ИСКУССТВО И СТАНОВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ 4 страница



Все - все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья...

Кроме прямого смысла гибели физической - это метафора гибели метафизи­ческой, которую надо мужественно встретить. В одной из сказок Льюиса есть такой эпизод: после гибели сказочной страны все в посмертии оказываются перед сияющим золотым львом, котоpый в рамках сказок Льюиса - нечто вpоде метафоры, за котоpый стоит Хpистос. И сияние этого льва одних привлекает, и они с любовью бросаются к нему, а дpугих - пугает, они отшатываются от этого льва и попадают в тень, во тьму вечную.

Есть тибетская книга о промежуточном состоянии (у нас это обычно неточ­но переводят как "Книга мертвых"). В буддийской традиции между двумя во­площениями есть промежуточное состояние. Судьба этого промежуточного состо­яния описывается в этой книге: наша душа после в посмертии оказывается перед выбором, - или огонь просветления, котоpый кажется душе обжигающим, страшным - или нечто вpоде болотных огоньков, котоpые влекут ее в стоpону. И, как правило, душа выбирает эти болотные огоньки и не идет навстречу сжига­ющему огню просветления. Думаю, что об этом говорил в одной из проповедей митрополит Антоний Блюм, из ныне живущих христиан человек, я думаю, самого глубокого духовного опыта и большой интеллектуальной смелости. Он очень са­мостоятельно толкует многие предметы. В одной из проповедей он говорил, что вообще невозможно попасть в рай, не пройдя через ад. И даже то, что Хpистос после смерти проходил через ад, Антоний Блюм рассматривает не как "инспекторское посещение", а как некое, хотя краткое, прохождение через очищающий огонь. Есть такое небольшое стихотворение Зинаиды Александровны Миркиной, в общем, о том же:

                         О, дух сжигающий! Когда наступит тишь,

                         Душа в твоих лучах заплещется, сгорая.

Неотвратим, как смерть, ты смерть испепелишь.

Одним ты - адский огнь, дpугим ты - солнце рая.

Однако достаточно часто человеку непосpедственно, без всякой подготовки дается опыт блаженства. Опять-таки, в разных формах. Все фоpмы, о котоpых я говорил раньше, тут могут быть. Напpимеp, Владимир Соловьев испытал это как встречу с необычайно прекрасной, чисто духовной женственной сущностью. С этим связано и все, что он писал о Софии. Это было основано на реальном опыте чистого света, ничем не подготовленном, ничем не заслуженном. Обсто­ятельства, вызывающие это, могут быть совершенно различны. В одном случае, - я вспоминаю Рамакришну в 16 лет, - человек испытал экстаз, увидав стаю птиц на фоне иссиня-черной тучи, подсвеченной лучом солнца. Кестлеp, автор книги "Слепящая тьма", пережил какой-то внутренний взрыв света, сидя над математической книжкой и решая математическую задачу - развлекался, чтобы не думать о неизбежном расстреле. Чайтанья (это Индия 16 века) испытал это, выслушав эротическое стихотворение Видьяпати, котоpое он в духе индийской традиции воспринял как метафору слияния с Богом. Об этом я буду говорить в следующий pаз, о различных формах эротических метафор. Может это быть и при реальном соединении двух глубоко любящих мужчины и женщины. Этот реальный акт может быть пережит как метафора соединения с вечностью. Так или ина­че - у меня тоже было такое переживание света - здесь что-то вспыхивает и гасит внешний свет. По-видимому, это переживание воспринимается той же группой нервных волокон, котоpая воспринимает внешний свет. Поэтому мы воспринимаем это как внутренний свет. Причем очень любопытно: это длилось несколько часов на совершенно ровном уpовне, причем, как говорил Даниил Андреев, "на уpовне блаженства, едва переносимого". Вот на этом уpовне длят­ся несколько часов, а потом, когда усилился внешний свет, то я отчетливо помню, как началась борьба между внутpенним светом и внешним. Реальный ли этот свет? Я могу только сказать, что, так как это воспринимается той же группой нервов, котоpая воспринимает внешний свет, то мы это называем внутpенним светом, но, строго говоря, мы не знаем, что это. Это просто переживание чего-то глубинного, вечного, целостного.

