Это их мания величия и ваша надежда, смешанные вместе, питают такую веру.



Джайны спросили меня: - «Являетесь ли вы тиртханкарой?» Это их надежда, их слово для обозначения мессии, и вы удивитесь... это то, что делает меня совершенно больным…

Махавира был двадцать четвертым тиртханкарой джайнов. Они зафиксировали это число — двадцать четыре. Во времена Махавиры была очень большая конкуренция: было восемь человек, современников Махавиры, — Гаутама Будда один из восьми, — каждый из которых настаивал, что это он и есть двадцать четвертый тиртханкара. И все они критиковали остальных семерых.

Их критика не является разумной, их критика скорее оскорбительна. Например, даже Будда... то, что я говорю, заставляет меня испытывать боль. Даже Будда, которого я всячески уважаю, но которому я никак не могу помочь в этом. Я не могу уважать его за то, что он объявил: «Я настоящий тиртханкара, не Махавира». Махавира был старым. Будда был молодым; Махавира почти установился, Будда строил свое основание. Если бы он критиковал Махавиру рационально, научно, я полюбил бы его. Но он так не делал.

Будда старается выставить Махавиру на посмешище. Ведь джайны говорят, что тиртханкара всеведущий — обладает всеми качествами Бога — и может видеть все, прошлое, настоящее, будущее; вездесущий — может присутствовать повсюду или одновременно везде; всемогущий — имеет абсо­лютную власть надо всем.

Будда мог бы критиковать его словами: «Заявлять такие свойства кажется эгоизмом, а эго-это первое, что должно быть отброшено с пути. Вместо того чтобы отбросить эго, вы делаете его больше, и больше, и больше — таким большим, что оно готово взорваться».

Будда выставляет Махавиру на посмешище. Он говорит:

«Что это за всемогущество?» Ведь живот Махавиры в его пожилом возрасте отказал. Ему было восемьдесят два, он непрерывно ходил пешком в течение сорока лет, ел лишь изредка. Один день он ел, а потом семь дней нет. Должно было так случиться, что он расстроил всю свою пищеварительную систему, и так оно и случилось. В возрасте восьмидесяти лет вся его пищеварительная система просто разрушилась. Он умер, возможно, от язвы, от рака, от чего-нибудь еще — никто не знает, но от чего-то, связанного с животом. Живот просто отказался функционировать. Это его вина; никто не несет ответственности за это.

Ночью джайнский монах не может пить воду — и это в такой жаркой стране, как Индия, в самой жаркой ее части, в Бихаре... Жарким летом, когда солнце опускается, ничего даже нельзя положить себе в рот, ни пищи, ни воды, ничего. И он должен есть только один раз и то, не сидя, а стоя, поскольку сидя — это слишком шикарно и удобно. Если он увидит мое кресло, то сойдет с ума, просто покроется пятнами.

Он ест стоя и не может пользоваться ничем, только своими руками — ни кастрюлей, ни посудой, ничем, поскольку это владение, а он не владеет ничем. Так что он должен использо­вать свои руки, как чашку, пища подается ему в руки, и так он ест. Это неудобно, очень неудобно, поскольку обе руки заполнены, как теперь есть? Я пытался, но безуспешно... нет, действительно, просто перед зеркалом, безо всякой пищи в руках. Но когда обе ваши руки заняты, чтобы держать пищу, тогда вы вынуждены есть, совсем как животное, прямо ртом. Он не может есть много, потому что может наполнить свои руки только один раз. Сколько может он удержать в руках? Так же он должен пить воду. Кроме того, он обнажен. Эти качества предписаны древней традицией джайнов для тиртханкары, и он выполнял эти качества любой ценой.

Тиртханкара не может принимать пищу каждый день, поскольку утром, во время своей медитации, он принимает обязательство: «Сегодня я буду принимать пищу в определен­ном доме и только при выполнении определенных условий». Он может придумать такое... и он не должен говорить об этом никому, ну, например: рядом с домом должны висеть два банана, только тогда он может принимать пищу, иначе нет. Теперь можно отправляться за бананами и не найти ни одного. Пройдет иногда десять дней, и он будет ходить по всему городу и не находить выполнения своих условий. Эта мысль должна быть, по мнению джайнов, знаком того, что существование не хочет, чтобы он принимал пищу сегодня.

