Стелла-5. Светило. Ад. Изольда 28 страница



Мама была настолько слабой, что ещё целых три месяца почти не могла сама ходить... Серёгины всячески за ней ухаживали, пытаясь быстрее выходить, а папа носил её на руках, когда это было нужно, а когда в апреле засветило ласковое весеннее солнышко, сидел с ней часами в саду под цветущими вишнями, стараясь изо всех сил как-то оживить свою потухшую «звёздочку»...

Но маме, эти нежные, падающие лепестки вишни напоминали лишь такую же нежную, и так без времени от неё улетевшую, хрупкую детскую жизнь... Мысли о том, что она даже не успела ни увидеть, ни похоронить своего малыша, жгли её измученную душу, и она никак не могла себе этого простить. И под конец, вся эта боль выплеснулась у неё в самую настоящую депрессию...

В то время Серёгины всей семьёй старались избегать разговоров о случившемся, несмотря на то, что папу до сих пор душила обрушившаяся на него боль потери, и он никак не мог выбраться из того беспросветного «острова отчаяния», в который швырнула его беда... Наверное, нет на свете ничего страшнее, чем хоронить своего собственного ребёнка... А папе пришлось это делать в одиночку... Одному хоронить своего маленького сынишку, которого он, даже ещё не зная, успел так сильно и беззаветно полюбить...

Я до сих пор не могу без слёз читать эти печальные и светлые строки, которые папа написал своему маленькому сыну, зная, что у него никогда не будет возможности ему это сказать...

Сыночку

Мальчик ты мой ясноглазый!

Радость, надежда моя!

Не уходи, мой милый,

не покидай меня!

Встань, протяни ручонки,

Глазки свои открой,

Милый ты мой мальчонка,

Славный сыночек мой.

Встань, погляди, послушай

Как нам птицы поют,

Как цветы на рассвете

Росы майские пьют.

Встань, погляди мой милый,

Смерть тебя подождёт!

Видишь? — И на могилах

Солнечный май живёт!

Пламенеет цветами

Даже земля могил...

Так почему ж так мало

Ты, мой сыночек, жил?

Мальчик мой ясноглазый,

Радость, надежда моя!

Не уходи, мой милый,

Не покидай меня...

 

Он нарёк его Александром, выбрав это имя сам, так как мама была в больнице, и ему некого больше было спросить. А когда бабушка предложилась помочь похоронить малыша, папа категорически отказался. Он сделал всё сам, от начала до конца, хотя я не могу даже представить, сколько горя надо было перенести, хороня своего новорождённого сына, и в то же время, зная, что в больнице умирает его горячо любимая жена... Но папа это всё перенёс без единого слова упрёка кому-либо, только единственное, о чём он молился, это чтобы вернулась к нему его любимая Аннушка, пока этот страшный удар не подкосил её окончательно, и пока на её измученный мозг не опустилась ночь...

И вот мама вернулась, а он был совершенно бессилен ей чем-то помочь, и совершенно не знал, как же её вывести из этого жуткого, «мёртвого» состояния...

Смерть маленького Александра глубоко потрясла всю семью Серёгиных. Казалось, никогда не вернётся в этот грустный дом солнечный свет, и никогда не будет звучать больше смех... Мама всё ещё была «убитой». И хотя её молодое тело, подчиняясь законам природы, начинало всё больше и больше крепнуть, её раненая душа, несмотря на все старания папы, как улетевшая птица, всё ещё была далеко и, глубоко окунувшись в океан боли, неспешила оттуда вернуться...

Но вскоре, через каких-то шесть месяцев, к ним пришла добрая новость — мама снова была беременна... Папа вначале перепугался, но видя, что мама вдруг очень быстро начала оживать, решился идти на риск, и теперь уже все с большим нетерпением ждали второго ребёнка... На этот раз они были очень осторожны, и пытались всячески уберечь маму от любых нежелательных случайностей. Но, к сожалению, беде, видимо по какой-то причине полюбилась эта гостеприимная дверь... И она постучалась опять...

