Эффект К.Э.Циолковского 6 страница
«Запретить Циолковскому!» — как будто он был поджигателем, вором, разбойником! Запретить во что бы то ни стало. И для этих целей его обвиняли в том, что он вводит в заблуждение партию большевиков и советское правительство своими измышлениями о каких-то несуществующих науках — теориях ракет и звездоплавания. «Запретить! Запретить! Запретить!» — такие возгласы неслись в наркоматы, в Кремль в виде подметных писем, официальных докладов и рапортов. До чего же это была гнусная мышиная возня, направленная против Циолковского!
Однажды Константин Эдуардович пришел ко мне расстроенный: почта принесла ему сразу несколько оскорблений. Две редакции отказывали в публикации статей, и Наркомпрос отказал в содействии его исследованиям, основываясь на двух рецензиях, приложенных к отказу и анонимных.
— Прочтите эти рецензии, — сказал мне Константин Эдуардович, — и вы убедитесь, в какой мере они подлы. Тут не просто люди в шорах, а испуганная бездарь.
Профессор А. П. Соколов лишь в скромной мере мог быть сопричастен этому разряду людей. Может быть, он был даже в известной степени способным человеком, но шоры ему мешали. И он не старался их сорвать и растоптать, а носил всю жизнь. Он говорил:
— Опять вы, Александр Леонидович, занимаетесь не своим делом: ваша одобрительная статья о Циолковском создает в обществе научных деятелей крайне неблагоприятное впечатление. Солидаризируясь с Циолковским, вы тем самым роняете свое достоинство.
Приводимые мною доказательства в пользу высокой талантливости и исключительной научной прозорливости моего старого друга не имели никакого успеха. Меня журили, а то и просто разносили или — того хуже — поднимали на смех.
— Вот еще нового гения выдумали! Циолковский — гений! Неужели вы думаете, что его бредовые идеи о полете в ракете могут интересовать еще кого-либо, кроме психиатров? Ведь это же маньяк, параноик, десятилетиями повторяющий одну и ту же взбалмошную мысль об исследовании космического пространства с помощью ракет. Ну, знаете, милостивый государь Александр Леонидович, ведь это же не наука, а необоснованная фантазия, которой тешится Циолковский... и вы вместе с ним. Кажется, в психиатрии это называется «фоли ан дё».
Алексей Петрович считал, что К. Э. Циолковский в физике ничего не смыслит и не обладает знаниями для решения столь сложных вопросов, как полет ракеты в мировое пространство. Проф. А. П. Соколов, не отрицая в принципе возможность такого аппарата, категорически настаивал на своем убеждении, которое заключалось в том, что не Циолковскому браться за такие проблемы и что вообще еще не пришло время для этого в области техники. «А ракеты, — продолжал А. П. Соколов, — дело не новое, их умели запускать китайцы еще несколько тысяч лет назад. Так, спрашивается, при чем тут ваш Циолковский».
— А при том, — отвечал я, — что Константин Эдуардович уже около сорока лет вынашивает идею ракеты как снаряда для изучения межпланетного и космического пространства вообще и за эти долгие годы решил ряд трудных технических, физических и математических задач. Вы, Алексей Петрович, читали его работы в подлинниках или знаете их только по пересказам?
— Не читал и читать не буду, — раздраженно говорил Алексей Петрович, — достаточно того, что о них говорят специалисты. Они не очень-то соглашаются с Циолковским и возмущаются вашими статьями о нем и вашими выступлениями в широкой прессе. А вы, Александр Леонидович, наживаете себе врагов, мнение которых о ваших личных работах может иметь значение для всей вашей дальнейшей деятельности. Будьте осторожны!.. Вы уже восстановили против себя многих ученых вашими же собственными работами. Например, Михаила Николаевича Шатерникова да и еще кое-кого. Шатерников — ученик Сеченова. Теперь вы дополняете это недовольство еще в другой группе специалистов. В дальнейшем это не пройдет вам даром! Ваша дружба с Циолковским вам дорого обойдется, это как пить дать!
