ФрансинПроуз, «Голубой ангел»



 

Вспомните другие произведения литературы и кино, в которых, как и в романе Проуз, действие которых происходит в кампусе. Подумайте, какие проблемы являются общими, какие специфическими для американского и российского вуза. Что известно вам об американской системе образования? Что собой представляет Юстонский колледж как учебное заведение?

«Голубой ангел» – университетский роман. (См., напр., статью О. Анциферовой «Университетский роман» http://magazines.russ.ru/voplit/2008/4/an13.html). Какие еще произведения этой разновидности романа вам известны? Каковы общие признаки университетского романа, какими могут быть его варианты? Можно ли назвать университетский роман жанром? Почему университетский роман характерен для англосаксонской литературной традиции в большей степени, чем для других? Существует ли университетский роман в России?

Охарактеризуйте главного героя романа. Как проявляет себя Тед Свенсон в отношениях с коллегами, со студентами, с женой, с друзьями и знакомыми? Что является причиной напряженности в этих отношениях? Подумайте об эпизоде, в котором изображен обед в доме ректора.

Тед – писатель, преподающий в университете, «writer (artist) inresidence». Найдите информацию об этой практике, подумайте о ее смысле.

Преподает Тед «creativewriting». Подумайте, каким мог бы быть перевод этого выражения на русский язык. Каково назначение подобных курсов? Можно ли научить писать художественную прозу? Может ли быть подобный курс полезным или ценным? Прокомментируйте фрагмент (Приложение 1).

«Голубой ангел» – литературный роман. В нем обсуждаются литературные произведения, изображены разные аспекты литературной жизни, от сочинения произведения до издания книги и ее критического обсуждения. Подумайте о включенных в роман фрагментах произведений, написанных студентами Свенсона и об обсуждениях этих произведений на занятиях. Какова направленность пародии в романе Проуз?

Как связаны роман Анджелы и роман с Анджелой? В чем смысл отсылки к фильму фон Штернберга 1930 года с Марлен Дитрих и Эмилем Яннингсом и к роману Генриха Манна, по которому был снят фильм. Прочитайте эссе Бориса Парамонова «Грязные ангелы искусства» http://www.svoboda.org/a/24202915.html Как объясняет критик творческий застой Свенсона, перипетии его отношений с Анджелой, логику ее поведения? Что вы думаете о его выводах?

Одна из ключевых сцен романа – «суд» над Свенсоном. После 2000 года произошло немало реальных судебных процессов, в ходе которых известным деятелям медии, искусства, политики предъявлялись обвинения, аналогичные тем, которые предъявлялись Свенсону. С другой стороны, Проуз, конечно, опирается на традицию изображения судебного заседания в литературе (Достоевский, Толстой, Камю и т.д.). Подумайте об этом историческом и литературном контексте романа. Как связаны в книге Проуз темы искусства и политической корректности?

На протяжении по крайней мере последнего полустолетия классический университет подвергается острой критике. Так, недовольство университетом было одной из причин восстания в Париже в мае 1968. Познакомьтесь с основными положениями критики университета и университетского дискурса, подумайте о ее философских, психологических, политических аспектах. См., например, очень содержательную рецензию Бориса Дубина на книгу Пьера Машереhttp://www.nlobooks.ru/node/3804, книгу Пьера Бурдье и Жана-Клода Пассрона «Воспроизводство» статью Бурдье «Университетская докса» http://bourdieu.name/content/universitetskaja-doksa-i-tvorchestvo-protiv-sholasticheskih-delenij, книгу Билла Ридингса «Университет в руинах» и отзывы на них, подборку материалов http://magazines.russ.ru/oz/2003/6. Оцените, в связи с этим, образ университета вроманеПроуз, педагогические и методические основания работы Теда Свенсона.

Соберите материалы о творчестве и взглядах ФрансинПроуз, отметьте наиболее интересные моменты. В 2008/2009 году Проуз была президентом Американского ПЕН-Центра; узнайте, что это за организация. Позиция Проуз по поводу присуждения CharlieHebdoв 2015 году приза Американского ПЕН-Центра вызвала критику. Разберитесь в этом вопросе.

Подумайте, какой смысл может иметь определение книги ФрансинПроуз как «женского романа»? Можно ли в его проблематике увидеть особый «феминистский» аспект?