С перепугу, зная печальную историю первой маминой беременности, и боясь, как бы опять что-то не пошло «не так»,врачи решили делать «кесарево сечение» ещё до того, как начнутся схватки (!). И видимо сделали это слишком рано... Так или иначе, родилась девочка, которую назвали Марианной. Но прожить ей, к сожалению, удалось тоже очень недолго — через три дня эта хрупкая, чуть распустившаяся жизнь, по никому не известным причинам, прервалась...

Создавалось жуткое впечатление, что кому-то очень не хочется, чтобы мама родила вообще... И хотя по своей природе и по генетике она была сильной и абсолютно пригодной для деторождения женщиной, она уже боялась даже подумать о повторении такой жестокой попытки когда-то вообще...

Но человек — существо на удивление сильное и способно вынести намного больше, чем он сам когда-либо мог бы себе представить... Ну, а боль, даже самая страшная (если она сразу не разрывает сердце) когда-то видимо притупляется, вытесняемая, вечноживущей в каждом из нас, надеждой. Вот поэтому ровно через год, очень легко и без каких-либо осложнений, ранним декабрьским утром у семьи Серёгиных родилась ещё одна дочь, и этой счастливой дочерью оказалась я... Но... и это появление на свет наверняка кончилось бы не так счастливо, если бы всё и дальше происходило по заранее подготовленному плану наших «сердобольных» врачей... Холодным декабрьским утром маму отвезли в больницу, ещё до того, как у неё начались схватки, чтобы, опятьже, «быть уверенными», что «ничего плохого» не произойдёт (!!!)... Дико нервничавший от «плохих предчувствий» папа метался туда-сюда по длинному больничному коридору, не в состоянии успокоиться, так как знал, что по их общему договору мама делала такую попытку в последний раз и, если с ребёнком что-то случится и на этот раз — значит им никогда не суждено будет увидеть своих детей... Решение было тяжёлое, но папа предпочитал видеть, если не детей, то хотя бы свою любимую «звёздочку» живой, а не похоронить сразу всю свою семью, даже по-настоящему ещё не поняв, что же такое по-настоящему означает — егосемья...

К папиному большому сожалению, маму опятьже пришёл проверять доктор Ингелявичус, который всё ещё оставался там главным хирургом, и избежать его «высокого» внимания было очень и очень сложно... «Внимательно» осмотрев маму, Ингелявичус заявил, что придёт завтра в 6 часов утра, делать маме очередное «кесарево сечение», после чего у бедного папы чуть не случился сердечный удар...

Но около пяти часов утра к маме явилась очень приятная молодая акушерка и, к большому маминому удивлению, весело сказала:

— А ну, давайте-ка готовиться, сейчас будем рожать!

Когда перепуганная мама спросила — а как же доктор? Женщина, спокойно посмотрев ей в глаза, ласково ответила, что по её мнению, маме уже давно пора рожать живых (!) детей... И начала мягко и осторожно массировать маме живот, как бы понемножку готовя её к «скорому и счастливому» деторождению... И вот, с лёгкой руки этой чудесной незнакомой акушерки, около шести часов утра у мамы легко и быстро родился её первый живой ребёнок, которым, на своё счастье и оказалась я.

— А ну, посмотри-ка на эту куколку, мама! — весело воскликнула акушерка, принося маме уже умытый и чистенький, маленький кричащий сверток. А мама, увидев впервые свою, живую и здоровую, маленькую дочь... от радости потеряла сознание...

Когда ровно в шесть часов утра доктор Ингелявичус вошёл в палату, перед его глазами предстала чудесная картинка — на кровати лежала очень счастливая пара — это была моя мама и я, еёживая новорождённая дочурка... Но вместо того, чтобы порадоваться на такой неожиданный счастливый конец, доктор почему-то пришёл в настоящее бешенство и, не сказав ни слова, выскочил из палаты...

