Чуть раньше, чем слишком поздно

Нити Судьбы

A A A A Размер шрифта: Цвет текста: Цвет фона:

Когда замыкается круг

 

От Автора:
Привет всем, кто заглянул на страничку моего произведения!
Когда меня спросили, о чем я пишу, я ответила: О том, какую цену надо заплатить за мир без войны, каким станет добро, если исчезнет зло, о борьбе с собой и с обстоятельствами, о стереотипах и их крушении и о любви, которая так часто граничит с ненавистью.
Эта история о Драко Малфое и Гермионе Грейнджер… О непростых отношениях между людьми и о том, как нелегко бывает сделать правильный выбор, о том, как один день может изменить всё, и какую цену приходится платить за гордость. История о боли и страдании, о надежде и прощении.
И неважно, что она происходит в том мире волшебства, в который многие из нас мечтали попасть, впервые открыв книгу Дж. Роулинг. И неважно, что теперь свои мечты мы воплощаем в фанфиках. Важно лишь то, что все мы личности, у каждого из нас свой Путь, своя Нить Судьбы.
Я не знаю, чем станет для вас эта история. Возможно, чем-то большим, чем заурядный фанфик с таким типичным пейрингом, как ГГ/ДМ, а, возможно, вы разочарованно закроете окошко, и забудете о нем в следующую минуту. Но для меня она значит очень и очень многое.
Все персонажи принадлежат Дж. К. Роулинг. Как эпиграфы взяты цитаты из песен или стихотворения самых разных авторов; каких именно, буду указывать в скобках. Те, что без подписей — мои.
Характеры некоторых персонажей уходят в сторону от канона. Хотя я постараюсь свести это к минимуму, или, по крайней мере, максимально их раскрыть.
События 6 и 7 книг не учитываются.
Желаю приятного прочтения!
Искренне Ваша, Shadow of the Sun.

Глава 1
Когда замыкается круг

Шутит История — зло и без чести,
Мир в витражах, как в осколках событий.
Так повелось изначально на свете —
Все, что угодно, напишет сказитель.

Эти руины, где царствует ветер,
Были когда-то любовью и болью...
Гасится память о камни столетий —
Словно костер заливается кровью.
(Алькор)

Отблески пламени, рассыпаясь, отражались от каменных стен и тяжелых сводов старинного замка. Неподвижный терпкий воздух вдыхался туго. Ощущался пронизывающий и невыносимый холод, который, как казалось Драко, шёл изнутри, а не извне. Но Малфоя не терзали страх или сомнения: это были лишь подземелье его родового замка и аудиенция у Темного Лорда — не первая, не последняя.
— Кормак Маклагген, подойди ко мне, — раздался голос того, кого Драко предстояло назвать своим господином.
Малфой почувствовал, как непроизвольно сжались его пальцы, начали неметь руки и участился пульс. Он стоял в первом ряду и мог видеть всё. На лице застыла маска безразличия и покорности. Рот скривился в ухмылке — такой привычной и ненастоящей, но ставшей частью мира Драко.
Хотелось бежать. Дальше! Прочь! Насколько хватит сил — не останавливаясь и не оборачиваясь. Но он продолжал стоять. Страха не было, только холод.
Драко видел, как из толпы вышел высокий светловолосый юноша, преклонил колено и закатал рукав. Из палочки Тёмного Лорда вырвался поток ослепительного света, несущего смерть и тьму. В его узких глазах загорелся красный огонь, а на белой коже стоящего перед ним юноши появился чёрный контур.
Кормак Маклагген. Гриффиндорец. Пожиратель Смерти… Без тени сомнений и размышлений он принял Знак Тьмы.
Еле уловимый вздох волной прокатился по залу. Это было лишь лёгкое колыхание воздуха, еле заметное движение губ. Смешно, но многие боялись даже вздохнуть в присутствии Господина.
Кормак встал и направился к выходу. В расширенных зрачках был лёд, на лице — усмешка.
На миг взгляды Кормака и Драко встретились. В огромных пустых глазах последний прочёл немое предупреждение: "Ты следующий".
— Юный Малфой, подойди сюда, — услышал он зловещее шипение того, кого с большим трудом можно было назвать человеком.
Это оказалось легко: опуститься на колено, наклонить голову, уставившись пустым взором на витиеватый рисунок у себя под ногами; освободить мысли, чтобы не содрогнуться и не закричать. Если не думать, то нечего будет искать в сознании, и эта пытка закончится быстрее.
Драко научился ставить блок очень давно: когда впервые осознал, как невыносимо чужое вмешательство в разум.
— В тебе есть потенциал, юный Малфой, — услышал он шипящий и обжигающий голос. — Ты воспитал прекрасного сына, Люциус.
Только сейчас Драко вспомнил, что находится здесь не один: буквально в шаге от него были отец и мама. В синих глазах Нарциссы, судорожно сжимавшей запястье мужа, плескались боль и ужас. Позади них стояли люди — навечно заклеймённые и обречённые. У каждого из них была своя причина находиться здесь и собственная история падения. Одними правил страх за себя или за близких; другими — жажда власти и крови; третьими — идея. Но всеми одинаково — неизбежность. Ею было пропитано всё в этом зале, даже воздух.
— Благодарю, мой Лорд, — Драко с трудом узнал свой голос, который был сейчас охрипшим и глухим.
Взгляд Волдеморта вновь обратился на него, но Малфой вытерпел и не поднял глаз, продолжая изучать причудливый узор под ногами.
— Но что скрывается за твоей покорностью?
Ответ не успел сорваться с языка, так и оставшись в виде лёгкого вздоха. Драко резко вскинул голову, и его взгляд смог сказать гораздо больше: там были смятение, удивление… и протест, который рвался из глубины души — его не удалось спрятать ни за ухмылкой, ни за ровным голосом.
— Готов ли ты отдать жизнь за меня? — вопрос прозвучал в пустоту. Тёмный Лорд и так знал, что произойдёт дальше: каким будет ответ, и какой будет правда.
Руки Драко послушно расстегнули пуговицы на манжетах, и он почувствовал, как холодные пальцы Лорда прикоснулись к запястью. По всему телу пробежал озноб.
Из палочки Волдеморта вырвался синеватый свет. Лёгкое дуновение ветра, и еле заметный контур вспыхнул белым сиянием, через мгновение растворившись в воздухе, будто ничего и не случилось.
Это была лишь Подготовка. Её проходили немногие: либо избранные, либо проклятые.
"Твой организм может не принять Метку, отторгнуть её, испытывая при этом нечеловеческие муки," — таким было формальное объяснение этой процедуры.
— Увидимся через полгода, мой мальчик, — Драко услышал шипение, которое показалось ему криком. К горлу подступила тошнота. — И не забывай пить Зелье. Проследи за ним, Люциус.
— Да, мой Лорд.

***
Рука онемела. Драко казалась, что она принадлежит кому-то другому. Кожа оставалась ровной и нетронутой: на ней не удалось бы найти ни намека на Метку. Только оцепенение выдавало начало Подготовки.
Схватив кусок мыла, Малфой принялся судорожно тереть предплечье, подставив его под поток холодной воды. С остервенением, причиняя себе боль, он совершал это очевидно бессмысленное действие, объятый одним желанием — освободиться.

***
Пальцы сжали небольшую колбу с красноватой, полупрозрачной жидкостью. Часть Подготовки — пить Зелье каждый день.
Но он не станет этого делать!
Ленивым движением Драко вынул пробку и долго разглядывал её скучающим взглядом.
Розовый куст, стоящий в углу комнаты, давно нуждался в поливке…
Медленным шагом Малфой подошёл к нему, и теперь тонкая струйка жидкого яда растворялась в чёрной земле. Словно заворожённый, Драко наблюдал эту картину, пока последняя капля кровавой искрой не сорвалась со стеклянного горлышка и не исчезла.
Жгучая боль пронзила всё тело. Руки взметнулись к вискам, а голова вдруг стала невыносимо тяжёлой. Отчаянная попытка вдохнуть не имела успеха, лишь усилив звенящий стон в ушах. Всё вокруг пошло пятнами. Жёлтые, красные, синие — они были невыносимо яркими, почти ослепляющими. Комната начала закручиваться по спирали, вращаясь в мутном потоке, и было уже не ясно, где пол, а где потолок. Остались лишь бесконечная круговерть и голоса из прошлого.

— Вы следующие, грязнокровки!
Как же давно это было! Раньше Драко казалось, что магглорождённые — не люди, а животные, низший класс, позорящий весь волшебный мир и, более того, постоянно угрожающий "раскрытием тайны". Для него они были всего лишь существами, не способными контролировать силу, доставшуюся по ошибке.

— Однажды я стану лучшим из Пожирателей Смерти!
Это была сказка о монстрах и рыцарях, достойных и недостойных. Малфой думал, что Пожиратели — избранные, несущие смерть не заслуживающим жить. Те, кому дано вершить судьбы людей.

— Тёмный Лорд вернулся.
Кем был Волдеморт в действительности? Существом без лица, живым мертвецом.
Увидев его впервые, Драко не почувствовал ни страха, ни уважения — одно лишь удивление. Он не мог понять, почему все эти люди ведут себя так, будто их жизни находятся в руках Лорда, и что в нём такого особенного?

Чёрный контур на белой коже.
Ты следующий…

Кто такие грязнокровки? Те, о ком не стоит вспоминать, ради кого не стоит умирать. Какой смысл отдавать жизнь ради смерти низших существ? Это походило на злую иронию судьбы. Ведь сколько чистокровных погибло в этой войне? Сколько ещё погибнет?

***
— Очнулся! Наконец-то! — Драко открыл глаза и увидел взволнованное лицо Нарциссы. Её голос пробивался издалека, как сквозь толстый слой ваты. Мысли и образы в голове Малфоя никак не желали сложиться в картину ушедшего дня. Он предпринял слишком резкую попытку подняться. Из-за этого перед глазами потемнело, а к горлу подкатила тошнота.
— Ты в порядке?.. — спросила Нарцисса.
Драко кивнул. Синие глаза матери были полны боли, беспокойства и столь необходимого и желанного тепла.
— Всё отлично, — ответил он, и её мягкая рука прикоснулась к его щеке, как в детстве.
— Хорошо. Отец велел спросить, выпил ли ты Зелье?..
— Да, — ответил Малфой чётко и уверенно. Бросил быстрый взгляд на розовый куст. Нарциссе не нужно было поворачивать голову, чтобы всё понять.
— Отлично. Я передам Люциусу.
Лицо матери озарила лукавая улыбка: такая, какой она улыбалась только Драко.
Нарцисса встала и уже собралась уходить, как вдруг он резко сжал её ладонь в своей.
— Что?..
— Нет, ничего. Всё в порядке. Иди, отец не любит ждать.
Нарцисса обернулась, и Драко увидел отчаяние, что плескалось на самом дне синих глаз.
— Всё будет хорошо, — одними губами произнесла она.
Малфой услышал глухой стук: дверь захлопнулась.

***
Город, где отдыхала семья Грейнджер, славился лишь роскошными отелями. Как и все прибрежные городки в этой местности, он был маленьким, небогатым и жил за счёт туризма.
Выйдя за территорию отеля, Гермиона как будто оказалась в другом мире: цветущие клумбы, мощёные фактурной плиткой дорожки, фонтаны — всё это осталось за большими воротами, напоминающими вход во дворец. Здесь были лишь пыльные, покрытые гравием тропинки, выжженная трава и дома, похожие один на другой.
Но Гермионе нравилось бродить по улицам подобных городков, в которых было так оглушительно спокойно, что, казалось, даже время шло немного иначе.
Сейчас ей хотелось побыть в одиночестве: подальше от галдящей толпы туристов, сувенирных лавок и навязчивых продавцов. Недолго думая, Гермиона свернула с главной улицы туда, где, по её представлениям, должно было находиться море. Она надеялась найти такую часть пляжа, где не будет отдыхающих, и посидеть на берегу, наслаждаясь видом.
Гермиона так глубоко задумалась, что не сразу услышала, как её кто-то окликнул. Человек, о котором с первого взгляда нельзя было сказать, турист он или местный житель, изо всех сил пытался что-то сказать. Увы, она не поняла ни слова. Если бы её спросили, что именно в нём настораживало, Гермиона не смогла бы дать внятного ответа. Вроде всё было в порядке: мужчина двадцати-тридцати лет, прилично одетый. Но интуиция подсказывала: с ним лучше не связываться.
— Простите, я вас не понимаю, — ответила Гермиона и прибавила шагу.
Мужчина пошёл за ней. Рядом, как назло, не было ни души.
Она свернула за угол, прошла по узкой улочке. Преследователь не отставал ни на шаг. Перед внутренним взором Гермионы начали возникать нелепые, пугающие картины и предположения. Увы, волшебная палочка осталась в отеле. Конечно, сейчас она бы очень пригодилась, но это была не та вещь, которую стоило брать на пляж и оставлять в сумке без присмотра.
Дойдя до перекрестка, Гермиона решила посмотреть, куда пойдет преследователь, а самой направиться в другую сторону. Мужчина вдруг остановился.
— Что вам от меня нужно? — спросила Гермиона и резко развернулась, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Он принялся что-то отвечать на своем языке, но она не смогла разобрать ни слова и, бросив это бессмысленное занятие, отвернулась и пошла прочь.
Задумавшись о том, кто наградил её талантом попадать в нелепые истории, Гермиона тяжело вздохнула и, спустя несколько минут, огляделась вокруг. Незнакомец загадочным образом испарился. Может быть, преследование было игрой её воображения, и он просто шел по своим делам?..
Однако теперь перед ней возникла другая проблема: Гермиона заблудилась. Убегая от "преследователя", она совершенно не следила за дорогой и теперь не имела ни малейшего представления, где находится. А найти дорогу среди множества одинаковых улочек было непросто.
Желая выйти хотя бы куда-нибудь, Гермиона свернула в очередной переулок, но тут же поняла, что сделала это зря: на пути возник огромный чёрный пёс.
— Хорошая собачка, — еле слышно пролепетала Гермиона, безуспешно убеждая себя, что бояться совершенно нечего. — Иди домой!
Стоять неподвижно было непросто, потому что зверь мрачно обжёг её нехорошим взглядом и злобно обнажил крупные зубы.
— Иди домой! — повторила Гермиона, но пёс подчиняться не стал, и, ещё сильнее оскалившись, начал притеснять её к забору.
Гермионе показалось, что она слышит звук рвущейся ткани своего платья, а острые клыки вот-вот вопьются ей в ногу. Взгляд упал на приоткрытую калитку близлежащего участка. Конечно, это была не лучшая идея, но времени на размышления не оставалось.
Когда Гермиона поняла, что натворила, она уже стояла, прислонившись спиной к внутренней стороне калитки. С улицы слышался зловещий лай. Положение дел оставляло желать лучшего: Гермиона оказалась на чужом участке, за забором всё ещё бесновалась сумасшедшая собака, которая явно не даст выйти, а хозяева дома вряд ли будут рады незваной гостье.
— Ладно, Гермиона, успокойся! И не из таких передряг выбиралась, — тихо сказала она себе, больно впившись ногтями в ладони. — Здравствуйте! — получилось тише, чем хотелось бы. От быстрого бега в горле жгло, а голову напекло, отчего всё вокруг начало расплываться. На приветствие никто не ответил.
— Здравствуйте! Я хотела… — Гермиона предприняла вторую попытку заговорить с хозяевами участка — безрезультатно.
Осторожно подошла к двери, постучала, однако ничего не произошло.
— Эй! Есть тут кто-нибудь? — повернула ручку, не рассчитывая, что та поддастся. Но этот день был полон сюрпризов.
Взгляду Гермионы предстали небольшая кухня и длинный коридор. Зная, что, возможно, совершает глупость, она вошла в дом и заглянула в одну из комнат.
"Наверное, здесь было землетрясение. Или цунами…" — примерно такой была первая мысль при виде открывшейся картины: разбитые окна, разбросанные по всему полу вещи, клочья паутины, свисающие с потолка. Всё это свидетельствовало о том, что хозяева покинули дом давно и явно в большой спешке, видимо, при крайне неудачных обстоятельствах.
На всех поверхностях лежал толстый слой пыли. Возможно, это был пепел. Судя по обожжённым пергаментам, валяющимся на столе и полу, а также двум свечам, сгоревшим почти наполовину, Гермиона предположила второе.
Поняв, что здесь дорогу точно не подскажут, она собралась уходить, однако остановилась, заметив металлический блеск в углу комнаты. Как оказалось, его источником была книга: огромный фолиант в обложке из червонного золота, посередине которой красовались песочные часы и гравировка шестиконечной звезды.
"Жизнь — лишь миг перед вечностью", — прочитала Гермиона руническую надпись на форзаце, а раскрыв книгу, выясняла, что та совершенно пуста.
Разочарование накрыло с головой: она-то думала, что нашла древний манускрипт с неизвестными ранее заклинаниями и совершила научное открытие. Но потом, поразмыслив, Гермиона поняла, что здесь всё же скрывалась какая-то загадка.
Показалось странным, что никто не нашёл книгу раньше. Оставлять её здесь было глупо, а забрать с собой означало стать воровкой. Однако Гермиона знала, что, не взяв книгу, будет жалеть всю оставшуюся жизнь. Найдя небольшой кусок материи, валявшийся среди общего беспорядка, она завернула свою находку и, затравленно озираясь по сторонам, вышла из дома.
Подойдя к калитке, Гермиона в задумчивости остановилась. Она совсем забыла про собаку! Приоткрыв ворота, быстрым взглядом окинула переулок: той видно не было. Ощущение смутной тревоги, закравшееся в сердце в самом начале приключения, усилилось. Казалось, что череда ничем не связанных между собой событий на самом деле не просто случайность.
Как ни удивительно, до отеля Гермиона добралась без происшествий. Пройдя несколько улиц, вышла на набережную и с лёгкостью узнала нужное направление.
Она вбежала в номер и, мысленно благодаря судьбу за то, что тот был пуст, вытащила из-под кровати чемодан, открыла его и спрятала свёрток на самое дно. Оставалось надеяться, что миссис Грейнджер ничего не понадобится здесь в ближайшее время.
— Гермиона! — резкий оклик заставил сердце бешено подпрыгнуть в груди.
— Да?..
— Ты где пропадала?
Судя по нервному, надломленному голосу, мама уже начала волноваться.
— Я… гуляла, — резко встав, промямлила Гермиона. Ногой она отчаянно пыталась задвинуть чемодан глубже под кровать.
— А почему телефон не отвечал?
— Он разрядился.
— Разрядился?
— Да… — она опустила глаза, нервно теребя ремешок сумки и думая лишь о том, как будет оправдываться, если мама всё же обратит внимание на чемодан, так некстати зацепившийся за ножку тумбочки.
Но миссис Грейнджер интересовало совсем не это:
— Я удивляюсь, как ты умудряешься хорошо учиться. С твоей-то памятью!
— Стараюсь, — улыбнулась Гермиона. — Прости, что заставила волноваться.
— Воды купила?
— Ой…
— Что "ой"? Я так и знала. Вот ни о чём тебя попросить нельзя!

***
— Два шарика, пожалуйста. Малиновый и ванильный, — Гермиона улыбнулась пожилой женщине, торгующей мороженым в симпатичном кафе на туристерии. Идея разузнать что-нибудь у местных жителей посещала её уже давно, ведь пока Грейнджеры ещё здесь, была надежда найти информацию о загадочной находке.
Возвращаться в заброшенный дом не хотелось, особенного смысла в этом тоже не было.
— С вас восемь фунтов.
— Вот, — Гермиона протянула свёрнутую вчетверо бумажку. — Спасибо. Милый у вас город…
— Думаете?
— Да. Тихий, спокойный. Сейчас много туристов, а зимой вообще, должно быть, здорово.
— Нет, гости у нас круглый год. Без туристов было бы скучно.
— А вы здесь постоянно живёте?
— Всю жизнь.
— Правда? Как интересно! Расскажите, какие у вас достопримечательности? Что необычного происходило? Может быть, местные легенды?
— Достопримечательности? Нет у нас ничего… Вы бы лучше в Каир съездили или в Гизу.
— О да, это обязательно! А всё-таки? А то уже десять дней здесь живу, а о городе ничего не знаю.
— Да ничего у нас и нет. Разве что статуя с фонтаном в центре города, но такие много где можно увидеть.
Разговор потёк совсем не в то русло, поэтому Гермионе ничего не осталось, кроме как взять штурвал в свои руки:
— Надо будет сходить посмотреть. Вы, кстати, не знаете, как пройти на улицу Ораби?
Это название она запомнит надолго. Ничего примечательного — просто имя одного из египетских правителей, но пожилая продавщица тут же изменилась в лице, словно бы вспомнила что-то ужасное:
— А зачем вам туда?
— У меня там назначена встреча с другом, — сказала Гермиона первое, что пришло в голову.
— Нехорошее место ваш друг выбрал для встречи.
— Почему?
— Это страшная история.
— Страшная?
— Ладно, расскажу вам. Давно у меня об этом не спрашивали…
Гермиона напряжённо вздохнула. Сердце билось ровно, но ощущение тревоги, покинувшее её на некоторое время, теперь вернулось, став при этом вдвое сильнее.
— Есть на улице Ораби один дом. Десять лет назад в нём жили двое иностранцев. Из Франции, кажется, приехали. Девочка молоденькая, Мария, и юноша — Эрик. Поселились они в том доме. Не знаю, что привело их в город, но жили они здесь долго. Она наукой занималась, а он ей помогал. Хорошие были ребята... Мария часто ко мне прибегала, рассказывала что-то. Об исследованиях своих, о дальних странах. Всего и не припомню… А красавица какая была! Волосы — светлые, глаза — синие, огромные. Все парни наши от неё без ума были, а жениха её невзлюбили. Вообще-то он мало где появлялся. Всё больше дома сидел. Хотя тоже парень видный был, только замкнутый больно.
Эх, жалко-то как… Десять лет уже прошло, а я всё помню, будто вчера было. Однажды прибегает Мария вся в слезах и говорит: "Пропал Эрик". Как ни пытались выяснить у неё, что случилось, ничего толком не поняли. Про какую-то книгу всё твердила, про то, что погубила его… Полиция тогда приехала, в убийстве её обвиняли, но ничего не нашли: ни тела, ни улик. Пропал парень, будто и не было его. Так следствие ничем и не закончилось. А вскоре Мария уехала. Многие думают, что она Эрика убила, а потом помешалась. Но я в это не верю. Не такой она человек, да и любила его всем сердцем… А как плакала! Смотреть страшно было.
— А где она сейчас?
— Не знает никто. Однажды собрала вещи, и больше её не видели. Ни слова никому не сказала. Думаю, на родину поехала, во Францию. Плохо ей здесь одной было, всё о парнишке напоминало — вот и не выдержала. С тех пор дом пустует. Продать хотели, но не покупает никто: боятся. Народ поговаривает, что по ночам там призрак Эрика стонет и Марию зовет. Вот не знаю, правда ли…
— И что же, неужели никто в дом не ходил?
— Да нет, ходили… Ещё как ходили. Не так давно наши ребята полезли туда. Клад, говорят, искать. Теперь вот в больнице лежат. Стеллаж на них со стены упал. Хорошо хоть живы остались. Так что остерегаемся мы этого места, проклятое оно. Перенесла бы ты встречу свою, а то быть беде.
— Да, пожалуй, — машинально кивнула Гермиона. Живое воображение мигом нарисовало целый калейдоскоп вариантов смерти Эрика, плачущую Марию...
— Я пойду. Спасибо вам огромное. Извините, что побеспокоила, — как в тумане, услышала она звук собственного голоса и поняла, что уже стоит у выхода.
— Да ничего. Я всегда рада с туристами поговорить, а то живу и кроме кафе своего не вижу ничего. Удачи тебе!
— Спасибо, — голос был чужим и отрешённым. Мотнув головой и отогнав тем самым дурные мысли, Гермиона поспешила в отель.

"Что же ты таишь в себе?"
Она осторожно развернула ткань и окинула книгу тяжёлым взглядом. История Марии и Эрика не дала ответов, ещё больше запутав и без того загадочную историю. Клубок затягивался всё туже, а сознание Гермионы никак не могло поймать ускользающую нить.
Быть может, Мария и Эрик были волшебниками? Это бы многое объяснило. Но что с ними случилось и какую роль здесь сыграла книга?
А ведь Гермиона просто хотела отдохнуть: без магии, тайн и приключений.

Силки

 

Глава 2
Силки

Вязким холодом — в душу...
"Так ведь лучше для всех, ты же знаешь..."
Так легко я не струшу.
Что до всех... мне — плевать, понимаешь?

Смехом щерится холод:
"Ненадолго свободным остался!"
И опять черный молот
Бьет в висок...
Но пока — я не сдался.
(Айса)

Резная ручка массивной деревянной двери медленно опустилась вниз, и та отворилась, впуская в душный мирок библиотеки луч яркого света. Нарцисса резко встала. По блеску синих глаз, на дне которых плескались слезы, можно было понять, что она ждет уже довольно долго, и это не прошло бесследно.
— Северус! — звонкий и отрывистый, голос эхом разносился по залу.
— О чем ты хотела поговорить, Нарцисса? — ответил Снейп ровно, почти холодно.
— Что ты знаешь о Подготовке? — спросила она.
Он увидел, как дрожат её руки, как побелели пальцы, сжимающие дымящуюся чашку чая. Заглянул ей в глаза и понял всё.
— Неужели?..
— Да, — тихое, почти невесомое. Бессмысленное.
Он и так всё знал, объяснять не было ни сил, ни необходимости. Нарцисса закусила губу, чувствуя, что вот-вот сорвется и заплачет. А в темных глазах её собеседника просыпались тени воспоминаний.
— Я не знаю, как объяснить.
— Расскажи мне всё! — её глаза лихорадочно заблестели, хотя лицо оставалось мертвенно бледным. Голос же походил на стон. — Пожалуйста… Ты ведь знаешь, каково это. Что делает это заклятие… Скажи мне правду, Северус! — рука, до того лежавшая на столе, взмыла вверх, сбив по пути чашку горячего сладкого чая. Темная жидкость, разлившись по столу, начала медленно стекать на пол, но Нарцисса не замечала этого, безмолвно ожидая так необходимого ей сейчас ответа.

***
Солнечный свет пробивался сквозь приоткрытые шторы, окрашивая комнату в золотисто-оранжевые тона счастья и беспечности.
Драко раздирали отчаяние и жгучая боль от этого несовпадения — внутри и снаружи. Он злился на мир за его несправедливость, за яркость — как будто в насмешку. Малфой сидел на кровати и смотрел в одну точку. Что он видел там, на этом куске стены? Скорее всего, ничего определенного — одну лишь пустоту.
На столе в беспорядке валялись книги и сломанные перья, кое-где его пятнали разлитые чернила — последствия тщетной попытки отвлечься, уйти в придуманный мир. Но тогда ничего не вышло: буквы никак не желали складываться в слова, а слова — в картинки. Всё было бессмысленно.
Жгучая боль в висках стала безумной спутницей последних дней и казалась ему настолько вечной, что он уже почти не помнил жизни без неё. Драко привык к ней, сдался на её милость и научился не замечать. А она всё шла рядом, копируя каждый шаг, словно призывая — сдаться.
Рука сжала стеклянную колбу с жидкостью, так похожей на кровь.

***
"Что делает это заклятие?"
Если бы он знал.
— Медленно сводит с ума, — Снейп дал короткий и простой ответ, не оставляющий никаких шансов.
— Как?.. — в глазах Нарциссы, наполненных слезами, застыл ужас. Она в бессилии взметнула руками. Послышался звон бьющегося стекла, по полу разлетелись осколки злополучной чашки.
— Как? Медленно и непреклонно. Жгучий холод, невыносимая жара. Огромное, неудержимое желание сделать хотя бы что-то для того, чтобы вернуться в нормальное состояние. Оно затуманивает разум, подчиняя его и заставляя сделать всё, что угодно, лишь бы это прошло.

***
Громкий стук в дверь заставил Драко нервно содрогнуться. Колба выскользнула из рук и покатилась по ковру.
— Войдите, — рявкнул он. Даже звук собственного голоса вызывал раздражение.
Дверь медленно открылась, и красивая светловолосая девушка в оцепенении замерла в дверях.
— Астория?
— Ты ждал кого-то другого? Как дела? Я слышала, ты заболел.
— Нет, всё в порядке, — отчеканил Драко, резко отвернувшись к окну.
— Хорошо… — она попыталась улыбнуться и продолжить разговор: — Как лето?
— Нормально, — его ответ был сухим и пустым.
«Нормально равно никак,» - перевела для себя Астория. Весь этот разговор напоминал стук в закрытую дверь, ключей от которой ей никогда не найти. Впрочем, Астория уже смирилась: они были знакомы с детства, а теперь почти помолвлены, но она не знала о нём ничего. Малфой никогда не пускал её в свою жизнь.
— Что читаешь? — Астория подошла к столу и взяла одну из книг.
— Ничего! — он вырывал том так яростно, словно тот скрывал великую тайну.
— Прости, я не думала, что это секрет.
— Там нет никаких секретов! Просто не трогай мои вещи! — сквозь зубы зашипел Драко, его руки сжались в кулаки.
— Ладно… Успокойся! — в глазах Астории явственно читался страх. Она прекрасно знала, что, если Драко в таком настроении, то лучше держаться от него подальше, и уже собиралась уйти, когда он резко схватил её за руку. "Что?.". — хотела спросить Астория, но не успела, потому что он притянул её к себе и, сжав в объятиях, впился в губы в яростном поцелуе: жестоко, стремительно, причиняя боль. Она попыталась отстраниться, но он не дал ей этого сделать.
Малфой видел испуг, мелькнувший в её глазах, и блеск подступивших слез. Однако ему было всё равно — чужие чувства перестали беспокоить уже давно. Астория — его девушка, и он имеет право делать с ней всё, что хочет.
Но ему было плевать на неё. Эта мысль яркой вспышкой озарила сознание, и Драко вдруг резко остановился, оттолкнул Асторию и посмотрел таким взглядом, словно не понимал, кто она такая и что здесь делает.
Драко не чувствовал ничего: лишь тупую боль в висках и легкое оцепенение в левом предплечье. Он сам не знал, чего добивался: наверное, хотел причинить ей боль. Хотя бы часть той боли, что чувствовал сам. А , может быть, просто хотел испытать эмоции, которые смогли бы перебить его агонию. В любом случае, попытка потерпела крах.
Апатия вдруг сменилась безудержной яростью:
— Убирайся вон!
— Что?.. Да как ты…?! — Астория попыталась закричать, но голос сорвался, издав фальшивую ноту, глаза наполнились слезами. Она закусила губу, изо всех сил пытаясь не расплакаться, но мокрые дорожки заблестели на щеках.
— Я неясно выразился? Убирайся вон, — Драко больше не кричал. Теперь его голос был убийственно спокоен и холоден.
— Да как ты смеешь?! — больше не в силах сдержаться, зашлась криком Астория, замахнулась, почти ударила его по лицу, но в последний момент остановилась и стремительно выбежала из комнаты.
Драко знал, что она грани припадка и проплачет всю ночь, а потом, возможно, не будет разговаривать с ним несколько месяцев.
Но ему было всё равно.