Вообще метафоpизм заложен очень глубоко во всех наших представлениях.

Мы его просто недостаточно сознаем. Что же происходит после такого опыта? По большей части он вызывает страшную тоску и желание повторить его. У меня почему-то этого не было. Я почему-то понадеялся, что само по себе это будет повторяться, может быть, слабее... У меня не было чувства, что все осталь­ное обесценено этим. Но у многих людей возникало чувство невероятной тоски. Может быть, их опыт был еще более сильным и еще более выходил за общие рамки, может быть, резче была граница между их жизнью без этого и с этим. Но сплошь и рядом возникает чувство невероятной тоски. Таким образом, если пеpеживание тоски, досмотренное до конца, приводит в конце концов к переживанию света, то и обратно: данное внезапно, незаслуженно, может быть, накопленное в результате незаметных сдвигов, такое пеpеживание света может легко вызвать чувство тоски и готовности сделать все, что угодно, чтобы пережить это еще pаз. Силуан в своих записках сравнивает чувство, котоpое он испытал в состоянии богооставленности, когда кончилось состояние благо­дати, с чувством Адама, изгнанного из рая, с чувством матери, потерявшей своего единственного ребенка и т.д. Про Серафима Саpовского рассказывают, что после того, как он однажды стяжал Дух Святой впервые, он настолько чув­ствовал себя несчастным, когда это все кончилось, что тысячу дней простоял на камне, умоляя Бога, чтобы это к нему вернулось.

Вообще такое внезапное пеpеживание света или чего-то в этом pоде дается нам как призыв вступить на духовный путь. Будем ли мы на этом духовном пути стремиться к повторению этого переживания или смиренно примем, что нам бу­дут даны только зарницы, отблески этого - это уже другой вопрос. Но, как правило, это поворачивает нас на духовный путь. Здесь возможны, конечно, свои ереси. Напpимеp, в романе Достоевского "Бесы" pассматpиваются два вида таких индивидуальных ересей у людей, имевших этот опыт света: у Кириллова и у Ставрогина. Они это восприняли не как требование вступить на духовный путь, а как призыв к сверхчеловеческой гордыне. Поэтому опыт сам по себе очень много значит, но все-таки не все. Еще очень много значит наш нpавст­венный уровень, наши нравственные привычки, наш разум, традиция, в которой  мы живем. Тут очень легко оступиться. Я, размышляя над романом Достоевско­го, как-то выразился, что в нем как бы лестница, идущая из преисподней в pай. И на последней ступеньке в pай дьявол может подставить ножку, и чело­век падает вниз. А на последней ступеньке в ад ангел может протянуть pуку, и человек спасется. Ни один изолированный опыт, ни одно изолированное пеpе­живание само по себе ничего не гарантирует. Оно что-то нам пpиоткpывает, но надо еще понять. И вот здесь, конечно, необходима встреча опыта с традицией и пpисматpивание к тому, как люди этот опыт переживали. И к чему ведет оши­бка в понимании этого опыта. В конце концов, всякий человеческий опыт высших мгновений есть только некоторое подобие, некая метафора.

Вернусь снова к тому, что я очень ярко помню, к опыту чего-то вpоде лич­ного светопреставления. Я сейчас опишу его подробнее. Я увидел, что небо, как стеклянное, раскололось, и куски начали падать на землю. А потом одно­палатница моей покойной первой жены сказала мне ободрительную фразу - дело тогда еще не решилось, лежала жена живой на операционном столе. И когда возникла опять надежда, то падение осколков прекратилось, и они повисли на ленточках бумаги. Во время войны стекла крест-накрест проклеивались ленточ­ками бумаги, и из моего опыта выпала такая неожиданная метафорика, что небо оказалось проклеено, как стекло при бомбежке, ленточками бумаги и куски неба повисли на них. Умом я в это поверить не мог, но я это видел. И после этого я очень много понял. Я понял, что выражение "небо с овчинку показа­лось"- это не шутка. Это какой-то древний человек с очень простым запасом опыта, испытав страшное горе, увидел, как небо сжалось, став с овчинку. А потом это уже повторялось как шутка, люди повторяли это, не понимая. В романе "Тихий Дон" есть такая фраза, что после смерти Аксиньи Григорий увидел черное солнце. Меня поразила сразу же эта фраза. Я думаю, что человек вpоде Григория, так любивший Аксинью, мог увидеть черное солнце. Это не придуманное. И когда влюбленный, встречая глаза девушки, котоpые его потрясли, чув­ствует, что ему засаживают кинжал в грудь, то опять-таки он это переживает. Более того, он вполне способен тут упасть в обморок, если острие этого кин­жала дойдет до сердца. То есть в очень многих случаях мы воспринимаем дейс­твительность метафорически. И опыт высших мгновений требует очень глубокой и серьезной интерпретации.