Мы так никогда и не узнали, чтопо-настоящему происходило со всеми, довольно-таки «трагично-необычными» родами моей бедной настрадавшейся мамы. Но одно было ясно наверняка — кому-то очень не хотелось, чтобы хоть один мамин ребёнок появился живым на этот свет. Но видимо тот, кто так бережно и надёжно оберегал меня всю мою дальнейшую жизнь, на этот раз решил недопустить гибели ребёнка Серёгиных, каким-то образом зная, что в этой семье он наверняка окажется последним...

Вот так, «с препятствиями» началась когда-то моя удивительная и необычная жизнь, появление которой ещё до моего рождения готовила мне уже тогда достаточно сложная и непредсказуемая судьба...

А может это был кто-то, кто тогда ужезнал, что моя жизнь кому-то и длячего-то будет нужна, и кто-то очень постарался, чтобы я всё-таки родилась на этой земле, вопреки всем создаваемым «тяжёлым препятствиям»...

33. Сюрприз

Время шло. На дворе уже полностью властвовала моя десятая зима, покрывшая всё вокруг белоснежным пушистым покровом, как бы желая показать, что полноправной хозяйкой на данный момент является здесь она. Всё больше и больше людей заходило в магазины, чтобы заранее запастись Новогодними подарками, и даже в воздухе уже «пахло» праздником.Приближались два моих самых любимых дня — день моего рождения и Новый Год, между которымибыла всего лишь двухнедельная разница, что позволяло мне полностью насладиться их «празднованием», без какого-либо большого перерыва...

Я целыми днями крутилась «в разведке» возле бабушки, пытаясь разузнать, что же получу на свой «особый» день в этом году?.. Но бабушка почему-то не поддавалась, хотя раньше мне никогда не составляло большого труда «растопить» её молчание ещё до своего дня рождения и узнать, какой такой «приятности» я могу ожидать. Но в этом году почему-то на все мои «безнадёжные» попытки бабушка только загадочно улыбалась и отвечала, что это «сюрприз», и что она совершенно уверена, что он мне очень понравится. Так что, как бы я ни старалась, она держалась стойко и ни на какие провокации не поддавалась. Деваться было некуда — приходилось ждать...

Поэтому, чтобы хоть чем-то себя занять и не думать о подарках, я начала составлять «праздничное меню», которое бабушка в этом году разрешила мне выбирать по своему усмотрению. Но надо честно сказать, это не была самая лёгкая задача, так как бабушка могла делать настоящие кулинарные чудеса и выбрать из такого «изобилия» было не так-то просто, а уж, тем более — поймать бабушку на чём-то невыполнимом, было вообще делом почтичто безнадёжным. Даже самым привередливым гурманам, думаю, нашлось бы, чем у неё полакомиться!.. А мне очень хотелось, чтобы на этот раз у нас «пахло» чем-то совершенно особенным, так как это было моё первое «серьёзное»деньрождение, и мне впервые разрешалось приглашать так много гостей. Бабушка очень серьёзно ко всему этому отнеслась, и мы сидели с ней около часа, обсуждая, что бы такое особенное она могла бы для меня «наворожить».

Сейчас, конечноже, я понимаю, что она просто хотела сделать мне приятное и показать, что то, что важно для меня— точно так же важно и для неё. Это всегда было очень приятно и помогало мне чувствовать себя нужной и в какой-то степени даже «значительной», как если бы я была взрослым, зрелым человеком, который для неё достаточно много значил. Думаю, это очень важно для каждого из нас (детей), чтобы кто-то в нас по-настоящему верил, так как все мы нуждаемся в поддержании нашей уверенности в себе в это хрупкое и сильно «колеблющееся» время детского созревания, которое и так почти всегда являет собой бурный комплекс неполноценности и крайнего риска во всём, что мы пытаемся пробовать, пытаясь доказать свою человеческую ценность. Бабушка это прекрасно понимала, и её дружеское отношение всегда помогало мне безбоязни продолжать мои «сумасшедшие» поиски себя в любых попадавшихся жизненных обстоятельствах.