***
— А Зелье? Что делает Зелье?
— Оно способно дать облегчение, но лишь на время. Потом становится только хуже: ты не можешь думать ни о чём другом, и жизнь медленно обращается в кошмар.
Бледное, измученное лицо Нарциссы стало почти серым. Пошатнувшись, она ухватилась за спинку стула, чувствуя, что вот-вот упадёт.
— Прости, Нарцисса, но правда порой бывает ужасна, — бросил Снейп пустую, пафосную фразу. Совсем не то, что надо было сказать; не то, что он чувствовал. Это была маска. Броня, не позволяющая воспоминаниям вырваться наружу.
— Ничего… Я в порядке, — едва слышно произнесла Нарцисса, глубоко вздохнув.

***
Жадно глотая воздух, Драко осел по стене. Оцепеневшая рука почти отказывалась подчиняться и гулко ныла, словно в неё воткнули сотни игл, с каждым движением входящих всё глубже и глубже. Малфой не смог бы с уверенностью сказать, какой была его боль: вязкой и пульсирующей или резкой и острой, но совершенно точно — мучительной.
Взгляд упал на валявшуюся на ковре колбу, которая переливалась разными цветами в лучах солнца. Резким движением Драко поднял её и сжал в руке, а потом швырнул о стену. Бешено и яростно, вкладывая в это движение всё своё отчаяние и ожесточение.
"Ну вот, теперь будет пятно…" — глупая мысль заставила улыбнуться. Сколько колб он уже разбил? Десять, двадцать?.. Сколько ещё разобьет? Столько, сколько будет нужно, чтобы уничтожить весь этот яд до последней капли.
Такими темпами в оранжерее не останется роз. Смешно, какая ерунда лезла в голову. Он верил, что справится: не так уж это и сложно. Болит голова, и что с того? Бывают вещи и пострашнее.
***
— У человека, начавшего пить Зелье, есть только два пути: либо он медленно, мучительно сходит с ума, либо принимает Метку.
— Неправда! Ты лжешь! Лжешь! — Нарцисса кинулась к Снейпу и практически ударила, но он перехватил её руку. Слезы всё-таки потекли.
— Ты направляешь свой гнев не туда, Нарцисса.
Еле заметный кивок, нервный озноб заставил все её тело содрогнуться.
— Да… Продолжай, пожалуйста.
— С каждым новым выпитым флаконом всё хуже понимаешь, где ты и кто. И только Метка может дать облегчение, избавить от агонии. Тогда ты приходишь к нему сам…
— Мерлин!.. Но зачем?! Зачем ему это надо? Почему нельзя просто принять Метку, и всё? Ведь это неправда про непереносимость. Бред!
— Да, это ложь. Ты никогда не задумывалась, почему в рядах Пожирателей никогда не возникало мыслей о восстании, почему все так беспрекословно подчиняются его власти? Да, есть одержимые идеей, свято верящие в неё. Например, твоя сестра. Но их не очень много — всего лишь несколько человек. А ему не нужны те, кто будет сомневаться и задавать вопросы. Ему нужны не соперники, а верные слуги.
Нарцисса всё понимала. Сейчас вдруг подумалось о том, как правы те, кто говорит, что счастье в неведении. Но ей необходимо было дослушать всё это до конца.
— А если принять Метку сразу? Если попросить его? Раз исход все равно один…
— Не говори ерунды, Нарцисса. Метка — не просто символ Пожирателя Смерти. Приняв её, ты уже не можешь не подчиняться его воле, не прийти, когда он зовет, или хоть в чём-то ослушаться. Приняв её, ты беспрекословно признаешь в нём Хозяина.
— Но…
— Я знаю твоего сына. Он никогда не пойдет на это. Иначе бы Подготовка просто не началась.
— Да, Драко не пьет Зелье.
— Сколько времени прошло?
— Два месяца.
— Он долго держится. Хотя вначале приступы не такие сильные. Со временем станет хуже. Сначала кажется, что возможно сопротивляться и жить, как раньше. Но с каждым днем становится сложнее: всё вокруг кажется ненастоящим, мир превращается в свою собственную пародию, а разум постепенно затуманивается.

***
— Ты только подумай, Блейз, как прекрасна наша жизнь! — Драко Малфой с трудом узнал свой голос: тот казался слишком звонким. Настолько, что резал уши, когтями врезаясь в изнуренное сознание. В голове был туман, а в глазах — лихорадочный фосфорический блеск.
Лицо исказила безупречная, почти счастливая улыбка. Та самая, что подходит на все случаи жизни и никогда не бывает правдивой.
— И насколько же? — скептический, почти отрешенный взгляд Блейза отрезвил. Он пробивался в сознание, словно сквозь слой защитного стекла — прозрачного, но непроницаемого. Тяжесть и непонимание витали в воздухе, грозя разлететься на сотни осколков и раня всех, кто встретится им на пути.
— Ровно настолько, насколько может быть хороша жизнь в семнадцать лет. Только подумай: мы с тобой не какие-нибудь грязнокровки. Мы с тобой — лучшие! Все должны нам завидовать… — подобные слова походили на самовнушение, но поверить в них было не слишком сложно.
— Ах, Блейз, как я рад, что я — это я, а не какой-нибудь там Поттер, Кинт или Уизли! — Драко остановился, стараясь не вдумываться в то, что сказал. В его ситуации лучше было вообще не думать.
Тишина стала невыносимой, ведь в планы Малфоя не входило молчать.
— Ну что ты как воды в рот набрал? Пойдем-ка в бар. Ведь, как говорится, in vino veritas! Утолим тоску-печаль!
— Незаметно, чтобы ты был печален… — в голосе Блейза слышались холодность и скептицизм. Словно назло, по контрасту. По крайней мере, Драко казалось именно так. Они смотрели друг на друга, но видели только себя. И, возможно, могли бы понять друг друга, если бы так сильно не хотели быть понятыми.
Со стороны без труда можно было заметить, что спокойствие Блейза такая же маска, как и напускная веселость Драко. Но они не могли и не хотели видеть ничего дальше своих собственных проблем, злясь, что их настроения не совпали, и понимания, на которое так рассчитывали оба, теперь не удастся достичь никакими средствами.
Напряжение, ощущаемое почти физически, усиливалось с каждой секундой. Это было то странное состояние, когда мир вокруг становится похожим на душную комнату, наполненную едким газом. И вроде всё в порядке, ведь есть, чем дышать. Вот только неприятная горечь постепенно затуманивает разум, и достаточно лишь одной искры, чтобы начался пожар.
— Да, у меня прекрасное настроение. Лучше не бывает! — даже собственный смех вызывал у Драко раздражение. В глазах была неприятная резь, в горле застрял ком. Но разве это важно?..
Ему хорошо, у него отличное настроение. Так должно быть, а значит, так и есть.

***
"Истина в вине…"
Вино, кровь, Зелье…
Красный — цвет крови, боли и агонии.
Драко взял бокал и сквозь него посмотрел на свет. Лучи заходящего солнца, преломлялись там, окрашивая весь мир в этот ужасный цвет.
— И долго ты собираешься гипнотизировать бокал?
— Я… Да нет. Задумался просто. Как дома дела? Как поживает Амелия? — задал Драко казалось бы банальный вопрос, призванный поддержать разговор.
Однако лицо Блейза изменилось: маска спокойствия разбилась вдребезги, а в глазах зажёгся опасный огонь.
Спичка чиркнула — воздух запылал.
— Как прошёл день рождения? — спросил Блейз надтреснутым, звенящим голосом. Таким, что мог вот-вот превратиться в крик. Банальность за банальность. На первый взгляд, в разговоре не было ничего необычного: обычная беседа двух друзей. Но они слишком хорошо знали друг друга и умели наносить точные удары, с улыбкой на лице сыпать соль на кровоточащие раны.

Еле заметный контур, вспыхнувший на миг белым сиянием…
— День рождения? Прекрасно! — Драко умел скрывать чувства даже от самого себя.
— О, замечательно! Наверное, и гости особые были.
— Куда же без них…
— И что же, скоро сбудется мечта всей твоей жизни?
— Мечта?
— Да. Ты же всегда хотел присоединиться к… особым гостям.

"Ты следующий…"
Руки до боли в пальцах сжали край деревянного стола. Ухмылка теперь больше напоминала оскал, а голос — резкий, истошный звук, что издает фортепиано, если изо всех сил ударить по клавишам.
— А, ты об этом… Ну да, ну да. Но ты не волнуйся, через полгода и на твоей улице будет праздник. Всей семьей отметите, — удар за удар. Звенящий, раскаленный добела воздух, и слова, похожие на удары стальных клинков. Безобидный разговор, начавшийся почти как шутка, теперь был похож на словесную битву, наполненную желанием сделать друг другу как можно больнее. Легко и просто, почти шутя. Но в каждом слове были шипы, на каждом шипе — яд.
— Но тебе это счастье всё равно раньше улыбнулось… Обидно, знаешь ли.
— Правда? Так я попрошу его подождать. Отпразднуем вместе, как друзья.
— Право, не стоит утруждаться.
— Да брось, чего только ни сделаешь для лучшего друга… К тому же меня это ни капли не затруднит.
— Что, уже приобрел авторитет в особых кругах?
— А как же иначе. Но не переживай, я и за тебя словечко замолвлю.
— Вот спасибо! Но я уж как-нибудь сам.
Каждое слово давалось с трудом. Друзья… Чем они лучше врагов?.. Те хотя бы честны друг с другом. Тонкая струна самообладания, натянутая до предела, лопнула, издав долгий фальшивый звук. Драко вскочил и выхватил палочку из кармана.
Резкое, неосторожное движение, и бокал, до краев наполненный красным вином, упал на кафельный пол, разбиваясь на сотни осколков. Казалось, что этот миг длился гораздо дольше, чем должен был, словно замедленная видеосъемка в маггловском кино.
Красная жидкость, так похожая на кровь, разлилась по паркетному полу, и весь мир вдруг слился в одну точку, а потом растекся, окрашиваясь в новые цвета.
И они вдруг поняли. Оба. Оказалось, не так уж это и сложно: понять друг друга. Без лишних слов, фальши и лжи. Картонная улыбка сползла с перекошенных, как от зубной боли, лиц; как листья, опали все те пустые и никому не нужные слова, что они успели наговорить друг другу.
Стена рухнула, и Блейз Забини глухо произнёс:
–Пойдем что ли, напьемся…
Драко Малфой лишь кивнул в ответ.

***
Нарцисса судорожно сглотнула, стараясь подавить подкатившую к горлу тошноту. Слёз уже не было, страха тоже. Казалось, все чувства высосали, оставив лишь холод и оцепенение.
— Должен же быть выход! Хотя бы какой-нибудь!
— Если он есть, то мы найдем его. Я обещаю.
Снейп ушел, а Нарцисса в бессилии прислонилась к стене, чувствуя, что силы медленно покидают её.

***
— Надо поговорить, — резко сказала Гермиона, окинула Рона долгим, серьезным взглядом, а потом, словно опомнившись, попыталась улыбнуться. С тех пор, как они приехали в школу, прошло уже три дня, но Гермиона никак не могла застать его одного.
Держать в себе произошедшее летом больше не было сил. Она хотела рассказать Гарри, но передумала, решив, что беспокоить его своими проблемами по меньшей мере эгоистично. Кандидатуру Дамблдора тоже отмела сразу, так как прекрасно знала, что, рассказав ему все, попросту распрощается с книгой. Этого ей совершенно не хотелось.
— Да, конечно. Что-то случилось? — Рон улыбнулся, подвинувшись, чтобы Гермиона могла сесть.
Они давно не говорили один на один. Их отношения вообще сложно было назвать "дружескими" в привычном понимании этого слова. Это было что-то среднее между намеком на любовь и взаимной непереносимостью.
— В общем-то да, случилось. — Она вынула из сумки книгу и начала рассказ.

***
— Книга совершенно пустая. Что я только с ней ни делала! И на чары невидимости проверяла, и зелье готовила… Никакого эффекта! — Гермиона раздраженно всплеснула руками. — Я совершенно не знаю, что делать. Не ехать же во Францию искать эту Марию. Хотя её история меня потрясла. И, знаешь, испугала. Причем довольно сильно. Я уже не раз думала, что зря, наверное, забрала книгу. Мало того, что я теперь воровка, так ещё и, возможно, подвергаю всех нас опасности, — она говорила отрывисто, на одном дыхании. — Рон, да ответь ты хоть что-нибудь!
— Даже не знаю, что сказать. Думаю, что в ней заключена очень сильная магия. Было бы неплохо собрать больше информации. Поищи какие-нибудь книжки, поспрашивай… Ты же умеешь это, как никто другой.
— Легко сказать — поспрашивай! Как я объясню свой внезапный интерес? Знаешь ли, мне совершенно не хочется, чтобы кто-нибудь догадался. Впрочем, отчасти ты прав. Я как раз собиралась на днях зайти в библиотеку и поискать информацию. А пока я хотела бы попросить тебя об одолжении…
Рон вопросительно поднял бровь, Гермиона же продолжила:
— Мне кажется, довольно опасно хранить книгу в открытом доступе. Я долго думала, как поступить, а вчера вспомнила про одно заклятье, о котором читала летом. Антидетекционные чары. Что-то вроде чар ненаносимости, только для предметов. Своеобразный тайник, спрятанный от чужих глаз и блокирующий любую магию как изнутри, так и снаружи. Чтобы наложить его, необходимо доверенное лицо —единственный, кто знает место нахождения тайника и может его открыть.
— Ты хочешь, чтобы я выступил в этой роли? — неподдельно изумился Рон.
— Да, — коротко ответила Гермиона.

Своя-чужая боль

 

Глава 3
Своя-чужая боль

Интрига на интриге, интригой погоняет,
И чей-то яд в бокале, и шепот за спиной.
Но что же мне поделать? Семью не выбирают,
Ведь, если всё по правде — то я и сам такой.
(Анастасия Шакирова)

Драко сидел на подоконнике в одном из коридоров Хогвартса и смотрел в одну точку. Топот пробегающих мимо учеников действовал раздражающе. Происходящее вокруг казалось отголоском дурного и совершенно неинтересного сна, который вроде бы должен давно закончиться, но по-прежнему длится, затягивая в мутный водоворот.
Звуки стали приглушенными, но в то же время невероятно резкими. Они вызывали неприятное ощущение, похожее на головную боль — слишком слабое, чтобы вывести из полусна, но достаточное, чтобы заставить оставаться там как можно дольше.
На коленях лежал учебник Зелий, раскрытый на одной странице уже более получаса. Драко честно пытался читать и даже вникнуть в прочитанное, но выходило из рук вон плохо.
"Если так пойдет и дальше, то я скачусь до Троллей", — подумал он. Впрочем, сейчас было нелепо думать об оценках. Мысли о том, что произошло летом, и какой станет теперь его жизнь, заглушали всё остальные так же, как шум водопада заглушает писк комара.
Драко крепко зажмурился, тщетно пытаясь сконцентрироваться, чтобы всё-таки дочитать параграф до конца. Досчитал до десяти, смакуя каждую секунду мерцающей, рыжеватой тьмы, какая возникает перед глазами, если закрыть их и посмотреть на свет. Это не помогло. Десять постепенно перешло в двадцать, затем превратилось в сто. Вскоре Малфой и вовсе сбился со счёта. Открыл глаза и снова уставился в окно. Солнце уже почти село, окрасив небо в ту гамму нежно-розового, чуть-чуть фиолетового и даже слегка золотого оттенков уходящего дня, какие бывают только ранней осенью или поздней весной.
Наверное, Драко оценил бы красоту пейзажа за окном, если бы не пустое безразличие ко всему, что происходило вокруг. Он бы подумал, что природа творит удивительные вещи, что неплохо, наверное, быть художником и иметь возможность нарисовать всё это; поразмышлял бы, каким прилагательным лучше охарактеризовать странные цвета за окном. Он мог бы много о чём подумать, если бы "всё равно" не стало девизом последних дней, а мир не был бы окрашен в грязно-серые тона его настроения.
Скучно… В этом слове заключалась почти вся его жизнь. Казалось бы, в сложившейся ситуации можно жаловаться на что угодно, но не на скуку. Тем не менее, она была его постоянной спутницей. Драко уже давно не испытывал радости или разочарования. Он будто бы запретил себе чувствовать, научился жить не сердцем, а головой. Так оставался хотя бы небольшой шанс сохранить рассудок. Он знал, что если будет распыляться по мелочам, тратить последние силы на то, что явно их не заслуживает, то точно не выкарабкается.
У него не было права оступиться, ведь если он упадет, то лицом вниз — в ноги Тёмному Лорду, и уже не сможет встать. Дело даже не в том, что никто не подаст ему руку — просто он сам никогда не примет её. Если уходить, то не оборачиваясь; если падать, то в одиночестве.
Драко был уверен, что каждый человек — эгоист. Это заложено в его природе. В момент опасности он будет спасать свою жизнь прежде, чем разум вспомнит красивое слово "благородство".
Свобода — единственное, чем Драко дорожил, и чего бы никогда не отдал.
Почему он не принял Метку сразу? Не предложили?.. Да, потому что знали, каков будет ответ. Дух противоречия — один из главных его проводников. Ненавидеть Поттера вопреки всеобщему обожанию, смеяться над тем, что все свято чтят, идти против Лорда, когда надо покориться.
Он слишком хорошо понимал мир и умел видеть его изнутри со всеми положительными и отрицательными сторонами. Это был его дар и его проклятие: видеть людей без надетых на них масок, понимать их истинную сущность. Драко умело пользовался этим, создав себе такую маску, сквозь которую его никто не мог разглядеть, и страдал из-за этого, потому что жить в приторном, идеализированном мире гораздо легче, чем жить в мире реальном. И свет не ослеплял его, и тьма не поглощала. Он просто знал, что сильный властвует над слабым, а добро не всегда побеждает зло.
Мир был жесток, и Драко Малфой учился у него жестокости.

***
"Как дела? Как поживаешь? Что-то ты бледный… Не заболел?.."
"Странно выглядишь. Сходил бы в больничное крыло"...
"С прошедшим совершеннолетием! Как отпраздновал?..."
"Мистер Малфой, опять вы спите на уроке! Извольте слушать!..."
"Вы нормально себя чувствуете? Может быть, стоит обратиться к мадам Помфри…"
Какого чёрта во всех проснулась такая забота о его здоровье и благополучии? И вообще, с какой стати такой интерес к его персоне? Слизеринцы… Ничем не лучше гриффиндорцев: такие же надоедливые и невыносимые. Но если последних можно было проигнорировать или отправить туда, где им самое место, то первым приходилось отвечать.

***
— Ой, Драко! Привет! — из-за спины послышался знакомый голос.
"Мерлин! Вот только тебя тут не хватало для полного счастья…" — уныло подумал Малфой, обернувшись. Перед ним стоял Фениклав Кинт, младший сын давнего друга отца, два года назад вернувшийся из Франции, где жил и учился долгое время. После пятого курса Эдуард Кинт решил перевести сына в Хогвартс, и каков же был его гнев, когда младший отпрыск был распределен не на Слизерин, как положено уважающему себя чистокровному волшебнику, а на Хаффлпафф. Сын правой руки Темного Лорда, чей род уходил корнями к самому Салазару, и вдруг на Хаффлпаффе!
Впрочем, Драко ничего другого не ожидал. Одного взгляда на Феника хватало, чтобы понять: там ему самое место. Оказавшись в новой компании, Кинт с первого взгляда влюбился в Асторию Гринграсс, и, более того, решил, что они с Драко должны последовать примеру отцов и стать друзьями. Малфоя такая перспектива совершенно не устраивала, ведь Драко ненавидел Фениклава иногда даже больше, чем выскочку Поттера. Не за навязчивость и даже не за любовь к Астории, как можно было бы предположить, а за то, что сам вынужден был сжимать в руке колбу с жидкостью алого цвета, в то время как Феник, такой же чистокровный, как и он, до сих пор не посетил ни одной аудиенции Тёмного Лорда. Феник тоже был совершеннолетним, но мог улыбаться искренне и по-настоящему, в то время как сам Драко пытался свыкнуться с новой ролью.
Малфой знал, что Феник не выдержал бы ни дня на его месте, но от данной мысли становилось только хуже, ведь в этом и заключалась причина его несчастий. Великий Малфой: он выдержит всё. Ему не нужны ни жалость, ни понимание.
Всё правильно: он не выносит жалости. Она унижает ещё сильнее, чем холодность или безучастность. Но это было несправедливо! Несправедливо, что отец Феника сумел обеспечить ему жизнь, которой у Драко никогда не будет. Несправедливо, что Поттер, который всего лишь не скончался от Авады Тёмного Лорда, купается в лучах славы уже семнадцать лет и ведёт себя так, словно вся Земля вертится вокруг него.
Ладно Поттер… Тот хотя бы право имеет относиться ко всем так, словно ему по гроб жизни обязаны. Кинт же просто похож на героя бульварного романа: романтичный, робкий, мечтающий о подвигах и славе, готовый пожертвовать собой даже ради спасения комара или муравья. Настоящий женский идеал: непринятый обществом, оказавшийся в чужом кругу, весь из себя разнесчастный и ужас какой благородный… Вымирающий вид, так сказать.
— Неважно выглядишь… Заболел что ли? — завёл уже привычную для Драко шарманку Феник.
— Нет, всё нормально, — лениво протянул Малфой, тщетно борясь с вновь захлестнувшей апатией.
— Как лето прошло? Как День рождения?
Всё точно, прямо по схеме. Если бы не лень, Драко бы, наверное, уже убил Фениклава. У учеников этой школы определенно было плохо с фантазией…
Все люди — безликая масса. Говорят одно и то же, думают одинаково, и при всем при этом считают себя единственными и неповторимыми. Каждый из тех, кто подходил к нему с этим вопросом, совершенно искренне полагал, что проявляет чудеса деликатности и заботы. Никто не догадывался, что бы Малфой им ответил, если бы решил говорить только правду.
— Лучше не бывает, — ответил Драко. Он где-то слышал, что у магглов есть такая штука, которая позволяет записать свой голос, а потом включать по мере надобности. Ему она бы не помешала.
— Что читаешь? — поспешно спросил Малфой, заметив, как загорелись глаза Феника, и поняв, что сейчас начнется долгий и эмоциональный рассказ о замечательном лете и прекрасном дне рождения. Тогда их разговор точно закончится убийством в весьма жестокой форме. Он сам, конечно, был не против, но вот отец мог не одобрить.
— Да так… "Великие подвиги магического мира".
— Ну-ну… И что, есть там Поттер на последней странице? — Драко не смог сдержать издевательской усмешки, но Феник, как обычно, не обратил на это внимания.
— Не знаю, если честно: не дочитал ещё, — замялся он, всё же не выдержав надменного и колючего взгляда Малфоя. — Ладно, я пойду, пожалуй. Удачного дня!
Он поспешил прочь, а Драко лишь молча отвернулся к окну.

***
— Итак, у нас есть полтора часа, а потом поле переходит к Гриффиндору. Так что прошу вас не тратить время впустую, — отрезал Малфой, окинув холодным и презрительным взглядом слизеринскую команду по квиддичу. По выражению лица ясно можно было понять, что вся эта ерунда ему уже надоела, и если что-то пойдет не так, то он за себя не ручается. Это была последняя тренировка перед первым матчем в этом сезоне. Драко уже сотню раз пожалел, что связался со сборищем, гордо называющим себя "команда", и согласился быть их капитаном.
— Ладно, приступим, — он подал знак рукой, позволяя игрокам взлететь в воздух, а сам направил свою метлу практически вертикально вверх, набрав такую скорость, что ветер засвистел в ушах. Давящее ощущение опустошенности чуть-чуть отступило, позволив вздохнуть полной грудью. Здесь была свобода — от земного притяжения, мыслей и проблем. Свобода ото всего.
Зависнув в паре десятков метров над землей, Драко окинул взглядом трибуны. Любопытных собралось довольно много: гриффиндорцы, видимо, решившие оценить силы противника, слизеринцы, пришедшие поддержать своих, и некоторые ученики других факультетов.
— Эй, покажите класс! — закричала Пэнси Паркинсон, зачем-то встав и захлопав в ладоши. Миллисента Булстроуд тут же подхватила её инициативу и тоже вскочила, уронив многочисленные сладости, лежавшие у неё на коленях.
Теодор Нотт учил Асторию делать пике, Блейз Забини кружил над какими-то хаффлпавками, рассылая им воздушные поцелуи и приводя тем самым в непомерный восторг. В отдалении сидела Дафна Гринграсс, окруженная стайкой поклонников и искусно изображавшая, что интересуется игрой.
Напротив них устроился Фениклав Кинт, наблюдавший за происходящим с совершенно искренним интересом, хлопая, свистя и зачем-то размахивая черно-желтым хаффлпавским шарфом. На лице Драко появилась опасная заговорческая улыбка. Он спикировал вниз и остановился рядом с Феником.
— Классно летаешь! Мне бы так! — глаза последнего горели восхищением.
Драко приподнял бровь и слегка улыбнулся, окинув Кинта оценивающим взглядом.
— А ты не умеешь что ли?
— Не особо. Пару раз пробовал, чуть не расшибся, — признался Феник, не заметив, как в глазах Драко промелькнули опасные искры.
— Вот как… — протянул тот, словно пытаясь вникнуть в смысл сказанного. — А как же ты тогда сдал экзамен?
— Как-то так… С горем пополам, — улыбнулся Феник, а потом поспешно добавил: — Но я так хочу научиться! Однажды обязательно займусь… Как время будет, так сразу займусь!
Драко понимал, к чему клонит Кинт, но учить его, конечно же, не собирался. "Хочешь научиться, говоришь… Ну что ж, дам тебе такую возможность," — подумал он, краем глаза наблюдая за Асторией, уже вполне неплохо выполняющей один из сложнейших трюков.
Астория Гринграсс резко направила метлу вертикально вниз и стремительно полетела к земле. С трибун это действительно выглядело весьма страшно. Малфой сделал испуганное лицо и, глядя на Феника полными ужаса глазами, дрожащим голосом закричал:
— Смотри! Астри потеряла управление! Мерлин, она сейчас разобьется!
Драко всегда знал, что актерских способностей ему не занимать, но побелевшее лицо Кинта в этот момент стоило заснять на камеру. Кадр бы вышел что надо…
Феник выхватил у Драко метлу и, вмиг оседлав её, полетел на помощь своей вечной любви. Малфой с ухмылкой наблюдал за столь забавной картиной. Его метла отнюдь не отличалась простотой в управлении, поэтому Кинт не продержался на ней и минуты. Истошно вопя "Я помогу тебе!", он подлетел к ничего не подозревавшей Астории и в этот момент окончательно потерял управление. Свалившись с метлы Драко, Феник ухватился за древко метлы Астории и беспомощно повис в воздухе.
"Интересно, он мне метлу не сломал?" — отстраненно подумал Драко, с интересом наблюдая за представлением. Кто бы мог предположить, что обычная тренировка пройдет так весело и с таким шумом?..
— Ты что, совсем свихнулся?! — услышал он рассерженный бас Нотта, смешавшийся с визгом Астории и охами перепуганных зрителей.
Драко пожалел, что не захватил с собой бинокль и фотоаппарат. Зрелище того стоило!

***
Неизвестно, сколько бы продолжалось это сумасшествие и надолго хватило бы Фениклава, выступавшего сейчас в роли маятника, пытавшегося удержаться на метавшейся из стороны в сторону метле, если бы не бладжер, угодивший Кинту точно в голову. От удара последний потерял сознание и стремительно полетел к земле.
Астория резко спикировала вниз и попыталась поймать своего неудавшегося спасителя, то же самое сделали Теодор Нотт и Блейз Забини. В итоге своей цели не достиг никто, и Феник со всего размаху упал на пыльное квиддичное поле.
На трибунах началась паника. Некоторые зрители вскочили со своих мест и побежали к лежащему без чувств Фениклаву, другие принялись причитать и суетиться. Пэнси Паркинсон побледнела, как полотно, и упала на руки близстоящего Гойла.
Благо, высота была относительно небольшой, поэтому оставался призрачный шанс, что Феник поломал себе не все конечности. "Никудышный из него спаситель…" — промелькнуло в голове у Малфоя, пока он бежал к лежавшему без сознания Кинту. Вид последнего мог испугать кого угодно: кровь из носа, довольно глубокая ссадина на лбу, мертвенно бледное лицо… Кроме того, он был весь в пыли и, кажется, не дышал.
— Мерлин! Что ты наделал?! — закричала Астория, из глаз её брызнули слезы и она, схватив Малфоя за рукав, начала трясти его с неистовой силой. — Как он вообще оказался на твоей метле?! — она опустилась на колени перед Фениклавом, тщетно пытаясь вспомнить основы колдомедицины и привести его в чувство.
— Вот мне тоже интересно… — вставил Блейз, последовавший её примеру.
И таких, как они, нашлось довольно много, отчего началась суматоха, где каждый кричал что-то своё, никто никого не слушал, и все совершают множество бессмысленных действий.
— Да я откуда знаю? Подлетел, схватил… Он же бешеный, — Драко говорил ровным, почти насмешливым голосом. Хотя в нём всё же различались панические нотки, руки же и вовсе дрожали, а в глазах отражался неподдельный страх. Правда, непонятно, за Феника или всё-таки за себя.
— Метла, кстати, цела? — вдруг спросил Драко, чем вызвал укоризненный взгляд абсолютно всех, кто имел счастье это слышать, включая даже Блейза, который и сам нередко совершал подобные поступки.
— Да как ты можешь думать о метле в такой момент?! — Астория побелела от гнева и наотмашь ударила Драко по лицу. Резко и яростно, вложив в этот удар всю обиду, что накопилась за долгое время их общения.
Что ж, в этот раз их перемирие длилось три недели. Почти рекордный срок…
Малфой перехватил её руку и, больно сжав запястье, посмотрел тем самым взглядом, от которого хотелось провалиться под землю. Но Астория выдержала это, впервые в жизни не спасовав перед ним и не опустив глаз. Эта яростная, безмолвная битва взглядов длилась всего несколько секунд, и мало кто заметил, как изменилось обычно мягкое, наивное лицо Астории, а в синих глазах появилась сталь.
— Да позовите же кто-нибудь мадам Помфри! — выкрикнул голос из толпы единственную разумную мысль, заставив Драко и Асторию резко обернуться и оборвать зрительный контакт. Звать никого не пришлось, потому что буквально через мгновение на поле появились Филч и МакГонагалл, и Феник был благополучно доставлен в больничное крыло.