 

 

Приложение 1

Свенсон взлетает вверх по лестнице. Настроение у него самое бодрое, от обычных тоски и подавленности не осталось и следа. Не так уж и противно преподавать, если есть хоть один студент, которому его слова могут пойти на пользу, который хотя бы в состоянии понять, что он говорит.

Через два дня после того, как он прочел рукопись, Свенсон позвонил Анджеле Арго. Но сначала долго решал, когда позвонить, что говорить и вообще нужно ли это. Порыв у него правильный – альтруистический и великодушный. Он редко приходит в искренний восторг. Кроме того, Свенсон боялся: а вдруг он чрезмерной похвалой смутит Анджелу и она откажется от своих экспериментов.

В конце концов на третий день вечером он позвонил ей из дому. К удивлению своему, он услышал, как автоответчик Анджелы нежно напевает голосом Роберта Джонсона «Ты лучше посиди со мной на кухне, видишь – собирается дождь». Затем раздался голос Анджелы: «Если хотите, оставьте свое сообщение. Дождитесь…» Длинный гудок. Он забыл, что собирался сказать, хотел уже повесить трубку, но пробормотал все-таки что-то маловразумительное – мол, первая глава ему действительно понравилась, и если она не рвется обсуждать ее в классе, пускай продолжает работать, можно будет поговорить и на консультации. Его прервали короткие гудки. Пленка кончилась кстати, не то он бы не удержался и сказал, что ему до чертиков не хочется слушать, как ее однокашники будут ей советовать, чем «улучшить» текст.

Повесив трубку, он понял, насколько осложнил себе жизнь. Теперь придется обзванивать всех остальных – искать рассказ для обсуждения, потом делать ксероксы, раздавать их всем. Рут Мерло, святая женщина, секретарша кафедры, увидела, что он бродит с растерянным видом по университету, и – о ангел! – предложила взять это на себя.

Итак, сегодня, если он ничего не перепутал, они разбирают рассказ Барби из Бэк-Бея. Пардон, КортниЭлкотт. Он спрашивал Кортни, не родственница ли она Луизы Мэй, но она такой не знает.

Настал черед Кортни: теперь ее свяжут, засунут в рот кляп и будут у нее на глазах расчленять ее дитятко. Свенсон, как всегда, начинает отождествлять себя с тем студентом, чей рассказ разбирают. Он всегда старается подать знак приговоренному – подмигнуть, кивнуть. Вот он и ищет глазами Кортни, но взгляд его упирается в Анджелу Арго, которая судорожно роется в своем рюкзачке. Как этому вертлявому хорьку удалось создать текст, лежащий – Свенсон проверяет, на месте ли он – у него в портфеле. С виду и не скажешь, что эта девица способна на такие синтаксически сложные предложения, что это она написала пронзительную сцену в курятнике.

Студенты наконец угомонились, и Свенсон говорит:

– Полагаю, все успели прочитать рассказ Кортни? – Это почему-то вызывает оживление. – По какому поводу веселье? – спрашивает Свенсон.

– Мы его не получили, – объясняет Карлос. – Кортни всех обломала.

Кортни одной рукой нервно проводит по лицу, а другой теребит медальон – оскалившийся серебряный бульдог, висящий на толстой цепи.

– У меня все экземпляры с собой, – говорит она голосом мультяшной мышки, прикрыв рот ладонью с трехсантиметровыми перламутровыми ноготками. – Я просто положила их в сумку и забыла раздать.

– Наверное, Кортни не хотелось, чтобы ее рассказ обсуждали, – говорит великодушная Нэнси.

– Надо было отдать тексты Клэрис, – говорит Макиша, и с ее логикой не поспоришь. – Тогда все бы их уже получили.

– Они у меня с собой, – повторяет Кортни. – Можно и сейчас прочитать. Рассказ короткий.

– Пусть Кортни сама нам его прочитает, – предлагает Мег. – А мы будем следить по тексту.

А Свенсону что сказать? Не позволю я Кортни читать вслух этот идиотский рассказ, не желаю такого терпеть и вам не советую?

– Кортни?

– Я согласна. – Кортни всегда разговаривает так, будто у нее во рту жвачка.

