Тема в когнитивной психологии 75 страница



Решающий шаг состоял в утверждении идеи о разных уровнях психического от­ражения. С исторической, генетической


точки зрения это означало признание су­ществования досознательной психики животных и появления у человека каче­ственно новой ее формы — сознания. Так возникли новые вопросы: о той объектив­ной необходимости, которой отвечает воз­никающее сознание, о том, что его порож­дает, о его внутренней структуре.

Сознание в своей непосредственности есть открывающаяся субъекту картина мира, в которую включен и он сам, его действия и состояния. Перед неискушен­ным человеком наличие у него этой субъективной картины не ставит, разуме­ется, никаких теоретических проблем: перед ним мир, а не мир и картина мира. В этом стихийном реализме заключает­ся настоящая, хотя и наивная правда. Другое дело — отождествление психичес­кого отражения и сознания, это не более чем иллюзия нашей интроспекции.

Она возникает из кажущейся неогра­ниченной широты сознания. Спрашивая себя, сознаем ли мы то или иное явление, мы ставим перед собой задачу на осозна­ние и, конечно, практически мгновенно решаем ее. Понадобилось изобрести тахи-стоскопическую методику, чтобы экспери­ментально разделить “поле восприятия” и “поле сознания”.

С другой стороны, хорошо известные и легко воспроизводимые в лабораторных ус­ловиях факты говорят о том, что человек способен осуществлять сложные приспо­собительные процессы, управляемые пред­метами обстановки, вовсе не отдавая себе отчета в наличии их образа; он обходит препятствия и даже манипулирует веща­ми, как бы “не видя" их.

Другое дело, если нужно сделать или изменить вещь по образцу или изобразить некоторое предметное содержание. Когда я выгибаю из проволоки или рисую, ска­жем, пятиугольник, то я необходимо сопо­ставляю имеющееся у меня представление с предметными условиями, с этапами его реализации в продукте, внутренне приме­риваю одно к другому. Такие сопоставле­ния требуют, чтобы мое представление выступило для меня как бы в одной плос­кости с предметным миром, не сливаясь, однако, с ним. Особенно ясно это в задачах,


386


для решения которых нужно предваритель­но осуществить “в уме" взаимные простран­ственные смещения образов объектов, со­относимых между собой; такова, например, задача, требующая мысленного поворачи­вания фигуры, вписываемой в другую фи­гуру.

Исторически необходимость такого “предстояния” (презентированности) пси­хического образа субъекту возникает лишь при переходе от приспособительной дея­тельности животных к специфической для человека производственной, трудовой дея­тельности. Продукт, к которому теперь стремится деятельность, актуально еще не существует. Поэтому он может регулиро­вать деятельность лишь в том случае, если он представлен для субъекта в такой фор­ме, которая позволяет сопоставить его с исходным материалом (предметом труда) и его промежуточными преобразованиями. Более того, психический образ продукта как цели должен существовать для субъек­та так, чтобы он мог действовать с этим образом — видоизменять его в соответ­ствии с наличными условиями. Такие об­разы и суть сознательные образы, созна­тельные представления — словом, суть явления сознания.

Сама по себе необходимость возникно­вения у человека явлений сознания, ра­зумеется, еще ничего не говорит о процес­се их порождения. Она, однако, ясно ставит задачу исследования этого процесса, зада­чу, которая в прежней психологии вооб­ще не возникала. Дело в том, что в рам­ках традиционной диодической схемы объект -> субъект феномен сознания у субъекта принимался без всяких объяс­нений, если не считать истолкований, до­пускающих существование под крышкой нашего черепа некоего наблюдателя, созер­цающего картины, которые ткут в мозге нервные физиологические процессы.