Наконец-то закончив составлять вместе с бабушкой свой «деньрожденческий стол», я отправилась на поиски папы, у которого был выходной день и который (я почти была в этом уверена) находился где-то в «своём углу», за своим любимым занятием...

Как я и думала, уютно устроившись на диване, папа спокойно читал какую-то очень старую книгу, одну из тех, которых брать мне пока ещё не разрешалось, и до которых, как я понимала, я покачто ещё не доросла. Серый кот Гришка, свернувшись тёплым калачиком у папы на коленях, от избытка переполнявших его чувствдовольно жмурился, вдохновенно мурлыча за целый «кошачий оркестр»... Я подсела к папе на краешек дивана, как делала очень часто, и тихонечко стала наблюдать за выражением его лица... Он был где-то далеко, в мире своих дум и грёз, следуя за ниточкой, которую, видимо очень увлечённо плёл автор, и в то же время наверняка уже расставлял получаемую информацию по полочкам своего «логического мышления», чтобы потом пропустить через своё понимание и восприятие, и уже готовенькую отправить в свой огромный «мысленный архив»...

— Ну и что же мы там имеем? — потрепав меня по голове, тихо спросил папа.

— А наша учительница сегодня сказала, что никакой души вовсе нет, а все разговоры о ней — это просто выдумки священников, чтобы «подорвать счастливую психику советского человека»... Почему они лгут нам, пап? — на одном дыхании выпалила я.

— Потому, что весь этот мир, в котором мы здесь живём, построен именно на лжи... — очень спокойно ответил отец. — Даже слово— ДУША — понемногу уходит из оборота. Вернее — его «уходят»... Смотри вот, раньше говорили: душещипательный, душа в душу, душегрейка, душераздирающий, душевный, открыть душу, и т.д. А теперь это заменяется — болезненный, дружно, телогрейка, отзывчивый, потребность... Скоро в русском языке совсем души не останется... Да и самязык стал другой — скупой, безликий, мёртвый... Знаю, ты не заметила, Светленькая,— ласково улыбнулся папа. — Но это только потому, что ты уже родилась с ним таким, каким он является сегодня... А раньше он был необычайно ярким, красивым, богатым!.. По-настоящему душевным...Теперь уже и писать иногда нехочется,— папа на несколько секунд умолк, думая о чём-то своём и тут же возмущённо добавил. — Как я могу выразить своё «я», если мне присылают список (!), какие слова можно употреблять, а какие являются «пережитком буржуазного строя»... Дикость...

— Тогда, что — лучше учиться самому, чем ходить в школу? — озадачено спросила я.

— Нет, мой маленький человек, в школу идти нужно. — И не дав мне возможности возразить, продолжил. — В школе тебе дают «зёрна» твоего фундамента— математику, физику, химию биологию и т.д., которым дома тебя учить у меня просто не нашлось бы времени. А без этих «зёрен», к сожалению, ты не сможешь вырастить свой «умственный урожай»...— папа улыбнулся. — Только сперва ты обязательно должна будешь эти«зёрнышки» хорошенько «просеять» от шелухи и гнилых семян... А какой уж потом получится твой «урожай» — будет зависеть только от тебя самой... Жизнь сложная штука, видишьли... И не так-то просто иногда бывает держаться на поверхности... не уходя на дно. Но деваться-то некуда, правда же? — папа опять потрепал меня по голове, он был почему-то грустным... — Вот и думай — быть ли одной из тех, кому говорят, как тебе надо жить или быть одной из тех, которые сами думают и ищут свой путь... Правда, за это бьют по головушке весьма основательно, но зато ты всегда будешь носить её гордо поднятой. Вот и думай хорошенько, перед тем, как решишь, что тебе больше нравится...

