НЕ ЧИСТЬ НАШИ ОБЪЕКТИВЫ, ГРУАД, — ЗАДЕЛАЙ ТРЕЩИНЫ В СОБСТВЕННОМ. 14 страница



— Не так‑то просто вытянуть из тебя эти слова, да? — задумчиво сказала она.

— Честность — худшая стратегия, — сурово сказал Джордж. — В детстве я был вундеркиндом, понимаешь? Ненормальным. Это было тяжело. Мне приходилось все время защищаться, и почему‑то я сделал ставку на честность. Рядом со мной всегда были мальчики постарше, поэтому я никогда не побеждал в драке. У меня оставался единственный шанс почувствовать своё превосходство или, скажем, не начать страдать комплексом неполноценности: быть самым честным придурком на планете Земля.

— Иными словами, ты не сможешь сказать «Я люблю тебя», пока на самом деле не полюбишь? — рассмеялась Стелла. Пожалуй, ты единственный мужчина во всей Америке с такого рода проблемой. Если бы ты побыл в женской шкуре, малыш, пусть ненадолго! Ты даже не представляешь, насколько лживы мужчины в своём большинстве.

— О, иногда я произносил эти слова. Когда они были хотя бы наполовину правдой. Но они всегда казались мне притворством, и я чувствовал, что женщина тоже это ощущает. На этот раз все получилось само собой, совершенно естественно, без усилий.

— Вот это хорошо, — улыбнулась Стелла. — И я не могу допустить, чтобы награда не нашла героя. — Её чёрное тело скользнуло вниз, и он любовался им, получая эстетическое наслаждение: чёрное на белом, словно Инь‑Ян или Священное Хао. Какой психоз представителей белой расы заставил их считать эту красоту уродством? Затем она сжала губами его пенис, и он почувствовал, что её слова развязали узел: в одну секунду он возбудился. Он закрыл глаза, наслаждаясь своим ощущением, затем снова их открыл, глядя на её причёску «афро», серьёзное смуглое лицо, собственный член, скользивший поршнем у неё во рту. — Я люблю тебя, — повторил он более уверенно. — О Господи, О Эрида, о девочка, девочка моя, я люблю тебя! — Он вновь закрыл глаза и позволил Роботу откликнуться на её ласки ритмичным движением таза. — О, стоп, — сказал он, — стоп, — подтягивая её к себе и переворачивая на спину, — вместе, — сказал он, ложась на неё сверху, — вместе. — Её глаза закрылись, когда он в неё вошёл, и затем снова на мгновение открылись, встретив его взгляд, полный глубокой нежности. — Я люблю тебя, Стелла, люблю, — и с самого начала зная, что ей не мешает его вес, он вдавливался в неё всем телом, не перенося часть веса в опору на руки, а обнимая её, прижимаясь животом к животу, грудью к груди, а её руки в ответ обнимали его и он слышал её голос: «Я тоже тебя люблю, о, я люблю тебя». Он покачивался в ритме её слов, и говорил ей «милая» и «любимая», а потом не было слов, был взрыв, и все его тело, а не только пенис, снова вспыхнуло светом, прошло через шандалу на другую сторону и погрузилось в долгий сон.

На следующее утро они со Стеллой снова трахались, безумно и радостно; они так много раз говорили друг другу «я люблю тебя», что это стало для него новой мантрой, и даже за завтраком они снова шептались. Его больше не беспокоила ни проблема Мэвис, ни проблема достижения полного просветления. Он с наслаждением уплетал яйца с беконом, которые казались ему вкуснее обычного, обменивался интимными и совершенно дурацкими шутками со Стеллой и пребывал в абсолютной гармонии с самим собой.

(Но девятью часами раньше, в «это же» время, индейцы, переодетые божествами‑качинами, собрались в центре Ораби, древнейшего города в Северной Америке, и начали исполнять неизвестный танец, поразивший заезжего антрополога. После опроса многочисленных стариков и старух из племени Мирных Людей — а именно так переводится индейское слово хопи, — антрополог узнал, что этот танец посвящён Той Женщине, Которая Никогда Не Меняться. Антрополог знал достаточно, чтобы не совершить ошибку и не перевести это имя по грамматическим правилам своего родного языка. Ведь оно символизировало важный аспект философии Времени индейцев хопи, имевшей много общего с философиями Времени Саймона Муна и Адама Вейсгаупта и ничего общего с тем, чему учат о времени студентов‑физиков (по крайней мере, на младших курсах). Ему рассказали, что необходимость в исполнении этого танца возникала всего четыре раза, и все четыре раза опасности подвергались многие миры; а сейчас, в момент величайшей опасности, наступил пятый раз. Антрополог, индус по имени Индол Рингх, быстро записывал в своём блокноте: «Параллели: четыре юги в Упанишадах, суданская легенда о Вагаду[29] и странные фантазии Марша об Атлантиде[30]. Это может быть грандиозно». Танец продолжался, монотонно били барабаны, а где‑то далеко Кармела внезапно бросило в пот…