Кроме всего прочего, — продолжал он, — я должен вас еще предостеречь. Вы — научный деятель и предполагаете делать вашу карьеру в области науки, ну, скажем, биофизики, как выражается Лазарев, но ученая среда не прощает промахов. Ученая среда «карает» заблуждения, причем... иногда с помощью гильотины. Я говорю о вашем калужском приятеле Циолковском. Уже одно ваше общение с ним компрометирует вас. Допускаю, что он — хороший человек, но его писания о ракетах и прочее — это же ахинея, а не наука. Его имя может бросить тень на ваши биофизические работы, на ионизацию...
Могу вам, — после минутного молчания сказал он, — продемонстрировать еще один неслыханный шедевр. Мне принесли вот такую отпечатанную на машинке белиберду, распространяемую в Москве во множестве экземпляров. Вы увлекаетесь Циолковским и считаете его ученым, так прочтите же, до чего психопаты уже дошли.
И он передал мне маленький клочок бумаги, на котором значилось:
«Межпланетный сектор Ассоциации изобретателей-инвентистов (Тверская ул., 36) распространяет труд К. Э. Циолковского «Исследования мирового пространства реактивными приборами». В связи с созданием АИИСом первой выставки реактивных аппаратов изобретателей планеты Земля предполагается полет ракетобилистов А. Я. Федорова, Макса Валье и других на другие планеты».
— Ну как вам это нравится! Изобретатели-инвентисты. Они даже не знают, что инвентация по-латыни значит «изобретение». Изобретатели изобретений! Боже мой, до какого падения образованности мы дошли! Посмотрите на эту печать — там на эсперанто написана та же белиберда...
Опять мне пришлось сделать вид, что об этой организации и о выставке я ничего не знаю, иначе мне досталось бы крепко! Не сказал я Алексею Петровичу, что сам в разговоре с кем-то из этой ассоциации сказал, что изобретатели-инвентисты — тавтология, изобличающая безграмотность, недопустимую в серьезном деле и т. д. А. П. Соколов был недоволен всем этим потому, что я все же изучал действие аэроионов, т. е. как бы шел по его стопам, — и вдруг такой конфуз: полеты на другие планеты, которые он считал неосуществимыми и бессмысленными...
— А как вам нравится новый термин — «ракетобилисты»? Ведь это же ерунда! Автомобилисты, бициклисты, велосипедисты, стрекулисты! До каких диких крайностей доходят психопаты и их покровители!
Мне пришлось молчать и улыбаться, так как слово «ракетобилисты» было действительно смешным и звучало подобно слову «стрекулисты».
— Если я напишу и напечатаю о том, что я обедал на Марсе, а ужинал на Юпитере, то никто этому не поверит и за это меня в академики не изберут. А ведь творчество Циолковского, будем объективны, ничем не отличается от таких фантастических идей... Посудите сами...
— Трудно согласиться с вами, Алексей Петрович... Но ведь вы никогда не признавали того, что лежало вне ваших интересов. Будьте справедливы.
— Не могу признать того, что лежит вне моего понимания... Вне моих физических представлений. Да, кроме того, не блещет грамотностью.