***
— Думаю, вы знаете, что несете полную ответственность за квиддичное поле и всё происходящее на нём, когда там играет ваша команда, — директор говорил удивительно спокойно. Впрочем, как всегда.
Драко лишь равнодушно кивнул. Апатия, ставшая уже такой привычной, снова вернулась, оплетая своими сетями. И было всё равно, хвалят его или ругают. Пустой, безучастный взгляд, руки, скрещенные на груди, и одно единственное желание — чтобы оставили в покое.
Сейчас он думал о том, зачем затеял всё это, почему опять поддался влиянию настроения. В сущности, его поступок был не более чем глупой, детской шуткой, приведшей к непредвиденным последствиям. Драко не жалел Кинта. Скорее, не мог понять, зачем тратил силы на этот спектакль. Посмеяться? Возможно. Вот только никому не было смешно.
Сейчас произошедшее казалось бредом. Наверное, если бы эта история не закончилась так плачевно, она была бы забавной. Дурацкая шутка, обернувшаяся трагедией. Даже банально как-то… Надо было придумать что-нибудь поинтереснее, чем простое опрокидывание Феника с метлы. Впрочем, Малфою не было дела до Фениклава. Как и до большинства учеников этой школы, как и до директора, внимательно смотрящего из-под очков-полумесяцев.
— Я не знаю, что послужило причиной сегодняшнего происшествия, но почему-то думаю, что это не простая случайность, — сказал тот.
— Вы ошибаетесь, профессор, — ответил Драко безучастным голосом. Он говорил так, словно делал одолжение и объяснял и без того очевидные вещи. — Мне нет никакого дела до Фениклава. А произошедшее на поле — не более чем несчастный случай.
— Не буду спорить, Драко, так как понимаю, что это бесполезно. И всё же вам придется понести наказание.
— Я знаю, — коротко ответил Малфой, слегка ухмыльнувшись. К чему только была вся эта прелюдия?..
— Во-первых, мне придется отстранить вас от обязанностей капитана команды по квиддичу. Думаю, это вполне справедливо. Во-вторых, весь семестр вы будете отрабатывать практику в кабинете Рун, где поступаете в распоряжение профессора Вектор. Также вы лишаетесь возможности походов в Хогсмид. Пожалуй, на тот же срок…
— Это всё? — наказание не удивило и не расстроило Драко. Он оставался таким же безучастным, как и раньше, по-прежнему мечтая быстрее выйти отсюда.
— Вам недостаточно?
— Нет, вполне хватит. Я могу идти?
— Да, Драко, но я хочу, чтобы ты знал: если что-то не так, ты всегда можешь обратиться ко мне.
— О да, безусловно, — протянул Малфой. Кажется, старик начал путать его с Поттером. Ничего не поделаешь, возраст. На тонких губах зазмеилась холодная, презрительная улыбка. — Если у меня что-то случится, то вы узнаете об этом первым.
В этот момент Драко почувствовал, что туман в голове, ставший уже таким привычным, начал густеть, а в предплечье начала возвращаться тянущая боль. Он не знал, что послужило этому причиной, ведь ещё секунду назад всё было нормально. Малфой слегка поморщился, но всё же сумел сохранить на лице беспечное выражение.
— Иногда, закрываясь в себе и боясь попросить совета или помощи, мы делаем только хуже. Поверь мне, Драко, здесь никто не будет осуждать или обвинять тебя.
Директор говорил так медленно, что Драко показалось, будто он делает это специально. Каждая секунда нахождения здесь стала настоящей мукой. Малфой вцепился в ручки кресла и до боли сжал пальцы, словно пытаясь перенести туда своё напряжение. По телу пошла мелкая дрожь, и он испугался, что если заговорит, то выдаст своё состояние. Но слушать и дальше этот бред не было больше никаких сил.
— Да, да, конечно! Я знаю, что только в понимании можно достигнуть гармонии, что любовь побеждает всё, и мы должны уметь прощать. Я непременно обращусь к вам, если мне это понадобится. Я могу идти, профессор? — выговорил он на одном дыхании целый клубок пафосных фраз, похожих на цитаты из книги проповедей. Их сладость, казалось, скрипела на зубах, вызывая мерзкое ощущение, которое чувствовалось почти физически. Впрочем, сейчас ему было плевать, что говорить. Только бы выйти отсюда. Ведь иначе Дамблдор поймет… Хотя что тогда будет?.. Впрочем, неважно.
Драко резко вскочил и пулей вылетел из кабинета. Жадно глотая воздух, прислонился спиной к холодной стене. Охвативший его озноб с каждой секундой становился всё сильнее. Малфой сел на пол, содрогаясь в лихорадке, которая лишала возможности думать и выворачивала наизнанку, превращала всё тело в оголенный нерв, разрывала привычный мир и забирала из него все краски, оставляя лишь непроглядную тьму.
Это был первый приступ за несколько хогвартских дней. Первый приступ "вне дома", заставивший его окончательно похоронить хрупкую надежду на то, что весь этот кошмар остался в Малфой-мэноре, а здесь всё будет иначе.
Но "иначе" не будет уже никогда.

Паутина миражей

 

Глава 4
Паутина Миражей

И вновь я даю обещанье вести себя так иль иначе,
И снова иду я по жизни тоскуя, смеясь или плача.
Я буду искать оправданье молчанью, слезам, разговорам,
Хоть знаю, что, может быть, скоро всё это покажется вздором.

Тусклый свет догорающей свечи освещал комнату, рисуя на стенах причудливые узоры. Гермиона сидела на кровати, обхватив колени руками. Вдруг вспомнила, с чего всё началось: своё маггловское детство, мечты о чуде, письмо с гербовой печатью и историю новой жизни.
Когда Гермиона получила письмо из Хогвартса, то сначала решила, что оно лишь глупый розыгрыш. Потом долго боялась, что это просто сон, который растворится с первыми лучами солнца, и однажды она проснется, а оно исчезнет.
Зачисление в школу казалось подарком судьбы, поэтому Гермиона набросилась на учебу со всем рвением, на какое была способна, твердо решив, что должна стать лучшей — достойной этого чудесного и неизведанного мира, но он оказался гораздо сложнее и опаснее, чем в сказках, которые она читала в детстве.
За те семь лет, что Гермиона соприкасалась с ним, ей довелось пережить столько, сколько хватило бы на несколько десятков приключенческих романов. Поэтому вскоре она попросту разучилась удивляться, привыкла к тому, что раньше называла чудесами.
Гермиона мельком взглянула в зеркало, и на миг показалось, что она вновь увидела там ту самую одиннадцатилетнюю девочку с горящими энтузиазмом глазами и отчаянным стремлением найти и проявить себя в новом мире. Ей это удалось. Теперь Гермиона твердо знала, чего хочет. Вот только платой за это стали погасшие в ней искры беспечности и ушедшая куда-то вера в чудо. Её глаза больше не загорались озорным огнем, а на губах всё реже расцветала улыбка.

***
Гермиона шла по коридору, прижав к себе внушительную стопку книг и периодически уворачиваясь от учеников младших курсов, которые носились здесь, как торпеды, и постоянно норовили сбить с ног.
Она уже давно не относилась к Хогвартсу как к волшебному замку. За семь лет он утратил для нее свою таинственность и стал казаться самой обычной школой. В сущности, ею он и являлся. Просто школа, где учились обычные дети, ищущие себя и свое место в мире. Порой совершавшие жестокие, противоречивые поступки, но отчаянно нуждавшиеся в любви и понимании. Наверное, окажись она сейчас в маггловской школе, не увидела бы ничего нового. Разве что уроки были бы другими.
Сегодня её день не заладился с самого утра. Сначала не прозвенел будильник, отчего Гермиона чуть не проспала завтрак, а прибежав туда в последние десять минут, умудрилась пролить на себя вишневый сок, испачкав любимую блузку. Конечно, можно было успокоить себя тем, что бывало гораздо хуже, и благодаря будильнику она хотя бы выспалась, а из-за сока на блузке теперь есть повод выбраться в Хогсмид и заодно заглянуть в книжный. Она могла бы придумать что-нибудь ещё, но не стала этого делать, просто записав этот день в колонку "плохих", и пошла на уроки, которые сегодня тянулись невероятно долго. За лето Гермиона изучила почти весь материал первого полугодия и теперь откровенно скучала.
Она с нетерпением ждала конца дня, чтобы наведаться в кабинет Рун и в сотый раз попытаться разгадать загадку книги, хранящейся в тайнике. В последние дни загадочная находка занимала все её мысли. Гермиона уже успела проштудировать множество книг, относящихся к этой теме, и даже тайком проникла в Запретную секцию. Про фолиант с пустыми страницами и странным символом на обложке в них не было ничего. Последней её надеждой оставался кабинет Рун, где хранилось несколько совсем древних книг.
Гермиона заранее договорилась с профессором Вектор, что придет позаниматься после уроков. Зачем ей это нужно, она, конечно, не сказала, сославшись на то, что пишет проект.
Благо, кабинет оказался пустым. Она взяла несколько фолиантов, словарь, достала из сумки блокнот, который в последние дни постоянно носила с собой и тщательно расписала всё, что знала про свою находку на данный момент.
Гермиона уже расшифровала все символы, что видела на обложке: звезда — вечность, часы — время, жизненный путь и смерть. Но ясности эти знания не внесли.

Увидев, что кабинет пуст, Гермиона обрадовалась и принялась аккуратно раскладывать книги на парте, села и открыла одну из них. За дверью послышались шаги, и та медленно отворилась. Гермиона вздрогнула и машинально захлопнула книгу. На пороге стоял тот, кого она меньше всего ожидала здесь встретить - ни кто иной, как Драко Малфой. Со шваброй в руках.
Гермиона вздрогнула, подумав, что сегодняшний день скоро побьет все рекорды по части невезения. Малфой прошел в кабинет, оглядел его ленивым взглядом, даже не остановившись на Гермионе, будто её здесь и не было.
А где же элементарные правила вежливости? Или она стала привидением?
Словно уловив эту мысль, Драко усмехнулся и небрежно бросил через плечо:
— Что же такого запретного читает наша всезнайка, раз так вздрагивает от каждого шороха?
— Ничего. Только учебник, — ответила Гермиона, надеясь, что этим их разговор и закончится.
— Учебник? — Драко недоверчиво прищурился. — Грейнджер, учебники не читают с таким растерянным лицом. Я всегда подозревал, что ты читаешь любовные романы, — он явно издевался.
— Романы?! Я не читаю романы! — вспыхнула Гермиона. Как же сейчас всё раздражало! Его наглость, её растерянность, даже звук собственного голоса. С какой стати она должна перед ним оправдываться?
— Да ты смутилась. Значит, я угадал, — присвистнул Малфой. По его губам проскользнула издевательская усмешка.
— Да нет же! Это не роман, а учебник! — Гермиона задохнулась от возмущения, но всё же позволила ему взглянуть на книгу. В голове пронеслась мысль о том, что не стоило перед ним оправдываться, ведь ей не должно быть никакого дела до того, что он подумает. Разозлившись ещё больше, она раздраженно воскликнула:
— И вообще, это не твоё дело! Я не обязана перед тобой отчитываться, Малфой!
— Конечно-конечно. Успокойся. Ты не в меру впечатлительна, Грейнджер. Так возбудилась из-за банального вопроса… — Драко снисходительно улыбнулся, что буквально вывело Гермиону из себя. Щёки залил предательский румянец.
Она глубоко вздохнула и, собрав в кулак все силы, чтобы не раскричаться, медленно произнесла:
— Это тоже не твоё дело. Лучше оставь меня в покое. У меня нет ни времени, ни желания с тобой разговаривать.
— Вот, уже лучше. Теперь ещё осталось научиться не краснеть при каждом слове, — он говорил преувеличенно мягко, отчего ей так и хотелось изо всех сил ударить его по лицу.
— Пошел к черту! — выпалила Гермиона и бросила на Малфоя яростный взгляд.
— Уже был, — тихо произнёс он.
Она услышала, но не подала виду, демонстративно уткнувшись в книгу.
Малфой уселся на подоконник и, держа в руке волшебную палочку, стал управлять шваброй, которая сама убирала кабинет.
Но ведь на отработке нельзя пользоваться магией. Впрочем, какая ей разница? Пусть делает, что хочет!
Гермиона машинально оглядела комнату, взгляд снова упал на Малфоя, который лениво протянул:
— И долго ты собираешься на меня пялиться? Хотя, я тебя понимаю… — он самодовольно усмехнулся. — От меня сложно отвести взгляд.
Гермиона вздрогнула и стремительно опустила глаза. Уставилась в книгу и закусила губу, но вдруг осознала, что стало душно, и вдыхаемый ею воздух начал казаться гораздо теплее, чем был на самом деле. Кровь прилила к щекам, а услужливое воображение тут же нарисовало картину происходящего со стороны: она, красная, как помидор, и Малфой, смотрящий колким, издевательским взглядом. От этого стало ещё хуже. Рука никак не желала перелистывать страницу, а румянец на щеках продолжил усиливаться.
— Ты слишком много о себе возомнил, Малфой! Жаль, что другие не разделяют твоего мнения, — Гермиона старалась, чтобы голос звучал ровно и уверенно, но вышло плохо. Приглушенно-надломлено, как будто не хватило воздуха на окончание фразы.
Они оба знали, что она говорила неправду.
— Ты действительно так думаешь? — тихо спросил Драко.
Только теперь Гермиона с ужасом поняла, что он подошел к столу и встал, облокотившись на него руками по обе стороны от неё. Так близко, что она могла почувствовать его дыхание. По спине побежали мурашки, и её охватило ощущение загнанности. Казалось, умереть сейчас легче, чем сказать хоть слово. Хотелось одного: провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. Лишь бы не видеть этих ледяных глаз и нахальной усмешки.
— Здесь совершенно невозможно работать! — выпалила Гермиона первое, что пришло в голову. Вскочила так резко, что стул, на котором она сидела, с грохотом упал и больно ударил по ноге. Гермиона лишь слегка поморщилась и пулей вылетела из кабинета.
— Да, Грейнджер, не думал, что тебе настолько сложно сконцентрироваться в моем присутствии, — бросил вслед Малфой.
Она не услышала или просто сделала вид. Лишь бы не продолжать разговор, не слышать насмешливый тон и больше не видеть его.

***
Гермиона бежала по коридору, проклиная себя на чём свет стоит. Почему она всё время вела себя так ужасно в его присутствии? Почему не могла держать себя в руках? Почему голос дрожал, а щеки заливались краской?! Что в нём такого особенного?.. Просто наглый, самовлюбленный болван, которой может вывести из себя одним своим видом!
Она свернула за угол, опустилась на подоконник и принялась с излишней сосредоточенностью изучать вид за окном. Но мысли были далеко… Почему не выходит найти нужные слова, когда это необходимо? Почему уверенность всегда покидает её в самый неподходящий момент? Вот кто мешал сегодня достойно ему ответить? Неужели она, девушка, которая не раз смотрела в глаза смерти, боится какого-то там напыщенного индюка по имени Драко Малфой?!
В жизни Гермионы иногда появлялись люди, с которыми она, обычно уверенная и рассудительная, становилась сама на себя непохожей: путала слова, терялась и совершенно не знала, что сказать.
Таких людей было немного, и Гермиона их тихо ненавидела. Хотя бы за то, что они задевали гордость, заставляя терять способность трезво мыслить.
Драко Малфой был в числе этих людей с самого первого курса. Ещё с тех пор, как она натолкнулась на него в коридоре Хогвартс-экспресса, и он, со словами "С дороги, грязнокровка", больно толкнул её, окинув презрительным взглядом. А она, вместо того, чтобы ответить, осталась стоять у стенки, тщетно пытаясь проглотить тугой комок обиды, застрявший в горле.
Боялась ли она его? Объективно на это не было ни одной причины. Он всего лишь трусливый слизеринский хорек с явной манией величия. И всё. Его совершенно нечего бояться — скорее презирать. Но, тем не менее, она боялась. Или чем ещё можно объяснить подобное поведение?
На третьем курсе что-то надломилось в ней, и Гермиона, охваченная яростью, со всей силы вмазала ему в челюсть. Признаться, она сама не ожидала от себя такого и в тайне очень гордилась этим поступком. Вернее не так… Гордилась тем, что хоть раз смогла дать достойный отпор.
Гермиона думала, что после этого он оставит её в покое, но эти надежды оказались тщетными. По-прежнему, стоило им столкнуться в коридоре, в дверях или где-либо ещё, он считал своим долгом сказать какую-нибудь гадость. Она злилась, срывалась, посылала его к чёрту. Как же хотелось поставить Малфоя на место раз и навсегда! Но, похоже, это было невозможно.
Шли годы, и гадости постепенно трансформировались, приобретая новую форму: теперь вместо грубых оскорблений Гермиона всё чаще слышала двусмысленные намеки.
Это было ещё хуже, ведь раньше она хотя бы твердо знала, как реагировать — злилась и оскорбляла в ответ. Теперь же смущалась, злилась ещё сильнее, но так и не могла выработать достойную линию поведения.
Весь вечер Гермиона просидела у окна, прокручивая в голове их разговор. Вот почему сейчас в голову приходило столько оригинальных и остроумных ответов? И где они были, когда она так в них нуждалась?
"Я просто была занята, и он застал меня врасплох. К тому же, сегодня совершенно не мой день," — Гермиона тщетно пыталась оправдаться перед самой собой. Выходило плохо. "Ничего, в следующий раз я непременно дам ему достойный отпор," — зарекалась она снова и снова, но надежды постоянно терпели крах.

Каждый день Гермиона приходила в кабинет и встречала там Малфоя. Конечно, она могла бы оставить эту идею, так как догадывалась, что и здесь её попытки что-либо найти успехом не увенчаются, или же попросить профессора Вектор взять книги к себе на некоторое время. Но это бы означало, что она струсила.
Раз за разом Гермиона давала себе обещание, что будет холодной и беспристрастной. Она продумывала все возможные варианты их разговоров, но Малфою всё равно удавалось застать её врасплох. Это было как наваждение: из всего разнообразия возможных фраз она всегда выбирала самую глупую, какая могла прийти в голову.
Ему почти всегда удавалось вывести её из себя. Ей же его — никогда.
Вскоре это стало навязчивой идеей: чтобы он разозлился, потерял контроль над ситуацией. Но пока подобное оставалось её прерогативой.

***
Открытое окно, холодное дыхание осени, хоровод листьев в пламени заката…
Драко закрыл глаза и вспомнил, как неделю назад внезапно отключился, спустя какое-то время очнулся и, увидев над собой обеспокоенное лицо профессора Снейпа, долго и вдохновенно врал ему о том, почему оказался лежащим без сознания у дверей кабинета директора. Потом бежал по коридору, надеясь лишь на то, что по пути никого не встретит, а оказавшись в комнате, выбросил в окно очередную колбу и долго стоял под холодным душем, пытаясь вернуться в нормальное состояние.
Это было в таком далеком вчера, будто в прошлой жизни. Ещё более далеком, чем сегодня. Казалось, его начало было очень давно, и Драко с трудом бы поверил, что ещё утром был на уроках. Впрочем, теперь время стало не таким тягучим, как обычно. Были даже моменты, когда он не думал о Подготовке и своей жизни, летящей в пропасть.
Сегодня Малфой почти смог "жить, как жил" — практически выполнил давно поставленную задачу. От этой мысли Драко почувствовал себя так, словно сдал важный экзамен, перешел один из тех многочисленных рубежей, что отделяли его от цели.
"Может быть, все не так уж плохо?" — подумал Малфой, слегка улыбнувшись. В конце концов, не закончилась же жизнь из-за этой чертовой Подготовки. Если приноровиться, то с ней вполне можно справляться.
Уверенность, поселившаяся в сердце, окрыляла. Он вспомнил прошедшую неделю: апатию, отчаяние и страх, и они вдруг показались глупыми и надуманными.
Драко подошел к окну и, прислонившись к раме, долго изучал звездное небо, насвистывая какую-то мелодию.
Вспомнил грязнокровку, подружку Поттера. Последние несколько дней его отработки проходили в её обществе. Что ж, это было даже интересно: уж точно лучше, чем в одиночестве. Раньше он её презирал, иногда ненавидел, однако чаще всего — завидовал. А потом вдруг она стала ему так же безразлична, как и большинство других учеников Хогвартса. Драко сам не знал, в какой момент бывшие враги стали серой массой. Наверное, когда появились проблемы серьезнее, чем не самое лучшее зелье в классе или проигранный матч по квиддичу.
А Грейнджер… Самая обыкновенная девчонка: наивная, верящая в сказки. Забавная, особенно когда злилась. Это стало своеобразным развлечением — выводить её из себя. С того самого момента, как он заметил на себе её изучающий взгляд. Она смотрела странно: тепло и с интересом, словно пытаясь понять. Если бы Малфой не знал её, то решил бы, что Грейнджер в него влюблена. Впрочем, он забывал о ней почти сразу, как выходил из кабинета Рун. А там мог позволить себе немного "поиграть", парируя словами и заставляя её тихо себя ненавидеть, глядя на то, как стремительно её щеки заливаются краской, и она теряется, не в силах найти нужных слов. Она читала учебники, но делала это с таким видом, словно совершает преступление. Нет, Грейнджер не боялась его — здесь было что-то другое. Малфой не мог точно сказать, что именно, впрочем, его это больше не интересовало.
Просто иногда казалось, что, чем более неуверенно чувствует себя она в его присутствии, тем увереннее чувствует себя он, словно забирая её энергию и внутреннюю силу.
Мысли о Грейнджер исчезли так же быстро, как и появились. Взгляд упал на стол, где лежало нераспечатанное письмо.
Ровные, аккуратные строки; родной, до боли знакомый почерк. Легкая улыбка коснулась губ, когда он начал читать:
"Милый Драко!
Как у тебя дела? Как прошли первые школьные дни?
Очень надеюсь, что всё будет в порядке, и этот год пройдет для тебя не хуже, чем предыдущие. А возможно даже лучше.
У нас всё хорошо. Через три дня я уезжаю в Италию. Твой отец сказал, что мне нужен отдых, и решил отправить меня в поместье наших дальних родственников, к твоему дяде Альберто. Быть может, помнишь такого. Хотя вряд ли, так как последний раз они приезжали, когда ты был совсем маленьким.
Я буду жить там три месяца. Не знаю, хорошо это или плохо. В любом случае, к зиме вернусь, так что Рождество отпразднуем вместе.
Не знаю, какой там адрес, поэтому пришлю сову сразу, как приеду.
Передавай привет Блейзу и Астории!
Люблю, целую.
Мама.
P.S. Выполняю просьбу отца и пишу: не забывай пить Зелье. А от себя добавлю, что недавно была в оранжерее и видела, как изменились наши розы. Думаю, и хогвартским перемены не помешают".
Он лежал на кровати и вертел письмо в руках. Перечитывал некоторые моменты, улыбался от неожиданно охватившей его теплоты и оттого, что жизнь вдруг стала гораздо ярче, чем, например, вчера.

В бездне Безумия

 

Глава 5
В бездне Безумия

Миллионами цветных огней
Разлетелся день, скорбя о ней.
В мире боли, не найдя тепла,
Новый дом навеки обрела.
Что она хотела там найти?
Ведь оттуда нет уже пути
К тем, кто любит и страдает.
(Эпидемия)

Драко видел, как рушился его мир и обращались в пыль зыбкие отголоски жизни. Видел, как разбивается небо, растекаясь кровавым ядом закатных лучей.
Он слышал, как стучала в висках безысходность, и как, издав прощальный стон, лопнула последняя нить надежды.
Пальцы сжимали письмо. Письмо, разрушившее всё и открывшее двери в ад…
Очертания букв на белой бумаге расползались, словно ядовитые жуки, перед глазами всё плыло и качалось…
Нет. Неправда. Ложь… Ошибка. Ошибка!
Смысл слов, такой далекий и страшный, никак не желал доходить до сознания, которое заволокло багровым туманом.
"… сильный шторм… Нарцисса Малфой… утонула… помощь пришла слишком поздно… спасти не удалось… мы приносим Вам свои соболезнования…"
Это было письмо от адвоката отца: сухие, скупые фразы. Без тени эмоций, как некролог в газете. Как будто о ком-то чужом — не о них.
Драко сидел на полу и, словно оцепенев, пустым взглядом смотрел в окно, которое до сих пор не закрыл, хотя сова уже давно улетела. Он не смог бы сказать, сколько прошло времени, и даже с трудом понимал, где находится. Но это было неважно. Теперь уже всё равно.
Он схватил письмо, до того крепко сжатое в кулаке, и яростно разорвал на сотни мелких частей. Как будто лишь оно одно было виновато в случившемся, а так можно было что-то исправить.
Множество обрывков, словно новогоднее конфетти, разлетелись в разные стороны, подхваченные ворвавшимся в комнату ветром.

***
"Но к зиме вернусь. Так что Рождество встретим вместе…"
А ведь он ей так и не ответил, опять отложил на "завтра". А завтра… Оно уже никогда не наступит. По крайней мере, не для него. Драко бежал по коридору, не замечая ничего вокруг. Просто чтобы ничего не видеть и не чувствовать.
Малфой не помнил, как оказался в пустой слабоосвещенной комнате. Схватив палочку, до боли сжал её в руке, а потом принялся швырять в воздух сотни заклятий. Разных… Без разбору. Разбивая и круша всё, что попадалось на пути.
Он стоял один на грудах разбитых стекол, как на руинах своей жизни, рассыпавшейся в прах. Не чувствовал боли от осколков, что резали руки, оставляя на них глубокие кровавые раны, ведь эту боль никак нельзя было сравнить с той, что раздирала сердце, впиваясь в него своими когтями.
Страшная волна безудержного гнева и нестерпимой боли накрыла с головой, поднимаясь из самой глубины души, словно из недр океана, потрясённого бурей. А потом из груди невольно вырвалось рыдание, потому что такого гнева и такой боли он не испытывал ещё никогда.
А ведь ещё так недавно, в навсегда ушедшем "вчера", вечность назад всё было в порядке: он стоял у окна и думал о будущем. О том, что со всем справится и вновь научится жить как раньше. Думал и о ней. О том, что она — его Надежда, единственная, кому он может доверять, кто подаст руку, если он упадет. Нет… Просто не даст упасть.
Но теперь она ушла. И он падал, падал, падал…Всё ниже и ниже. И даже не пытался удержаться, схватиться за край своей пропасти и выбраться.
Драко больше не мог сопротивляться: боли в предплечье, кровавому мареву в воспоминаниях, огненному яду в крови. Теперь он отдался им весь без остатка. Агония завладела им, и Малфой задыхался в её мучительном плену, мечтая лишь об одном — чтобы это закончилось. И неважно как: тьмой или светом, болью или освобождением, пустотой или бесконечностью.
Ещё утром светило солнце, он мог смеяться, пытался шутить. А её уже не было…От этой мысли становилось жутко и стыдно. Теперь порвана последняя нить, разломан последний плот, и смысла нет ни в чем: ни в хождении по грани своих иллюзий, ни в пустой борьбе с судьбой. Ведь последняя всё равно окажется сильнее, сломает его и возьмет своё.
А время по-прежнему текло в своем нескончаемом потоке. Земля всё также вертелась, а день, как и раньше, сменялся ночью. Для всех это был самый обычный вечер — такой же, как и сотни других. Жизнь продолжалась — для всех, но не для него.

***
Дни шли, медленно и мучительно стекая по клинку жизни. Как кровь. Драко больше не чувствовал нестерпимой боли. Огонь в душе догорел, не оставив ничего, кроме серой золы: отголосков того, чем он когда-то жил.
А потом пришло осознание того, что её больше нет и не будет.
Никогда. Какое страшное слово! Оно длиннее, чем жизнь, длиннее, чем вечность.
Никогда…. Это значит, что он больше её не увидит, что, когда он вернется домой, она не выйдет ему навстречу и не улыбнется своей теплой и такой любимой улыбкой.
Это значит, что ничто уже не будет как прежде.
Утонула. Погибла не на войне, не от руки авроров, не от зеленого луча Авады. Так просто и страшно. Простая, обыкновенная смерть: такая, какой погибают сотни магглов. И некого в этом винить, некому мстить, некого ненавидеть.
"Всё будет хорошо…"
Нет! Это ложь! Хорошо уже не будет, просто не может быть.
Как она могла?! Как могла бросить его одного?
Почему так? С ними? За что?!

***
Каждый вечер Малфой приходил в Выручай-комнату, закрывал дверь и долго смотрел в одну точку, не видя там ничего.
Здесь он мог спрятаться от чужих глаз, не слышать за своей спиной сочувственных вздохов преподавателей, шёпота учеников. Мало кто знал о случившемся, но скрыть ото всех, увы, не представлялось возможным. Хуже всего было в слизеринской гостиной, где жалость и напряжение буквально витали в воздухе. Стоило ему войти, как все замолкали, переставали заниматься своими делами и бросали сочувствующие взгляды. Не зная, что сказать, пытались как-то его поддержать и тем самым лишь вызывали раздражение.

***
— Мистер Малфой, приехал ваш отец, — голос директора ворвался в его мир и, словно чужеродное тело, вонзенное в плоть, заставил поморщиться.
— Я знаю, — Драко не оглянулся, не остановился. Голос ровный, тихий. Холодный.
— Думаю, вам стоит поговорить с ним.
— Нет, — четкое и уверенное, оно прозвучало неоспоримо.
Но пойти всё-таки пришлось. Наступив себе на горло, увидеть человека, который превратил его жизнь в ад, и которого Драко ненавидел за всё: за Подготовку и Метку, за свою жизнь и её смерть.
"Твой отец сказал, что мне нужен отдых и решил отправить меня в поместье наших дальних родственников…"
Отдых… Какой отдых? Последний раз такая забота просыпалась в Люциусе… никогда. Да, он никогда не делал ничего просто так. Значит, было нужно, чтобы она уехала. Зачем? Из-за Драко. Чтобы не мешалась под ногами, не могла вытащить из этой трясины.
"Вернусь к зиме"… Зимой пройдет срок, и он должен будет принять решение. Зимой всё закончится. И в этот момент её не должно было быть рядом.
Они знали, что мать помогала ему, и только благодаря этому Драко мог сопротивляться так долго. Поэтому и решили от неё избавиться… А значит, она погибла из-за него. Из-за этой чертовой Подготовки, из-за его упрямства.
Уж лучше бы он принял Метку сразу. Уж лучше бы он…
Нет! Мама бы не простила этого. Не позволила бы.
Она пожертвовала собой ради него, и он обязан быть достойным этой жертвы.