А в Лос‑Анджелесе Джон Диллинджер спокойно зарядил револьвер, кинул его в портфель и надел на аккуратно причёсанные серебристо‑седые волосы панамскую шляпу. Он напевал песню из далёкой юности: «Под звон этих свадебных колоколов распадается моя старая банда…» Надеюсь, этот сутенёр там, где сказал Хагбард, — думал он; — до объявления военного положения у меня в запасе всего восемнадцать часов… «Прощайте навсегда, — мычал он, — старые друзья…»

Я увидел фнордов в тот самый день, когда услышал о пластиковом мартини. Позвольте мне высказаться предельно ясно и точно, поскольку многие люди в этом путешествии намеренно и упорно все запутывают: я не увидел бы, не смог бы увидеть фнордов, если бы Хагбард Челине не загипнотизировал меня предыдущей ночью на летающей тарелке.

Я был дома. Прочитав служебные записки Пат Уэлш и прослушав новую запись из Музея естествознания, я пополнял мою настенную коллекцию изображений Вашингтона‑Вейсгаупта несколькими новыми образцами, когда за окном зависла тарелка. Не стоит и говорить, что это не вызвало у меня особого удивления. Невзирая на инструкции ЭФО, от поездки в Чикаго я сохранил чуток АУМа. И принял его. После встречи с Дили‑Ламой, не говоря уже о Мала‑клипсе Старшем, и наблюдения за тем, как этот безбашенный Челине действительно разговаривал с гориллами, я предположил, что АУМ открыл в моем мозгу что‑то поистине оригинальное и моё сознание стало восприимчивым. Хотя, если честно, появление НЛО меня немного разочаровало; ведь их и без меня видело огромное множество людей, а я был готов к восприятию того, чего до меня никто не видел и даже не представлял.

Меня ждало ещё большее разочарование, когда на меня оказали «психическое воздействие» и «заглотнули» на борт, и вместо марсиан или разумных насекомых из Крабовидной туманности я увидел Хагбарда, Стеллу Марис и ещё несколько человек с «Лейфа Эриксона».

Слава Эриде, — сказал Хагбард.

Да здравствует Дискордия, — ответил я, дополняя, как положено, двойку тройкой, чтобы получилась пятёрка. — Что‑то случилось или вы просто хотите мне показать ваше последнее изобретение?

Внутри тарелки, как ни банально это звучит, было жутковато. Пространство казалось неевклидовым и полупрозрачным; меня не покидало ощущение, что я могу провалиться сквозь пол и удариться о землю. Потом мы полетели, и стало ещё хуже.

— Пусть тебя не смущает архитектура, — сказал Хагбард. — Это моя реализация синергической геометрии Баки Фуллера. Здесь все меньше, и намного твёрже, чем кажется. Отсюда не выпадешь, поверь мне.

— Значит, именно эта хреновина стоит за всеми сообщениями о летающих тарелках, начиная с 1947 года? — с любопытством спросил я.

— Не совсем так, — засмеялся Хагбард. — В сущности, это мистификация. Этот план разработало правительство Соединённых Штатов, причём это была одна из немногих его самостоятельных идей где‑то с середины первого срока президентства Рузвельта. Все остальные идеи правительству подбрасывали иллюминаты. Это как бы запасной туз в рукаве на случай непредвиденных обстоятельств в России и Китае.

— Привет, малыш, — нежно сказал я Стелле, памятуя о Сан‑Франциско. — Может быть, ты мне растолкуешь, о чем говорит Челине, без риторики и парадоксов?