Впервые метод научного анализа по­рождения и функционирования человечес­кого сознания — общественного и инди­видуального — был открыт Марксом. В результате, как это подчеркивает один из современных авторов, предмет исследова­ния сознания переместился от субъектив­ного индивида на социальные системы де-


ятельности, так что “метод внутреннего на­блюдения и понимающей интроспекции, долгое время монопольно владевший ис­следованиями сознания, затрещал по швам”1. На немногих страницах невоз­можно, разумеется, охватить сколько-ни­будь полно даже главные вопросы марк­систской теории сознания. Не претендуя на это, я ограничусь лишь некоторыми по­ложениями, которые указывают пути ре­шения проблемы деятельности и сознания в психологии.

Очевидно, что объяснение природы со­знания лежит в тех же особенностях чело­веческой деятельности, которые создают его необходимость: в ее объективно-предмет­ном, продуктивном характере.

Трудовая деятельность запечатлевает­ся в своем продукте. Происходит, говоря словами Маркса, переход деятельности в покоящееся свойство. Переход этот пред­ставляет собой процесс вещественного воп­лощения предметного содержания дея­тельности, которое презентируется теперь субъекту, т.е. предстает перед ним в фор­ме образа воспринимаемого предмета.

Иначе говоря, в самом первом прибли­жении порождение сознания рисуется так: представление, управляющее деятель­ностью, воплощаясь в предмете, получает свое второе, “объективированное” суще­ствование, доступное чувственному воспри­ятию; в результате субъект как бы ви­дит свое представление во внешнем мире; дублируясь, оно осознается. Схема эта является, однако, несостоятельной. Она возвращает нас к прежней субъективно-эмпирической, по сути идеалистической, точке зрения, которая как раз и выделя­ет прежде всего то обстоятельство, что указанный переход имеет в качестве сво­ей необходимой предпосылки сознание — наличие у субъекта представлений, наме­рений, мысленных планов, схем или “мо­делей”; что эти психические явления и объективируются в деятельности и ее продуктах. Что же касается самой дея­тельности субъекта, то, управляемая созна­нием, она выполняет по отношению к его содержанию лишь передаточную функ­цию и функцию их “подкрепления — неподкрепления”.


 


С. 14.


387


Однако главное состоит вовсе не в том, чтобы указать на активную, управляющую роль сознания. Главная проблема заклю­чается в том, чтобы понять сознание как субъективный продукт, как преобразован-ную форму проявления тех общественных по своей природе отношений, которые осу-ществляются деятельностью человека в предметном мире.

Деятельность является отнюдь не про­сто выразителем и переносчиком психи­ческого образа, который объективируется в ее продукте. В продукте запечатлевается не образ, а именно деятельность, то пред­метное содержание, которое она объектив­но несет в себе.

Переходы субъект —> деятельность —> предмет образуют как бы круговое дви­жение, поэтому может казаться безразлич­ным, какое из его звеньев или моментов взять в качестве исходного. Однако это вовсе не движение в заколдованном кру-ге. Круг этот размыкается, и размыкается именно в самой чувственно-практической деятельности.

Вступая в прямое соприкосновение с предметной действительностью и подчи­няясь ей, деятельность видоизменяется, обо-гащается, в этой своей обогащенности она кристаллизируется в продукте. Осуществ­ленная деятельность богаче, истиннее, чем предваряющее ее сознание. При этом для сознания субъекта вклады, которые вно­сятся его деятельностью, остаются скры­тыми; отсюда и происходит, что сознание может казаться основой деятельности.

Выразим это иначе. Отношения про­дуктов предметной деятельности, реализу-ющей связи, отношения общественных ин­дивидов выступают для них как явления их сознания. Однако в действительности за этими явлениями лежат упомянутые объективные связи и отношения, хотя и не в явной, а в снятой, скрытой от субъек-та форме. Вместе с тем явления созна-ния составляют реальный момент в дви­жении деятельности. В этом и заключа-ется их не “эпифеноменальность”, их


существенность. Как верно отмечает В. П. Кузьмин, сознательный образ выс­тупает в функции идеальной меры, кото-рая овеществляется в деятельности1.