Когда Драко шёл сюда, то думал, что не сможет видеть отца, захочет убить его; не выдержит и сорвется на крик, будет кидать проклятия, но теперь его душу сковало такое ледяное спокойствие, что, казалось, его не растопить даже пламенем гнева.
Драко молча выслушал всё, что говорил Люциус, равнодушно кивая и не придавая этому никакого значения. Лишь уходя и уже стоя в дверях, услышал оклик. Обернулся и увидел отца. Наверное, впервые в жизни смог прорваться сквозь толстый щит отчужденности, холодности, жестокости и рассмотреть за ним… вину.
— Держись, сын, — тихо сказал Люциус, глядя на Драко привычным строгим взглядом.
А тот вдруг увидел в отце не бездушного слугу Лорда, готового продать ради него семью и душу, а просто человека, желающего сделать как лучше и, наверное, слишком слабого, чтобы идти против течения. Но всё же способного любить.
Пускай раньше часто казалось, что брак его родителей построен на чем угодно, но не на взаимной любви, теперь Драко понял, что отец любил мать. По его глазам, в которых плескалась боль, по судорожно сжатым губам и жёсткому голосу, который мог ввести в заблуждение любого, но не сына. По безмолвному "Прости", которое тот мог бы услышать в тот миг, когда почти закрыл дверь, и которое просто почувствовал.
Драко знал, что мать вышла за отца по принуждению, а в молодости любила другого. Он помнил, как однажды, после очередной ссоры родителей, нашел Нарциссу в библиотеке с фотоальбомом в руках. Она поспешно спрятала его и тщетно попыталась скрыть слезы. Драко так хотел помочь ей, утешить, но совершенно не знал, что надо делать. Просто обнял, а она всё-таки расплакалась.
Тогда мама долго говорила о каких-то ошибках, любви и долге, слабости и глупости и о чем-то ещё. Малфой не запомнил всё. Тогда он впервые видел её слезы.
Нарцисса взяла его за руку и попросила пообещать, что он никогда-никогда не покорится обстоятельствам и будет бороться до последнего, что бы ни случилось. Потом словно опомнилась, вытерла слезы и долго извинялась за то, что позволила эмоциям взять над собой верх. И всё время повторяла: "Ты должен знать, что я люблю твоего отца. Люблю! Люблю! Он столько всего для меня сделал, он так заботится обо мне…"
— Я знаю, знаю… — говорил Драко, пытаясь её успокоить, хотя отчетливо понял, что она говорила неправду.
Теперь он думал, была ли жизнь Нарциссы Малфой счастливой. Потому что знал, что говорить о любви к отцу бессмысленно. Не было никакой любви. Что же тогда удерживало её рядом с ним: долг, привычка или сам Драко?
Нарцисса никогда не говорила об этом, никого ни в чем не упрекала, но Драко чувствовал, что мать с отцом не расстались только из-за него. Малфой понял это именно теперь, когда её больше нет, и он даже не может сказать ей "спасибо" за заботу, любовь и понимание. За то, что она была рядом.
А ведь он так часто был груб с матерью, не ценил того, что она делала, принимая это как должное. И ни разу не поблагодарил её.
В последние дни Драко много думал о смерти. О том, что ждёт там, за последней чертой. Хотелось верить, что не просто пустота и бескрайняя тьма.
Ну почему?! Почему именно она?.. Ведь она достойна жить! Достойна прожить долгую и счастливую жизнь! Уж лучше бы он сам…
От этой мысли Малфой содрогнулся. Наверное, это легко: как заснуть. Гораздо страшнее жить, видя, как уходят родные и близкие, и знать, что их уже не вернуть.

***
Гермиона опустилась на кровать, обхватив руками подушку. По щекам текли слезы. Обжигающие и режущие глаза, мешающие трезво мыслить и заставляющие тонуть в безграничной жалости к себе. Они никак не желали остановиться и дать возможность успокоиться.
Комната погрузилась в тишину: только тихий шепот и слабые всхлипы разрывали безмолвие угасающего дня. Она снова плакала из-за чужих слов, хотя обещала себе быть сильной.
Перед глазами встала картина получасовой давности: Гермиона сидела в кабинете Рун и читала, а потом пришел Малфой, впервые за неделю появившийся здесь. Выражение его лица стало другим: наверное, ещё холоднее, чем раньше. Но тогда она не придала этому значения.
— Думаешь, тебе всё можно, да, Малфой? — язвительно спросила Гермиона, не понимая, зачем собственноручно ввязывалась в перепалку. — Нет, возможно, это не моё дело, но почему ты не был на отработках целую неделю?
— Знаешь, Грейнджер, ключевая фраза здесь "не моё дело". Так что не лезь, куда тебя не просят, — сухо ответил он и принялся убирать класс. Сам, без палочки.
— Вообще-то, правила едины для всех. И если ты думаешь, что можешь их нарушать, прячась за спинами родителей, то ошибаешься, — не унималась Гермиона, хотя знала, что лучше бы остановиться.
Драко резко отвернулся, и она не могла видеть, как изменилось его лицо от, казалось бы, безобидных слов.
Когда он снова посмотрел на неё, повернувшись, Гермиона поняла, что тот страх, который она почувствовала в их первую встречу, был лишь легким испугом, пародией на самого себя. А настоящий, первозданный страх охватил её здесь и сейчас.
Сложно описать ощущения человека, глядящего в черное дуло направленного на него пистолета, но Гермиона испытывала сейчас нечто подобное: оцепенение, холод, рвущийся из глубины души, и животный ужас от осознания собственной беспомощности и безумия происходящего. Она видела его глаза и понимала, что он способен на всё, что сейчас его не остановить никаким заклятием.
Бледное, почти белое лицо, стальные глаза, наполненные яростью и презрением, губы, искаженные в кривой усмешке — наверное, этот образ станет вечным спутником её ночных кошмаров.
— Я, кажется, сказал тебе не лезть не в свое дело, — проговорил Малфой ледяным голосом. Таким, что, кажется, ещё немного, и на окнах появился бы морозный узор, вода заледенела, и всё вокруг покрылось бы инеем.
Гермиона забыла, как дышать, и лишь отсчитывала глухие удары собственного сердца, эхом отдающиеся в ушах. Раз, два, три…
Вдруг Малфой с силой ударил кулаком по близстоящей парте, тем самым заставив Гермиону вздрогнуть и подскочить на месте, и сорвавшимся голосом закричал:
— Ты вечно лезешь не в своё дело! Даже семь лет назад, оказавшись здесь, ты влезла не в своё дело! Какого черта ты вообще попала в эту школу?! Тебе здесь не место! И никогда не будет! — Гермиона отшатнулась, как от удара. Сердце подпрыгнуло в груди и забилось чаще. Слышать такие слова и смотреть в его дикие, яростные глаза было невыносимо и страшно. Хотелось встать и убежать, но она сидела, не в силах двинуться с места.
— То, что ты оказалась здесь — всего лишь милостыня со стороны Дамблдора и ему подобных. Это жалкая подачка, которая ни к чему не обязывает. Ты как была, так и останешься здесь чужой! — пронзительный, сверкающий взгляд, излучающий странный мерцающий свет; голос, похожий на предсмертный крик — он действительно был на грани безумия.
— Ты ничтожество, Грейнджер! Думаешь, что сможешь чего-то добиться здесь? Для того сидишь за учебниками? Нет, ты никогда не узнаешь и сотой доли того, что подвластно чистокровным волшебникам! Ты никто и будешь никем всегда. Как бы тебе ни хотелось этого избежать. Не лги себе и не делай вид, что знаешь всё лучше всех, когда это вовсе не так! Ты просто смешна в своих стремлениях доказать, что не пустое место. Ты никому не нужна со своей грязной кровью и пустыми амбициями! Твоё мнение никого не интересует и ничего здесь не значит!
Гермиона судорожно, прерывисто вздохнула. Широко открытые глаза неестественно блестели, а прокушенная губа давала о себе знать тупой болью.
— Ты отталкиваешь людей, Грейнджер! У тебя и друзей-то нет! Поттер? Уизли? Да они лишь используют тебя. Им просто удобно иметь под рукой ходячую энциклопедию…— он остановился и сделал несколько жадных глубоких вздохов. Резко зажмурился и, кажется, почти успокоился. Но потом словно бы что-то вспомнил и снова посмотрел на Гермиону. Ещё никогда ей не доводилось видеть столько ненависти в одном человеке.
Его передернуло, краска бросилась в лицо, которое исказилось гримасой презрения:
— Такие, как ты, вообще не имеют права на жизнь и лишь путаются под ногами! Вы достойны уничтожения! И если ты ещё жива, то это лишь дело времени. Но, поверь мне, это не вечно. Однажды вы сдохнете! Все до единого!
Гермионе показалось, что, ещё немного, и она умрет прямо здесь. От охватившего страха, ненависти и яда, которыми сочится каждое его слово. Хотелось разрыдаться или растерзать его прямо на месте, но она сидела, сжав губы, впившись ногтями в ладони, и став, наверное, похожей на мраморную статую, готовую рассыпаться на части, но застывшую в своей беспомощности.
Как в тумане слышала продолжение его пламенной речи: угрозы, обещания убить. Но, кажется, страх достиг своего предела, и дальше идти было некуда. Поэтому Гермиона просто замерла, покоряясь охватившему её ужасу, и уже почти ничего не чувствуя. Отстраненно отметила, что глаза Драко, сияющие сейчас лихорадочным блеском, стали практически черными до жути, казалось, будто сама бездна ада заглядывает ей в лицо, что, если бы словами можно было убить, то завтра здесь бы нашли её обезображенный труп, что воздух вокруг словно бы наполнился электричеством, и она, наверное, могла бы зарядить свой маггловский телефон, всего лишь принеся его в эту комнату. Вспомнила лето и свою находку, из-за которой, собственно, оказалась здесь; попыталась предположить, что случилось сегодня с Малфоем. Ведь не в ней же одной причина…
А потом Гермиона поняла, что его палочка направлена прямо на неё.
Она не успела подумать, как обидно будет умереть в семнадцать лет от руки однокурсника, о Гарри и Роне и о том, какая участь ждет Малфоя, когда выяснятся все обстоятельства её смерти, о маме и папе, о неоконченной картине и недописанном эссе. О том, как бездарно, в сущности, прошла её жизнь и что сейчас, наверное, будет очень больно.
Гермиона просто зажмурилась и, как маленький ребенок, закрыла голову руками в отчаянной попытке защититься, слегка наклонившись к парте. Услышала звон бьющего стекла и жуткий грохот у себя за спиной. Потом поняла, что жива и невредима: не чувствует адской боли от Круциатуса, не летает под потолком, глядя на свое бездыханное тело, а по-прежнему сидит за столом, боясь открыть глаза.
Собрав в кулак всё свое мужество, оглянулась и увидела разбитую вазу, выбитое окно, выпавшие из шкафа книги, перевернутую парту, разлитые чернила и Драко Малфоя, стоящего посреди этого разгрома.
Он промахнулся? Случайно? Специально?..
Гермиона не знала. Оцепенение спало, паника, поднимаясь душной волной, захлестнула её с головой, и, решив больше не испытывать судьбу, она вскочила и, спотыкаясь, выбежала из кабинета. Примчавшись в свою комнату, долго сидела на кровати, стараясь унять отчаянно колотящееся сердце, успокоить сбившееся дыхание и справиться с лихорадкой.
Она закрыла глаза и вновь увидела лицо Драко Малфоя.
"Ты ничтожество, Грейнджер! Ты никто в этом мире".
Как же она его ненавидела!
За те семь лет, что они учились вместе, Гермиона успела привыкнуть к его колкостям, издевательствам и насмешкам. Дело не в том, что он оскорбил её, и даже не в том, какое заклятие мог бы произнести. В конце концов, не первый раз они стояли, направив друг на друга палочки, а до его отношения ей не было никакого дела. Но было больно от горького осознания того, что его слова были не пустым звуком: в них была отражена правда. За своими книгами и уроками Гермиона действительно не замечала жизни и всё время пыталась кому-то что-то доказать. Она боялась, что проживет пустую, никчемную жизнь в вечном стремлении к недостижимой цели. Без любви и сильных привязанностей. Ведь всю жизнь Гермиона действительно была одна: жила в своем маленьком мирке и пускала туда лишь немногих.
Конечно, были Гарри и Рон, которые оставались самыми близкими и дорогими ей людьми — теми, кого она любила всем сердцем. Но у каждого был свой путь, и они не могут пройти его рука об руку, как бы сильно этого ни хотелось. В последнее время Гермиона проводила с друзьями не очень много времени, они всё реже разговаривали "по душам", словно бы устав от звания "Золотого трио". Как и раньше, держались друг друга, доверяли, иногда просили совета и готовы были оказать помощь в любую минуту. Только теперь между ними стояло то взрослое, что пришло в их жизнь. Наверное, это "взрослое" называлось любовью. Между ней и Роном стоял призрак того, что могло бы быть, но уже никогда не будет.
Они стали чуть холоднее и всё чаще проводили время врозь. Гарри с Джинни, Рон с Лавандой, а Гермиона со своим одиночеством.
Гарри часто приходил к ней спросить совета по поводу того, как вести себя с Джинни, с недавних пор его девушкой: что ей подарить, как помириться, что лучше сказать и сделать в том или ином случае. Часто повторял, как он рад, что у него есть друг-девчонка, с которым он может поговорить о таких вещах. Гермиона помогала ему с улыбкой, но сердце каждый раз болезненно сжималось. От ревности? Отнюдь. Она никогда не испытывала к Гарри ничего, кроме дружеских чувств. Скорее это было оттого, что у него, как и у всех её знакомых, развивалась личная жизнь. А у неё нет, и вряд ли будет в ближайшее время.
Гермиона не жаловалась, но по вечерам забиралась с ногами в кресло, обнимала подушку и молча грустила, наслаждаясь звенящей холодной тишиной. Теперь же она сидела на полу и, точно так же обняв подушку, плакала из-за слов какого-то там мерзкого слизеринца.
Дело было не в том, кто он, а в ней. Его слова напомнили обо всех внутренних проблемах и переживаниях с самого детства и до настоящего времени. Он озвучил вслух то, в чём она боялась признаться даже себе.
"Я первый раз вывела Драко Малфоя из себя", — ни с того ни с сего подумала Гермиона и ещё сильнее зарыдала.

***
Дверь издала резкий звук сильного удара, эхом разлетевшийся по комнате, и быстро закрылась, каким-то чудом не слетев с петель. Хотя могла бы… Так яростно Грейнджер захлопнула её, убегая.
Драко растерянно смотрел туда, где она только что сидела. Звук собственного крика до сих пор звенел в ушах, а в горле неприятно покалывало, словно огромный колючий шар застрял там, не давая продохнуть.
Он не знал, почему именно Грейнджер стала живым воплощением его ненависти, и именно её слова оказались последней каплей, переполнившей чашу гнева. В сущности, девчонка не была виновата ни в чём: разве что в своём существовании, глупости и не в меру длинном языке. Но та ярость, что копилась в Драко с момента получения письма или даже начала Подготовки и могла бы выплеснуться на Люциуса, Дамблдора или любого случайного прохожего, в полном объеме пришлась на долю Грейнждер, которая всего лишь оказалась не в том месте и не в то время.
Сейчас Малфой прекрасно осознавал это, но в тот момент, когда он увидел её, улыбающуюся, живущую, радующуюся, не знающую о его горе и боли, сознание Драко вдруг поразила ослепительная и страшная мысль: все его проблемы из-за неё. Из-за таких, как она. Он терпит всю эту боль лишь ради того, чтобы однажды взять и просто убить её. Убить всех их.
И он ненавидел её за это. Ненавидел яростно: до боли и изнеможения. Ведь если бы не было грязнокровок, не было бы Подготовки, Лорда с его безумной идеей, этой борьбы и этого дня.
Вся его жизнь подчинялась им — тем, в чьих жилах текла грязная кровь.
Грейнджер… Она была самой обыкновенной, такой же, как все. Но ради её смерти он ломал свою судьбу; жил ради того, чтобы однажды она умерла.
Раньше казалось, что это легко — убивать таких. На самом деле оказалось — смертельно страшно. Даже от одной мысли… А ведь, возможно, когда-нибудь они встретятся снова, и он ещё раз направит на неё свою палочку, скажет совсем другие слова, и Грейнджер примет смерть от его руки. Или не она, а кто-то другой. Так ли это важно?..
Дело не в том, кто она такая, но в том, что он мог убить человека. Драко видел ужас, скрывающийся в глубине её глаз, но мог бы поклясться, что даже она в тот момент испытывала меньший страх. В миг, когда его палочка была направлена на неё: грязнокровку — воплощение всего, что он ненавидел, Драко вдруг представил, как бледнеет её лицо, гаснут глаза, и сердце издает последний удар. Рука дрогнула, и Малфой бросил в воздух обычное "Reducto".
А ведь он мог убить. Она бы перестала дышать и больше никогда не увидела света.
В тот момент его ненависти хватило бы на это сполна. Помешал лишь страх, не давший переступить черту. А ведь когда-нибудь ему придется сделать и это.
Данная мысль заставила Драко похолодеть. Перед глазами встало лицо матери: бледное, белое. Мёртвое. Губы, которые больше никогда не расцветут в улыбке, глаза, которые больше никогда не увидят неба.
Он жадно втянул воздух, внутренне содрогаясь от ужаса своих мыслей, и медленно опустился на пол. Кабинет погрузился в звенящую тишину, но Малфою она казалась истошным и оглушающим криком. Мир потерял форму, становясь похожим на тягучую массу. Драко не знал, что происходит, и не помнил, кто он. Потерял ориентацию в пространстве и уже не мог точно сказать, лежал ли на холодном полу комнаты, плыл ли, ощущая мощь стремительного течения, падал в бездонную пропасть или распадался на мириады частиц, растворяясь в окружающем пространстве.
А потом появился ослепительный и болезненный свет. Густой, как туман, и прозрачный, как вода, он вдруг начал складываться в знакомые образы.

— Что, Малфой, так и будешь прятаться за спинами родителей?.. родителей… родителей… — слова Гермионы зазвенели в сознании, воскрешая её смутный образ, который вдруг материализовался и стал почти живым.
Она стояла перед ним и улыбалась. В глазах были жалость и презрение, в голосе — усмешка и яд.
— Я ненавижу тебя, Грейнджер! — зелёный луч пронзил её тело, растворяясь в нём и медленно разрушая изнутри. Она упала вниз, став похожей на тряпичную куклу. Издала последний вздох и... растворилась в воздухе. Вдруг начала менять очертания: мерцать и переливаться, растекаться водой и рассыпаться прахом. Исчезла и появилась снова, обратившись в красивую женщину с длинными светлыми волосами и серыми глазами, остекленевшими навсегда. В Нарциссу Малфой.
И сердце Драко перестало биться, когда он увидел мать, пронзенную лучом его Авады.

С полустоном-полукриком Драко выхватил из кармана красную колбу и почувствовал, как холодное стекло коснулось его губ, а в нос ударил приторный резкий запах. Терпкая, вязкая жидкость, похожая на смесь расплавленной карамели с крепким огневиски, обожгла горло и разлилась по телу приятным теплом. Она проникала в каждую клетку, растворяясь в ней и отравляя своей ядовитой сладостью.
У Драко потяжелели руки, а всё тело налилось свинцом. Мир вокруг начал расплываться, становясь влажным и обволакивающим, будто по нему провели мокрой кистью, смешав все краски и образы.
Он чувствовал, как танцуют в душе языки пламени, а поток холодных живительных вод тушит этот пожар, принося покой и умиротворение. Картинки перед глазами теперь сияли всем спектром красок, какие только может увидеть человеческий глаз; блестели и светились, меняясь, словно узоры в калейдоскопе. А потом вдруг собрались воедино, открыв взору уже знакомую комнату, которая стала совсем другой. Все предметы, находящиеся в ней, теперь излучали эфемерное сияние, словно бы идущее изнутри.
Тонкая, воздушная, еле слышная, но такая прекрасная мелодия рвалась из глубины души, и Драко казалось, что все проблемы ничтожны и пусты в сравнении с этот волшебной музыкой, с этим бескрайним, всеобъемлющим светом. Теперь ему стало совершенно не важно, что происходило за стенами этой комнаты, что будет завтра или в следующий миг.
Боль наконец-то ушла, и даже горечь утраты, которая, казалось, не покинет никогда, стала приглушеннее и почти исчезла. Жизнь оказалась удивительно прекрасной, наполнилась чем-то неизведанным и манящим.
И лишь внутренний голос, почти усыпленный и загнанный в угол, исступленно кричал: "Ложь, ложь, ложь".

***
Драко лежал на полу и смотрел на высокий потолок, расписанный старинными фресками. Не знал, как долго продолжалось его забытье. Вожделенное и прекрасное тепло ушло, оставив после себя легкий привкус горечи. Малфой плохо помнил, что произошло, знал лишь, что на какое-то время испытал подобие покоя и умиротворения, которые скоро уйдут, вернув привычную боль: в предплечье и душе. Но пока она не могла возродиться, сдерживаемая стальными цепями Зелья. Это значит — у него было время хотя бы чуть-чуть прийти в себя и собрать силы перед новой битвой. Ведь понятно, что дальше будет только хуже, и выпитая отрава даст о себе знать новыми приступами: гораздо более сильными, чем предыдущие.
Взгляд упал на стол, за которым не так давно сидела Гермиона. Груда осколков, разбросанные книги, разлитые чернила… И блокнот. Тот самый, с которым она не расставалась ни на минуту и поспешно захлопывала всякий раз, когда кто-то был рядом.
Красивый: в твердом переплете, с черно-золотым рисунком и металлической цепочкой, служащей закладкой. Взял, повертел в руках и на секунду задумался. Воспитание вступило в поединок с любопытством: открыть или нет?
За дверью послышались шаги: стук каблуков по каменному полу. Неужели она вспомнила и вернулась? Сердце подпрыгнуло в груди, и Драко, поспешно выхватив палочку, произнёс короткое заклинание, сделав точную копию блокнота. В свою сумку сунул оригинал, на стол положил копию, сам не зная зачем, ведь, в сущности, они ничем не отличались друг от друга. Шаги стихли.
Драко поспешно вышел из комнаты и направился в Выручай-комнату.

***
Двери Выручай-комнаты открылись перед Гарри внезапно.
Раньше он часто бывал здесь, когда хотел побыть в одиночестве: подумать или просто насладиться тишиной. Обычно комната встречала его уютной гостиной с небольшим камином и креслом у окна. Но сегодня всё было не так.
Полупустой зал со светлыми стенами, разбитыми окнами, грудой осколков и разлитой красной жидкостью на полу. Кровь?.. Порыв ветра, ворвавшийся в комнату, приподнял полупрозрачные занавески пепельного цвета и ударил в лицо потоком холодного воздуха.
"Странно… Как будто здесь был ураган, торнадо или…"
— Малфой? — вырвалось у Гарри прежде, чем он успел подумать, что лучше бы было просто уйти. Но путь к отступлению оказался отрезан.
Малфой, до того сидевший уткнувшись лицом в колени, поднял бледное лицо и устало посмотрел на вошедшего.
— Чего тебе, Поттер? — равнодушно спросил Драко, ничуть не удивившись появлению Поттера. Или ему просто было всё равно…
Гарри растерянно стоял в дверях, не зная, уйти ему или остаться. Бледное осунувшееся лицо, отрешённый взгляд — это был совсем не тот Малфой, которого он знал. Вдруг вспомнил, как недавно, проходя мимо кабинета директора, случайно услышал один разговор. Что-то про мать Драко и несчастный случай. Он мало что понял тогда и не стал придавать этому особого значения, но теперь мозаика начала складываться в единую картинку, и Гарри поразила страшная догадка.
Пусть Малфой был его врагом, но такого не заслужил даже он. Гарри не понаслышке знал, что такое терять близких, и никому не желал пережить подобное.
Он уверенным шагом прошел в комнату и, опустившись на пол рядом с Малфоем, тихо сказал:
— Сочувствую.
Обычно Драко злился, когда ему говорили это слово. "Сочувствую". Как они могут сочувствовать, когда сами никогда не переживали подобного?! Когда не знали, что такое видеть смерть; жить, понимая, что близкого и любимого человека никогда больше не будет рядом. Они не знали. Значит, их слова были пусты: лишь жалость, дань вежливости и больше ничего. Он не терпел жалости, ему надоели фальшь и наигранность. Особенно теперь.
Поттер был единственным человеком, кто мог понять, чье "сочувствую" не было лишено смысла. Сейчас Драко отчетливо осознал это. Пускай он не знал всего, пускай они по-прежнему оставались врагами, но Поттер мог понять.
И поэтому Малфой не стал говорить Гарри, что не стоит лезть не в свое дело, что ему не нужна жалость и ещё сотни подобных возможных фраз. Он просто сказал: "Спасибо". Сам не ожидал от себя такого, а Гарри и подавно. Это было странно: Малфой не язвит, не говорит колкостей, не оскорбляет. Малфой и "спасибо" — вещи такие же несочетаемые, как Волдеморт и благотворительность. По крайней мере, Гарри привык так думать.
Неужели трагедия так сильно меняет людей? Или он просто устал?..
В комнате повисло неловкое молчание, а затем, словно опомнившись, Драко резко спросил:
— Откуда ты знаешь?
— Я… Да так… Случайно разговор услышал, — неохотно начал Гарри, не желая оправдываться.
— Ого! Золотой Мальчик подслушивает чужие разговоры. Я думал, что разносить слухи — прерогатива Браун. Или вы работаете в тандеме? — саркастически усмехнулся Драко.
Нет, всё-таки конец света настанет не так скоро: что-то в Малфое осталось прежним.
— Ладно, Поттер, не делай такое сосредоточенное лицо. Это была шутка, — протянул Драко, а потом вдруг снова стал серьезным и несколько секунд молча смотрел в потолок. А затем, окинув Гарри усталым взглядом, тихо сказал:
— Значит, об этом болтают на каждом углу… — в его голосе было столько обреченности, что тот невольно поежился.
— Не то чтобы…
— Брось, Поттер, не стоит скрывать очевидное. Это обсуждают все подряд? Наверняка и в газетах успели напечатать…
— Нет, в газетах вроде ещё не было, — отозвался Гарри и почувствовал себя невероятно глупо, прекрасно понимая, что говорит совсем "не то" и "не так". Не стоило сюда приходить. И зачем только комната его впустила?
— Знаешь, в чём минус так называемого высшего света? Вся твоя жизнь становится достоянием общественности. Хуже, наверное, только у вас, на Гриффиндоре, где все считают своим долгом влезть не в своё дело, — беззлобно откликнулся Малфой, слабо улыбнувшись. Он не имел в виду никого конкретно, но Гарри по-своему истолковал его слова и резко встал, собравшись уходить. Малфой не возражал и, молча отвернувшись, сокрушённо уставился в окно. Отчаяние, исходившее от него, чувствовалось почти физически, и Гарри вдруг вспомнил, как несколько лет назад точно также сидел, уставившись в одну точку и тщетно пытаясь смириться с потерей, которую уже никогда не восполнить. Внезапно он увидел в Малфое не наглого слизеринца, смеющегося надо всем и вся, не будущего Пожирателя смерти, с которым он враждовал все семь лет пребывания в этой школе, а просто человека, убитого горем и нуждающегося в понимании.
Он стоял посреди комнаты, ошеломленный этим открытием, и не знал, как поступить. В который раз за этот долгий день. Потом развернулся и сел на прежнее место.
— Что, Поттер, никак не можешь со мной расстаться? — ухмыльнулся Малфой, заставив Гарри пожалеть о своем решении.
— Ты слишком высокого о себе мнения.
— Где-то я это уже слышал… И всё-таки вы с ней похожи.
— С кем, с ней?
— Неважно.
Повисла тишина. Мучительная и гнетущая, как вязкая тягучая масса, медленно разливающаяся по комнате и заставляющая обоих чувствовать себя глупо и неловко, словно они оказались не в том месте и не в то время. Было слышно, как тикают часы за стеной, где-то вдалеке раздавался звонкий смех. Тяжёлые капли дождя мерно ударяли по стеклу, как будто хотели что-то сказать, а два бывших врага сидели на полу комнаты со светлыми стенами и впервые в жизни пытались понять друг друга.
— Знаешь, когда мы учились на первом курсе, в комнате на пятом этаже висело зеркало. Зеркало Желаний. Там… — Гарри тяжело вздохнул, поморщился, словно его пронзила резкая боль, но всё-таки продолжил: — Там я впервые увидел своих родителей.
Малфой поднял на него глаза, полные боли, отчаяния и пронизывающей пустоты. Он хотел что-то сказать, но не смог.
— Мне было легче. Они не уходили из моей жизни, их просто там не было. А когда погиб Сириус, мне хотелось ненавидеть весь мир. За его несправедливость, эту чертову войну. Да за всё! Мне говорили тогда, что жизнь продолжается, но для меня она закончилась в один миг. Всё потеряло смысл. А потом я подумал, хотел бы он и мои родители для меня такой жизни, какой она стала. Никому из нас не суждено жить вечно, но, убивая себя, мы не сможем вернуть их, — Гарри говорил долго, сбивчиво. Голос дрожал и срывался, но он не останавливался, зная, что если прервется, то не сможет продолжить. Понимал, что ещё сотню раз пожалеет и об этом разговоре, и о своей излишней откровенности, но точно знал, что поступает правильно.
Малфой молчал. За всё время этого длинного монолога не проронил ни слова, не сорвался на крик, не попытался уйти. Сложно сказать, почему именно этот человек, которого он ненавидел большую часть своей жизни, оказался сейчас рядом. Сложно сказать, почему Выручай-комната впустила Гарри, несмотря на запирающее заклятие. Возможно, потому что ему, Драко Малфою, так нужно было чье-то участие и понимание, хотя он никогда не признался бы в этом даже себе.
— Я так любил её, — Драко судорожно вздохнул и закрыл глаза. Он мог бы многое сказать сейчас, но всё было бы "не то" — пустые слова.
— Она знала это, — ответил Гарри после недолгого молчания и поспешно вышел из комнаты.

***
Драко вдруг понял, что ему действительно стало легче, а дорога, лежащая впереди, теперь не казалась настолько тернистой, чтобы быть непроходимой. Он должен продолжить путь, он должен жить, потому что обещал ей тогда, что не сломается. Мама верила в него и хотела, чтобы сын был счастлив. Драко готов был сделать всё для этого. Ради неё.
Впервые за долгое время, Малфой вернулся в свою комнату в подземельях до полуночи.
Взгляд упал на золотистый блокнот Грейнджер. Малфой взял его и открыл на первой попавшейся странице.

Шанс всё изменить

 

Глава 6
Шанс всё изменить

Решенья, страданья, сомненья, мольбы…
Здесь трудно понять, кто есть друг, а кто — враг,
И ровными строчками в Книгу Судьбы
Ложится наш каждый отчаянный шаг.

