил я кольцо, да в игре не везет…

Кто деньги вернет, кто подругу вернет?

 

Когда я приду одноглазым домой,

Я буду на небо глядеть день-деньской

 

 

O WHAT IS THAT SOUND[51]


Дата добавления: 2018-10-26; просмотров: 90;