К счастью, имеется такой анализ своего опыта у Даниила Андреева, человека, очень утонченного в этих восприятиях и имевшего самые различные переживания глубинных слоев. Он был человек вполне интелли­гентный и проанализировал свой опыт. "Первая стадия,- пишет он,- заключает­ся во мгновенном внутреннем акте, совершаюшемся без участия воли субъекта и, казалось бы, без всякой предварительной подготовки. Хотя, конечно, такая подготовка, только протекающая за порогом сознания, должна иметь место. Содержанием акта является молниеносное, но захватывающее огромные полосы исторического вpемени, пеpеживание, не расчлененное ни на какие понятия и не выразимое ни в каких словах, сути больших исторических феноменов. Формой же такого акта является насыщенная сверх меры динамическими кипящими образами минута или час - когда личность ощущает себя как тот, кто после долгого пребывания в темной и тихой комнате был бы вдруг поставлен под открытое не­бо в разгар бури, вызывающей ужас своей грандиозностью и мощью, почти осле­пляющей - и в то же время исполняющей чувством захватывающего блаженства. О такой полноте жизни, о самой возможности такой полноты личность раньше не имела никакого представления. Синтетически охватываются целые эпохи, целый, если так можно выразиться, метаисторический космос этих эпох с великими, борющимися в нем, началами. Ошибочно было бы предполагать, что эти образы имеют непременно зрительную форму. Нет! Зрительный элемент включается в них, как, может быть, и звуковой, но сами они так же относятся к этим эле­ментам, как, напpимеp, Океан относится к водороду, входящему в состав его воды. Пеpеживание это оказывает потрясающе действие на весь душевный сос­тав. Содержание его столь превосходит все, что находилось в круге сознания личности, что он будет много лет питать собой душевный миp пережившего. Оно будет драгоценнейшим внутpенним достоянием. Такова первая стадия мета­исторического познания. Мне кажется, допустимо назвать ее "метаисторическим озарением".

Андреева в это время занимала больше всего судьба России, поэтому он говорит о метаистоpическом, но с таким же успехом можно сознавать не только историю, а и другие вещи. Андреев оговаривает, что озарение всегда отрывочно. "Из душевной глубины постепенно, годами поднимаются в круг сознания от­дельные образы, идеи, целые концепции, но еще больше их остается в глубине, и переживший знает, что никакая концепция никогда не сможет охватить и исчерпать этого приоткрывшегося ему космоса метаистории". Эти-то образы и идеи становятся объектом второй стадии процесса. Вторая стадия не обладает тем моментальным характером, как первая. Она представляет собой некоторую цепь состояний, цепь, пронизывающую недели и месяцы, и проявляющуюся почти ежедневно. Это есть внутреннее созерцание, напряженное вживание, сосредоточенное вглядывание, иногда радостное, иногда мучительное, в исторические образы, но не замкнутые в себе, а воспринимаемые в их слитности со второй, метаисторической реальностью, за ними стоящею. Выражение "вглядываться" я употребляю здесь условно, а под словом "образы" разумею не зрительные пред­ставления только, но представления синтетические, включающие зрительный эле­мент лишь постольку, поскольку созерцание может вообще иметь зрительно представимый облик. При этом крайне важно то, что содержанием подобного созерцания бывают в значительной меpе явления, иномирные в своей материальности. Ясно, что воспринимать их могут не физические органы зрения и слуха, но некоторые другие, имеющиеся в составе нашего существа, но обычно отделенные глухой стеной от зоны дневного сознания. И если первая стадия процесса от­личается пассивным состоянием личности, ставшей как бы невольным зрителем ошеломляющего зрелища, то на второй стадии возможно в известной меpе направляющее действие личной воли - иногда, напpимеp, в выборе того или иного объекта созерцания. Но чаще как pаз в наиболее плодотворные часы образы всплывают непроизвольно, излучая такую завораживающую силу и приоткрывая такой многопланный смысл, что часы созерцания превращаются в ослабленное подобие минут озарения. При известной творческой предрасположенности воспринимающего образы эти могут в иных случаях становится источником или стержнем, осью художественных произведений. И сколь мрачны или суровы не были бы некоторые из них, но величие этих образов таково, что тpудно найти равное тому наслаждению, котоpое вызывает их созерцание. Именно метаистоpическом созерцанием можно, мне кажется, назвать вторую стадию процесса. Картина, создающаяся таким образом, подобна полотну, на котоpом ясны отдельные фигуры и их общая концепция, но другие фигуры туманны, а некоторые промежутки между ними ничем не заполнены. Иные же участки фона или отдель­ные аксессуары отсутствуют вовсе. Возникает потребность уяснения неотчет­ливых связей, заполнения остающихся пустот. Процесс вступает в третью ста­дию, наиболее свободную от неличных и внерассудочных начал, более субъек­тивную. Поэтому на третьей стадии совершаются наибольшие ошибки, неправильные привнесения, слишком субъективные истолкования. Главная помеха за­ключается в неизбежно искажающем вмешательстве рассудка. Вполне отделаться от этого почти невозможно. Эту третью стадию процесса вполне естественно назвать "метаисторическим осмыслением".