— А почему, когда я говорю в школе то, что думаю, учительница называет меня выскочкой? Это так обидно!.. Я никогда не стараюсь первой отвечать, наоборот — предпочитаю, когда меня не трогают... Но если спрашивают, я же должна ответить, правда, ведь? А им почему-то очень часто мои ответы не нравятся... Как же быть, пап?

— Ну это, опятьже, тот же самый вопрос — хочешь ли быть сама собой или хочешь говорить то, что от тебя требуется и жить спокойно? Ты, опятьже, должна выбирать... А не нравятся твои ответы потому, что они не всегда совпадают с теми, которые у них уже подготовлены и которые всегда для всех одинаковы.

— Как это — одинаковые? Я ведь не могу думать,как они хотят?.. Люди не могут думать одинаково?!

— Ошибаешься, моя Светлая...Именно это-то они и хотят — чтобы все мы думали и действовали одинаково... В этом-то вся мораль...

— Но это неправильно, пап!.. — возмутилась я.

— А ты посмотри повнимательнее на своих школьных друзей — часто ли они говорят не то, что написано? — Я смутилась... он был опятьже, как всегда, прав. — Это потому, что их родители учат их быть всего лишь примерными и послушными учениками и получать хорошие отметки. Но они не учат их думать... Возможно потому, что не очень-то думали сами... Или может ещё потому, что в них уже слишком глубоко вжился страх... Вот и шевели своими извилинками, моя Светленькая, чтобы найти для себя то, что является для тебя более важным — твои отметки или твоё собственное мышление.

— А разве можно бояться думать, пап?.. Ведь наших мыслей никто не слышит?.. Чего же тогда бояться?

— Слышать-то не услышат... Но каждая созревшая мысль формирует твоё сознание, Светленькая. А когда твои мысли меняются, то меняешься с ними и ты... И если мысли у тебя правильные, то они могут очень и очень кому-то не понравиться. Далеко не всем людям нравится думать, видишьли. Очень многие предпочитают сваливать это на плечи другим, таким как ты, а сами остаются лишь «исполнителями» чужих желаний на всю свою оставшуюся жизнь. И счастье для них, если те же «думающие» не бьются в борьбе за власть, потомучто тогда в игру идут уже не настоящие человеческие ценности, а ложь, бахвальство, насилие, и даже преступление, если они хотят избавиться от думающих с ними «невпопад»... Поэтому думать может быть очень опасно, моя Светлая. И всё зависит лишь от того, будешь ли ты этого бояться или предпочтёшь страху свою человеческую честь...

Я взобралась к папе на диван и свернулась рядом с ним калачиком, подражая (очень этим недовольному) Гришке. Рядом с папой я всегда чувствовала себя очень защищённо и умиротворённо. Казалось, ничто плохое не может до нас добраться, как и ничто плохое не может со мной случиться, когда я нахожусь рядом с ним. Чего, конечноже, нельзя было сказать про взъерошенного Гришку, так как он тоже обожал проводимые с папой часы и не выносил, когда кто-либо в эти часы вторгался... Он шипел на меня очень недружелюбно и всем своим видом показывал, что лучше бы мне было поскорее отсюда убраться... Я рассмеялась и решила оставить его спокойно наслаждаться таким дорогим для него удовольствием, а сама пошла чуточку поразмяться — поиграть на дворе с соседскими ребятамив снежки.

Я считала дни и часы, оставшиеся до моего десятого дня рождения, чувствуя себя уже почтичто «совсем взрослой», но к своему большому стыду, была не в состоянии ни на минуту забыть мой деньрожденческий «сюрприз», что конечноже, ничего положительного к той же самой моей «взрослости» не прибавляло...


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 297; ЗАКАЗАТЬ РАБОТУ