— Представьте себе мое возмущение, — продолжал Алексей Петрович, — когда я узнал, что в большой аудитории нашего института состоится лекция Цандера, одного из последователей Циолковского. Подумайте только, добрались до университета, этого светоча русской науки, проникли в Физический институт, осквернили его... Да, впрочем, что у них может быть святого — у этих помешанных... Видите ли, на Земле им тесно, хотят загадить Космос, полететь на Луну, на Венеру, на Марс, к черту на рога... Когда я узнал о том, что в большой аудиторий нашего института состоится лекция Цандера, да еще на такую тему, как полет на Луну, — земля закачалась под ногами. Мне показалось, что я теряю сознание, дыхание перехватило, в глазах поплыли черные круги. В большой аудитории, где с высоты этой кафедры в благословенные годы читали лекции знаменитые русские физики, появились прожектеры и фантазеры, доказывающие возможность полета на Луну. Я поражен тем, что советская власть попустительствует взбалмошным идеям такого рода. Их надо строго проконтролировать, кто они, эти прожектеры, уж не немецкие ли разведчики-лазутчики? Да и фамилия у этого Цандера подозрительная, по-видимому, он немец чистой воды. А может быть, это тот же Цандер, который писал фарсы и комические оперетты... А?
— Сомневаюсь.
— Да, того Цандера еще в ваши студенческие годы хорошо знала молодежь, да и мы, грешные... Помнятся его превеселые штучки вроде «Девица-огонь», «Ночной флирт», «Она перефутрила». Помните?
— Нет, вспомнить не могу...
— Ну это, Александр Леонидович, напрасно... По-моему, лучше знать того веселого Цандера, чем полупомешанного инженера. Но вы ведь не можете поручиться, что это не одно и то же лицо? Он тогда писал комические, а теперь космические оперетты! Разница — в одной букве. Но может написать и косметические или космополитические... На все руки мастер. Такие тоже бывают...
— Нет, Алексей Петрович, — сказал я, — не думаю, чтобы Фридрих Артурович Цандер, которого я знаю столько лет, и знаю как крупнейшего специалиста по ракетным двигателям и ракетной технике вообще, занимался в то же время писанием фарсов и оперетт. Ведь времени не хватит. Я не представляю себе его сидящим за партитурой, но легко могу представить за сборкой или огневой пробой ракетного двигателя...
— Спорить об этих двух Цандерах не стоит, — спокойно произнес А. П. Соколов. — Ясно лишь одно: звездоплавание, как выражается ваш друг Циолковский, это не наука, даже не научная фантазия, а нечто значительно более скверное...
— Вы, Алексей Петрович, беспощадны...
— Мне кажется, что я просто объективен...
— Вы не допускаете прогресса в технике?
— Такого прогресса, о котором мечтает Циолковский, я действительно не допускаю и сомневаюсь в его необходимости для человечества. Пройдут тысячелетия — тогда совсем другое дело, а сейчас, кроме беды, такой прогресс ничего не принесет.
— Значит, — настаивал я, — можно считать, что Циолковский обогнал научную мысль на тысячелетия.
— Ну, это ровно ничего не значит. Это значит только, что в наше время люди могут беспрепятственно развивать бредовые идеи, идущие вразрез с наукой и обществом. Вспомните писание одного гражданина, который предлагал разрушить брак, семью, сделать жен общими, создать усовершенствованные публичные дома, а детей воспитывать вне семьи, в специальных учреждениях... Все это близкие вещи...
Зайдя как-то к Алексею Петровичу, я застал его в крайне болезненном и раздраженном состоянии...
— Вот, полюбуйтесь делами рук своих, — сказал он, с трудом поднимаясь с кресла. — Какой-то А. Ивановский в «Красной ниве» — вот она, посмотрите, — пишет об авиации будущего и возносит Циолковского до гения. Вы подумайте только о великом невежестве: Циолковский — гений! Ознакомьтесь с этой статьей обязательно... Сейчас я вам прочитаю одну фразу, которой, однако, достаточно, чтобы иметь суждение по этому вопросу: «Приоритет этой замечательной идеи принадлежит, несомненно, русской науке!» Ну, можно ли так клеветать на русскую науку? Выживший из ума (если только у него был когда-либо ум) старик делает себе славу руками недоношенных младенцев. Позор!
Я чувствовал, что краснею. Эта статья действительно была делом моих рук. Я написал ее, но просил подписать этим именем, так как нападки на меня и вместе с тем на мои работы резко увеличились в академических сферах. Я взял «Красную ниву» (№ 37) и стал читать, чтобы рассеять подозрения в моем авторстве.