Мы знаем — ушедшего нам не вернуть,
Что было, того уже не изменить,
Но проблеск Надежды осветит тот путь,
Что в прошлое тянет непрочную нить.

Откроются тайны всех минувших лет,
Отчаянно вдаль за собою маня,
Средь сумрака боли забрезжит вдруг свет,
Свет первого нового ясного дня.

Это было похоже на личный дневник. Вернее, не так: это была смесь личного дневника, ежедневника, записной книжки и альбома для рисования.
Сначала Драко наткнулся на три листа афоризмов на самые разные темы, явно выписанных из трехтомного цикла "Мудрость поколений. Цитаты и высказывания великих магов". И как только Грейнджер не поленилась читать эту нудятину?
Дальше было пропущено несколько страниц, а затем шли рецепты зелий, конспект по Трансфигурации, список заклинаний и прочая учебная ерунда. Пролистал ещё немного, Драко наткнулся на список из ста пятидесяти пунктов под названием "Книги, которые надо прочитать за лето", что заставило его ядовито усмехнуться. Чертова заучка! Дальше — больше. Карикатура на профессора зельеварения и подпись "Снейп — козел", написанная зачем-то целых пять раз. Портрет Уизли на большом пергаменте, сложенном в четыре раза. Рисовала Грейнджер неплохо, но Малфой лишь брезгливо поморщился и перевернул страницу, увидел очередную порцию пустых листов, а затем страницу, полностью расписанную витиеватыми узорами.
Аккуратный листок, служащий закладкой, выпорхнул из блокнота и, немного покружив в воздухе, опустился на пол. Драко поспешил поднять его. Там было что-то написано. Малфой нахмурился, пытаясь разобрать мелкий и непонятный почерк, но наконец прочитал: "антидетекционное заклятие". И зачем грязнокровке такая сильная магия? Не помаду же прятать от соседок по комнате...
Драко знал, что магию такого рода применяют для хранения государственно-важных объектов, поэтому видеть упоминание о ней в блокноте Грейнджер было, по меньшей мере, удивительно. Ответ нашелся почти сразу же: стоило только открыть страницу, что была заложена этим самым листком.
Несколько секунд Драко глупо смотрел в тест. Сначала решил, что ему показалось или он просто не так понял. Не могла же Грейнджер и впрямь найти Книгу Судеб! Не многие знали о ней, но те, кто знал, готовы были отдать всё, лишь бы овладеть ею. За ней охотилось несколько поколений волшебников, сотни ученых положили жизнь на разгадку её тайны, а кладоискатели погибали в бессмысленном поиске. Те же, кому удавалось приблизиться к своей цели, погибали или теряли рассудок.
Не было никого, кто мог подтвердить или опровергнуть существование Книги Судеб, поэтому о ней слагались самые невероятные легенды и мифы. Одни считали её проклятием, несущим смерть, горе и муки; новым ящиком Пандоры, способным погрузить мир во мрак. Другие — величайшим даром, что принесет счастье и искупление.
Она манила своей загадочностью и недоступностью, но никто из тех, кто искал её, не мог найти. Чем больше было желание обрести эту книгу, тем сложнее становилось это сделать.
Книга Судеб… В ней была записана вся история человечества от сотворения мира и до настоящего времени. В сущности, эта книга была историей: жизнь каждого конкретного человека, судьбы стран, цивилизаций, вселенных — всё отражалось в ней. Каждый день, каждый час, каждую секунду на страницы ложились новые строки. Тот, в чьих руках находилась книга, обретал власть над своей и чужими судьбами.
Это легендарное сокровище попало в руки к гразнокровке, нашедшей её, будучи ведомой любопытством, глупостью и недюжинным везением. И что самое главное, Грейнджер даже не подозревала, что именно хранила в своем тайнике.
Ощущение нереальности происходящего всё сильнее охватывало Драко. Это было слишком невероятно и прекрасно, чтобы оказаться правдой. Возможно, Грейнджер просто ошиблась или придумала всё это? Но какой смысл в подобных выдумках?..
Драко отбросил блокнот и принялся ходить по комнате по сложной траектории, тщетно пытаясь переварить всю свалившуюся на него информацию и собрать вместе разбегающиеся мысли. Сейчас он понял, как чувствуют себя маглорожденные, впервые узнавшие о существовании магии — когда на твоих глазах оживает то, что раньше казалось сказкой.
Взяв в руки блокнот Грейнджер, он ожидал найти там всё, что угодно, но только не это. И обнаружив там любовное послание к Снейпу, собственный портрет, разрисованный сердечками, или план по захвату мира он удивился бы в сотню раз меньше.
Но если это правда, значит, жизнь дала ему шанс всё изменить и исправить. Шанс вернуть мать к жизни.
От этих мыслей голова пошла кругом, подкосились ноги, и Драко почти рухнул на подвернувшийся вовремя стул.
Если он завладеет Книгой, то станет не просто королем шахматной партии под названием жизнь, а игроком — тем, кому подчиняются не только пешки, но и все остальные фигуры.
Впрочем пока Драко об этом не думал, а судьбы мира интересовали его меньше всего на свете. Ведь главное, что теперь он может изменить свою собственную жизнь, теперь всё будет иначе.
Сердце подпрыгнуло в груди и забилось чаще. Он сидел, не в силах шевельнуться, не смея даже дышать. Казалось, одно неверное движение, и иллюзия рухнет, а золотистый блокнот Грейнджер просто исчезнет, оказавшись лишь галлюцинацией, возникшей на нервной почве.
Малфой встряхнул головой и, снова взяв блокнот, открыл на той самой странице. Зажмурился, а потом провёл пальцем по строчкам, словно желая убедиться, что они настоящие.
"Книга большая: форматом где-то 30 на 50 сантиметров. Обложка её выполнена из черного, сияющего на свету металла. На ней изображены песочные часы и шестиконечная звезда. На форзаце написано — "Vita est solutem punctum ante aeternitas", что означает "Жизнь — лишь миг перед Вечностью," — гласили ровные строки, написанные её мелким, аккуратным почерком. Описание точь-в-точь соответствовало тому, что он читал летом.
В сердце Малфоя, осторожно, словно боясь, что её здесь не примут, входила надежда, которую, сама о том не подозревая, подарила ему Гермиона Грейнджер — девочка, которой он причинил боль; та, кого ему ещё не раз придется обмануть, и кто станет для него спасительным маяком, светом в туннеле отчаяния. В тот самый миг, когда она плакала, горячо ненавидя его за пустые и никому не нужные слова, он крепко сжимал в руке одну из самых дорогих ей вещей и знал, что всё ещё можно исправить.
Он улыбался впервые за несколько долгих дней. Драко не знал тогда, к чему может привести его светлое и искреннее желание, не знала и Гермиона, что, забыв свой блокнот, запустила цепь событий, которые увлекут их совсем не туда, куда они ожидают. Но сейчас это было неважно. Сейчас он думал о том, что должен любыми средствами заполучить драгоценную Книгу.
В голове рождались и тут же умирали сотни гениальных (и не очень) идей о том, как это можно сделать. Самым простым было Империо. Однако хогвартская защита против запрещенных заклинаний сработает моментально, и Драко вмиг вылетит из школы, быстрее даже, чем успеет понять, что случилось.
Вот что мешало Грейнджер просто хранить книгу в тумбочке? У всех было бы меньше проблем! Хотя, если бы не тот выпавший листок, он мог бы просто отложить блокнот, так и не дойдя до самого главного. А если бы она не забыла его, он мог бы и вовсе не узнать о том, что Книга Судеб волей случая досталась грязнокровке. От этой мысли Драко вздрогнул. Как же хорошо, что Грейнджер всё записывала. Это было довольно неосмотрительно с её стороны, впрочем, она не знала, какие силы хранила в себе загадочная Книга, а значит и не опасалась последствий. Единственное, что здесь не упоминалось: кто был "хранителем тайны" заклятия.
Драко понимал, что достать книгу будет не самой легкой задачей. Не зря антидетекционные чары называли одними из сильнейших в своей области. Местонахождение тайника не мог обнаружить никто, кроме Хранителя, которого нельзя принудить открыть тайну шантажом или магией. Значит, наложить Империо на Хранителя тоже не получится, как и превратиться в него с помощью Оборотного зелья. Драко совершенно не представлял, что делать. Все его идеи с треском разбивались об обстоятельства.
Для начала нужно было выяснить, кто являлся Хранителем и что грязнокровка знала о Книге, а потом уже думать дальше. Но как сделать хотя бы это? Превратиться в Уизли или Поттера и попытаться вытащить из Грейнджер какую-нибудь информацию? От этой мысли Драко передернуло. К тому же, неизвестно, что именно доверила им Гермиона. Даже если они осведомлены достаточно, то Драко будет выглядеть чертовски глупо, обратившись в Грейнджер и спрашивая у её друзей то, о чем она сама же им рассказывала. А значит, единственным человеком, у которого можно узнать хоть что-нибудь, была сама Гермиона. Но после того, что случилось сегодня, она и близко его к себе не подпустит.
"Что же делать?"
Драко не знал, что много лет назад на полу такой же комнаты в слизеринских подземельях сидела юная белокурая девушка, тщетно пытаясь ответить на тот же вопрос.

***
Нарцисса Блэк сидела на полу своей комнаты и думала. В этот год у неё, как и у многих других выпускников Хогвартса, во многом решалась дальнейшая судьба. И важно было сделать правильный выбор. Воспитанная в духе строгих нравственных ценностей и благородных стремлений, она была настоящей аристократкой, преданной идеалам высшего света и родовой чести. Тонкая изящная красота, блестящие манеры, прекрасное образование — эта девушка как будто была создана специально для высшего общества.
На Нарциссу возлагали большие надежды, поэтому вся её жизнь была просчитана на сто шагов вперед, а каждый день расписан по часам. Утром — завтрак в кругу семьи, непременно в семь часов и обязательно в парадном платье, дальше — занятия музыкой, верховая езда, танцы, обед, история магии, нумерология, живопись, литература, затем — ужин, чем-то похожий на завтрак, только ещё более торжественный, потом несколько часов свободного времени, которые она проводила, гуляя по территории поместья или читая.
Она привыкла к такой жизни и принимала её как должное, потому что не знала другой.
На тот период времени семья Блэков не была достаточно богата и, несмотря на чистокровные корни, уходившие в века, потеряла былые престиж и влияние.
После предательства Андромеды, вышедшей замуж за магглорождённого, юная Нарцисса осталась последней надеждой семьи. Она должна была смыть клеймо позора, что поставила на их род средняя дочь. Мать всегда повторяла, что "её любимая Нарцисса достойна самого лучшего и родилась такой красавицей, чтобы блистать яркою звездой в великосветском мире, притягивать восхищенные взгляды и жить в роскоши". Но для этого она должна была трудиться, постигая различные науки и искусства, быть достойной своего рода. Нарцисса не возражала, легко привыкнув к этому. Более того, подобная судьба её вполне устраивала.
Но однажды появился он. Тот, кто перевернул привычный для неё мир и сумел показать, что жизнь заключается не только в том, чтобы уметь пользоваться десятком вилок и танцевать на отполированном паркете бального зала с натянутой на лицо безупречной, но фальшивой улыбкой.
Он был не таким, как все — выбивался из её правильного, идеального окружения. Он показал ей другую жизнь. Жизнь, наполненную яркими красками и сильными чувствами. Как порыв свежего ветра, ворвался он в её размеренный, идеальный мир, перевернув там всё, но показав, что путь, выбранный ею или для неё отнюдь не единственный и далеко не самый правильный.
С ним она научилась звонко и искренне смеяться, радоваться простым вещам. С ним она могла быть самой собой, а не притворяться идеальной неприступной(ледяной) красавицей-аристократкой.
Он открыл ей простые радости, заставляя забыть обо всем. И Нарцисса забросила учебу, книги. Вместе с ним она впервые прогуляла уроки, потом сделала это снова… И снова… Поэтому вскоре начала получать замечания от преподавателей, но это больше не задевало. Ей нравилось быть с ним, ей нравилось жить легко. Теперь Нарцисса предпочитала не думать о завтрашнем дне — осталось лишь сегодня.
Иногда, в минуты просветления, в ней вдруг просыпалась прежняя Нарцисса, которая настойчиво спрашивала нынешнюю: "А что ждет вас дальше? Ведь жить так постоянно нельзя. И если не остановиться сейчас, не взяться за ум, вы попросту утонете в собственной беспечности!"
С каждым днем эти мысли всё чаще появлялись в сознании, она гнала их прочь, но они возвращались вновь и вновь. Постепенно в душу стало закрадываться сомнение.
Когда роман стал переходить в нечто большее, чем просто юношеская привязанность, её родители, до того смотревшие на увлечение дочери как на детскую шалость, вынесли свой приговор: "Он не твоего круга".
Они не упрекали, не угрожали, но лишь попросили подумать, хочет ли она для себя той жизни, какую он может дать, готова ли отказаться от всего, чем жила семнадцать лет, ради своей сомнительной любви.
Она без раздумий ответила "да", хотя сомнение захватило душу в свои тяжкие путы.
Ей дали время обдумать всё снова и принять решение, ещё раз рассмотрев все перспективы, разумно оценив возможное будущее.
Это самое будущее невидимой стеной встало между ними. Теперь, находясь рядом с ним, она всё время думала о том, сможет ли он дать то, что ей нужно.
Хотелось верить, что любовь способна преодолеть все преграды. Однако умом Нарцисса понимала, что это не так, и житейские трудности и взаимное недовольство способны убить любую, даже самую сильную любовь, особенно между такими разными людьми, как они.
Подсознательно она начала искать в нём недостатки, чтобы хоть как-то оправдать себя и свои мысли. Цеплялась к мелочам, тем самым провоцируя ссоры и всё больше убеждаясь в своей правоте.
Однажды она решилась спросить его о том, о чём боялась даже думать: о завтрашнем дне. В ответ он улыбнулся в своей обычной манере и сказал:
— Зачем думать о том, чего нет? Ты не заметила, что завтра не существует? Есть лишь сегодня и сейчас... — с этими словами он поцеловал её, заставив забыть обо всем. Только он целовал её так — до головокружения, дрожи и бешеного ритма сердца.
В тот момент она не могла больше думать ни о завтра, ни о перспективах, ни о чем-либо ещё. Были только он и она, их мир и их любовь.
А потом наступало пробуждение от грез. И Нарцисса снова думала о том, что ждет их в будущем. Не раз пыталась заново начать этот разговор, но он пресекал все её попытки. И тогда Нарцисса поняла, что кроме этой страстной любви, порою граничащей с безумием, они не имеют ничего общего. У них разные интересы, приоритеты, жизненные ценности.
Раньше у неё было всё: блестящие перспективы, огромный потенциал, цели и мечты. У неё было будущее. Теперь же поезд её жизни летел под откос, а впереди расстилалась неизвестность.
Ему было нечего терять, она жебросила почти всё. Он ничем не жертвовал ради неё, она жертвовала очень многим.
Любовь должна не снижать планку, а возвышать, помогая двигаться к заветной цели, иначе она губительна. Так думала Нарцисса Блэк, тем самым возводя всё более высокую стену между ними.
Он тянул её вниз, а она была этому рада. Конечно, ничего не делать, оправдываясь неземной любовью, гораздо легче, чем заниматься с десятком преподавателей и ночами сидеть за учебниками, чем ставить перед собой цель и добиваться её.
Сердце отступило, спасовав перед доводами рассудка и тщеславия.
Возвращались мысли о высшем предназначении, блестящем будущем, о том, что она достойна большего, чем заурядная жизнь с человеком, отвергнутым магическим обществом и не имеющим за душой ни гроша.
Но лишь один взгляд его ясных глаз заставлял её забыть об этом, и голос разума снова стихал, уступая место велению сердца.
Да, он "не её круга" и не сможет дать ей всего, о чём она мечтала, к чему привыкла (но так ли важны стали эти привычки после знакомства с ним?), да, мать не переживет ещё одного предательства, да, близкие навсегда отвернутся от неё, как отвернулись от Андромеды, да, её жизнь никогда не будет прежней. Но разве не способна их любовь преодолеть любые преграды, разорвать паутину лжи и непонимания? Разве ради того, чтобы быть с ним, не стоит пожертвовать всем?

Дороги, которые мы выбираем

 

Глава 7
Дороги, которые мы выбираем

Обычный день, обычный вечер,
Казалось бы, всё как всегда.
Улыбки, слезы, расставанья, встречи,
И время утекает, как вода.

Вот только на душе тревожно,
И на вопрос ответа не найти.
Предчувствие. Беды? Любви? Возможно.
Предчувствие начала нового пути.

Гермиона сидела у открытого окна и рисовала. Сейчас это было особенно необходимо, чтобы успокоиться, отвлечься и не думать.
Белый лист, кисть, стакан с кристально чистой водой, пламя свечи и ничего больше: никаких мыслей, кроме того призрачного образа, что рождался в воображении, кроме маленького хрупкого мира. Только её мира.
Она опустила кисть в прозрачную воду. Черная краска начала растворяться, превращаясь в тонкие нити, которые исчезали так же быстро, как появлялись, окрашивая воду в мутный серый цвет — пустоты и спокойствия. Так хотелось, чтобы все проблемы тоже растворились в этой воде, просто и легко: без мыслей и сожалений.
В тот вечер, когда Гермиона обнаружила, что забыла блокнот, она думала, что сойдет с ума.
Говорят, что глупость бесконечна, и достичь её вершины невозможно. Но ей, похоже, это удалось! Как можно было умудриться записать всё в блокнот и оставить его Малфою!
Она не спала полночи. Как заведённая, ходила по комнате, пыталась читать, лежала, глядя в потолок, снова ходила по комнате, изучала вид за окном. Время ползло невероятно медленно. Гермиона часто смотрела на часы: каждая минута, казалось, тянулась целый час. Стрелки словно навсегда замерли на циферблате.
В конце концов, она не выдержала и, взяв у Гарри мантию-невидимку, поспешила в кабинет Рун. Блокнот обнаружился на старом месте. Он был закрыт и наполовину залит чернилами. Вроде бы всё указывало на то, что с её ухода его никто не трогал. Мерлин! Неужели ей наконец-то улыбнулся Бог удачи?.. Тогда она ещё не знала, что улыбнулся он мерзкой ухмылкой Драко Малфоя…
Гермиона, не помня себя от радости, схватила блокнот, вся перепачкавшись, кое-как убрала кавардак, царивший в кабинете, и поспешила в свою комнату. Не прошло и десяти минут, как она уже крепко спала.
Утром ночное происшествие казалось ей лишь дурным сном, но странное предчувствие не отпускало. Не мог Малфой не заметить блокнота! Конечно, тогда он был не в себе, но вряд ли настолько, чтобы не видеть вокруг себя ничего. Рассчитывать на его благородство, которое вдруг неожиданно проснулось и не позволило брать чужие вещи, тоже не приходилось. Может, ему просто было не интересно? Пожалуй, это был самый реалистичный вариант. Ведь, как он сам вчера сказал, Малфой считал её "никем", и его совершенно не должно было интересовать ничего из того, что касалось её жизни.
Он тоже для неё никто, пустое место. В этом Гермиона пыталась убедить себя, стоя у двери кабинета Рун в тот же вечер. Сначала она и вовсе не хотела идти, но потом решила, что это будет проявлением слабости. Однако ей действительно было страшно, ведь, если раньше Малфой казался просто мерзким слизеринцем и нахалом, то теперь она воочию убедилась, что он самый настоящий псих, от которого можно ожидать чего угодно.
Гермиона подошла к двери кабинета, взялась за ручку, собралась повернуть и… резко отдернула руку. Подошла к подоконнику. Долго изучала вид за окном, стояла зажмурившись, считала до десяти. Пыталась убедить себя, что второй раз Малфой вряд ли решится убить её, и, если подумать логически, то он, наверное, вовсе не хотел делать ей ничего плохого, а Reducto было не заменой Crucio, а просто способом её испугать. Это значит стоило показать, что он не выиграет так просто, и она не будет дрожать от страха, прячась по углам, не станет менять свои планы.
Быстрым шагом Гермиона подошла к двери и, чтобы не успеть передумать, резко распахнула её. Взору открылась совершенно пустая комната. Признаться, она даже почувствовала толику разочарования. Так долго собиралась с силами, настраивалась, а он взял и не пришел. Впрочем, так было даже лучше, пусть не приходит и дальше…
В следующий раз она увидела Малфоя только через два дня. Тот вошел в кабинет неожиданно, с большим опозданием — тогда, когда Гермиона совершенно не была готова к его приходу.
Она резко вздрогнула и нервно сжалась, подсознательно воспринимая его как источник опасности. Правда, длилось это всего пару секунд, а потом включились мозг и логика, и Гермиона собрала волю в кулак, придала лицу безучастный вид, попыталась расслабиться и вести себя так, будто она по-прежнему находится здесь одна. Будто ничего не изменилось: не вошел тот, из-за кого она прорыдала полночи, и кто занимал мысли почти всё последнее время.
Он выбрал ту же тактику. За вечер они не сказали друг другу ни слова. Гермиону это вполне устраивало. Так, по крайней мере, можно было не бояться, что он убьет её в порыве безумия.

***
Настало воскресенье. Гарри и Рон играли в волшебные шахматы в общей гостиной, а Гермиона, пронаблюдавшая за ними три партии подряд, удалилась в свою комнату и принялась рисовать. Она как раз накладывала тени на крышу Астрономической башни, когда послышался шелест крыльев, и в комнату влетел иссиня-черный филин, который по-свойски устроился прямо на нарисованной Гремучей иве, вмиг превратив все листья в невнятное размазанное пятно.
— О, черт! — выругалась Гермиона и зло дернула край пергамента. Филин нетерпеливо ухнул, но слезать явно не собирался. Вот кому понадобилось писать ей так не вовремя?!
Взяла конверт и, повертев его в руках, недоуменно уставилась на имя отправителя. Что за Валентин? Какой-то недотёпа ошибся адресом и тем самым испортил ей рисунок!
— Послушай, — обратилась она к птице. — Ты принес это письмо не туда, отнеси его обратно.
Филин снова ухнул, но не двинулся с места, недовольно глядя на девушку желтыми блестящими глазами.
— Эй, ты меня слышишь? Отнеси это письмо своему хозяину, — повторила Гермиона, раздраженно глядя на птицу.
Та, понятное дело, не ответила, но и с рисунка слезать явно совершенно не желала.
— Так и быть, сдаюсь, — вздохнула Гермиона и распечатала конверт. С первых же строк стало понятно, что письмо адресовано не ей:
"Привет, Фрэнк!
Наконец-то закончился долгий месяц моего заточения в этом мерзком месте! Уже совсем скоро буду дома. Знал бы ты, как я рад!
Представляешь, я до сих пор не получил лицензию по трансгрессии! Уже месяц жду, но они там уснули, похоже. Всё кормят меня "завтраками". Если раньше мне было, в сущности, без разницы, то теперь дело обстоит не так просто. Ты же знаешь моё отношение к самолетам… Вот не надо сейчас ухмыляться, вспоминая мой первый и, надеюсь, последний полет. Ты ведь не бросишь друга в беде? Очень прошу, избавь меня от этой пытки! Что тебе стоит, а? Просто трансгрессировать сюда, а потом обратно, уже вместе со мной.
Пожалуйста, сообщи, сможешь ли ты мне помочь, как можно раньше. Просто билеты уже вот-вот закончатся, и я рискую застрять здесь ещё на неделю.
Тин".
Гермиона тяжело вздохнула, совершенно не зная, что делать. Она только что распечатала и прочла чужое письмо, причем, судя по всему, довольно важное; сова испортила ей рисунок и совершенно не желала понимать, что прилетела не туда, куда нужно.
— Ладно, — выдохнула Гермиона , взяв пергамент, макнула перо в чернильницу и написала несколько строк:
"Здравствуйте!
Извините за беспокойство, но, по-видимому, ваша сова ошиблась адресом и доставила мне письмо, предназначенное некому Фрэнку. Она так настойчиво требовала ответа, что мне пришлось прочесть его, за что я искренне приношу свои извинения.
Судя по тому, что я прочла, из-за этой ошибки у вас могут возникнуть неприятности. Поэтому я отправляю вам это письмо во избежание дальнейших недоразумений. Ваше письмо вкладываю сюда же.
Искренне Ваша,
Г.Г.
P.S. Ваша сова в краске, не удивляйтесь…
P.P.S. Научите её вежливости!"

— Ну всё! Довольна?! — она привязала к лапке птицы белый конверт, и та наконец-то улетела. Гермиона снова вздохнула, критически окинув взглядом своё художество, которое теперь больше походило на грязное пятно, и, скомкав пергамент, поспешила на ужин.
Через несколько минут она уже разговаривала с друзьями и думать забыла о том странном инциденте, что случился в комнате полчаса назад.

***
Когда Луна шла сюда, то надеялась просто посидеть на берегу, наслаждаясь солнцем, ветром и тишиной. Признаться, это место на окраине леса было её любимым с первого курса. Она приходила сюда, когда хотела побыть одна и просто подумать. Но сейчас поняла, что мечты об одиночестве придётся оставить в прошлом.
На берегу озера, прислонившись спиной к огромному старому дубу, сидел Блейз Забини. Сердце забилось чаще, и Луна замерла в нерешительности, не зная, окликнуть его или просто уйти обратно в замок. Она подошла к близстоящему дереву и, спрятавшись так, чтобы он точно не смог её видеть, зажмурилась, сжала руки в кулаки, больно впившись ногтями в ладони, сделала несколько глубоких вдохов и всё же решилась.
— Привет, — неуверенно проговорила она.
Он рассеянно оглянулся, окинул её пустым взглядом и безучастно ответил:
— Здравствуй, Лавгуд.
Луна подошла ближе и опустилась на землю.
— Не думала, что встречу тебя здесь, — она старательно искала тему, чтобы продолжить разговор, потому что молчание сейчас убивало.
Он не ответил.
— Хорошая сегодня погода, не правда ли? — Луна не сдавалась, изо всех сил стараясь не дать их "беседе" перейти в тяготящее молчание.
Но Блейз, похоже, стремился именно к этому, старательно пресекая все её попытки.
Она подняла глаза и закусила губу, проклиная себя за то, что всё же решилась заговорить с ним. Взгляд зацепился за Гремучую Иву, которая росла по другую сторону озера. Её изящные тонкие ветви, колышущиеся под малейшим дуновением ветра, почти касались прозрачной глади озера. Узорчатые листья, словно разноцветные бабочки, кружились в удивительном танце, рисуя в воздухе замысловатые линии, и плавно опускались на красочный ковер под ногами. Это был последний яркий жест природы — прощальный взмах рукой перед погружением в строгую холодную зиму.
— Как тебе Гремучая ива в это время года? — предприняла Луна последнюю попытку заговорить с ним.
— Знаешь, если тебе так нравится говорить самой с собой, то поищи другое место! — отрезал Блейз и, резко встав, пошел прочь, даже не оглянувшись на Луну, смотрящую ему вслед полными слёз глазами.
Он ушел, а она, проводив его взглядом, ещё долго рассматривала зыбкие, дрожащие круги(на воде?) и думала о детстве, мечтах и иллюзиях, о своей глупости и наивности.

***
— Как бы я хотела стать птицей! — Луна раскинула руки и, подставив лицо свежему ветру, закрыла глаза.
— Детка, слезай оттуда! На тебя смотреть страшно, — крикнул мистер Лавгуд своей десятилетней дочке, стоявшей на покатой крыше их небольшого дома.
— Ничего, всё в порядке. Я не упаду, — поспешила успокоить его Луна и звонко рассмеялась, наслаждаясь ветром, развевающим её волосы. Солнце причудливыми бликами играло на металлической поверхности крыши, заставляя её ослепительно сиять. — Как же здесь красиво! А ты такой маленький… Как игрушечный, — голос Луны сливался с ветром и звенел сотней колокольчиков.
— Правда? Здорово! Но всё-таки спускайся оттуда. У меня есть для тебя новость, — мистер Лавгуд очень боялся за свою единственную горячо любимую дочь и всё ещё не терял надежды уговорить её слезть с крыши.
— Хорошая? — лукаво спросила Луна, улыбнувшись.
— А как же!
— Тогда ладно.
Съехав по перилам длинной витиеватой лестницы, она подбежала к отцу и крепко обняла его.
— Скажи, хочет ли моя принцесса пойти на бал? — улыбнулся отец, потрепав Луну по волосам.
— На бал? Как Золушка? — её глаза загорелись радостью и неподдельным любопытством.
— Да, как Золушка.
— Как здорово! А когда?
— Через несколько дней, милая.
— А я буду танцевать с прекрасным принцем, правда? — выдохнула она, погружаясь в мечты.
— Обязательно, солнышко! — он подхватил её на руки и закружил в воздухе, а она засмеялась, обняла его за шею и почувствовала себя самой счастливой.
Отец безмерно любил Луну, старался оградить ото всех проблем и сделать её жизнь похожей на волшебную сказку. Он боялся за неё и мечтал лишь о том, чтобы она была счастлива. После смерти жены дочь осталась единственным близким человеком, его сокровищем. Он баловал её, ничего не запрещал, дарил подарки, оберегал хрупкий мирок от бед и проблем. Её сияющая улыбка, счастливый блеск глаз были самой большой наградой.
В свои десять лет Луна ещё не знала зла и жестокости, умела видеть свет добра и радости во всем, что её окружало. Она жила в своем собственном мирке, наполненном яркими красками и сказочными превращениями. Ветер нашептывал мелодии мечты, солнце рассказывало сказки, перенося в далекие и прекрасные миры; дождь рисовал картины эфемерной и легкой тоски о чём-то несбыточном, но таком близком и чудесном.
Луна воспринимала свою жизнь как волшебную историю: одну из тех, что мама читала ей перед сном. О добрых феях и злых колдуньях, прекрасных принцессах и храбрых принцах, замках в облаках. Она не мечтала очутиться в такой сказке, но уже в ней жила.