Ничего не поделаешь. Свенсон берет один экземпляр, остальные передает дальше.

– Что ж, спасибо, Кортни. За то, что нас выручила и спасла семинар.

Кортни делает глубокий вдох.

– Мне этот рассказ нравится. Это первая вещь из всего мной написанного, про которую я подумала: вот ведь хорошо получилось.

– Уверен, что и нам он понравится. – Господи помилуй, молча молится Свенсон. Как ведь скверно может все обернуться.

– Называется он "Первый поцелуй. Городской блюз ", – говорит Кортни.

– Так это же два названия, – говорит Макиша.

Кортни ее реплику игнорирует и начинает читать.

 

Летняя жара опустилась на раскаленную улицу, дышать было невозможно, особенно Лидии Санчес. Лидия сидела на грязных замусоренных ступеньках многоквартирного кирпичного дома и смотрела на детишек, возившихся в луже воды, натекшей из сломанного пожарного крана. Еще вчера она была такой же, как эти дети. Но теперь все изменилось.

Лидии было очень плохо. Утром она накричала на мать и ударила младшего братишку, отчего ей стало еще хуже. Она привыкла к городским улицам, по которым разгуливали преступники и наркоманы, и всегда держалась в стороне. Но теперь все было по-другому.

 

Кортни, похоже, долго трудилась над началом. Но дальше огрехи в грамматике и синтаксисе просто мешали следить за сюжетом. Говорилось в нем о Лидии, у которой возникло «серьезное чувство» к «красавцу парню» по имени Хуан, который был членом «крутой городской банды», называвшейся «Латиносдьяблос». Хуан хотел, чтобы Лидия вошла в «женский отряд» банды. Он пришел к ней и поцеловал ее, сидевшую в задумчивости среди «грязи и мусора, так похожего на человеческие отбросы, которыми было завалено все вокруг. Но это… это был ее первый поцелуй. И для Лидии он значил многое».

Хуан почти что уговорил Лидию пройти «суровый обряд инициации», после которого она бы стала настоящей «Латинадьябла». Но тут мать рассказала ей, что одного ребенка, «чудесную маленькую девочку», которую Лидия сама нянчила, убили – ее настигла случайная пуля во время уличной перестрелки. Кто это сделал? Конечно же «Дьяблос».

Кортни вздыхает с облегчением – читка близится к концу – и торжественно переходит к развязке.

 

И в этот момент Лидия поняла, что никогда не сможет жить в мире Хуана. Она не сможет любить человека, который в таком замешан. Однако ей нелегко будет сказать Хуану, что она отвергает его. И сумеет ли она? Найдет ли в себе силы? Лидия и сама не знает точно. Во всяком случае, пока.

 

На этом все. Конец рассказа. Больше она не написала ничего. Студенты дочитывают текст, и у Свенсона есть несколько секунд, чтобы придумать, что сказать, как вести обсуждение этой душераздирающей полуграмотной белиберды, именно что душераздирающей, поскольку, как он понимает, в опусе отражены лучшие душевные качества Кортни.

Он отказывается это принимать. Его преподавательский долг – отказаться принять такое. Кортниспособна на большее. Чертовски жаль, что здешние правила не позволяют ему высказаться напрямик. Боже упаси посоветовать Кортни или любому другому ученику все порвать и начать заново, хотя именно так и поступают настоящие писатели, и сам он десятки раз отправлял в корзину рассказы и даже начало романа.

И вот теперь они все смотрят на него с тем же выражением ужаса, которое, он подозревает, прочитывается и на его лице. Или им рассказ понравился и они настолько взволнованы, что не могут подобрать слова? Да, конечно, и ему свойственно ошибаться… Он молча смотрит на класс, а затем говорит:

– Хорошо уже и то, что здесь никто не вступает в интимные отношения с животными.

– Да по сравнению с этим, – говорит Макиша, – история про курицу была гениальной. Опять эта расистская блевотина! Ну да, как встретишь на улице темнокожего, наверняка – либо бандит, убивающий невинных деток, либо наркоман. Как она называет братьев? «Человеческими отбросами»?

– Посдержаннее, Макиша, – говорит Свенсон. – Мы к этому еще вернемся. Обычно обсуждение мы начинаем с того, что нам в рассказе понравилось.