Осторожность Алексея Петровича была исключительной. Он шагу не делал без того, чтобы не взвесить все окружающие обстоятельства. Так шагают слепые, ощупывая свой путь палкой. По-видимому, он действительно был слеп, всю жизнь был незрячим.
— Знакомы ли вы с работами Иринарха Полихрониевича Скворцова и с опытами Ивана Ивановича Кияницына? Не правда ли, эти работы очень интересны? — как-то раз спросил я его.
— Да, — ответил Алексей Петрович, — интересны. С ними я познакомился благодаря вашему любезному указанию, полученному мною через Михаила Сергеевича, но должен вас предупредить: переносить их высказывания на ионизацию не следует, и я не рекомендую вам это делать. Опыты Кияницына и Скворцова, вернее, фантазии Скворцова совершенно забыты, и к ним возвращаться — значит ворошить прах... Это не выгодно ни мне, ни вам. О работах этих авторов у научной общественности сложилось крайне отрицательное мнение. Если вы заговорите о них, такое же отрицательное отношение возникнет и к вашим работам. Я рекомендую вам быть осторожным, крайне осторожным. Пока живы Шатерников, Павлов и другие биологи и физиологи, высказавшие в свое время отрицательное мнение об этих работах, я думаю, что говорить о них — это значит не считаться с авторитетом наиболее видных специалистов. Воздержитесь от поспешного отыскания себе научных предков. Благоразумие требует взять в первоисточники иностранных ученых, политически нейтральных, вроде Ашкинасса, Каспари, Пикарда. Так поступаю я. Имеется еще и другой веский аргумент, говорящий о необходимости замалчивать эти имена... Кто может поручиться, что тот же Скворцов или Кияницын не были в лагере контрреволюционеров или в белой эмиграции, где-нибудь у Скоропадского... О них я ничего не знаю и потому предпочитал молчать, несмотря на некоторые допустимые их заслуги в области ионизации и атмосферного электричества. В наш век осторожность, я сказал бы, сугубая осторожность помогает нам — и мне и вам — прожить еще несколько лет спокойно. Все мы ходим под Богом, а потому слегка погрешить против истины менее опасно, чем подобно рыбе проглотить червяка с крючком и попасть в уху рыболову. А рыболовами теперь полны все дома...
Очень удивили меня слова Алексея Петровича, но, к великому сожалению, в них было немало истины. Это заставило меня призадуматься. Кем стали теперь, после революции, Кияницын и Скворцов и какова степень их лояльности? Кто мне мог об этом сообщить с полной достоверностью? Никто... Следовательно, предостережение Алексея Петровича имело основания, скажем трусливые и шаткие, но все же далеко не маловажные для нашей испуганной и трепетной жизни. Слова Алексея Петровича показались мне искренними, и я тогда решил временно воздержаться от упоминания указанных русских авторов. Благоразумие и осторожность — вот девиз трусливых натур, которым не суждено стать героями ни комедий, ни драм! Это было «мелко», но зато избавляло от излишних неприятностей, столь многочисленных в ту эпоху даже без всяких к тому оснований. По-видимому, я был сильно напуган словами А. П. Соколова и, откровенно говоря, струсил, выжидая подходящего случая, чтобы все же отдать кесарю кесарево.
Проф. А. П. Соколов был одним из явных недоброжелателей К. Э. Циолковского. Так же он относился ко мне, но очень хорошо скрывал свое отношение под маской лояльности, и я, по неопытности, верил ему.