***
Бал, про который говорил Луне отец, был устроен Министерством магии в честь Дня Единства. Так получилось, что, дожив до десяти лет, она ни разу не была на балу. Ввиду того мнения, которое сложилось о семье Лавгудов в обществе, чистокровные волшебники их не приглашали, а те, с кем они общались, просто не устаивали званых вечеров. Но Луне так хотелось побывать на настоящем балу, почувствовать себя принцессой.
В день бала она проснулась на рассвете, долго выбирала платье и провела у зеркала столько времени, сколько не проводила, наверное, за всю жизнь. Когда наконец наступил долгожданный момент отъезда, казалось, что за спиной вот-вот раскроются крылья, и она сможет взлететь в небо.
На балу всё было в новинку: и огромный замок министра с прекрасным парком и озером, где плавали белые лебеди; и парадный зал, освещенный сотнями свечей, переливающихся в глади зеркал; и люди в красивой и дорогой одежде; и легкий аромат духов и цветов, витающий в воздухе; и даже собственный внешний вид.
Первое время Луну восхищало всё, а мир вокруг казался чудесным и удивительным. Хотелось танцевать, смеяться. Однако вскоре ощущение полета начало угасать, цвета меркнуть, а сказка медленно и неумолимо таять. Музыка, которая раньше окрыляла, теперь казалась излишне громкой и очень однообразной, свет — ослепляющее ярким, а гости — самыми обыкновенными уставшими людьми, занятыми своими проблемами и по нелепой случайности оказавшимися сегодня в одном месте и в одно время.
Луна подошла к подоконнику и долго наблюдала за танцующими парами, чувствуя себя так, как чувствует человек в праздничный вечер, когда гости ушли, подарки распечатаны, день вот-вот подойдет к концу, и завтра жизнь снова войдет в привычное русло. Вроде бы всё ничего, вот только почему-то очень тоскливо.
Через некоторое время стало скучно, а потом и вовсе неуютно. Луна не понимала, почему взрослые смотрели на неё так, словно она маленький ребенок, а дети с пренебрежением или даже отвращением.
Она остро почувствовала фальшивость всего происходящего: то, что эти люди, старательно изображающие веселье, на самом деле не так уж и счастливы, и многие из находившихся здесь, наверное, желали оказаться в другом месте, что улыбки их не такие, как должны быть… искусственные. Они не хотели смеяться, когда смеялись; они не смеялись, когда хотели этого.
Луна не понимала, что происходит, не могла знать, что большинство из тех, кто пришел сегодня сюда, сделали это просто потому, что не могли поступить иначе; что чистокровные волшебники вынуждены были сидеть за одним столом с полукровками и маглорожденными, наступая на горло собственной гордости и принципам, улыбаться тем, кого презирают, ведь половина из пришедших сюда ненавидели друг друга. Она не знала этого, но просто чувствовала, что здесь что-то не так. Не так, как должно быть; не так, как она себе представляла. Наигранно и картонно.
Быстро устав, Луна ускользнула в парк и, найдя там симпатичную беседку, уютно устроилась в ней. Забралась на скамейку, сбросила туфли и, обхватив колени руками, принялась изучать звездное небо. Она не знала, сколько пробыла здесь, прежде чем услышала смех и звук приближающихся шагов.

***
Блейз и Пэнси, также пришедшие на этот дурацкий бал, устали от него ещё раньше, чем закончился первый танец. Здесь было столько грязнокровок и магглолюбов, что приличным волшебникам нечем было дышать. Казалось, словно все отбросы магического общества собрались в одном месте. Забини и Паркинсон оказались в самом центре этого кошмара и желали как можно скорее сбежать отсюда. Встретив Теодора Нотта, Деррика Боула и Миллисенту Булстроуд, они поспешно покинули Центральный зал и отправились в парк.

***
Луна обернулась и увидела компанию детей примерно одного с ней возраста, направляющуюся в сторону беседки. Она не знала, кто они такие, не видела их ни разу в жизни, но почему-то почувствовала угрозу. Луна вообще не любила встречаться с малознакомыми людьми. Ей казалось, что они могут причинить ей вред. Конечно, объективных причин так думать не было и, скорее всего, им вообще не было до неё дела, однако Луна почувствовала, как в горле появился неприятный ком. Ощущение загнанности и собственной беспомощности усиливалось с каждой секундой.
Она резко вскочила и хотела было уйти, когда услышала за спиной громкий голос.
— Это что ещё за чучело? — спросил Теодор Нотт и, указав рукой на Луну, громко рассмеялся.
— Наверное, ещё одна простушка. Вы только посмотрите, как она одета! — подхватила Пэнси, поморщившись и окинув Луну презрительным взглядом.
Рядом с холеными аристократами, одетыми по последней моде, Луна выглядела совсем ребенком. Пышное сиреневое платье, две косички с большими бантами, маленькие блестящие туфли — она была похожа на фарфоровую куклу.
Луна закусила губу, понимая, что надо бы ответить, но никак не могла найти нужных слов. Сделала несколько шагов назад и, поскользнувшись на мокром полу, чуть было не упала, но ухватилась за поручень и застыла в неудобной позе.
Послышались смех и улюлюкание. Луна лишь смотрела на своих обидчиков затравленным взглядом, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Казалось, ещё секунда, и слезы брызнули бы из глаз.

Блейз Забини откровенно скучал, наблюдая за этой сценой. "Нашли новую жертву…" — подумал он, окинув незнакомку беглым взглядом. Как же ему надоело однообразие их поведения! Как же его утомил этот вечер! Наводящие тоску люди без фантазии…Что ж, он сыграет новую роль.
— Эй, Паркинсон, — резко крикнул он, — а что насчет тебя? Из маминых туфель не выпрыгиваешь?
И всё-таки посмешищем можно сделать кого угодно… Надо только уметь подбирать слова.
— Что?! — воскликнула Пэнси, обиженно надув губы и сделав такое лицо, словно ей нанесли величайшее оскорбление.
Блейз между тем сорвал с клумбы алую розу и подошел к жавшейся у стенки Луне.
— Держи, принцесса, — улыбнулся он, протянув цветок.
Её полные слёз глаза засияли, как звезды.

***
Ночь вступала в свои права. Небо, ещё недавно игравшее яркими красками пылающего заката, переливалось всеми оттенками синевы, от лазурного — яркого и сказочно прекрасного, до почти черного — манящего и таинственно бесконечного.
Казалось, спокойствие этого места не нарушалось веками. Запретный Лес, как страж, хранил покой озера, которое уютно расположилось на его окраине.
— Сегодня так много звезд, — воскликнула Нарцисса, глядя в бездонную синеву небосвода. Он снова уговорил её сбежать из замка. Они, воспользовавшись каким-то потайным ходом, оказались на берегу озера и теперь лежали под старым дубом уже довольно долго, и она, уютно устроившись у него на плече, чувствовала себя самым счастливом человеком на свете.
— Значит, всё-таки не жалеешь, что пошла со мной? — спросил он, слегка усмехнувшись.
— Нет! Конечно, нет! — Нарцисса ещё сильнее прижалась к нему и закрыла глаза, несколько секунд просто наслаждаясь моментом, а потом тихо произнесла:
— Но надо возвращаться в замок. А так не хочется…
Он развернул её к себе и лукаво улыбнулся. В глазах сверкали озорные искорки.
— Ну что ты ещё придумал? — Нарцисса знала, что ничего хорошего подобный взгляд не предвещал.
— Давай сбежим? В Хогсмид.
— Что?!
— Ты же сказала, что не хочешь возвращаться. А я, как истинный джентльмен, должен исполнить желание дамы…
— У нас ТРИТОНы через неделю. Так нельзя… Надо готовиться! — она вдруг стала серьезной. — Первая, кажется, История магии. Её я рассчитываю сдать по меньшей мере на "выше ожидаемого".
— Зачем?
— Что "зачем"? — Нарцисса уставилась на него удивленным взглядом и снова начала понимать, насколько они разные.
— Зачем тебе это? Неужели не проживешь без даты третьего восстания гоблинов?
— Я хочу получить хороший аттестат, — она резко вскочила и уже пошла прочь, но он схватил её за руку.
— Ладно, успокойся. Сдашь ты свою Историю магии! Хочешь вернуться в замок?
Нарцисса резко обернулась и крепко обняла его.
— Да… Наверное. Не знаю. Прости меня, я опять вспылила. Просто год тяжелый… Я так устала!
— Ну что ты, милая. Успокойся, всё хорошо…
Они так и не пошли в замок. Она снова дала себя уговорить, проявила слабость. В который раз…
Нарцисса надолго запомнила эту ночь. Последнюю ночь её настоящей жизни…

***
Следующая неделя прошла в подготовке к экзаменам и выпускному балу. Они почти не виделись, лишь изредка встречаясь в коридорах и сухо кивая при встречах.
Нарцисса сдала ТРИТОНы почти на "отлично". Почти… Вроде бы всё сложилось весьма неплохо, вроде бы Нарцисса должна была радоваться. Но ей казалось, что она могла бы сдать лучше, и всё-таки снизила свою планку. Она словно читала немой укор в глазах преподавателей, которые говорили "Ты погубила свой потенциал, девочка."
Нет, Нарцисса не винила его в этом, ведь нельзя точно сказать, что было бы, если бы он исчез из её жизни или просто в ней не появлялся. К тому же, по сути он был прав, и ей не было никакого дела до аттестата. Важным оказалось другое: детство кончилось, пришло время взрослых решений.

Настал последний день школьной жизни — выпускной бал. Завтра она вернется домой, завтра всё будет иначе. Нарцисса снова решилась задать ему тот самый вопрос: "Что же дальше?"
Он опять попытался отшутиться, взял её ладонь и заговорил голосом профессора прорицаний:
— Ждёт тебя дорога дальняя…
— Хватит! — Нарцисса резко отдернула руку. — Ты можешь хоть раз в жизни ответить серьезно?! — Она смотрела на него огромными ледяными глазами, хотя сердце бешено колотилось в груди. — Я прошу тебя… Это важно, — голос дрогнул и зазвенел. Нарцисса почувствовала, что вот-вот сорвется и заплачет.
Он молча кивнул и опустился на скамейку, жестом приглашая её сесть рядом. Повисло неловкое молчание. Нарцисса хотела сказать ему очень много и о многом спросить. Она часто представляя себе их этот разговор, но теперь не могла вспомнить ни слова — просто сидела и не знала, что сказать. Как же глупо! Почему всё сразу пошло не так?..
— Я слышала, ты хочешь стать аврором… — наконец произнесла она, хотя прекрасно знала, что он ответит.
— Да, — резкое и уверенное, оно всё равно прозвучало неожиданно.
— Зачем тебе это? — её голос звучал горько и тревожно.
— Идет война, милая, — начал он так, что она вздрогнула и вмиг пожалела о том, что вообще начала этот разговор. — Я не хотел говорить об этом. Особенно с тобой, особенно сейчас… — продолжил он, но вдруг осекся, и Нарцисса поняла, что ему сейчас ничуть не легче, чем ей. Возможно, даже тяжелее. — Но всё гораздо серьезнее, чем кажется. После школы я пойду в Аврорат. А потом… Потом я должен буду поехать в Албанию, где сейчас находится штаб Вальпургиевых рыцарей. Я хочу, чтобы мы поженились, и ты поехала со мной.
— Что?! — она не могла понять, серьезно ли он говорил или это очередная шутка. "Только бы шутка," — промелькнуло в сознании, но он, похоже, был серьезен, как никогда.
— Я хочу, чтобы мы поженились, и ты поехала со мной в Албанию, — повторил он, снова взяв её за руку.
— Я слышала, — резко ответила она, отстранившись. — И я не поеду.
— Но почему? — кажется, он был совершенно искренне удивлен.
Нарцисса смерила его гневным взглядом. Да что он себе позволяет?! Думает, что она бросит всё и побежит за ним на край света из-за какой-то блажи? Ну уж нет!
— Почему?! Да потому что это чушь! Бред! Вся эта ваша война! И этот Аврорат! У меня такое ощущение, что вам просто нечем заняться, и вы придумываете себе развлечение! Как будто в детстве в солдатиков не наигрались! — Нарцисса понимала, что, в сущности, говорила ерунду, что он прав, а она пытается отрицать очевидное. Но как же это злило! Она не верила в эту войну… Вернее, пыталась не верить. Мечтала о шикарной жизни, долгой и счастливой, расписала её по годам. А эта дурацкая война, эта его Албания никак не вписывались в давно распланированную картину. Чего уж там… Они попросту грозили её разрушить.
Напряжение витало в воздухе, грозя вот-вот взорваться, оставив после себя сноп искр отчаянной злости.
— Ты рассуждаешь, как маленький ребенок, Нарцисса, — начал он, уже порядком разозлившись. — Тебе кажется, что жизнь - волшебная сказка, и любое желание должно исполниться по взмаху волшебной палочки. А когда оказывается, что это не так, ты сразу сдаешься! — впервые он поднял на неё голос.
Это было слишком! Всё, в её чашу терпения упала последняя капля, и безумная ярость, смешиваясь с обидой и гордостью, хлынула через край, затопив всё на своем пути.
— Да как ты смеешь говорить мне такое?! Ты думаешь, я побегу за тобой по первому зову, бросив друзей, семью? Я и так пожертвовала ради тебя слишком многим. И что я получаю взамен? Лишь упреки! Неужели я прошу о многом? Я всего лишь хочу жить нормально! Не в вечном ожидании того, когда ты вернешься с очередного задания, не мотаясь по разным странам, как перекати-поле. Ну почему?.. Почему ты не можешь жить, как все? — она отвернулась, закрыв лицо руками. Нет, он не должен видеть её слез. Только не сейчас… Если уж ставить точку, то делать это красиво: гордо вскинув голову, уйти прочь, не оборачиваясь и не сожалея. Или забыть об этой ерунде, обо всех предрассудках и идти за ним хоть на край света.
Но — нет. Нарцисса не смогла сделатьт ни того, ни другого. Она просто стояла, закрыв лицо руками, будучи не в силах даже заплакать.
Он помрачнел, уставился в землю, некоторое время пытаясь понять смысл её слов, а потом принять, вопреки велению сердца.
— Как все? Как эти марионетки, готовые плясать под чужую дудку? Как эти пустышки, для которых чистота крови важнее самой жизни? Я презираю это общество, а ты хочешь, чтобы я стал одним из них?! Может, ты ещё предложишь мне вступить в фан-клуб Вольдеморта?! — гнев оказался сильнее рассудка, и он сорвался снова.
Их взгляды встретились, и у Нарциссы замерло сердце. Однако боль обиды была слишком сильна, чтобы позволить дать задний ход.
— Мы слишком разные люди. Нам лучше расстаться. Сейчас. Навсегда, — вынесла она жестокий приговор.
Так Нарцисса Блэк приняла самое главное в жизни решение. Почти случайно, спонтанно. Мосты за спиной горели, а пути назад больше не было.
Она вошла в Большой Зал. Одна — впервые за долгое время.
— Ты не подаришь мне танец? — знакомый голос заставил её вздрогнуть.
Люциус Малфой — сын давних друзей их семьи. По слухам, один из Вальпургиевых Рыцарей.
Нарцисса всегда знала, что небезразлична Люциусу, но боялась его любви. Как и его самого… Но теперь что-то толкнуло её на безумный поступок: Нарцисса кивнула ему в ответ.
Малфой протянул ей руку, и они закружились в вальсе.

Отблеск правды, пламя лжи

 

Глава 8
Отблеск правды, пламя лжи

В паутине ровных строк,
В плену обид и предрассудков
Судьба дает тебе урок,
Иль это просто злая шутка?

А в тусклом пламени свечи
В былое вновь мосты сгорают.
И в новый мир найдя ключи,
Ты обретешь и… потеряешь.

Перед тобой открыта суть
И цель вперед тебя зовет,
Но выбрав этот долгий путь,
Не можешь знать, что тебя ждет.

— Кто дал тебе этот цветок, солнышко? — мягко спросил мистер Лавгуд, заметив в руках дочери розу с любимой клумбы министра.
— Никто. Я сама сорвала, — обманула отца Луна, боясь, что мальчик, подаривший розу, может пострадать из-за её неосмотрительности. Тогда она даже не знала его имени, но образ прекрасного принца и благородного рыцаря, о которых она читала в сказках, уже сформировался в сознании и запомнился на всю жизнь.
Весь оставшийся вечер Луна высматривала своего героя в толпе, надеясь увидеть ещё раз, узнать имя и сказать "спасибо". Ведь тогда он так быстро ушел, что она не успела сделать даже этого.
Она уже отчаялась найти его, когда вышла на веранду и увидела, что он стоит, облокотившись на перила, и отрешенно смотрит вдаль.
— Эм-м… Спасибо, — тихо сказала Луна.
Он вздрогнул, удивленно посмотрел на неё и, кажется, не сразу вспомнил, кто она такая.
Блейз и правда уже забыл о том случае, поэтому сейчас с трудом узнал стоящую перед ним девочку. Он выбросил её из головы сразу, как та исчезла с поля зрения. Но сейчас она снова стояла перед ним, глядя полными восхищения и преданности глазами.
— Ерунда… — усмехнулся Блейз и, взяв у Луны цветок, лениво повертел в руках. На его губах блуждала недобрая усмешка. Посмотрел на розу, потом на Луну, и взгляд ожесточился. — Не стоит уделять вещам столько внимания, — с этими словами он небрежным жестом бросил цветок за перила.
— Зачем ты это сделал?! — изумленно воскликнула Луна и уставилась на него ошарашенным взглядом.
Он проигнорировал её вопрос и, засмеявшись, пошел прочь.

С тех пор прошло уже шесть лет, а она по-прежнему помнила тот день так, как будто он был вчера. Помнила, как отчитывал её отец за сорванную розу, помнила, как бегала искать её, выброшенную Блейзом в сиреневый куст, как не смогла найти и не спала полночи, пытаясь понять произошедшее. Помнила, как потом, на вокзале Кинг-Кросс снова увидела Блейза и стояла около его купе, желая войти, но так и не смогла решиться. Помнила своё отчаянно-звонкое "привет" и его равнодушный взгляд. Луна не знала, что думал он о том случае: сохранил ли в памяти, узнал ли в ней ту девочку с косичками, что спас на министерском балу вечность назад. Вряд ли… С тех пор многое изменилось. Он — другой, она — совсем другая… Лишь эпизод в его жизни. Эпизод, недостойный внимания.
Луна всегда здоровалась с Блейзом при встрече, наблюдала за ним в Большом Зале, пытаясь понять, но безуспешно. Иногда он был веселым и приветливым, отвечал ей и улыбался, а иногда даже не удостаивал взглядом. Луне казалось, что она теряется в толпе поклонниц Блейза, которых в Хогвартсе было немало, что для него она лишь одна из тех, кто ловит каждый взгляд и смотрит с обожанием. Такая роль была не по душе, и Луна изо всех сил пыталась выбросить его из головы. Но это было не так-то просто, ведь стоило Блейзу случайно улыбнуться ей или открыть дверь в Большой Зал, и в сердце вновь поселялась надежда: снова казалось, что это не случайно, что она не придумала себе его, что он — реален. Что он — её прекрасный принц.

***
С тех пор, как Драко выпил Зелье, приступы перестали беспокоить. Даже неприятное ощущение в предплечье почти не возвращалось. Он знал, что это лишь на время, но пока старался не задумываться об этом, надеясь успеть достать Книгу Судеб раньше, чем его боль успеет прийти вновь и достигнуть своего апогея. Для этого нужно было сосредоточиться, действовать хладнокровно и не давать волю нервам и раздражительности. Особенно если учитывать, какой путь он выбрал для достижения цели.
Драко точно не помнил, когда и как эта странная идея пришла в голову. Ему нужна была информация. Он хотел получить её быстрым и простым способом. Начинать долгий путь от ненависти и вражды до дружбы и доверия было слишком утомительно, долго и рискованно. Грейнджер всё равно никогда не будет доверять ему настолько, чтобы раскрыть свою тайну. К тому же, совершенно не хотелось вступать с ней в близкие отношения. Нет. Только не с грязнокровкой, только не с Грейнджер. Только не сейчас…
Идею подала Миллисента Буллстроуд, хотя сама даже не подозревала об этом. По вечерам она со стайкой подружек до ночи засиживалась в гостиной и зачитывала им письма от некого Тина, судя по которым он был весьма глуп, наивен и слащав, но девушкам, а в первую очередь самой Миллисенте, познакомившейся с ним летом, нравился безмерно.
Сам Драко, как и все остальные ни в чём неповинные жертвы этого безумия, предпочитал побыстрее уйти из гостиной, чтобы не слышать бред, излагаемый однокурсницей. Но в тот день они с Блейзом замешкались, так как оба отложили написание эссе по Зельям на самый последний момент.
Жужжание Миллисенты жутко раздражало, и сосредоточиться было совершенно невозможно.
День вообще прошел глупо и непродуктивно: очередная встреча с Грейнджер на Рунах, где та упорно изображала, что он для неё пустое место, потом ссора с Асторией по поводу Кинта. Сколько можно перемалывать тот случай? Как будто ему заняться нечем!
Сейчас она в очередной раз побежала к Финику в больничное крыло, захватила шоколад и мандарины. Ему, конечно, не до того, но если Кинт уведет у него девушку, это будет по меньшей мере смешно. Хотя скорей уж он сам влюбится в Грейнджер, чем Астория свяжется с хаффлпавцем.
— Слушай, Драко, а вот мне интересно… — начал Блейз, явно устав от эссе и решив отвлечься, а заодно и отвлечь Малфоя на какой-нибудь пустой разговор, — такого рода лесть превратит любую девушку в восторженную хаффлпавку, или только с нашими сокурсницами происходят подобные метаморфозы?
— С каких пор ты стал таким разборчивым? — усмехнулся Драко.
— С тех самых, как впервые услышал письмо Миллисенты.
— Как будто ты сам используешь другие методы…

Придя в свою комнату, Драко задумался. В словах Блейза была доля здравого смысла. И, если подумать, это действительно идеальный вариант — разговорить Грейнджер с помощью писем от прекрасного незнакомца. И лично общаться не придется.
Оставалось совсем немногое: придумать имя, образ "принца для грязнокровки" и повод для написания письма. Первое и второе он нагло стащил у Миллисенты, ведь забивать голову ещё и этим не хотелось совершенно. А вот над третьим пришлось подумать. С такой девушкой, как Грейнджер, нельзя начинать общение со слов "Давай знакомиться, крошка. Я твой тайный обожатель". Она, конечно, грязнокровка, но не идиотка — не зря же лучшая на курсе.
Малфою нужна была веская причина…
Решение пришло довольно быстро. Она была гриффиндоркой, а значит, стоило лишь надавить на жалость, и дело сделано. Пиши Драко хаффлпавке, он бы сказал, что мечтает о мире во всем мире, рейвенкловке пообещал бы открыть все тайны науки, а гриффиндорке стоило лишь намекнуть, что кто-то нуждается в помощи.
Он не прогадал. Грейнджер купилась на эту уловку. Всё оказалось до скучного просто.
Конечно, ответ был сухим и официальным, и до дружеской беседы им предстояло пройти долгий путь, но самое главное, что первый шаг сделан, а всё остальное — дело техники.

"Здравствуйте, моя дорогая спасительница!
Не знаю, что бы я без Вас делал. Наверное, торчал бы здесь вечность. Мерлин, страшно представить… Вы бы знали, как я устал от этой жары и песков. Так что спасибо Вам огромное! Любая другая на Вашем месте выбросила бы письмо и забыла о нём в следующую минуту. А Вы потратили свое время, чтобы ответить и предупредить меня. Спасибо!
Прошу прощения за своего филина. Надеюсь, он не слишком Вам докучал.
Судя по гравировке на конверте, Вы являетесь ученицей магической школы Хогвартс. Прошу простить моё любопытство, но мне очень хотелось бы узнать, сколько Вам лет и на каком курсе Вы учитесь. Наслышан о Вашей школе. Говорят, там дают чуть ли не лучшее образование во всём магическом сообществе. Должно быть, в ней непросто учиться. Знаете, я и сам хотел поступать туда, но родители настояли на Дурмстранге (Вернее, отец. Мать у меня из магглов)
К таким, как я, здесь относятся слегка… свысока, что ли. Впрочем, Вам это, наверное, не интересно. Не буду Вас обременять. Ещё раз спасибо!
Ваш покорный слуга,
Валентин".

Драко окинул письмо скептическим взглядом и запечатал конверт. На что только не пойдешь ради цели. Говорить комплименты Грейнджер!
Он действовал по четкому, заранее продуманному плану. Знал, на какие кнопки надо нажать, чтобы она непременно ответила. Учитывая амбициозность, обязательно сделать несколько комплиментов, указать на уникальность и широту души, упомянуть про магглов, чтобы оказаться с ней на равных, задать пару вопросов, чтобы не ответить было попросту неудобно.
Малфой получил ответное письмо в тот же вечер, что, впрочем, было неудивительно, если учесть, что они жили в нескольких метрах друг от друга. Сам же решил подождать недельку для правдоподобности.

"Здравствуйте, Валентин!
Не стоит благодарности. Мне было вовсе не сложно, поверьте. Очень рада, что смогла Вам помочь.
Мерлин! Где Вы нашли такое место, где сейчас солнце, жара и раскаленный песок? Хотела бы я там оказаться… А то у нас только туман и дожди.
Филина, так уж и быть, прощаю. Хотя он здорово подпортил мне рисунок.
Вы угадали, я учусь в Хогвартсе. На седьмом курсе. Мне семнадцать. Не скажу, что учиться здесь сложно. На мой взгляд, магия — это так увлекательно, что обучение не составляет для меня труда.
А как там у Вас, в Дурмстранге?
Что вы, мне очень интересно и ни капли не обременительно. Я прекрасно Вас понимаю, ведь сама вообще магглорожденная, и то, о чем Вы говорите, знакомо мне не понаслышке. Впрочем, на мой взгляд, довольно глупо судить о человеке по его происхождению. Не находите?
Искренне Ваша,
Гермиона Грейнджер".

"Довольно глупо судить о человеке по его происхождению", — передразнил Драко, снова пробежав глазами по ровным строкам. Что ж, можешь утешать себя этим!
Эта переписка уже успела ему надоесть. Ну почему? Почему Книга Судеб досталась именно ей? Почему он должен терпеть её, соглашаться со всем тем бредом, что она несет? Почему, в конце концов, он должен изображать из себя полукровку?!
Но, раз она клюнула и приняла правила этой игры, значит, чего-то его усилия да стоят.
За неделю они несколько раз виделись в кабинете Рун, но Грейнджер по-прежнему старательно притворялась, что он для неё попросту не существует. Первое время хотя бы поднимала глаза, когда он входил, но теперь не делала даже этого.
Судя по всему, обиделась она серьезно, и теперь ледяную стену между ними не пробить, как ни пытайся. Благо, ему это и не надо. Втайне Малфой гордился собой за этот нелепый план, ведь так он сможет вытащить всю информацию, но избавит себя от необходимости с ней общаться. По крайней мере, лично.

***
Отправив своё последнее письмо, Гермиона успела сотню раз пожалеть о содеянном. Уж слишком легко она начала эту переписку, слишком много рассказала о себе. Зачем-то сообщила, что её родители магглы… Впрочем, не Малфою же она пишет. Да и вообще, с какой стати ей стесняться своего происхождения?
Отцепив письмо от лапки уже знакомого черного филина, она углубилась в чтение:
"Здравствуй, Гермиона!
Теперь я буду обращаться к тебе по имени, можно?
Знаешь, я тоже учусь на седьмом курсе. Занятное совпадение, не находишь? Правда мне уже восемнадцать. Не удивляйся, я не оставался на второй год, просто в школу поступил почти в двенадцать лет.
А благодарности твой поступок всё-таки заслуживает. Вчера, когда я, наконец, оказался дома, вспоминал тебя самыми теплыми словами.
Ты спрашиваешь, где я нашел солнце и песок. Отвечаю: в Египте. Знаешь, по сравнению с пятидесятиградусной жарой, дождь и туман покажутся раем земным. Ты спросишь, что я забыл в Египте посреди учебного года. Хотел бы я знать… Просто у меня родители — египтологи. Занимаются изучением древнейших манускриптов, как магических, так и маггловских. На этой почве, кстати, и познакомились.
Вообще, довольно увлекательное занятие. Вот сейчас, например, они ищут одну древнюю магическую книгу. И это дело так затянулось, что мои каникулы продлились ещё на месяц. Здорово, конечно, но всё же в разумных пределах.
В Дурмстранге… Да как везде, наверное. Вполне неплохо, если бы не некоторые моменты.
На этом вынужден с тобой проститься, моя очаровательная незнакомка.
С нетерпением жду ответа!
Твой навеки,
Тин".

Да уж, странные дела творятся… Ей случайно написал парень, родители которого — египтологи!
Похоже, Судьба благосклонна к ней в последнее время. Неужели удастся разгадать загадку книги?
Хотя всё это было более чем подозрительно. Не бывает таких совпадений, не бывает! Чтобы именно ей и именно сейчас встретился такой нужный человек. Но ведь про Книгу знали только она и Рон, так что вряд ли стоило подозревать здесь заговор. Но всё же, осторожность не помешает.
Однако не воспользоваться шансом из-за банальной паранойи было бы ужасно глупо. Вероятность того, что это просто совпадение, очень велика, даже несмотря на то, что в случайности Гермиона не верила.

"Здравствуй, Валентин!
Ты не представляешь, как я рада, что твои родители оказалась египтологами. Я как раз пишу проект на тему древних магических манускриптов, и ты для меня настоящая находка! Если не сложно, расскажи мне подробнее, чем занимаются твои родители.
Жду ответа с нетерпением!
Гермиона".

Ни слова правды, ни тени эмоций. Настоящих эмоций. Драко с раздражением скомкал письмо и принялся нервно бродить по комнате. Всё пошло не по плану. Всё пошло не так…
Глупо было рассчитывать, что грязнокровка выложит всю информацию в первом же письме, но он не думал, что она станет лгать. Слова "ложь" и "Грейнджер" раньше казались вообще не сочетаемыми. Гриффиндорка, ха!
Ну почему? Почему она не сказала правду, зачем выдумала какой-то проект? Может, она что-то заподозрила?..
Эта мысль подействовала на Драко, как ушат холодной воды, заставив ещё яростнее сжать в кулаке письмо. Да нет, это слишком нереально и нелогично. Но всё же… Вдруг? Тогда его план полетит ко всем чертям, и к гриффиндорке будет уже не подступиться. И, прощай, Книга Судеб…
Драко почувствовал, как кровь снова прилила к вискам, как вернулось привычное чувство ломоты во всём теле, а комната вокруг начала расплываться. Нет, сейчас он не позволит боли взять над собой верх. Не тот случай…
Подошел к окну, открыл его. Долго стоял, вдыхая свежий ночной воздух, пытаясь унять охватившую его дрожь и восстановить дыхание.
"Чертовы сомнения!" — Малфой тряхнул головой, словно отгоняя мрачные мысли. Нет! И точка. Это просто паранойя, причем взаимная. Смешно… У них с Грейнджер может быть что-то общее, и это — мания преследования. Интересно, какие ещё сюрпризы принесет переписка?
Приступ прошел. Драко опустил перо в чернильницу и принялся писать ответ.
Грейнджер ждала информации. Что ж, он даст то, что ей нужно. Почему бы и нет?