Подход к сознанию, о котором идет речь, в корне меняет постановку важней­шей для психологии проблемы — пробле­мы соотношения субъективного образа и внешнего предмета. Он уничтожает ту мистификацию этой проблемы, которую создает в психологии многократно упомя-нутый мною постулат непосредственнос­ти. Ведь если исходить из допущения, что внешние воздействия непосредственно вы­зывают в нас, в нашем мозге, субъектив­ный образ, то тотчас встает вопрос, как же происходит, что образ этот выступает как существующий вне нас, вне нашей субъективности — в координатах внеш­него мира.

В рамках постулата непосредственнос­ти ответить на этот вопрос можно, только допустив процесс вторичного, так сказать, проецирования психического образа вов­не. Теоретическая несостоятельность та-кого допущения очевидна2, к тому же оно находится в явном противоречии с факта-ми, которые свидетельствуют о том, что пси­хический образ с самого начала уже “от­несен” к внешней по отношению к мозгу субъекта реальности и что он не проеци­руется во внешний мир, а, скорее, вычерпы­вается из него3. Конечно, когда я говорю о “вычерпывании”, то это не более чем мета-фора. Она, однако, выражает реальный, до-ступный научному исследованию процесс — процесс присвоения субъектом предмет­ного мира в его идеальной форме, в форме сознательного отражения.

Этот процесс первоначально возника-ет в той же системе объективных отно­шений, в которой происходит переход предметного содержания деятельности в ее продукт. Но для того чтобы процесс этот реализовался, недостаточно, чтобы продукт деятельности, впитавший ее в себя, предстал перед субъектом своими ве­щественными свойствами; должна про-


1 См.: История марксистской диалектики. М., 1971. С. 181— 184.

2 См.: Рубинштейн С. Л. Бытие и сознание. М., 1957. С. 34; Лекторский В А. Проблема субъекта
и объекта в классической и современной буржуазной философии. М., 1965; Ерушлинский А.В.
О некоторых методах моделирования в психологии // Методологические и теоретические пробле-
мы психологии. М., 1969. С. 148—254.

3 См.: Леонтьев АЛ. Образ и модель // Вопросы психологии. 1970. № 2.

388


изойти такая его трансформация, в ре­зультате которой он мог бы выступить как познаваемый субъектом, т.е. идеаль-но. Трансформация эта происходит по­средством функционирования языка, яв-ляющегося продуктом и средством общения между собой участников произ­водства. Язык несет в своих значениях (понятиях) то или другое предметное со-держание, но содержание, полностью ос­вобожденное от своей вещественности. Так, пища является, конечно, веществен-ным предметом, значение же слова “пища” не содержит в себе ни грамма пищевого вещества. При этом и сам язык тоже имеет свое вещественное существование, свою материю; однако язык, взятый по отношению к означаемой реальности, яв-ляется лишь формой ее бытия, как и те вещественные мозговые процессы индиви­дов, которые реализуют ее осознание1.<...>

2. Чувственная ткань сознания

Развитое сознание индивидов характе-ризуется своей психологической много­мерностью.

В явлениях сознания мы обнаружива-ем прежде всего их чувственную ткань. Эта ткань и образует чувственный состав конкретных образов реальности, актуаль-но воспринимаемой или всплывающей в памяти, относимой к будущему или даже только воображаемой. Образы эти разли­чаются по своей модальности, чувственно-му тону, степени ясности, большей или меньшей устойчивости и т. д. Обо всем этом написаны многие тысячи страниц. Однако эмпирическая психология посто-янно обходила важнейший с точки зрения проблемы сознания вопрос: о той особой функции, которую выполняют в сознании его чувственные элементы. Точнее, этот вопрос растворялся в косвенных пробле-мах, таких, как проблема осмысленности восприятия или проблема роли речи (язы-ка) в обобщении чувственных данных.