Новый 1927 год я встречал у профессора А. П. Соколова и его жены. В 12 часов ночи Алексей Петрович провозгласил здравицу за русскую науку, ее молодого представителя и за аэроионы. Тут Алексей Петрович впервые принял слово «аэроионы» в знак своей капитуляции и признания заслуг за моими исследованиями. Пожалуй, в тот момент я так и думал. Но так ли это было на самом деле? Я верил людям и не допускал того, что старый человек может играть роль двуликого Януса. И до сих нор возможность этой двойственности А. П. Соколова пугает меня своей ужасающей ненужностью, почти неправдоподобностью.
Более всего удивляет и поражает меня до сих пор один его поступок — в высшей степени странный. В то время, когда он поднимал бокал за автора этих строк, именно в 12 часов ночи на первое января 1927 года, в соседней комнате в ящике письменного стола лежало его заявочное удостоверение № 2867 на примененную мною же впервые электрическую аппаратуру! Не знаю даже, каким именем назвать этот необъяснимый, мягко выражаясь, поступок... Старческим безрассудством при невероятном упорстве?.. Ибо все же профессор Соколов и в своем заявлении предлагал лечить человека положительными аэроионами, а отрицательные отводить к земле. У меня имеется фотокопия страницы из «Журнала Комитета по делам изобретений ВСНХ СССР» за 5 января 1927 года с отрицательным отзывом эксперта Ф. Н. Тавилдарова, подписанным 28 февраля В. Эвальдом, А. Парай-Кошицем и Н. Грузовым. Но то, что хотел запатентовать профессор физики Московского университета А. П. Соколов, было уже непатентоспособно с середины 18 века. В этом случае добропорядочность совсем покинула старого профессора. Зачем нужно было так лицемерить под Новый год, а самому продолжать ту же мышиную возню? На что рассчитывал старый человек? На то, что если неправое дело его провалится, то архивы навсегда скроют его нечистоплотность? Провалилась не только эта заявка, но в 1931 или 1932 году по моей просьбе была снята фотокопия с его заявки... и все стало ясно.
Жена А. П. Соколова, женщина мещанского типа, умела готовить котлеты и разливать чай, но в наших разговорах она не участвовала. По ее виду и молчаливости я заключил, что она была только экономкой. Сам Алексей Петрович мне сказал:
— Пусть получает пенсию после моей смерти — она много ухаживала за мною во время моих болезней.
— Это гуманно, — сказал я.
Да и что другое я мог сказать? Человеку надо платить кто чем может. «Жена-экономка, и в этом состоит брак,— подумал я по молодости лет, — какой ужас!»
По крайней мере эта женщина не вмешивалась в наши разговоры и чинно сидела за столом, угощая гостя. Однако глаза ее как-то странно бегали по сторонам, она внимательно прислушивалась к разговорам, не перебивая и стараясь что-то запомнить. Только однажды она сказала, обращаясь к Алексею Петровичу:
— Ведь это ваши работы!
— Нет, — строго ответил он, — речь идет об опытах Александра Леонидовича, а я написал обзорные статьи. Это надо различать.
— А, — ответила она, — понимаю...
Только позже выяснилось, что она ничего не поняла.
В конце концов никаких обещанных опытов П. П. Тутышкиным организовано не было, да и Алексей Петрович стал часто прихварывать. При всякой возможности я навещал его, и между нами установились как будто бы хорошие отношения, из холодно-официальных они перешли как бы в дружественные. Алексей Петрович уже не мог выходить из своей квартиры. Зима 1927/1928 года была очень тяжелой для него: все болезни сразу напали, он уже не в силах был с ними совладать и 28 марта 1928 года скончался.
Хоронили его торжественно. В актовом зале университета собрались некоторые его ученики и сослуживцы, в том числе профессор В. К. Аркадьев, профессор А. А. Глаголева-Аркадьева, автор этих строк и другие. Краткую надгробную речь произнес ректор университета А. Я. Вышинский. Он говорил о том, что хотя профессор Соколов был в свое время сподвижником Кассо и ярым реакционером, но он прослужил в Московском университете более полувека, и университет не может не отдать ему должное... «Тут, — начал свою речь Вышинский, — лежит труп, который и при жизни был трупом». Это было кратко и вразумительно. Процессия двинулась к Донскому монастырю, где в крематории предстояло сжечь тело Алексея Петровича.