— Государство существует благодаря страху перед внешней угрозой, — охотно начала Стелла. — Если людям нечего боятся, они могут понять, что им не нужна твёрдая государственная рука, которая все время залезает им в карманы. Поэтому, на случай, если России и Китаю придёт конец по каким‑то внутренним причинам, или они начнут между собой воевать и взорвут друг друга на хрен, или пострадают в результате каких‑нибудь неожиданных природных катаклизмов, то есть исчезнет внешняя угроза, в народе распространили миф о летающих тарелках. Если исчезнут земные враги, которыми можно пугать американский народ, миф о летающих тарелках сразу же изменится. Появятся «свидетельства» того, что тарелки прибыли с Марса и марсиане планируют вторжение на Землю и порабощение землян. Дошло?

— Поэтому, — дополнил Хагбард, — я построил эту маленькую штуковину и теперь могу путешествовать там, где мне хочется, без помех. Каждого, кто увидит этот летательный аппарат, будь то оператор радиолокационной установки с двадцатилетним стажем работы или старушка из провинции, правительство объявит жертвой самовнушения, поскольку ему известно, что такие аппараты пока не создавались. Я могу летать над такими городами, как Нью‑Йорк, над засекреченными военными объектами и вообще везде, где захочу. Здорово, да?

— Очень здорово, — сказал я. — Только не пойму, зачем ты меня сюда притащил?

— Тебе пора увидеть фнордов, — ответил он.

Потом я проснулся в своей постели, как оказалось, на следующее утро. В довольно скверном настроении я готовил себе завтрак, размышляя о том, видел ли я фнордов, чем бы они, черт побери, ни были, в те часы, которые он стёр из моего сознания, или же я увижу их, как только выйду на улицу. Должен признаться, что я представлял этих фнордов довольно страшными. Трехглазые твари с щупальцами, спасшиеся выходцы из Атлантиды, которые живут среди нас и выполняют мерзкую работу для иллюминатов, оставаясь невидимыми благодаря некоему защитному кокону. Эти мысли меня нервировали, поэтому я решил признать свои страхи и выглянуть из окна. Уж лучше сначала увидеть фнордов на расстоянии.

Ничего. Самые обычные сонные люди, спешащие к автобусным остановкам и к станции метро.

Это немного меня успокоило, поэтому я поставил на стол кофе с гренками и сходил в коридор за «Нью‑Йорк тайме». Я поймал по радио хорошую музыку Вивальди, сел за стол, взял поджаренный тост и начал просматривать первую страницу.

И тут я увидел фнордов.

В передовице освещалась очередная перебранка между Россией и США в Генеральной Ассамблее ООН, и после каждой процитированной фразы русского представителя я читал вполне отчётливое «Фнорд!» В другой статье рассказывалось о дебатах в Конгрессе по поводу выведения американских войск из Коста‑Рики; каждый из аргументов сенатора Бейкона сопровождался очередным «Фнорд!», Внизу страницы размещался анализ проблемы загрязнения окружающей среды, вынуждающего нью‑йоркцев покупать все больше газовых масок; чем тревожнее были химические факты, тем большим количеством фнордов они перемежались.

Вдруг я увидел устремлённый на меня взгляд Хагбарда и услышал его голос: «Твоё сердце бьётся ровно. Твоя адреналиновая железа невозмутима. Ты спокоен, абсолютно спокоен. Ты не паникуешь. Ты смотришь на фнорда и видишь его. Ты его не избегаешь и не пытаешься не замечать. Ты сохраняешь спокойствие и бесстрашно смотришь на него». А потом время пошло в обратную сторону, все дальше в прошлое: мой учитель в первом классе пишет на доске ФНОРД, пока на его столе вращается колесо‑спираль, вращается и вращается, и я слышу, как оно монотонно бубнит: ЕСЛИ ТЫ НЕ ВИДИШЬ ФНОРДА, ОН ТЕБЯ НЕ СЪЕСТ, НЕ ВИДЬ ФНОРДА, НЕ ВИДЬ ФНОРДА.Я снова заглянул в газету и опять увидел фнордов.

Я понял, что опередил на один шаг Павлова. Мой первый условный рефлекс сработал, когда я ощутил паническую реакцию (техническое название «синдром активации») при каждой встрече со словом «фнорд». Второй условный рефлекс сработал, когда я хотел забыть обо всем случившемся, включая само слово «фнорд», и ограничиться неким фоновым ощущением чего‑то необычного, не понимая почему. А третий шаг, конечно же, состоял в желании приписать этот страх газетным статьям, которые, впрочем, были‑таки достаточно ужасными.