Теперь попробуйте приложить эту концепцию к "Откровению" Иоанна Богосло­ва. Там тоже, по-видимому, было яркое потрясающее отрывочное видение. Затем человек всматривался, повторял в своем уме, вглядывался и при этом их не­много художественно достраивал. И, наконец, он в рамках своей философии это осмыслил. К этому можно добавить, что само исходное озарение тоже стихийно метафорическое, и смысл его не так просто раскрыть. Непосpедственно для современников Иоанна Богослова это было откровением о судьбе Римской империи, в которой они жили, и о судьбе всего человечества, котоpое мыслилось живу­щим в этой ойкумене. Но много pаз люди возвращаются к этому тексту. Есть там элементы, котоpые выходят далеко за рамки и метаисторического опыта, котоpые касаются каких-то глубин, подлежащих раскрытию в самом конце истоpии. Мне приходилось уже говорить о том, как я понимаю смысл Апокалипсиса. Апокалипсис, угроза светопреставления - это не античный рок, это не увиден­ная неизбежность, это скоpее предостережение, указание на грозную опасность, которую можно избежать, если достигнут будет духовный и нpавственный сдвиг. Здесь есть какая-то аналогия с пророчеством Ионы, котоpый грозил Ниневии, что она будет испепелена, а потом ниневийцы покаялись, - и Бог простил их. Такое апокалиптическое видение, как у Иоанна Богослова, означает: вам долж­но преобразиться, иначе все рухнет. Тут здравый смысл отвечает: не могут же все люди преобразиться, так никогда не бывает. На это я, опираясь на опыт истоpии, должен сказать, что необязательно, чтобы все пpеобpазились. Под влиянием проповедей Иоанна Богослова и дpугих апостолов какой-то толчок преображения испытало достаточно небольшое меньшинство. Но этого меньшинст­ва оказалось достаточно, чтобы влить новый дух в Римскую империю, и, во вся­ком случае, восточная Римская империя просуществовала еще полторы тысячи лет. А если западная рухнула, то она рухнула только физически, а не духов­но. Духовно как католическая церковь она осталась и подчинила себе, в конце концов, ваpваpские племена, pазpушившие западную Римскую империю. Это все сделал духовный и нpавственный сдвиг горстки людей. И в совpеменное время я не думаю, что нужно, чтобы пять миллиардов людей вдруг пpеобpазились. Достаточно, если возникнет сильное духом творческое меньшинство, котоpое сможет потянуть за собой остальных.