[ Вышинский Андрей Януарьевич (1883—1954) — государственный и партийный деятель. В 1925—1931 гг. — ректор МГУ, член коллегии Наркомпроса РСФСР, с 1933 г. — заместитель прокурора, в 1935—1939 гг. — прокурор СССР. В 1939—1944 гг. — заместитель Председателя Совета Народных Комиссаров СССР, одновременно в 1949—1953 гг. — министр иностранных дел и постоянный представитель СССР в ООН.]
На другой день по долгу знакомства я навестил вдову Алексея Петровича. Повсюду был беспорядок, лежали смятые бумажки, обрывки рукописей, стопки оттисков валялись около печки в кухне, подготовленные к сожжению за «ненадобностью». Смерть закончила свое дело: она сметала последние следы ушедшего человека.
И в последний раз мне пришлось столкнуться с грязными руками статского советника. Летом 1931 года меня повесткой пригласили в Народный комиссариат внутренних дел СССР. Без излишней самонадеянности и соблюдая правду, нужно сказать, что это путешествие на Лубянку не доставило мне особого удовольствия. Однако надо было явиться, и притом в точно указанное время. Я явился. Молодой человек приятной наружности, после того как предложил мне сесть в кресло и закурить, сказал:
— Вы, конечно, помните, что одиннадцатого апреля этого года во всех газетах было опубликовано постановление Советского правительства о ваших работах в области аэроионизации и вы были премированы?
— Конечно....
— Так вот, нас интересует, какое отношение имеет вдова профессора Соколова к этим вашим работам?
— Никакого.
— А покойный профессор Соколов?
— Тоже решительно никакого.
— В таком случае объясните мне, на каком основании эта вдова требует своим письмом в правительство, чтобы вы отдали премию ей, так как область ионизации — привилегия покойного Соколова? С ней солидаризируется некий Архангельский Михаил Сергеевич, родственник профессора Соколова из Калуги. Что вы можете сказать об этом?
Мне пришлось подробно рассказать все то, что я знал о попытках Михаила Сергеевича скомпрометировать мои работы в период 1919—1926 годов необоснованными доносами на меня профессору Соколову, рассказал я и об отношениях с Соколовым за последние годы.
Следователь рассмеялся и на прощание, пожимая мне руку, сказал:
— Ну вот и хорошо, что я вас пригласил для разговора, теперь я могу дать официальный ответ председателю Совнаркома; на имя которого было послано Соколовой кляузное письмо. Все ясно: никакой монополией профессор Соколов в области ионизации не располагает, и все дело тут в зависти и отсутствии порядочности у этих вырожденцев. Деклассированные люди!
Так профессор А. П. Соколов облагодетельствовал свою экономку, и она, по наущению М. С. Архангельского, порочила его имя. Нет, даже стариком не следует связывать без любви свою жизнь с пошлыми женщинами. Нельзя — во избежание посмертных недоразумений. Кажется, на этом закончились притязания мадам Соколовой ко мне. Больше я нигде и никогда ее не встречал.
Но статского советника, который многие годы портил мне нервы, я однажды все же встретил на Малой Никитской улице, недалеко от дома, в котором был ВОКС, а затем жил А. М. Горький. Это было осенью 1931 года. Я хотел было пройти мимо, но он меня остановил. Передо мной стоял желчный старик, теперь уже совсем белый, со злыми, слезящимися, колючими глазками.
— Хе-хе! Ну как поживаете, Александр Леонидович? Как ваша (он сделал акцент на слове «ваша») ионизация? — пристально глядя мне в глаза, произнес он.
— Спасибо, моя ионизация поживает хорошо, несмотря на гнусный пасквиль мадам Соколовой, написанный вами, вашей рукой на имя председателя Совнаркома.