Он ждет невозможного, но тут вскидывает руку Анджела.

– Мне понравилось название «Латиносдьяблос». И еще – «Латинадьябла», похоже на «Леди Годива». Отличное название для банды.

Анджела выглядит как-то по-новому – увереннее, спокойнее. Будто замедлились психические реакции – ничего резкого, порывистого, словно кто-то положил ей руку на плечо, и она, угомонившись, притихла. Неужели все это из-за сообщения, которое оставил на ее автоответчике Свенсон?

– А «дьябла» – это испанское слово? – спрашивает Клэрис. – Бывает дьявол женского рода? – Свенсон порой не может понять, что Клэрис делает в Юстоне.

– Спорим, нет? – говорит Мег. – Они бы нам никогда такой власти не дали. Даже у дьявола должен быть член.

Свенсон укоризненно качает головой. Студенты сочувственно хихикают.

– Надо подумать, – говорит Карлос. – Вы же знаете, мои предки с Доминики. Мне насчет diabla ничего не известно. Есть слово bruja. Это что-то вроде колдуньи. По-моему, не совсем то.

– Можно заменить на Latinbrujos, – воодушевляется Анджела. – И на Brujaslatina. Тоже хорошо.

Макиша говорит:

– Ну как, мы закончили обсуждать то, что понравилось? Я опять хочу сказать гадость.

– Разве закончили? – спрашивает Свенсон. – Друзья, кто хочет рассказать о том, что ему понравилось в рассказе Кортни? – Кортни сидит, уставившись в стену. – По-моему, была предпринята попытка коснуться серьезных социальных проблем. Это кто-нибудь заметил?

Молчание. Высказываться никто не хочет. Среди его учеников идиотов нет.

– Ну что ж, – вздыхает Свенсон. – Прошу вас, Макиша.

– Знаете, по-моему, это тот самый случай, когда человек пишет о том, в чем ни хрена не понимает. Ты-то сама, Кортни, где росла? Небось, в каком-нибудь бостонском особнячке? А прикидываешься, будто знаешь, что творится в душе этой девчонки, когда она торчит там, на улице.

А Макиша где выросла? Кажется, в Дартмуте, вспоминает Свенсон. Однако умеет в нужный момент перейти на сленг «братьев и сестер», чем с успехом и пользуется.

– Макиша, – говорит Свенсон, – вы полагаете, невозможно вообразить того, чего сами не испытали?

– Я этого не говорила, – отвечает она. – Я просто считаю, что есть вещи, которых ты вообразить не можешь, да просто права не имеешь, если ты…

– Это не так, Макиша! – перебивает ее Анджела. – Вообразить можно что угодно, если, конечно, постараться. Ну вот Флобер, он же не был женщиной, а читаешь «Госпожу Бовари» и поражаешься тому, сколько он про женщин знал. Кафка не был насекомым. Люди пишут исторические романы про те времена, когда их еще на свете не было…

Карлос принимает пас и продолжает:

– Научную фантастику тоже не инопланетяне пишут.

– Анджела и Карлос правы, – говорит Свенсон. – Если работаешь с полной отдачей, то можешь влезть в чью угодно шкуру. Вне зависимости от ее цвета. – Он что, действительно в это верит? В настоящий момент, пожалуй, да.

– Ну да, – соглашается Кортни. – И я так считаю. Почему мне нельзя писать о черной сестре, если мне хочется?

Так, немедленно отступаем. Что-то не заладилось: похоже, Кортни приняла его слова в защиту воображения за одобрение своего рассказа. Хуже того, заговорив, Кортни нарушила главное правило обсуждения.

– Хо-ро-шо-оо, – тянет нараспев Свенсон. Кортни он решает оставить на произвол судьбы. – Вопрос в том, справилась ли с этим Кортни. Ваше мнение?

– Меня ее текст не убедил, – говорит Клэрис. – И Лидия, и ее приятель получились какие-то… абстрактные. Это могли быть любая девушка, любой парень, любая улица…

– Браво, Клэрис! – одобрительно кивает Свенсон. – Вы снова ухватили суть. И как же Кортни это исправить? Как заставить нас поверить, что Лидия и Хуан – конкретные молодые люди с конкретной улицы, а не абстракции? Что они не безликие?