Особая функция чувственных образов сознания состоит в том, что они придают


реальность сознательной картине мира, от­крывающейся субъекту. Что, иначе гово-ря, именно благодаря чувственному содер­жанию сознания мир выступает для субъекта как существующий не в созна-нии, а вне его сознания — как объектив-ное “поле” и объект его деятельности.

Это утверждение может показаться парадоксальным, потому что исследования чувственных явлений издавна исходили из позиций, приводивших, наоборот, к идее об их “чистой субъективности”, “иероглифич-ности”. Соответственно, чувственное содер­жание образов представлялось не как осу-ществляющее непосредственную связь сознания с внешним миром2, а, скорее, как отгораживающее от него.

В послегельмгольцевский период экс­периментальное изучение процессов пер­цепции ознаменовалось огромными успе-хами, так что психология восприятия наводнена сейчас великим множеством разнообразных фактов и частных гипотез. Но вот что удивительно: несмотря на эти успехи, теоретическая позиция Г. Гельм-гольца осталась непоколебленной.

Правда, в большинстве психологичес­ких работ она присутствует невидимо, за кулисами. Лишь немногие обсуждают ее серьезно и открыто, как, например, Р. Гре-гори — автор самых, пожалуй, увлекатель-ных современных книг о зрительном вос­приятии3.

Сила позиции Г. Гельмгольца в том, что, изучая физиологию зрения, он понял невозможность вывести образы предметов непосредственно из ощущений, отождест­вить их с теми “узорами”, которые све-товые лучи рисуют на сетчатке глаза. В рамках понятийного строя естествозна-ния того времени решение проблемы, предложенное Г. Гельмгольцем (а имен­но, что к работе органов чувств необходи­мо присоединяется работа мозга, строяще-го по сенсорным намекам гипотезы о предметной действительности), было един-ственно возможным.

Дело в том, что предметные образы со-знания мыслились как некоторые психи­ческие вещи, зависящие от других вещей, составляющих их внешнюю причину.


 


1 См.: Ильенков Э.В. Идеальное // Философская энциклопедия. М., 1962. Т. 2.

2 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 18. С. 46.

3 См.: Грегори Р. Разумный глаз. М., 1972.


389


Иначе говоря, анализ шел в плоскости дво­якой абстракции, которая выражалась, с одной стороны, в изъятии сенсорных про­цессов из системе деятельности субъекта, а с другой — в изъятии чувственных об­разов из системы человеческого сознания. Сама идея системности объекта научного познания оставалась неразработанной.

В отличие от подхода, рассматривающе­го явления в их изолированности, систем­ный анализ сознания требует исследовать “образующие” сознания в их внутренних отношениях, порождаемых развитием форм связи субъекта с действительностью, и, значит, прежде всего со стороны той функции, которую каждое из них выполня­ет в процессах презентирования (представ­ленности) субъекту картины мира.

Чувственные содержания, взятые в си­стеме сознания, не открывают прямо сво­ей функции, субъективно она выражает­ся лишь косвенно — в безотчетном переживании “чувства реальности”. Одна­ко она тотчас обнаруживает себя, как только возникает нарушение или извра­щение рецепции внешних воздействий. Так как свидетельствующие об этом фак­ты имеют для психологии сознания прин­ципиальное значение, то я приведу неко­торые из них.

Очень яркое проявление функции чув­ственных образов в сознании реального мира мы наблюдали в исследовании вос­становления предметных действий у ране­ных минеров, полностью ослепших и одно­временно потерявших кисти обеих рук. Так как у них была произведена восстано­вительная хирургическая операция, свя­занная с массивным смещением мягких тканей предплечий, то они утрачивали также и возможность осязательного вос­приятия предметов руками (явление асим-болии). Оказалось, что при невозможнос­ти зрительного контроля эта функция у них не восстанавливалась, соответственно у них не восстанавливались и предметные ручные движения. В результате через не-