— Как так?
— Очень просто: мне прочли его, мне показали ваш почерк и сказали, что вы до сих пор поддерживаете вздорную легенду о приоритете профессора Соколова. Как вам не стыдно с безграмотной бабой заниматься сплетнями и писать ложные письма в правительство? Стыдно, очень стыдно, Михаил Сергеевич. Прощайте.
И я, не протянув ему руки, зашагал дальше...
Пройдя шагов десять, я обернулся. Бывший статский советник стоял на месте, не двигаясь и опустив голову. Я остановился тоже в раздумье... и хотел было вернуться к нему, чтобы помириться со старым человеком, но, вспомнив его клеветническое письмо, твердо сказал себе: нет, пусть совесть его поручает, если она у него есть. Я подумал: многое можно простить старому человеку, но только не кривду.
Как объяснить, думал я, шагая дальше, поведение Михаила Сергеевича — от начала до конца? Он не был настолько неосведомленным, чтобы не знать, что такое приоритет в науке и каковы неписаные законы, охраняющие этот приоритет. Значит, он отлично знал, что в области ионизации в те годы никто не мог предъявлять право на первенство, так как таких лиц просто не было. Наблюдения Каспари и Ашкинасса, произведенные в 1900—1902 годах, Чермака в 1902 году, наблюдения Лемстрема и Принсгейма в 1901—1902 годах, Стеффенса в 1910—1911 годах были первыми ласточками в этой области. Речь А. П. Соколова 1903 года полностью опиралась на наблюдения Каспари и Ашкинасса, Чермака и потому никаким первенством не обладала. Затем последовали работы Корф-Петерсона и других, высказавших также мысли о биологическом действии ионов воздуха. Таким образом, мы видим, что идей о влиянии ионов воздуха было немало, но никаких экспериментальных доказательств до 1919 года никем дано не было, и проблема не могла считаться в какой-либо степени разрешенной. Необоснованные и вздорные притязания А. П. Соколова, его вдовы и М. С. Архангельского можно было бы считать веселой игрой, если бы они в течение ряда лет не компрометировали моих исследований, создавая вокруг этих работ вредное окружение. Поведение М. С. Архангельского надо рассматривать как результат его крайнего неудовольствия своими детьми, которые не оправдали в его глазах надежд стать знаменитостями. Свою отцовскую горечь и обиду он излил на меня, одногодка Бориса, и преследовал меня до последних дней своей жизни.
Жалкий старик мстил мне за своих неудачных отпрысков. Другого объяснения дать этому нельзя. Нельзя допустить, что он пекся всей своей душой о «приоритете» бо-фрера. Эта версия должна быть признана необоснованной.
Когда в священную область науки вторгаются такого рода обиженные природой, умом и сердцем люди, наука терпит крайние поражения и ее завоевания на многие годы покидают человечество. Наука должна создаваться чистыми руками и чистым сердцем, не ждущим благ, денег, побед, званий и чинов. Иные обстоятельства, как это мы видим, приводят к зависти, мести и злобе. Наука не переносит проявления этих отвратительных человеческих чувств и замирает под их смертоносным облучением.
Таким аккордом была закончена тринадцатилетняя вражда. Но с того же года началась новая, еще более страшная вражда... с профессором Б. М. Завадовским, который в течение последующих десяти лет принимал все меры, чтобы окончательно меня поссорить с покойным. Но и он не смог уничтожить меня и сам погиб в расцвете сил, отравленный ядом, который воспроизводил его же собственный организм. При жизни он был олицетворением ложной истины: «Сила интриги — сильнее науки». Многие ученые вздохнули с облегчением: еще одним клеветником стало меньше.
Отдадим же кесарю кесарево. Почивший профессор физики Московского университета Алексей Петрович Соколов безусловно был одним из первых проводников идеи о биологическом действии ионов атмосферного воздуха, и в истории развития проблемы аэроионификации он должен будет занять подобающее место.