Странно... тогда почему он испытывал голод? Почему он вообще шел куда-то? Если существование не хочет, чтобы он сегодня принимал пищу, не должно быть никакого голода - зачем он пошел вообще? Если я его встречу где-нибудь, я спрошу его: «Зачем ты идешь? Если само существование не хочет, то не будет голода, и у тебя не будет никакого побуж­дения ходить вокруг. Ты был голоден, это совершенно точно. Ты ходил по городу, но у тебя было странное условие, и оно было только в твоем уме. А люди не умеют читать в умах; не перекладывай ответственности на бедных людей». Иногда, по совпадению, случится так, что условие окажется выполнен­ным, тогда он примет пищу.

И вот, вместо того, чтобы спорить о чем-то существенном, Будда выставляет Махавиру на посмешище, говоря, что если он всемогущий, то почему не может вылечить свой живот, зачем тогда звать врача? Он же всемогущий! Он всеведущий — он должен был видеть это до того, как оно случилось, ведь он знает прошлое, настоящее и будущее. И Будда смеется и говорит: «Я видел, как Махавира просит подаяние перед домом, где никто не живет. Он знает прошлое, настоящее и будущее, но не знает, что этот дом пуст, что внутри никого нет. Он наступил — ранним утром, когда еще было темно, — на хвост собаке; и только когда собака начала прыгать и лаять на него, он узнал об этом. И он всеведущий, знает прошлое, настоящее и будущее — он не знает даже, что перед ним собака!»

Это не аргументы, они ниже Гаутамы Будды. Но такая же ситуация была и с Махавирой. Махавира никогда не критико­вал Будду по той простой причине, что у Будды еще не было установившегося имени. Он был молод, и Махавира не беспо­коился об этом человеке. Но по отношению к остальным, кто мог показаться больше Махавиры, кто появился раньше него, кто был старше, он вел себя таким же образом, даже хуже. Другим претендентом на двадцать четвертого тиртханкару был Маккхали Госал. Поскольку эта линия должна была прекра­титься: после двадцать четвертого не должно быть двадцать пятого.

Однажды я разбирался с одним идиотом... он джайнский монах — был монахом, поскольку джайны выгнали его. Я убедил его, что если может быть двадцать четыре тиртханкары, то почему не может быть двадцать пять? День за днем я продолжал спорить о двадцать пятом. Я сказал: «Объявите, что вы двадцать пятый». И он объявил. Его имя Свами Сатьябхакта. Он объявил, и в тот момент, когда он объявил, джайны выбросили его, сказав: «Ты даже не джайн... двадцать пятый!»

Он прибежал ко мне: «Вы убедили меня, что я двадцать пятый!»

Я сказал: «Я не несу никакой ответственности. Я просто обсуждал это с вами. Оказалось, что вы пришли к такому убеждению, что означает, что зерно таких мыслей уже было посеяно в вас; вы хотели, но не имели достаточно смелости, чтобы сказать об этом. Я просто придал вам смелости. Это было вашим желанием, иначе вы сказали бы: «Я удовлетворен. Я не хочу быть двадцать пятым». Я испытывал это и на других людях. Они не попались, так что я не несу никакой ответствен­ности».

С тех пор он очень зол, поскольку теперь джайны не позволяют ему вернуться в их сообщество. Он просил проще­ния, но такой человек для джайнов... это подобно тому, как евреи были против Иисуса. По крайней мере, джайны не распяли его. Они просто выгнали его, отняли символы джайнского монаха и сказали ему: «Если ты скажешь это еще раз, мы потащим тебя на суд, поскольку в нашей традиции не может быть двадцать пятого».

Но он такой идиот... Я сказал: «Сделайте одну вещь. Скажите, что Махавира не был настоящим двадцать четвер­тым, это вы двадцать четвертый».


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 176; ЗАКАЗАТЬ РАБОТУ