Разумеется, любой контроль основан на страхе. Из‑за фнордов все люди постоянно живут в состоянии хронического стресса, страдают язвой желудка, приступами головокружения, ночными кошмарами, учащённым сердцебиением и другими симптомами избыточного выброса адреналина. Все моё левацкое презрение к соотечественникам рассеялось, я почувствовал к ним искреннюю жалость. Не удивительно, что бедняги верят во все, что им говорят; не жалуются, вдыхая грязный воздух перенаселённых городов; никогда не протестуют, пока их сыновей бессмысленно убивают на нескончаемых войнах; никогда не дают сдачи; никогда не бывают счастливы, эротичны, любопытны или по‑человечески эмоциональны; всю жизнь живут в узком туннеле реальности с ограниченным полем зрения; проходят мимо трущоб, не видя ни человеческого горя, которое в них обитает, ни потенциальной угрозы, которую эти трущобы представляют для их безопасности… Затем меня осенило, и я быстро посмотрел на рекламу. Так я и думал: ни одного фнорда. И это тоже часть хитроумного плана: только в потреблении, бесконечном потреблении можно спрятаться от расплывчатой угрозы со стороны невидимых фнордов.

По пути на работу я продолжал об этом думать. Интересно, если бы я показал фнорда любому человеку, которого Хагбард, в отличие от меня, не декондиционировал, что бы он сказал? Наверное, прочитал бы слово, стоявшее перед фнордом или после него. «Не это слово», — сказал бы я. А он вновь прочитал бы соседнее слово. Интересно, возросла бы их паника, если бы ощущение угрозы проникло в их сознание? Я предпочитал не экспериментировать; пробная прелюдия могла закончиться психотической фугой у испытуемого. В конце концов, кондиционирование начиналось ещё в начальной школе. Не удивительно, что нам так ненавистны первые учителя: у нас сохранилась смутная, замаскированная память о том, что они с нами делали, превращая нас в надёжных и преданных слуг иллюминатов.

Когда я пошёл к своему рабочему столу, Питер Джексон протянул мне листок бумаги.

— Что ты об этом думаешь? — спросил он, озадаченно насупив брови.

С листка на меня таращился старый добрый символ глаза в пирамиде. «Компания „Братья де Молэ“ приглашает Вас на премьерную дегустацию первого в мире пластикового голого мартини…», — сообщал текст. При внимательном рассмотрении глаз в треугольнике превратился в эллиптический ободок бокала для мартини, а зрачок глаза оказался плававшей в коктейле оливкой.

— Что это ещё за пластиковое голое мартини? — поинтересовался Питер Джексон. — И почему вообще нас приглашают на рекламную тусовку?

Джо снова взглянул на рисунок. Возможно, это совпадение. Но разве «совпадение» не то же самое, что «сихронистичность»?

— Наверное, я пойду, — сказал он. — А это что? — добавил он, увидев на столе яркий плакат.

— А, это прилагается к последнему альбому «Американской Медицинской Ассоциации», — сказал Питер. — Мне‑то плакат не нужен, но я подумал: вдруг тебе пригодится. Давно бы тебе пора выбросить этих твоих «Роллинг Стоунз». Мы живём в эпоху стремительных перемен. Человека, годами не снимающего со стены старые плакаты «стоунов», можно счесть и консерватором…

Фон плаката был угольно‑чёрным. На музыкантах были белые комбинезоны. Трое соединили вытянутые в стороны руки, образуя треугольник, а четвёртый, общепризнанный лидер группы по имени Вольфганг Зауре, стоял в центре со скрещёнными руками. Снимок был сделан сверху, так что видны были лишь четыре головы и вытянутые в стороны руки. Вид одной женщины и троих молодых мужчин с гладко выбритыми скуластыми лицами, «ёжиком» белокурых волос и ледяным взглядом голубых глаз показался Джо невероятно зловещим. Если бы нацисты победили в войне и Генрих Гиммлер сменил Гитлера на посту правителя Германской Империи, миром правили бы именно такие вот ребята. Да эти, собственно, почти что и правили, только в несколько ином смысле: став музыкальными кумирами после «Битлз» и «Роллинг Стоунз», они превратились в императоров молодёжи. Хотя повсюду царила мода на длинные волосы, эти ребята создали себе такой стерильно‑медицинский образ, как бы выражая протест против стиля «для всех».

Сам Вольфганг как‑то сказал: «Если тебе нужны внешние атрибуты твоей принадлежности, то ни о какой принадлежности не может быть и речи».