И в то же время проф. А. П. Соколов так всем «вбил» в голову свою идею о целебности положительных, а не отрицательных аэроионов, что даже после его смерти некоторые редакторы предлагают ь качестве обязательного условия публикации моих статей не настаивать на значении полярности.
— Пишите, — говорили они, — просто ионы или аэроионы, но не указывайте на полярность. Наша редакция считает этот вопрос спорным. Профессор Соколов в течение многих лет категорически утверждал, что только ионы положительной полярности оказывают благотворное действие на организм, и это обстоятельство может помешать опубликованию вашей работы, так как ваше утверждение о целебности отрицательных ионов в корне противоречит установившимся и укоренившимся воззрениям.
Этот небольшой эпизод из истории развития научной мысли показывает, какое неблагоприятное воздействие может оказывать на прогресс науки один человек, если он в течение ряда лет является сторонником предвзятых или ложных идей и в то же время имеет мнимый авторитет в данной области и таким образом подавляет развитие научной мысли. Профессор А. П. Соколов умер 33 года назад, но «дело» его живет до сих пор, и приходится прибегать к необычайным усилиям, чтобы опровергнуть ошибочную точку зрения покойного. Я говорю о той ошибочной точке зрения, которую поддерживают некоторые не в силу принципиальной научной честности и научной точности, а из-за личных выгод и интересов, внося в чистое и ясное дело неразбериху, сомнения, предвзятые точки зрения и газетный шум. Это у ловкачей-бюрократов носит название «объективной критики».
Поэтому напрасно читатель думал бы, что на этом все и закончилось: умер профессор А. П. Соколов, его вдове было указано, что ее притязания не имеют законной силы, умер наконец злой гений ионизации «квадруплятор» М. С. Архангельский. Казалось бы, неправое дело постепенно замрет и на этом закончится. Нет, дорогой читатель, профессор Соколов стал знаменем в руках тех лиц, которые хотели по зависти, по злобе или невежеству расправиться с моими работами! Его стали расхваливать, от него пошло летосчисление ионизации, наконец, его сделали вопреки истине первооткрывателем... чего?.. и основоположником отечественной физической медицины. Особенно постарались те, которые считали меня своим конкурентом... П. Г. Мезерницкий, Л. Л. Васильев, А. Н. Обросов и многие другие. Кое-кто из них считал, что я не выживу в дальней «эвакуации», и потому мое имя можно было вычеркнуть из истории аэроионификации и вместо него поставить свое... Так было. Но я выжил, я перенес все беды, все лишения, голод и холод бездны, в которую я был сброшен той эпохой. Позором легли на имена этих «дельцов» их деяния. Их честь в моих глазах утрачена навсегда... На их лбу поставлено клеймо, видимое всем!
[ Обросов Александр Николаевич (1895—?) — советский физиотерапевт и курортолог, член-корреспондент Академии медицинских наук. С 1951 г. — главный физиотерапевт Минздрава СССР, известен трудами по рефлексному действию физических факторов на человеческий организм.]
Многотерпеливая и многотрудная область человеческих исканий — наука! Бесконечных жертв требуешь ты от человека, беспрерывных лишений и ужасов! Нет предела твоей силе, но нет предела и твоей жестокости! Ты даешь людям несметные богатства, но и подчиняешь их, как рабов, своей коварной власти. Ты бросаешь людей в темницы, на плаху, на костер, ты разлучаешь их с семьей, ты одеваешь твоих поборников в рубище и принуждаешь их к холоду и голоду во имя только одного слова или только одной буквы из твоего бесконечного тайного кода! И эту малость человек уже считает твоей великой милостью, за которую он готов отдать жизнь свою! Подобно огню Солнца, ты в конце концов сжигаешь человека в своих ослепительных лучах!
Дата добавления: 2015-12-20; просмотров: 45; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!