"Здравствуй, милая Гермиона!
С удовольствием расскажу... Чем только они не занимаются! Изучают всякие артефакты. Ну, книги там, амулеты. Сейчас вот загорелись новой идеей: ищут некую Книгу Судеб. На самом деле, удивительная вещь! С её помощью можно изменить историю.
Представляешь, что может случиться, если она попадет в руки не того человека? Подумать страшно… Тогда окажется, что ход всех войн, революций, судьбы людей и цивилизаций подвластны ему одному. Не знаю, завидовать ли тому, кто найдет её или сочувствовать.
А дело отца вряд ли увенчается успехом: слишком уж мало информации. Мы знаем только, как она выглядит, и что на обложке написано "Жизнь — лишь миг перед вечностью". И всё. Даже не знаю, что ещё тебе рассказать.
Вообще, благодаря исследованиям родителей, я поверил в чудеса. Хотя нет, я верил в них всегда, а здесь смог увидеть, прикоснуться.
А ты веришь в чудеса, Гермиона? С тобой когда-нибудь случались удивительные вещи? Такие, чтобы дух захватывало, о каких пишут в книгах, и в которые не поверишь, пока не увидишь…
Твой навеки,
Тин"

"Здравствуй, Валентин!
То, чем занимаются твои родители, действительно очень интересно! Спасибо за информацию — она мне очень помогла. Теперь даже любопытно, что это за Книга такая. Надо будет почитать про неё в нашей школьной библиотеке…
Чудеса…Что считать чудесами в мире, где правит магия и где она считается самым обычным явлением? Не знаю… Хотя нет. Для меня магия — чудо. Тебе сложно будет понять меня, ведь ты знал о ней с рождения, а я – нет. Но все же открою тебе секрет: день, когда я впервые перешагнула порог Хогвартса, стал для меня самым чудесным в жизни! Я узнала, что волшебница. Что я не такая, как все, что я — особенная. И казалось, что мне подвластен весь мир, что теперь моя жизнь навсегда превратится в волшебную сказку.
Конечно, в реальности всё оказалось совсем не так, но дело даже не в этом. Помнишь, мы говорили с тобой о чистокровных снобах? Позволь вернуться к этой теме… Знаешь, я вот недавно думала: если бы можно было сделать так, чтобы я вдруг оказалась чистокровной волшебницей с родословной, уходящей в века, но при этом ничего не знающей о мире магглов, я бы согласилась? Ведь тогда бы решилась половина моих проблем, на меня больше не смотрели свысока. Но нет, я бы не пошла на это — никогда бы не отказалась от маггловского мира. Ты спросишь, почему? Я отвечу: посмотри вокруг себя. Что ты видишь? Перо, чернильницу, филина, свечи. Совсем скоро ты обмакнешь перо в чернильницу и станешь писать мне ответ. Поставишь кляксу, скомкаешь пергамент, начнешь заново. Потом привяжешь его к лапке филина, и он полетит. И будет лететь долго. Несколько дней. А потом я получу письмо.
К чему всё это? Спешу объяснить. Когда я попала в магический мир и слегка отошла от шока, моё внимание привлекла одна деталь. Здесь всё было словно по старинке. Ведь магглы тоже писали перьями, тоже зажигали свечи, тоже использовали птиц, правда голубей, но не суть важно, и тоже ждали писем неделю. Наверное, всё осталось бы так же, будь у них волшебная палочка. Ведь всегда легче ничего не делать, когда есть такая возможность. Но палочки не было, поэтому пришлось собственными силами подстраивать мир под себя. И знаешь, они в этом преуспели. В чём-то даже лучше, чем волшебники. То, что называют прогрессом, коснулось их мира и перевернуло его, обойдя стороной мир магов. Конечно, у нас есть то, что никогда не будет подвластно им. Например, трансгрессия (признаться, нечто похожее было мечтой моего маггловского детства. Терпеть не могу дороги!), но они больше не ждут писем неделю… И это лишь отдельный пример.
У нас есть колдографии — у них есть телевидение, мы летаем на метлах — они летают в космос, мы общаемся через камин — они по телефону.
Я бы никогда не променяла магический мир на маггловкий, но и маггловский на магический тоже. Для меня они не взаимоисключающие, а взаимодополняющие.
Ты думаешь, я сумасшедшая? Или слишком высокомерная и категоричная? Возможно. По крайней мере, подобные определения слышала в свой адрес неоднократно. Но я хочу жить в обоих мирах, знать о них и брать лучшее. Смело? Да, очень. Не знаю, решилась бы я сказать что-то подобное чистокровному волшебнику. Ведь кому приятно слушать гадости в свой адрес и знать, что тебя всё равно не поймут? Хотя, если бы спросили прямо, то, наверное, решилась. Только здесь мнения грязнокровок никто не спрашивает…
Впрочем, я отвлеклась. Ведь это ещё не самое главное. То, о чем я написала выше, доступно и полукровкам. Однако есть одна вещь, которую я бы не променяла ни на что на свете. То ощущение чуда, сказки и волшебства, которое я испытала, когда магический мир открыл предо мной свои двери. Знаешь, это лучшее, что случалось со мной за семнадцать лет жизни.
Здесь позволю себе поставить точку, ведь уже исписала почти весь пергамент, две кляксы поставила… Эх, надо было перейти на шариковую ручку. Шучу, конечно, здесь она смотрелась бы глупо.
Гермиона Грейнджер".

Она долго смотрела на письмо, не решаясь отправить его в дальний путь. Слишком много в нём было личного, сокровенного. На подобные темы она никогда не говорила с Гарри и, уж тем более, с Роном. Так почему же решилась открыться совершенно незнакомому человеку? Именно потому, что он был незнакомым: чужим, далеким. Она не рассчитывала быть понятой. Её вообще было сложно понять. Просто хотелось выговориться и получить отклик, но не дать мыслям огласки, теме — выйти за пределы этой комнаты.
Почему тогда она не рассказала про Книгу? Ведь могла же… Получила бы помощь, совет. Да именно потому, что не доверяла никому. Потому что "подумать страшно, что может случиться, окажись она в руках не того человека". Потому что это была её тайна.
Гермиона проводила взглядом черного филина, улетающего в ночь.

***
Последнее письмо Гермионы привело Драко Малфоя в ступор. Он стоял, смотрел в одну точку и не знал, что делать: злиться, удивляться, смеяться.
Во-первых, это письмо отбросило его ещё дальше от заветной цели. Здесь не нашлось ни слова о Книге, ни намека на то, что она у Грейнджер. Ему даже не за что было зацепиться.
Когда Драко спрашивал про чудо, он был уверен, что Гермиона напишет про своё летнее приключение, и даже не рассматривал других вариантов. Он думал, что рассчитал всё до мельчайших деталей. Но как можно было забыть о её происхождении?! О том, что она — маггла, что у неё другой, извращенный образ мыслей. Черт! Ну как?.. Как он мог забыть? И как теперь снова вырулить на нужную тему?
В первую минуту после прочтения письма Малфою захотелось убить Грейнджер. За наглость и смелость, за идиотские рассуждения! Она пыталась опровергнуть то, что он считал непреложной истиной, аксиомой, не требующей доказательств.
Магглы — низший класс, недостойные жизни. Они должны быть благодарны, что ещё живы и могут ходить по земле.
Грейнджер попыталась перечеркнуть это привычное, неоспоримое устройство мира и доказать, что магглы лучше магов! Нет, он бы покрутил пальцем у виска и бросил письмо в камин, не будь она столь логичной и аргументированной.
Да, ей удалось придумать аргументы к тому, что в корне неверно, дико и безумно!
Назвать магическое общество отсталым и устаревшим, а маггловское — прогрессирующим. Это было неслыханно!
Мерзкая грязнокровка! "Сумасшедшая?" Да на всю голову! Просто закомплексованная дура, которая пытается убедить себя и других, что достойна большего, чем просто быть "никем". А её жалкие попытки это сделать могли вызвать только смех или сочувствие.
Так бы сказал Драко, если бы не знал, что Гермиона писала не ему, и ей не было смысла выпендриваться перед человеком, которого она считала полукровкой и своим другом.

"Я бы никогда не решилась сказать что-то подобное чистокровному волшебнику".
Он представил, как изменилось бы лицо Грейнджер, узнай она, кому отправила это письмо. Стало смешно. Она верила ему, а он её использовал. Что ж, так ей и надо!
Вот только, скорее бы это закончилось…
"Наверное, я слишком высокомерна и категорична".
Малфой вздрогнул. Перед глазами встала последняя ссора с Асторией.
— Я устала от твоего высокомерия, Драко! Хватит считать свое мнение последней инстанцией! Твоя категоричность просто невыносима!
Наверное, и ей говорили что-то подобное. С её-то рассуждениями… От мысли о том, что у них с Грейнджер было что-то общее, Драко стало противно. Но сейчас думать об этом не хотелось, поэтому он обмакнул перо в чернильницу и начал писать ответ. Перед глазами встало её лицо с наглой и высокомерной улыбкой. "У вас всё по старинке!"
Не успел Драко дописать "привет", как рука дрогнула, а с пера сорвалась громадная чёрная клякса, быстро растекшаяся по пергаменту.
" Совсем скоро ты обмакнешь перо в чернильницу и станешь писать мне ответ. Поставишь кляксу, скомкаешь пергамент, начнешь заново".
— Черт! Не пойти ли тебе работать профессором прорицаний, Грейнджер?! — он яростно отшвырнул испорченный пергамент, проклиная её всеми известными проклятиями.
Почему его вообще задели данные слова? Ведь Малфой знал, что это бред, чушь! Больная фантазия сумасшедшей грязнокровки!
Или нет?..

"Здравствуй, дорогая Гермиона!
Не могу с тобой согласиться. Конечно, ты во многом права, но не думаю, что можно сравнивать два наших мира.
Вот скажи, пригодился бы магглам их прогресс, будь у них волшебная палочка? Ты уже писала, что нет. Маггловскому миру необходимо преодолеть то отставание, которое есть у него перед магическим. Ведь они изначально находились на разных ступенях развития. Отсюда и это недюжинное стремление магглов вверх. Своими изобретениями они всего лишь пытаются догнать магов, приблизиться к ним.
Кроме того, не думаю, что возможно жить в обоих мирах одновременно. Ты должна знать, что раньше, в те времена, когда волшебники не начали жить отдельно от простых людей, не создали своё собственное сообщество, их жестоко преследовали, убивали и сжигали на кострах. Не думаю, что мы хотим подобной участи.
Конечно, цивилизация уже дошла до того уровня, чтобы уйти от подобных мер, но отношение, скорее всего, не изменится."

Короткое прощание, и письмо уже летело к своему адресату…
Ответ пришел буквально через несколько часов.

"Привет, Валентин!
Безусловно, я знаю про инквизицию. Не самый приятный этап как маггловской, так и магической истории.
Что ты! Я не говорю, что волшебники должны открыться магглам. Конечно, нет! Это может привести к очень плачевным последствиям для обоих миров.
Но магглов тоже можно понять. Вот представь, что бы почувствовал ты, узнав о существовании людей, которым дано то, что тебе никогда не будет доступно. Думаю, ты не был бы от этого в восторге. Человек всегда боится нового, неизведанного. Он видит в нём опасность, и это совершенно нормально.
Так что, убедить магглов, что волшебники не враги так же невозможно, как и убедить чистокровных волшебников, что магглы не примитивные существа.
Мы все находимся во власти стереотипов, сломать которые очень и очень сложно…
Здесь я, пожалуй, закончу. Ещё очень много дел.
Г.Г".

Смешно, но здесь он был с ней согласен. Грейнджер не защищала магглов, не нападала на волшебников. Была вполне объективна. Что ж, это заслуживало уважения.

***
С того дня Нарцисса видела его всего один раз, на вокзале Кинг-Кросс, когда поезд, из года в год привозивший их на лето домой, последний раз прибыл в пункт своего назначения.
Он стоял в компании своих друзей и, казалось, даже не вспоминал о ней. Их взгляды встретились буквально на секунду, но за неё Нарцисса прожила целую жизнь. Ту, что навсегда потеряна; ту, в которую ей уже не вернуться.
Его синие глаза потемнели и стали практически черными. Как небо в ту ночь, когда всё ещё было впереди, когда было неважно, что случится завтра, а "сегодня" действительно стало вечным.
Она не давала себе права сожалеть, убедила, что поступила правильно, и всё так, как должно быть. И неважно, что она разучилась искренне улыбаться и искала его черты в каждом встречном. Неважно, что воспоминания о нём никак не желали уходить из сердца. Если бы Нарцисса могла вырвать из памяти всё, что с ним связано, она бы сделала это! Сделала. Сделала?..
Постепенно жизнь начала входить в привычную колею. Снова стала такой, какой была "до". Да, теперь её жизнь делилась на "до" и "после", на "с ним" и "без него"…
Нарцисса смирилась с тем, что его больше никогда не будет в её жизни, что всё кончено навсегда. Как же это было больно! Видеть осколки своей мечты и знать, что всё могло быть иначе.
"Тебе нужно общаться с нормальными людьми", — сказали родители, когда дочь вернулась домой. Так в её жизнь вошел Люциус Малфой. Сама не заметив как, Нарцисса впустила его в свой мир, открыла тот замок, от которого, как ей казалось, выбросила ключи. Стала искать в их общении положительные стороны, научила себя любить его. Когда хотел, Люциус мог быть галантным и обходительным кавалером, обладал неплохим чувством юмора. Этого было достаточно, чтобы привыкнуть к его обществу и убедить себя в том, что он тот, кто ей нужен. С ним у неё было будущее. То, о котором она мечтала. Его любили её родители, он был одним из самых завидных женихов магической Англии и, в конце концов, просто любил её. И пока ещё Нарцисса не знала всей сущности его любви, будущее казалось ей пусть не радужным, но довольно сносным .
Поэтому когда Люциус сделал ей предложение, она согласилась легко, как будто принимала приглашение на чашку чая, а не давала согласие навсегда связать с ним свою жизнь.
А потом оказалась в заточении у прекрасного принца, чей образ так тщательно создавала. Малфой-мэнор, которым она восхищалась с тех пор, как впервые побывала там, теперь стал домом и персональной золотой клеткой. Формально Люциус ничем не ограничивал свободу жены. Нарцисса могла делать всё, что захочет, тратить неограниченное количество денег, посещать балы и салоны красоты, выставки и спектакли.
Это надоело так же быстро, как надоедает шоколад, если долгое время есть только его. Жизнь стала невыносимо однообразной: одни и те же стеклянные лица, одни и те же картонные улыбки.
Она всегда была на виду, но всегда — одинока. Не жаловалась, не плакала, не позволяла даже крупицам сожаления отравить без того израненную душу.
Со стороны жизнь Нарциссы Малфой казалась идеальной. Ей завидовали, ею восхищались. И никто не знал, что кроется за безупречной улыбкой…
В день, когда Нарцисса надела на палец обручальное кольцо, она навсегда потеряла то, что так долго и старательно берегла — свободу выбора. Словно села в поезд, несущийся в будущее по прямым рельсам, и уже не могла ни сойти, ни свернуть.

Грани Иллюзий

 

Глава 9
Грани Иллюзий

Шаги растают в тишине,
Следы мои сгорят в огне,
В моей судьбе поставив точку.
Мгновенья гаснут не спеша,
И мечется во тьме душа,
Роняя на бумагу строчки.
(Аргонд)

Драко помнил, как тогда, два месяца назад, поговорив об отношениях магглов и магов, они с Грейнджер перешли на обсуждение отношений вообще, как говорили о любви и дружбе, о целях и мечтах.
Он хранил все её письма. Почему? Зачем? Сам не знал. Говорил себе: для истории, чтобы потом было над чем посмеяться. Хотя знал, что это не так.
Взял уже довольно увесистую стопку конвертов и зачем-то начал просматривать вновь, пробегая глазами по строчкам и цепляясь за какие-то определенные, избранные фразы, вновь погружаясь в мир, придуманный им самим для того, чтобы добиться конкретной цели, в мир, вышедший из-под контроля. Малфой сказал Гермионе множество комплиментов и сам почти поверил, что она "его прекрасная спасительница". Он понимал её, привык к письмам и ждал их. Перечитывал раз за разом. И это было… страшно.

"Ты спрашивал о дружбе... Что для меня дружба? Довольно трудный вопрос. Доверие, взаимопомощь, поддержка. Да, но, признаться, я не верю в бескорыстную дружбу. Я не говорю, что она — лишь использование другого человека в своих целях. Скорее, своеобразное соглашение. Не в материальном плане, конечно. Скорее в моральном. Друзья становятся опорой друг для друга, но это возможно только в том случае, если оба из них готовы идти на компромисс. Ведь никто не хочет отдавать, ничего не получая взамен.
Поэтому дружба — негласное соглашение. Я обещаю тебе, что буду всегда на твоей стороне, а ты обещаешь мне то же самое. Но это делается не из бескорыстных побуждений, а из эгоизма, страха перед одиночеством и опять же с заботой о собственном благополучии. Я не верю в бескорыстность как таковую. Даже когда человек жертвует чем-либо ради другого, скорее всего, он делает это ради себя. Хотя, наверное, в жизни каждого из нас есть человек, ради которого можно отдать всё не задумываясь. Когда "я" вдруг отходит назад, а "ты" встаёт на первое место…"

"Да, ты прав. Про "я" и "ты" скорее о любви. Верю ли я в неё? Не знаю. Про неё написано столько книг, спето столько песен. Из-за неё погибали, из-за неё начинали войны.
Но никто не может объяснить, что это такое. Для каждого она своя. Наверное, так.
Я не знаю, что для меня любовь. И не могу сказать, испытывала ли её хоть раз в своей жизни. Да, были симпатии, но это всё не то. Хотя, что есть то?..
Нет, всё-таки на данном этапе своей жизни я в неё не верю. Иногда кажется, что это просто миф, который люди придумали от скуки. Чтобы было из-за чего страдать, о чём мечтать, чего ждать… Возможно, я ошибаюсь, возможно, скоро изменю своё мнение. Но пока все эти красивые слова не несут для меня никакого смысла. Иногда думаю, что, может, это и к лучшему. Ведь любовь, как известно, идет рука об руку с болью. А последней мне и так хватает…"

"Нет, никто не причинял мне боли. На первый взгляд у меня всё прекрасно. Да и на второй, наверное, тоже. Позволь закрыть эту тему. Не люблю жаловаться, не переношу жалости. На мой взгляд, она унижает. Уж лучше ненависть".

"Да, жизнь, наверное, путь. Иногда тернистая тропа, иногда беговая дорожка. Стремление к цели. Пошла бы я по головам ради неё? Возможно. Смотря какая она. Не могу придумать примера того, чтобы цель оправдывала средства безоговорочно, потому что здесь, опять же, все субъективно. Но думаю, если бы такая появилась, я бы рискнула".

"Думаешь, в жизни есть смысл? Я честно его искала, но найти так и не смогла. Может, смысл в самом поиске?
Но если говорить о моём личном видении, то, пожалуй — в свободе. В свободе от предрассудков, от условностей и рамок. Просто в свободе.
Точно знаю, что не вынесла бы давления. Независимость — моё всё. Знаешь, из-за этого половина проблем. Если бы не странная потребность в ней, было бы гораздо легче. По крайней мере, мне очень часто так кажется. Но менять ничего не могу и не хочу".

Драко не знал, с какой стати они переключились на философию, как их занесло так далеко, но видел, как привычный образ грязнокровки рушится на глазах. Она оказалась не такой, какой он привык воспринимать её: правильной и всепрощающей, наивной и неглубокой, свято верящей во всякую гриффиндорскую чепуху.
В своих рассуждениях она была похожа на него, и это выводило из себя.
Какого черта Грейнджер строила из себя великого скептика?!
"Любви нет, дружбы нет… Все люди — эгоисты".
Это он имел право так думать, но не она.
Она — грязнокровка и гриффиндорка — вообще не должна задумываться над такими вещами.
Они разговаривали обо всём на свете: о книгах, музыке, смысле жизни, о школе и магии, об истории и нумерологии. Он постоянно лгал ей, чтобы подержать создаваемый им образ, зато она говорила правду. И очень часто, когда Драко читал письма, ему казалось, что это написал он, только её рукой. Между ними возникло то ощущение полного взаимопонимания, которое приятно друзьям, но категорически неприемлемо для врагов.
Как же всё-таки обманчива внешность! Разве мог Малфой когда-нибудь подумать, что у него с гриффиндорской заучкой очень похожие принципы, что они идут по жизни по одной дороге и говорят на одном языке?
Интересно, а как он сам выглядел со стороны? Наверное, типичным слизеринцем: высокомерным и напыщенным, подлым и трусливым. Человеком, способным на низкие поступки. И это не ложь… Это действительно так. Для большинства людей. Для тех, на кого ему наплевать, кто никогда не сможет войти в круг "своих".

***
Драко злило, что весь план полетел к чертям, и Грейнджер использовала эту переписку как способ выговориться и свалить на кого-нибудь свои проблемы. Он ей личный дневник, что ли?..
Прошло уже два месяца с тех пор, как Малфой начал переписку. За это время он не продвинулся ни на йоту: не смог вытащить даже толику нужной информации, и был также далек от своей цели, как и в самом начале.
Приступы вернулись, и Малфой снова содрогался от боли, уже ставшей привычной и неизменной. Он ждал и не терял надежды, но всё сильнее запутывался в себе и своих чувствах. Повторял, что это для дела. Верил, что это для дела…
Он стал слишком много думать о Грейнджер: наблюдал за ней на уроках, ждал прихода в кабинет Рун, хотел задеть и вернуть то ощущение собственного превосходства, которое возникало, когда она краснела и терялась. Но Гермиона, похоже, всё-таки усвоила урок и научилась справляться с эмоциями. Малфой больше не мог вывести её из себя и даже просто добиться взгляда. Если раньше она была для него никем, то теперь он стал никем для неё.
Это задевало самолюбие, заставляло мысленно возвращаться к ней снова и снова.
Грязнокровка. Гриффиндорка. Пыль под ногами, существо, недостойное внимания... Та, кого он должен был презирать, а вместо этого научился понимать, да ещё и увидел в ней себя.
Она писала, что не верит в любовь и дружбу, упорно гнула свою линию и умело оспаривала все аргументы, что он пытался приводить, чтобы опровергнуть её позицию. Драко сам почти поверил в то, что писал, а Гермиона была непреклонна.
Однако, читая между строк, Малфой четко осознал, что она не верила в то, что пишет, а эти строки диктуют ей разум, тщеславие или эгоизм. На самом же деле всё обстояло иначе.
Не верить в любовь, но ждать любви…
Он понимал, что для неё это именно так. Чувствовал, что за всеми её "нет" стоит почти отчаянное "Да!"
"Да! Докажите мне, что я не права, докажите, что я ошибаюсь. И пусть я буду спорить с вами, изо всех сил показывая, что моё "нет" правда, пусть я никогда не признаюсь в обратном даже себе, но я хочу ошибаться! Я хочу, чтобы оно оказалось ложью…"
Малфой отчетливо различал это в каждом письме и прекрасно понимал её. И даже здесь он видел себя. Это приводило в ярость и подрывало привычную картину мира.
Ведь это глупости! И этот их Свет, и Любовь, и Дружба!
"Иногда мне кажется, что это просто миф, который люди придумали от скуки."
Черт! А ведь даже здесь они были похожи, даже в этом фальшивом "нет", в этом всеотрицании и отчаянном стремлении быть опровергнутыми. Наверняка, она загадывала желания по праздникам, а потом оправдывалась перед самой собой, повторяя, что сделала это по привычке, но надеялась, что всё ещё может сбыться.
Драко жалел, что они не друзья. Думал, как сложились бы их отношения, встреться они в других условиях: если бы не было дурацкого деления на классы и ненужных предрассудков. Он ненавидел Гермиону. Теперь уже по-настоящему: больше, чем Кинта или Маклаггена. Разве что чуть меньше, чем самого себя.
Раньше Малфой ненавидел её просто как грязнокровку, потом за то, что мог понять, а теперь за то, что должен был ненавидеть.

***
Черный филин впорхнул в открытое окно слабоосвещенной комнаты и уселся прямо на письменной стол. За те два месяца, что он прилетал сюда, Гермиона, казалось, сделала всё, чтобы отвадить его от этой привычки. Но легче гиппогрифа научить говорить, чем отучить филина Драко Малфоя делать так, как ему хочется. Гермиона об этом не знала, поэтому продолжала предпринимать попытки, ни одна из которых не увенчалась успехом.
За время общения с Валентином она уже успела привыкнуть к нему, научилась доверять. Впрочем, излагать сокровенные мысли, не глядя в глаза, гораздо легче, чем открывать душу людям, с которыми придется общаться ещё долгое время. Поэтому, когда надо было выговориться, хотелось чем-то поделиться, становилось одиноко или скучно, она брала перо и чернила и писала… Драко Малфою. Узнай Гермиона об этом, она бы, наверное, покончила с собой, наслав Аваду или напившись яду, или, ещё лучше, прикончила бы его самым изощренном способом.
Однако пока он был всего лишь Валентином: неизвестным и далеким, иногда — слишком занудным и правильным, иногда — излишне романтичным и высокопарным, но, в общем, весьма приятным молодым человеком, который никак не ассоциировался с образом ненавистного слизеринца.

***
Однажды Гермиона поняла, что реальность и иллюзии — вещи несовместимые. Она не лгала, когда писала Тину, что не верит в существование дружбы. Она не лгала, когда говорила Гарри, что готова ради их дружбы на всё.
В ней как будто уживались две Гермионы, полностью противоположные друг другу. Одна — холодный скептик, отрицающий всё вокруг, готовый на многое ради достижения своей цели и совершенно не верящий в мечты. Другая… обычная девчонка — ждущая чуда, любви и понимания.
Валентин — умный и обходительный, правильный и приторный настолько, что от сладости начинало сводить зубы. Не так давно он мог бы стать её идеалом. Прекрасный принц, сошедший с книжных страниц: благородный и добрый, пропагандирующий вечные ценности и воспевающий красоту.
Она спорила с ним не потому, что не была согласна, но скорее из-за чувства противоречия. А ещё ей было с ним скучно. Первое время Гермионе нравилась их переписка, иногда ей даже хотелось, чтобы общение перешло в реальное, но она быстро устала от красивых высокопарных фраз, романтичности и приторности. Идеальности.
"Любовь — самое прекрасное чувство из всех существующих на земле. Верь, Гермиона, и ты обязательно найдешь её!"
Или так: "Счастье — журчание ручья, полет бабочки, шелест листвы. Счастье — получать письма от тебя. Ты для меня как луч света. Ты для меня — прекрасный цветок".
Она не понимала, почему переписка перешла в такое русло; не знала, чем заслужила это. Чувствовала фальшь и наигранность, словно эти красивые фразы списаны с какого-нибудь низкопробного романа или придуманы просто из желания покрасоваться. Она не верила в них, потому что те были слишком красивы, чтобы нести в себе смысл.
Гермиона была убеждена, что когда человек испытывает счастье, то он не кричит об этом на каждом углу, что, если любовь и существует, то сладость — первый способ убить её.
Иногда он называл её своим солнцем, принцессой или красавицей. Гермиону передергивало от подобных обращений. Она чувствовала в них ложь. Как он может называть её красавицей, когда не видел ни разу в жизни?..
Гермиона вдруг поняла, что побежала бы прочь от такого человека, если бы встретила его на своем пути. Потому что в нем — ложь. Не та, бытовая ложь, что она и сама позволяла себе иногда, а глобальная - та, в которую он верил сам — граничащая с глупостью и наивностью.
Гермиона вспомнила книжку сказок, которую читала в детстве, свои мечты о принце и сотни красивых историй, которые она представляла, закрывая глаза. Сейчас она смотрела, как стремительно и неумолимо они теряют смысл, . Как они лопаются, словно мыльные пузыри , а сияющие доспехи её придуманного принца вдруг начинают ослеплять и неожиданно растворяются в воздухе. На их месте остаётся призрачный образ того, кого она смогла бы полюбить.

***
— Миранда, солнышко, скоро уже урок. Ты можешь опоздать… — протянул Блейз, взглянув на повисшую на нём хаффлпавку. Её компания уже начала ему докучать, а точнее сказать, стала просто невыносима. Он пытался отвязаться от неё всеми доступными способами, но она упорно продолжала досаждать ему.
В один прекрасный момент терпение лопнуло. В противоположном конце коридора Блейз увидел светловолосую девушку, которая часто улыбалась ему в Главном Зале. Он знал, что её считают сумасшедшей, а внешний вид и поведение служили наглядным доказательством этих слухов. Впрочем, ему было не выбирать. "Как же её зовут?.. Лина? Руна? Луна!". Решив, что само провидение послало её, чтобы помочь избавиться от Миранды, он отцепил от себя последнюю и нарочито громко закричал:
— Луна, солнышко! Как я рад тебя видеть!
— П-привет… — она непонимающе посмотрела на него и, кажется, забыла, как дышать. "Он знает моё имя?!" — читалось в её изумленных глазах. Демонстративно, чтобы видела Миранда, Блейз взял её под руку и повел в соседний коридор, попутно болтая о какой-то ерунде.
Вдруг в конце коридора показался Драко Малфой. Он шел, уткнувшись в пергамент и, хвала Мерлину, пока не успел заметить, в какой странной компании расхаживает его друг. Возможно, в другой ситуации это было бы даже интересно, но сейчас совершенно не хотелось, чтобы по школе поползли слухи о том, что Блейз расхаживает по коридорам под руку с полоумной. Недолго думая, он толкнул ничего не понимающую девушку в нишу в стене и вместе с ней спрятался за гобеленом.
Ещё не оправившись от предыдущего потрясения, она уставилась на него теперь уже совсем круглыми от шока глазами и довольно сильно испугалась. Во всяком случае, лицо её приняло такое ошарашенное выражение, что Блейз невольно усмехнулся. Она хотела что-то сказать и тем самым невольно выдать их проходящему мимо Малфою, чего Блейз категорически не мог допустить.
— Тшшш… — он коснулся пальцем её чуть приоткрытых губ. — Ничего не говори, ладно?

***
Она выдохнула и зажмурилась. Сердце забилось чаще. Неужели сейчас случится именно это? Неужели… Как там писали в книгах? Головокружение, смутный страх, ощущение полета. Как давно она об этом мечтала!
Кажется, время остановилось. Секунда, другая, третья. И… ничего — тишина и пустота.
Луна открыла глаза, и её пробрал озноб. Он стоял у противоположной стены, скрестив руки на груди, и с любопытством смотрел на неё насмешливым взглядом. Так глупо она не чувствовала себя ещё никогда! Дура! Дура! Щеки залились краской, по телу пошла мелкая дрожь. Боже! Как теперь смотреть ему в глаза? Ведь Блейз, наверняка, понял, о чём она подумала.
В проеме мелькнула слизеринская мантия, и всё стало ясно. Обида захлестнула с головой. Луна резко отбросила руку Блейза и выскочила из ниши. Да что он себе позволяет?! То, что её считают странной ещё не повод относиться к ней, как к игрушке! Руки дрожали, дыхание сбилось. Несколько секунд она просто стояла, стараясь унять колотящееся в груди сердце и не дать наворачивающимся слезам вырваться наружу.
Прибежала в свою комнату и, опустившись на кровать, закрыла лицо руками. Как же она устала!
А всему виной глупые фантазии. Она думала, что он не такой, как все, особенный. Её принц и спаситель.
Вот зачем всё это? Почему он встретился ей на пути?
Почему каждый раз, когда ей удавалось справиться с собой, он давал повод надеяться? А стоило ей поверить, разбивал её мечты , превращая их в жалкие осколки?
Как будто специально… Впрочем, кто она такая, чтобы он делал что-нибудь специально для неё? Никто, пустое место. Сумасшедшая, младшекурсница…
Как же это больно — видеть, как иллюзии обращаются в прах при столкновении с реальностью.