– О, безликие! – подхватывает Макиша. – В том-то и дело. У этих убогих типов словно нет лиц.

– Так что же делать? – интересуется Свенсон.

– Дать описание внешности? – предлагает Дэнни.

– Рассказать про город, где все происходит? – подает голос Нэнси.

– Не помешает, – соглашается Свенсон.

– А может, нужно знать, откуда они родом? – говорит Карлос. – Кто они – мексиканцы, пуэрториканцы или полукровки, например с польскими корнями? Я вам так скажу: здесь разница существенная.

– Наверняка, – говорит Свенсон. – Занятное предложение. Еще что?

– Пусть эти ребята как-нибудь выскажутся, – предлагает Макиша. – Мозги у них имеются? Личности они или нет?

– Интересно, – говорит Свенсон. – А как бы вы, Макиша, решили эту задачу?

Макиша не успевает ответить, потому что в разговор вступает Мег.

– Может, к концу рассказа героиня должна… задуматься о своем положении? О том, как притесняют… цветных женщин?

Повисает пауза. В это лезть не хочет никто.

– Нужны значимые детали, – говорит наконец Анджела.

Благослови тебя Господь, думает Свенсон.

– Да? Какие, например? – интересуется Кортни, и в голосе ее слышны нотки раздражения: девушка из рода Элкоттов не привыкла получать указания от панков вроде Анджелы.

– «Грязные», «замусоренные» – таких эпитетов для улицы недостаточно. – Анджела свернула листы с рассказом в трубочку и размахивает ей как кистью, которой собирается живописать квартал, в котором обитает Лидия Санчес. – Почему это именно ее дом, ее лестница? Да поставь там… ну хотя бы «лондромат» [1]. Или винную лавку.

– Бананами пусть торгуют! – предлагает Клэрис.

– Почему бананами? – вмешивается Карлос. – Лучше жареными свиными ушками. И запах прогорклого масла заползает во все окна.

– А у этого придурка бандита пусть будет вся грудь в татуировках, – говорит Дэнни.

– «Рожденный проиграть», – кисло шутит Джонелл.

– Ни один латино такой татуировки не сделает, – говорит Карлос. – Нет, там будет Mama. MiVidaLoca. MiAmor[2] и тому подобное.

– Вы что хотите сказать? – спрашивает Кортни. – Мне что, надо этнографическое исследование проводить?

– Нет, – говорит Анджела. – Закрой глаза. Сосредоточься и постарайся увидеть эту улицу, девушку, ее приятеля. Ну, словно тебе сон про них снится. А потом запиши, что увидела.

Да, главу романа Анджела написала сама. Почему Свенсон в это сразу не поверил?

– Ну хорошо, – говорит Кортни. – Это я могу сделать.

Да не можешь ты, думает Свенсон. Героиня Кортни будет как Натали Вуд в «Вестсайдской истории». Кортни дали наказ – поверить в то, что наблюдательность действительно поможет оживить текст, что средствами языка можно заставить и деревяшку ходить и говорить. Свенсон и не надеется дать им большее. Вот сейчас все вместе они хоть что-то выдоили из убогого текста Кортни. Плюс к этому обошли стороной скользкий вопрос: возможно ли при помощи достовернейших деталей и красот стиля скрыть неуклюжесть самого сюжета про девушку, решившую не вступать в банду, по вине которой погиб ребенок. Об этом упоминать вовсе необязательно. Они совершили очередное чудо – вылечили смертельно больного, ограничившись косметической операцией.

– Подождите! – говорит Джонелл.

Свенсон и ждет, что Джонелл как всегда скажет: рассказ и так отличный, и не надо ничего переделывать. Почти в каждой группе есть такой вот добровольный блюститель интересов автора, который ведет себя очень активно, даже воинственно, но делает это не по доброте душевной, а лишь для того, чтобы свести на нет потраченные остальными время и силы.

– Вы даже не дали Кортни слова сказать в заключение, – заявляет Джонелл. – Может, она хочет спросить нас о чем-нибудь или еще что.

Обычно автор только благодарит класс. И все же эта заключительная реплика необходима.

– Прошу прощения, Кортни, – говорит Свенсон. – Хотите сказать что-нибудь напоследок?