сколько месяцев после ранения у больных появлялись необычные жалобы: несмотря на ничем не затрудненное речевое обще­ние с окружающими и при полной сохран­ности умственных процессов, внешний пред­метный мир постепенно становился для них “исчезающим”. Хотя словесные понятия (значения слов) сохраняли у них свои ло­гические связи, они, однако, постепенно утрачивали свою предметную отнесен­ность. Возникала поистине трагическая картина разрушения у больных чувства реальности. "Я обо всем как читал, а не видел... Вещи от меня все дальше” — так описывает свое состояние один из ослеп­ших ампутантов. Он жалуется, что когда с ним здороваются, “то как будто и челове­ка нет”1.

Сходные явления потери чувства реаль­ности наблюдаются и у нормальных испы­туемых в условиях искусственной инвер­сии зрительных впечатлений. Еще в конце прошлого столетия М. Страттон в своих классических опытах с ношением специ­альных очков, переворачивающих изобра­жение на сетчатке, отмечал, что при этом возникает переживание нереальности вос­принимаемого мира2.

Требовалось понять суть тех качествен­ных перестроек зрительного образа, кото­рые открываются субъекту в виде пережи­вания нереальности зрительной картины. В дальнейшем были обнаружены такие особенности инвертированного зрения, как трудность идентификации знакомых пред­метов3 и особенно человеческих лиц4, его аконстантность5 и т. п.

Отсутствие прямой отнесенности инвер­тированного зрительного образа к объек­тивному предметному миру свидетельству­ет о том, что на уровне рефлектирующего сознания субъект способен дифференциро­вать восприятие реального мира и свое внутреннее феноменальное поле. Первое представлено сознательными “значимыми” образами, второе — собственно чувствен­ной тканью. Иначе говоря, чувственная


1 Леонтьев А. Н., Запорожец А. В. Восстановление движений. М., 1945. С. 75.

2 См. Stratton M. Some preliminary experiments in vision without inversion of the retinal image //
Psychological Review. 1897. № 4.

3 Cm. Gaffron M. Perceptual experience: an analysis of its relation to the external world through
internal processings // Psychology: A Study of a Science. 1963. Vol. 4.

4 Cm. Yin E. Looking an upside-down face // Journal of Experimental Psychology. 1969. Vol. 81 (1).

5 См.: Логвиненко А. Д., Столин В. В. Восприятие инверсии поля зрения // Эргономика: Труды
ВНИИТЭ. М., 1973. Вып. 6.

390


ткань образа может быть представлена в сознании двояко: либо как то, в чем су­ществует для субъекта предметное содер­жание (и это составляет обычное, "нормаль­ное" явление), либо сама по себе. В отличие от нормальных случаев, когда чувственная ткань и предметное содержание слиты меж­ду собой, их несовпадение обнаруживается либо в результате специально направлен­ной интроспекции1, либо в специальных экспериментальных условиях, особенно от­четливо в опытах с длительной адаптаци­ей к инвертированному зрению2. Сразу после надевания инвертирующих призм субъекту презентируется лишь чувствен­ная ткань зрительного образа, лишенная предметного содержания. Дело в том, что при восприятии мира через меняющие про­екцию оптические устройства видимые образы трансформируются в сторону их наибольшего правдоподобия; другими сло­вами, при адаптации к оптическим иска­жениям происходит не просто иное “деко­дирование” проекционного образа, а сложный процесс построения воспринима­емого предметного содержания, имеющего определенную предметную логику, отлич­ную от “проекционной логики” сетчаточ-ного образа. Поэтому невозможность вос­приятия предметного содержания в начале эксперимента с инверсией связана с тем, что в сознании субъекта образ представ­лен лишь его чувственной тканью. В даль­нейшем же перцептивная адаптация со­вершается как своеобразный процесс восстановления предметного содержания зрительного образа в его инвертированной чувственной ткани3.


Дата добавления: 2018-04-04; просмотров: 134; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!