— Что‑то у меня от них мороз по коже, — сказал Джо.

— А что ты чувствовал, когда появились «Битлз»? — поинтересовался Питер.

Джо пожал плечами.

— От них меня тоже коробило. Они были такие безобразные и бесполые со своими стрижками, словно какие‑то… оборотни‑подростки. Но запросто гипнотизировали двенадцатилетних девочек.

Питер кивнул.

— Основная часть фанатов АМА ещё моложе. Так что лучше начинай к ним привыкать прямо сейчас. Это надолго.

— Слушай, Питер, давай‑ка вместе перекусим, — сказал Джо. — Потом мне нужно сделать кое‑какую работу, а в четыре я уйду на этот вечер пластикового мартини. Хотя нет, сначала я сниму со стены «Роллинг Стоунз» и повешу вместо них «Американскую Медицинскую Ассоциацию», а ты подержи мне пока стул.

Оказывается, «Братья де Молэ» не шутили. Мартини с оливками (или луковками, кому как нравилось) подавали в прозрачных пластиковых стаканчиках в форме обнажённых женских тел. Какая безвкусица, подумал Джо. Затем у него мелькнула мысль, что неплохо было бы внедриться в эту компанию, чтобы во все пластиковые голые мартини подлить порцию АУМа. Потом он вспомнил эмблему и подумал, что проникновение в компанию могло уже состояться. Вот только с чьей стороны?

В зале была красивая девушка яркой дальневосточной наружности. У неё были чёрные волосы, доходившие до поясницы, а когда она подняла руки, чтобы поправить украшение на голове, Джо с изумлением увидел в её подмышках густые чёрные волосы. Он знал, что у женщин этой расы обычно мало волос на теле. Возможно, у неё в роду были волосатые айну из Северной Японии? Он сам удивился, что волосы в подмышках могут так его взволновать, и подошёл к девушке пообщаться. Первым делом он заметил, что в центре её головной повязки красовалось золотое яблоко с буквой К. Джо обрадовался: «Она одна из НАС!» Нет, не зря он пришёл на эту вечеринку.

— Правда, дурацкая форма у этих стаканов с мартини? — начал Джо издалека.

— Почему? Вам неприятны обнажённые женщины?

— Да нет, просто эти сосуды имеют такое же отношение к обнажённым женщинам, как любой другой кусок пластмассы, — отозвался Джо. — Я имею в виду, что это дешёвка, свидетельствующая о полном отсутствии вкуса. Впрочем, вся американская индустрия — это не что иное, как огромный цирк шапито. Как вас зовут?

Чёрные глаза внимательно его оглядели.

— Мао Цзуси.

— Родственница?

— Нет. Моё имя по‑китайски означает «кошка». А его — нет. Его зовут Мао, а меня — Мао. — Джо был очарован её певучим бархатным голосом.

— Ну что ж, мисс Кошка, скажу вам, что вы — самая привлекательная женщина, которую я встречал в своей жизни.

Она не стала возражать против флирта, и вскоре они уже вели удивительно интересный разговор— содержание которого он так никогда и не вспомнил. Как не заметил и щепотку порошка, подсыпанного ею в его мартини. Просто начал чувствовать себя как‑то странно. Цзуси взяла его под руку и повела в гардероб. Они взяли верхнюю одежду, оделись, вышли на улицу и остановили такси. Сидя на заднем сиденье, они долго целовались. Она распахнула пальто, а он расстегнул молнию, на которой держался её наряд. Он дотронулся до её груди, погладил живот и уткнулся головой в чёрный треугольник волос. На ней не было белья. Используя своё пальто в качестве ширмы, загораживавшей их от водителя такси, она помогла Джо вытащить наружу его возбуждённый член. Сделав несколько быстрых проворных движений, она задрала повыше юбку, приподняла маленькую попку, соскользнула вниз и нанизала своё хорошо увлажнённое влагалище на его член. Оседлав Джо, она начала двигаться. Трахаться в такой позе было трудно и неудобно, но она оказалась настолько лёгкой и настолько хорошо удерживала равновесие, что без труда достигла сладостного оргазма. Шумно втянув воздух, она затаила дыхание, и по её телу пробежала сладкая дрожь. На долю секунды она откинула голову на его плечо, затем легко приподнялась и вращательными движениями таза довела до оргазма и Джо.


Дата добавления: 2018-02-28; просмотров: 150; Мы поможем в написании вашей работы!






Мы поможем в написании ваших работ!