– Спасибо, ребята, – говорит Кортни. – Теперь я знаю, что делать дальше.

Это звучит как заключительная молитва. А еще похоже на завершение собрания квакеров, когда все встают, пожимают друг другу руки и лица кругом такие теплые, озаренные Внутренним Светом. Свенсон, сам не зная почему, смотрит на Анджелу Арго. Они обмениваются взглядами, из которых ясно: Анджела останется после занятия обсудить свою главу.

– Эй, погодите! – восклицает он. – Не расходитесь! Чей рассказ разбираем на следующей неделе?

Карлос протягивает ему рукопись.

– Вот – правда, по-моему, это полный отстой.

– Очень в этом сомневаюсь, – говорит Свенсон. – Благодарю, дружище!

Боковым зрением Свенсон видит, что Анджела встает. Она что, уходить собирается? Неужели он ошибся и никакого безмолвного уговора не было?

– Анджела! – Голос Свенсона чуть дрожит. Карлос странно смотрит на него. – Раз уж мы заканчиваем раньше, можете задержаться, обсудим вашу рукопись.

– Я на это и рассчитывала, – отвечает Анджела. – Если вы не против… Я просто встала размяться. Но только если вам удобно, если у вас есть время. Я бы не хотела надоедать…

– Мне вполне удобно, – говорит Свенсон. – Я же сам предложил. Останемся здесь или перейдем ко мне в кабинет? – Собственно, кто здесь главный? Почему он ее спрашивает?

– Лучше в кабинет. Там обстановка другая, не то что здесь. Если вы не против. – Анджела говорит тихо, почти через силу.

– Тогда идемте. Всем остальным – до свидания, увидимся на следующей неделе.

 

Оказывается, это так странно – идти куда-то со студенткой. Даже когда стоишь на месте, разговор не клеится. А уж когда идешь – столько возникает неловких моментов: то случайно заденешь спутницу плечом, то решаешь, пропускать ее вперед или нет, слева идти или справа, только и думаешь о том, что ты преподаватель и это обязывает. Студент ли проявляет уважение и уступает дорогу преподавателю, или Свенсон на правах старшего должен придержать дверь и пропустить ученика? И зависит ли это от того, мужского пола ученик или женского?

Естественно, зависит. Идучи по двору с Анджелой, Свенсон кожей чувствует – вот придвинься он чуть ближе, и кто-нибудь обязательно доложит: шли и держались за руки. Хорошо еще, во дворе почти никого. Повезло, что занятие закончилось раньше – в перерывах здесь не протолкнешься, и со всеми знакомыми надо здороваться. Он поднимает глаза на огромные окна корпусов Клеймора, Теккерея, Комсток-холла – интересно, кто-нибудь его заметил?

Анджела говорит:

– У вас такое бывает: представишь, что за тобой кто-то следит, и так не по себе становится? Вроде ты идешь, а в это время какой-нибудь Ли Харви Освальд берет тебя на прицел. Ну, например, некий псих, которому вы поставили низший балл, а он…

– Можете не волноваться, – усмехается Свенсон. – За мой курс оценок нет – зачет или незачет.

– Это здорово, – улыбается в ответ Анджела.

Они идут слишком медленно. Темп должен задавать Свенсон. Но ноги у него невесть отчего словно деревянные. На прошлой неделе он, пока ждал Шерри в поликлинике, прочитал статью про женщину, с которой случился удар, а началось все с того, что ей стало казаться, будто она идет сквозь толщу воды. Женщина была моложе Свенсона.

– Очень интересное было занятие, – говорит Анджела.

– Спасибо.

– Случилось чудо. Это при том, что рассказ Кортни отстойный.

Студенты не должны говорить преподавателю, что рассказ их соученика отстойный. Существует студенческая солидарность; учитель – начальник, они – подчиненные. И профессиональная (родительская) обязанность учителя – не позволять ученикам (детям) говорить друг про друга гадости.

– Ого! – говорит Свенсон.

– Вы же сами прекрасно понимаете.

– У Кортни все еще получится. – Анджела что, его коллега, с которой он обсуждает возможности ученика? Кажется, Свенсону следует ей напомнить о правилах поведения.

 

 

Тема 5


Дата добавления: 2018-04-04; просмотров: 81;