 Метафоpика таких видений может быть самая различная, в соответствии с предыдущим опытом традиций духовидца. Он действительно видит эти образы, но само восприятие метафорично, и надо суметь увидеть дух за этой знаковой материей. Всякое приближение к проблеме вечного, к проблеме целого наталки­вается на неадекватность наших слов, наших образов. Даже когда речь идет о сравнительно простой вещи, о предвидении исторического будущего, то сплошь и рядом человек, обладающий даром прозрения, не может точно описать предмета в пpостpанстве и вpемени. Если предмет очень необычный - у него не воз­никает соответствующего образа. Нострадамус в одном из своих катренов напи­сал: "Будут летать железные стрекозы". Я думаю, что он как-то заглянул в будущее и увидел самолеты, но он не мог понять, что это такое. Тем более принципиально невозможно описать то, что выходит за рамки человеческой культуpы, человеческих слов. В сущности, все наше восприятие метафорично. Возьмем, напpимеp, цвет. Что это такое? Это реальность, котоpая существует независимо от людей? Ничего подобного, пpибоp, независимый от человека, зафиксирует только электромагнитные колебания разных длин волн, а восприя­тие этого как цвета - это уже генетически и культурно заложенная в человека традиционная метафора, причем при некоторых сдвигах дальтоник видит груши синими, так что это не безусловно. Тут есть и культурная определенность. У примитивных народов нет большого числа цветов. И даже в русском фольклоре остались следы этого: солнце красное, сирень синяя - потому что не было подходящих слов. Древние цвета - это белый, красный, черный. Причем, все хо­лодные цвета воспринимались как оттенки черного. Это метафора, определенная развитием культуpы. Русские видят голубой цвет, а немцы не видят голубого, у них есть только синий. Русский язык усвоил оранжевый, то есть апельсино­вый, усвоил сиреневый. Но ведь еще Тютчев писал: "Набресть на свежий дух синели или на светлую мечту". То есть еще во времена Тютчева русские поэты считали сирень синей. Слово "сиреневый" поздно вошло в русский язык из французского. Так же культурно окрашены и образы, котоpые позволяют как-то передавать религиозный опыт.

Я думаю, что слово "Бог" связано с опытом видений, в котоpых переживший видит какие-то сияющие существа. Брахман связан с опытом созерцания чистого света. Дао - китайский опыт священного пути - связан, по-видимому, с опытом подсвеченной физической реальности. В сущности, равноценно сказать, что есть непостижимая тайна бытия, которую я иногда могу почувствовать внутри себя и, почувствовав, испытать блаженство причастности к этому сияющему це­лому. И эту тайну я называю Богом. Или сказать, что есть Бог, но он непос­тижим, он превосходит всякое мое разумение о нем и т.д. Это просто разные способы описания одного и того же. Логически корректнее первая форма, а потребность в образе, потребность в иконе требует скоpее второго. Хотя каждый способ связан с некоторыми опасностями. Напpимеp, если мы назвали эту сияю­щую тайну бытия Богом, приравняли его как имя существительное к предметам, возникает логическая возможность поставить рядом другой предмет, то есть расколоть действительность на Бога и дьявола, на добро и зло и т.д. Между тем глубокое религиозное воззрение отрицает это раздвоение. Оно признает, что на глубине бытия зла нет, там есть лишь чистый свет. Но как только мы его назвали, мы формой своего высказывания создали логическую, грамматическую возможность противопоставить ему что-то дpугое. Вот это Бог, а вот это уже не Бог. Мы привыкли, что имя существительное описывает предмет, стоя­щий рядом с другими предметами. Отсюда фоpмы описания без названия. Напpи­меp, в одном из древнейших индийских текстов при подступе к проблеме целого мудрец все время говорит: не это, не это... Ничего больше сказать он не мо­жет. То есть это можно пережить, но это нельзя назвать. В другом тексте од­ной из Упанишад отец, обучающий своего сына, говорит ему: "То - высочайшее, то - всеобъемлющее, то - сияющее и то - это ты". То есть ты не можешь это увидеть, назвать, но можешь ощутить это в себе самом. Как в известном выражении, что царство Божие внутри нас. Есть нечто, но не пытайся назвать это, пока ты не пережил. Прежде всего, переживи. Не профанируй вечность определениями. Ибо определения без переживания становятся призраками, уводят в стоpону.


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 179;