***
Почему она находилась здесь, когда сын нуждался в помощи? Однако Нарцисса всё равно не смогла бы помочь ему, потому что так и не нашла выход.
Ощущение собственного бессилия приносило невероятные муки. Она бесцельно ходила по замку, сидела на пляже или читала книги, но не могла думать ни о чём, кроме Драко. Не знала что с ним, и томилась в этом незнании, как в кандалах, что сжимали грудь, не давая свободно дышать.
Дни тянулись медленно и мучительно. Настоящее казалось вечностью, но стоило ему стать прошлым, как оно обращалась в миг. Это было странно: она проживала день, как неделю, но прошедшая неделя казалась днём.
Нарцисса хорошо помнила те времена, когда война казалась чем-то далеким и нереальным, а единственной заботой были плохие оценки и перспективы на будущее.
Теперь же это будущее настало, разбив на осколки все надежды.
Она прошла ту войну, в которую не верила. Видела, как водой сквозь пальцы уходят чужие жизни и рушится её собственная. Видела смерть — бессмысленную и пустую, жестокость — острую и неудержимую, боль и предательство. Нарцисса хорошо помнила те годы — Годы мрака — и уже не верила в лучшее.
Она приехала сюда, чтобы отдохнуть. Отдохнуть? О каком отдыхе может идти речь в её ситуации? Сидеть здесь и маяться от собственной бесполезности, когда Драко находится в опасности. Последние годы он был её опорой, надеждой и смыслом жизни. Только благодаря ему она до сих пор не сошла с ума, только ради него до сих пор жила.
За что? Почему на их долю выпало столько страданий, и именно они оказались втянутыми в эту игру? Почему именно их дёргали за ниточки, как марионеток?
Плата за чистую кровь — кровью. Плата за гордость — унижением. Плата за будущее, о котором она мечтала и ради которого отказалось от мечты.
Нарцисса верила, что сын сможет изменить всё. Драко не походил на отца, не походил и на мать. В нём не было слабости Люциуса и покорности Нарциссы, зато была особенная, придуманная им самим система ценностей, где были собственные "хорошо" и "плохо", "правильно" и "неправильно". Им он следовал беспрекословно.
Нарцисса вспомнила тот день, когда приняла главное решение в своей жизни. А ведь все могло быть иначе… Или нет?
С тех пор прошло двадцать лет — семь тысяч долгих дней.
Тогда Нарцисса думала, что так будет правильнее. Ошибалась ли она? Возможно. Но одно знала точно: это был её выбор. Теперь она невольно сравнивала его с выгодной сделкой. У неё было всё — не хватало лишь счастья.
Люциус любил её страстно и безмерно. Эгоистично. Часто повторял, что готов пойти ради неё на всё. Однако Нарцисса знала, что это ложь, и он любит только себя. Он не мог пожертвовать ради неё ничем. Ничем своим. Да, он готов был подставить, убить, предать, пойти по головам. Но она точно знала, что если столкнутся его и её интересы, то Люциус выберет свои, не задумываясь. Он предаст её так же, как предавал других "ради неё". Он готов был защищать её чужими силами, но не смог защитить от самого себя, как щитом прикрываясь словом "люблю", но вкладывая в него своё собственное значение, и часто повторял: "Если ты уйдешь, я погибну, я буду обречен на вечное одиночество и вечную тоску. Но я не держу тебя…", связывая её по рукам и ногам и добавляя чувство жалости в без того горькую и ядовитую смесь их отношений. Он не брезговал этим, не боялся показаться слабым, если того требовали обстоятельства, и был готов на всё ради достижения целей. Не только с ней. Вообще… Именно поэтому Лорд и ценил Люциуса, именно поэтому тот и поднялся так высоко. Потому что не имел принципов, не знал гордости.
Нарцисса не знала, какой была бы её жизнь, прими она другое решение. Что было бы, если бы тогда, на перроне, не отвела взгляд и нашла в себе силы сказать "прости", забыв про гордость и принципы, которые оказались ложью? Возможно, она бы погибла ещё в ту, первую войну, или оказалась бы в Азкабане; а возможно, именно этот выбор стал бы тем камнем, что способен вызвать лавину, и мир сейчас был бы иным.
Нарцисса не знала, она просто стояла у кромки воды и смотрела на горизонт: место, где небо сходится с землей. Тонкая грань между жестоким миром реальности и хрупким, но прекрасным миром иллюзий. Тот рубеж, которого невозможно достигнуть.

***
— Сегодня море цвета лазури! — она рассмеялась и, вбежав в воду, закружилась, устроив вокруг себя фейерверк брызг. — Как я хочу доплыть до горизонта!
— Милая, это невозможно, — отозвался он.
— Не ты ли говорил, что нет ничего невозможного?.. — лукаво улыбнулась Нарцисса.
— А я и не отказываюсь от своих слов…
— Тогда поплыли наперегонки. Сколько хватит сил… Заодно и проверим, кто из нас лучше держится на воде, а то мне уже надоели твои подтрунивания.
— Знаешь, мне как-то не хочется вытаскивать твоё бездыханное тело.
— И не придется. Ты же знаешь, я отлично плаваю!
— Да, камнем вниз.
— Это клевета! Я вот возьму и обижусь… — она демонстративно отвернулась, а потом вдруг обдала его струей воды и снова рассеялась. — Да ты боишься, что я выиграю! Не сможешь смириться с поражением, да?
— Ты сама напросилась! — произнес он и, обрызгав её с ног до головы, сделал первый гребок.
Они плыли долго-долго: до изнеможения и боли в груди. Нарцисса сдалась первая, и весь обратный путь он тащил её на себе. А потом они долго лежали на горячем песке, пытаясь согреться. Тогда она чувствовала себя по-настоящему счастливой.

***
Нарцисса медленно вошла в воду. Губ коснулась легкая улыбка, а воспоминания призрачным ореолом окутали душу. И она поплыла на горизонт. Совсем скоро её отчаянное "Помогите!" растворилось в морском ветре и шуме прибоя, и его никто не услышал.

Неизбежность

 

Глава 10
Неизбежность

Под тленом лавровых венков
Минувших дней
Живет проклятие веков
В душе моей.
Как будто сквозь меня рекой —
Печаль времен,
И вот незримою рукой
Я заклеймен...
(Маркиз)

— Спасибо за чудесно проведенный вечер, — Астория улыбнулась и быстрым движением сняла с головы квиддичный шлем. Светлые волосы рассыпались по плечам, даря ощущение свободы. Она зажмурилась и подставила лицо заходящему солнцу, отчего картинка перед глазами поплыла, как в калейдоскопе. В памяти, словно яркие искры, всплывали образы сегодняшнего дня: холодное утро, скучные уроки, первый луч солнца, скользнувший по парте на Травологии, теплый взгляд Феника в Большом зале, заставляющий кровь бежать быстрее, записка, состоявшая из двух цифр и двух слов, сумасшедшие сборы в тайне ото всех, отговорки, её звонкий смех, разносившийся по территории школы… Нет, это определенно один из самых лучших дней за время всей её учебы.
— Спасибо… — сказала Астория уже почти шепотом. Феник поймал её руку, и их пальцы переплелись. Она заглянула в его глаза и увидела там себя. Неужели она и правда такая красивая, как её отражение в глазах мальчишки с вечно взъерошенными волосами?
— Тебе спасибо, — отмахнулся он. — У меня ещё никогда не было такого интересного урока полетов. Ты просто великолепный учитель!
— О да! Ты даже ничего не сломал, — кивнула Астория, и они дружно рассмеялись.
— Это действительно достижение. Было бы обидно загреметь в больничное крыло через три дня после выписки, — заметил Феник, не сводя глаз со своей спутницы.
— Ну, для этого надо обладать особым талантом… — приглушенно отозвалась та.
— Иногда мне кажется, что он у меня есть, — пожаловался Феник, смущенно улыбнувшись. Астория лишь чуть сильнее сжала его руку:
— Да ладно тебе, всё ведь в порядке, — взглянула на часы, разочарованно вздохнув. День клонился к вечеру, одинокие снежинки медленно опускались на землю и тут же таяли, обращаясь в серебристые капли, а небо горело алым пламенем. Она бы стояла тут вечно, но нужно было идти. Иначе её хватятся, и возникнут проблемы.
Астория попыталась высвободить руку. Он не отпустил. Её губ коснулась улыбка:
— Мне пора. Время летит так быстро…
— Мы сможем встретиться завтра? — спросил Феник, нехотя отпуская её.
— Безусловно. Как минимум в Большом Зале за завтраком, — кокетливо протянула Астория.
— И всё? — разочарованно отозвался Феник.
— Ну, если ты хорошо попросишь… — лукаво улыбнулась Астория.
— Прекрасная мисс Гринграсс, не будете ли вы так любезны провести для меня ещё один урок полетов? — Феник шутливо поклонился.
Она хмыкнула и покачала головой:
— Для начала неплохо… Увидимся завтра. Я и правда очень опаздываю, — мягко произнесла Астория, поджав губы.
Прошло несколько секунд или даже минут, прежде чем она нехотя развернулась и пошла по тропинке, ведущей к Замку. Не сделав и нескольких шагов, резко обернулась, послала Фенику воздушный поцелуй и звонко рассмеялась. Ещё никогда она не чувствовала себя такой радостной и свободной.

***
Астория впорхнула в комнату и, бросив сумку на кровать, распахнула окно, наслаждаясь ворвавшимися в комнату порывами ветра, ударившими в лицо.
— Ты выглядишь счастливой, — Кэтрин, одна из соседок Астории, с улыбкой наблюдала за странным поведением подруги.
— Да! Потому что я счастлива! — засмеялась та, закружившись по комнате.
— Тебе там письмо пришло, — Кэтрин кивнула на прикроватный столик.
— Спасибо, Кэт! Интересно, от кого оно? — Астория взяла конверт, окинула его беглым взглядом и быстро распечатала. — Это от мамы. Наверное, соскучилась по своей дорогой Астре… — по-прежнему широко улыбаясь, она взглянула на подругу и углубилась в чтение.

"Милая Астория!
Как твои дела? Каковы успехи в школе? Надеюсь, тебе есть, чем нас порадовать.
Дорогая, до меня дошли слухи, доставившие беспокойство. Это правда, что вы расстались с Драко? Искренне надеюсь, что нет. В любом случае, я верю, что ты будешь благоразумной, чтобы не разрушить ваши с ним отношения или, если это уже случилось, достаточно мудрой, чтобы восстановить их.
Я знаю, что Драко очень непростой человек, и иногда общение с ним бывает просто невыносимым, особенно для такой ранимой особы, как ты. Но постарайся понять его, особенно учитывая, что случилось в его семье. Он пережил страшную трагедию, не забывай об этом.
У тебя всё получится, ведь ты любишь Драко, я точно знаю. А он любит тебя.
Помни также о том, как важна для дела твоего отца благосклонность их семьи, особенно сейчас.
Надеюсь на твоё понимание.
Люблю. Целую.
Мама"

— Что-то случилось? Ты побледнела… — голос Кэтрин звучал взволнованно.
— Нет-нет… Всё в порядке, — рассеянно начала Астория, засовывая письмо обратно в конверт. — Просто соскучилась по дому, — попыталась улыбнуться фирменной улыбкой, заготовленной специально для таких случаев, но злость и растерянность давали о себе знать, перекашивая лицо. Убрав письмо в ящик стола, Астория поспешно вышла из комнаты. Прислонилась к стене холла, закрыла глаза и задумалась. С одной стороны, расставшись с Драко, она наконец-то обрела свободу, почувствовала себя счастливой. Но с другой, поступать так было безрассудно, глупо и, в конце концов, эгоистично. Мысль о том, что придется с ним говорить: извиняться и объясняться, вызывала дрожь и отвращение. Кроме того, если всё получится, она больше не сможет видеться с Феником.
Астория открыла глаза. Слизеринские подземелья: вычурно богатые гобелены, резные серебряные ручки и ни капли солнечного света. Она вдруг почувствовала себя такой потерянной и одинокой, что страшно захотелось с кем-то поговорить, посоветоваться, просто разделить эти глупые и никчемные проблемы. Сделала несколько шагов и оказалась в общей гостиной. Та была почти пуста: лишь несколько младшекурсников копошились в углу с конспектами и учебниками, а в кресле у камина сидела Пэнси Паркинсон.
— Пэнси, привет! — окликнула её Астория, — Драко у себя?
— Кажется, нет, — лениво ответила та, на миг оторвавшись от чтения.
— Пэнси… Я хотела… — неуверенно начала Астория.
— Что?
— Я хотела посоветоваться с тобой. Как с подругой… — быстро проговорила Астория, опустившись в соседнее кресло.
— Но мы не подруги, — резко оборвала её Пэнси и перевела взгляд на огонь. — Почему бы тебе не поговорить с сестрой?
— Ты знаешь, она учится на Рейвенкло и зачастую даже не здоровается со мной при встрече. И она далеко не лучшая собеседница, — голос Астории зазвенел, и она быстро опустила глаза.
— Я тоже, поверь, — коротко ответила Пэнси, таким тоном, что стало очевидно: этот разговор не будет продолжен.
— Послушай, Паркинсон. Я не знаю, что случилось между тобой и моей сестрой. Я не знаю, почему из лучших подруг вы превратились в злейших врагов. И заметь, я об этом не спрашиваю. Запомни лишь одно — я не Дафна! — медленно произнесла Астория, выделяя каждое слово гневной речи. Голос был тверд, хотя ситуация здорово задела её.
Девушки не заметили, что за время их разговора сюда успели прийти другие студенты, подозрительно глядевшие на них .
— Я смотрю, вы часто меня вспоминаете. Как это мило! — послышался мелодичный протяжный голос со стороны входа. Девушки резко обернулись и увидели красивую блондинку, которая стояла, прислонившись к стене и улыбаясь.
— Дафна… — прошептала Астория, глубоко вздохнув.
Пэнси что-то пробормотала себе под нос и приготовилась встать.
— Я знаю, вы скучали! Пэнси, как хорошо, что ты здесь! С каникул прошло уже больше двух месяцев, а я так и не успела сказать, как тебе идет новая прическа! Ох уж этот выпускной курс… Даже нет времени поболтать с моей маленькой сестренкой и любимой подругой, — проговорила Дафна обманчиво сладким и мягким голосом.
— Я тоже рада тебя видеть, Дафна, но уже собиралась уходить. Этот день был невероятно сложен, — ответила Пэнси безразлично-скучающим голосом. Даже несмотря на улыбку, всё её лицо говорило о том, что она хотела бы сейчас очутиться где угодно, но только не здесь.
— Как жаль! А я думала поболтать за чашечкой кофе… Но ты же не лишишь меня удовольствия обнять тебя и пожелать спокойной ночи? — с этими словами Дафна притянула к себе Пэнси и сжала в объятиях. Со стороны могло показаться, что эти девушки лучшие подруги, что Дафна и правда невероятно скучала, а Пэнси устала и уходила исключительно поэтому. Но по лицам обеих в тот миг, когда они не видели друг друга, можно было понять, что каждая с наслаждением всадит нож в спину другой при первом же удобном случае.
— Сладких снов, дорогая, — протянула Дафна вкрадчивым голосом.
— Спасибо, — процедила Пэнси и поспешно удалилась.
— Как ты оказалась здесь? Это слизеринская гостиная, — Астория удивленно взглянула на сестру, теперь сидевшую напротив неё, и вымученно улыбнулась.
— Чего только ни сделаешь ради любимой сестренки! А некоторые твои сокурсники очень добры ко мне, поэтому достать пароль не составило труда, — с губ Дафны не сходила привычная высокомерная улыбка, которая по незнанию могла сойти за приветливую. Мелодичный голос сестры, в который влюбился не один парень Хогвартса, вызывал у Астории лишь раздражение. — А ты не рада меня видеть?.. — Дафна сделала притворно обиженное лицо, — О… Я могу уйти…
— Это ты рассказала маме о Драко? — резко и холодно спросила Астория, проигнорировав реплику сестры и устав от окружавшего её фарса.
— Милая, мы одна семья. Я должна заботиться о тебе и предостерегать, когда ты совершаешь глупости.
— Значит, ты, — тихо сказала Астория больше себе, чем Дафне. — Я же просила не лезть в мою жизнь! — голос сорвался, в глазах заблестели слезы.
— Тихо, тихо… Давай не будем делать наши личные ссоры достоянием общественности.
— А мою личную жизнь значит можно? — саркастически улыбнулась Астория, но всё же сбавила полтона.
— Есть твоя жизнь, а есть вещи, которые касаются всей нашей семьи. Не стоит забывать об этом.Любого, кто не знал Дафну Гринграсс, удивила бы перемена, произошедшая с ней всего лишь за мгновение. Голос её стал угрожающе-холодным, взгляд непроницаемым, а от улыбки не осталось и следа:
— Не забывай, что мы носим одну фамилию, Астория, а наши родители очень рассчитывают на твой союз с Малфоем. Встречаться с Фениклавом Кинтом было крайне безрассудно с твоей стороны.
— А что не так? — Астория говорила с вызовом. Её взгляд тоже стал холодным, а лицо приняло выражение, достойное настоящей слизеринки. Сейчас, глядя на этих девушек, не схожих внешне ничем, кроме цвета волос, можно было без труда понять, что они сестры. — Он чистокровный, из хорошей семьи… Что не так, Дафна?
— Что не так, милая? — голос Дафны снова стал притворно мягким и вкрадчивым. — Он шут, скоморох, и никогда не впишется в мир, где родилась ты, и где родился он сам, как ни странно. Ты же не хочешь последовать его примеру?
— С каких это пор тебя интересует суть, а не статус и размер банковского счета, любезная сестра? С этим у Фениклава точно всё в порядке. Или Эдуард недавно обанкротился? Странно, что я об этом не слышала, — съязвила Астория.
— Дело не в том, кто он. Обсуждение его персоны даже не заслуживает нашего времени. Хотя, когда состояние Эдуарда перейдет к Фениклаву, я не удивлюсь, если он пожертвует его на защиту сибирских тушканчиков, а сам отправится в пешее путешествие по миру. Но дело не в нём… Дело в том, что из-за него ты можешь потерять Драко. А он — блестящая партия. Пойми ты это, наконец, Астория!
— Мне кажется, я уже не в том возрасте, когда вы можете всё за меня решать, Дафна! — имя сестры Астория буквально выплюнула.
— Безусловно, солнышко, — похоже, Дафна решила применить другую тактику. — Но подумай о Драко… Подумай, как нелегко ему сейчас, и как плохо ты поступила, бросив его в такое тяжелое время. Вспомни, в конце концов, как ещё год назад ты плакала у меня на плече, когда вы в очередной раз поссорились. А потом вы помирились. Он прислал тебе браслет, длинное красивое извиняющее письмо и букет алых роз. Их было ровно тридцать три штуки, ты помнишь? Какой окрыленной ты себя чувствовала! Сказала мне, что любишь его больше всех на свете.
— Точнее, любила.
— О нет, милая, такие чувства не проходят бесследно. Вы поругались, ты злишься. Но, малышка, это пройдет, обещаю. Правда, сейчас, мне кажется, тебе стоит сделать первый шаг самой. Но я не давлю, — Дафна снова улыбнулась, хотя глаза её по-прежнему были холодны. — Знаешь что? — она подмигнула сестре, а лицо приняло такое выражение, словно в её голове созрел гениальный план. — Тебе просто нужно отдохнуть, подумать обо всём. А потом пойдешь и поговоришь с Драко. Ты поняла? — последнюю фразу Дафна произнесла совсем иначе, нежели всю предыдущую приторно-карамельную речь. И этот вопрос не предполагал отрицательного ответа.
Астория слабо кивнула, чувствуя, что глаза наполнились слезами, отчего улыбающееся лицо Дафны начало постепенно расплываться. Она поджала губы, изо всех сил стараясь не расплакаться.
— Вот и умничка! — Дафна слегка обняла сестру, затем убрала с её лица выбившуюся из прически прядь. Эта сцена могла бы показаться трогательной, если бы не была такой наигранно-милой и от этого даже печальной. — Спокойной ночи, красавица. Пусть тебе приснится что-нибудь сказочно-прекрасное, — Дафна подмигнула сестре, по лицу которой читалось, что ни о чём прекрасном этой ночью не будет и речи, и, развернувшись на каблуках, направилась к выходу. Воспользоваться им она не успела, так как в проеме возник Блейз Забини.
— Несравненная Дафна Гринграсс! Похоже, Мерлин благосклонен ко мне сегодня, раз послал такую красавицу пожелать спокойной ночи! — изумленно воскликнул Блейз, очаровательно улыбнувшись.
— Какой же ты подхалим, Забини! — усмехнулась Дафна. — Я всего лишь пришла навестить свою маленькую Астру…
— Может быть, стоит продлить твой визит в каком-нибудь тихом месте? Я думаю, нам есть о чем поговорить, — прошептал Блейз ей на ухо, одной рукой приобняв за талию, а другой преградив проход и отрезав все пути к отступлению.
— И не надейся, Забини, — отмахнулась Дафна, самодовольно улыбнувшись, и, легко отведя его руку, выскользнула в коридор.

***
— Войдите, — голос Малфоя прозвучал резко и даже грубо.
Пальцы Астории сжали холодную ручку двери и словно бы онемели, не желая подчиниться и распахнуть её. Она не приходила сюда больше месяца. Больше месяца не испытывала этого леденящего душу страха.
Астория не помнила, когда познакомилась с Драко. Ей было тринадцать или четырнадцать… И она была влюблена в Эрика. Или Дерека… Нет, кажется, всё-таки в Эрика. Дерек–Эрик был её первой романтической мечтой. Он был на два курса старше, и именно ради него Астория тайком проникла на Рождественский Бал, хотя была всего лишь третьекурсницей.
Потом появился Малфой. Мальчик-мечта, мальчик с картинки. Именно таким она увидела его впервые: красивый, обходительный, взрослый. Ей было четырнадцать. Да, определенно четырнадцать. Ему — пятнадцать. Драко пригласил её танцевать на балу, который устраивал отец. Они вальсировали три композиции подряд, а потом он предложил прогуляться.
Когда Астория узнала, что когда-нибудь Малфой станет её женихом, она была на седьмом небе от счастья. Эрик больше не казался таким умным, интересным и красивым, как раньше.
Однако вскоре всё изменилось. Драко стал чужим и холодным, они виделись всё реже и общались так, как будто это была неприятная обязанность. Ей так хотелось это исправить! Сделать что-нибудь, чтобы вернуть всё на свои места. Но подобные порывы обычно приводили только к слезам и ссорам.
Дафна вспомнила про цветы. Да, после каждой ссоры он присылал ей подарок. Словно считая, что может купить её. Астория и правда покупалась: ставила его цветы в самую красивую вазу и любовалась ими по вечерам; хранила его письма в специальной шкатулке и перечитывала тогда, когда он пропадал так надолго, что она начинала скучать. В итоге знала их строки почти наизусть.
Любила ли Астория Малфоя? Да, любила. Непонятно за что, любила этого невыносимого и эгоистичного мальчишку, который относился к ней, как к красивой кукле.
А потом появился Феник: тот, кто увидел в ней личность. Кто заставил поверить, что она — личность, а не просто красивый цветок, который можно будет выбросить, как только он завянет.
Так почему же сейчас она стояла напротив комнаты Драко Малфоя? Почему собиралась прямо сейчас сказать ему "прости" и вернуться в прежнюю душную жизнь?
— Да! Входите уже! — Астория вздрогнула, поняв, что если помедлит ещё немного, то он выйдет и увидит её в дверях: потерянную, испуганную и погрязшую в воспоминаниях. Ну уж нет! Уж лучше она сама войдет и скажет всё, что собиралась. Покончит с этим. Или начнет заново?..
— Привет. Это я… Можно войти? — она остановилась у входа, переминаясь с ноги на ногу и проклиная себя за то, что пошла на поводу у матери и сестры.
— Астория? — ошарашено спросил Драко. — Не ожидал… Что, Кинт тебя больше не удовлетворяет? — минутное замешательство, вызванное её внезапным появлением, прошло, уступив место типичному скептицизм.
— Да… — неожиданно ответила Астория, вряд ли понимая, что говорит. Быстро исправилась: — То есть, нет! То есть я вообще не об этом, — промямлила она, тщетно пытаясь вспомнить заранее заготовленную речь.
— А ты забавная… Иногда. Ладно, можешь пройти, — он посмотрел так, словно она клоун, пришедший развеять его скуку.
— Драко, я подумала, что это было неправильно и эгоистично с моей стороны бросить тебя в такой ситуации. Я хотела бы извиниться, — продолжила Астория, словно читая по бумажке. Она была настолько занята своими мыслями и речью, что не заметила, как изменилось лицо Драко, когда тот услышал её слова:
— Какой ситуации? — поспешно переспросил он, в голосе чувствовалась тревога.
— Ну… Я знаю, как тяжело тебе было пережить потерю. Вернее, нет. Не знаю… Но мне очень жаль… Правда…
Мерлин, что за чушь она несла! Своими словами делала ему только больнее.
Драко сидел, опустив глаза в пол. Голос Астории звучал, как в тумане, а в памяти начали оживать воспоминания.
— Это всё? — глухо отозвался он.
— Да. Прости меня. Знаю, после всего, что я натворила, наши отношения вряд ли можно вернуть к былому статусу, но, надеюсь, мы можем остаться хотя бы друзьями.
— Хорошо. Если тебе так легче, то мы "хотя бы друзья", — безразлично ответил Малфой, даже не посмотрев на Асторию и желая, чтобы она ушла. Но та всё ещё стояла в дверях. — Ты можешь идти, Гринграсс. Считай, что свой долг ты выполнила, — добавил он раздраженно.
— Какой до..? — начала она, непонимающе глядя на Драко, но тот не дал ей закончить:
— Ты можешь идти, — повторил он тоном, не терпящим возражений.
Как же ей хотелось сейчас взять и снова ударить его по лицу, громко хлопнуть дверью и закричать "Отправляйся в ад!". Но тогда все усилия пойдут прахом. Поэтому Астория молча кивнула и вышла, медленно и бесшумно закрыв за собой дверь.
Долгим пустым взглядом Драко смотрел туда, где она только что стояла. Услужливая память вновь преподносила картины из прошлого, затягивая в липкую паутину воспоминаний. А ведь он уже почти приучил себя блокировать их, но тут появилась она: бывшая невеста, фарфоровая кукла. Девочка, общение с которой приносило легкий оттенок разочарования и сильное раздражение. Она всегда говорила "не то" и делала всё "не так". Приходила не вовремя, никогда не могла найти нужных слов. Отношения с ней были для Драко обузой, поэтому, освободившись от них, он почувствовал себя свободнее, несмотря даже на то, что Астория здорово задела самолюбие, променяв его на паршивца Фениклава Кинта. Малфой до сир пор не мог понять, почему все девушки любят таких: шутов и клоунов. Впрочем, Феник с Асторией составили отличную пару. В любом случае, сам Драко не собирался давать ей ни единого шанса войти в его жизнь. Несмотря на уловки Дафны, давление отца или что-либо ещё. У него и так слишком много проблем.
Малфой вынул из-под кровати коробку с красными колбами и, сунув одну в карман, поспешно вышел из комнаты. Несмотря на то, что было время обеда, а он сегодня даже не завтракал, голода Драко не чувствовал. Идти в Большой зал не хотелось, поэтому Малфой решил прогуляться по замку, пока тот пустовал, и можно было спокойно подумать.
Он не знал, как долго бродил по этажам, считая квадраты на каменном полу, изучая гобелены или виды за окном. Не знал и о том, почему судьба давала передышки, и с каждым днем дела становились хуже.
"Я ненавижу тебя!", "Такие, как ты, недостойны счастья!", "Будь ты проклят, Драко Малфой!"— голоса тех, кому он причинил боль, яркими вспышками разрывали сознание.
Что это: расплата или проклятие?
"Всё будет хорошо…"
Лицо матери, так неожиданно и ярко воскресшее в памяти, заставило его содрогнуться.
Резкая боль в груди была такой сильной, словно в сердце вошел острый нож, в горле возник тугой ком в горле, мешающий свободно дышать. Такие привычные, неизменные симптомы его болезни. Да, это слово было здесь самым подходящим и точным.
Он болен, просто болен. И это пройдет… Ведь болезни всегда проходят. Надо только правильно лечиться, пить лекарство. А что, если лекарство не помогает, а делает только хуже? Тогда надо бороться самостоятельно, пока болезнь не отступит. Ведь болезни всегда уходят, вот только иногда забирают с собой жизнь.
"Только не сейчас…" — промелькнуло в голове, когда Драко вдруг понял, что вокруг слишком много народу, и упасть в обморок здесь - в одном из самых людных коридоров - будет совсем некстати и даже как-то нелепо.
К счастью, никто не обращал на него внимания. Но это пока, а случись что-нибудь, сразу соберется толпа зевак, которым, в сущности, не будет до него никакого дела. Они даже не смогут оказать ему помощь, но зато разнесут слух по всей школе.
Глубоко вздохнув, Малфой прибавил шагу, идя на пределе своих возможностей. Усилия себя оправдали, и коридор был пройден.
Поворот… Лестница… Ещё один поворот… И снова коридор. Черт! Сейчас огромные пространства школы вызывали лишь раздражение. Только бы дойти до слизеринских спален…
Путь, который был проделан уже сотни раз и раньше давался невероятно легко, сейчас казался непреодолимым. Вот почему его угораздило так далеко уйти?..
К счастью, следующий коридор был пуст. Серые холодные стены нависали с двух сторон и, казалось, были готовы вот-вот сомкнуться, поглотив очередную жертву. Подрагивающий свет факелов вызывал необъяснимую тревогу, заставляющую сердце биться немного сильнее обычного: словно какие-то детские, давно ушедшие страхи вдруг воскресли и вновь решили сказать своё веское слово. Драко не мог понять их причины, лишь образ холодного дня из самого сердца лета материализовался в памяти, словно старая колдография, опущенная в проявляющий раствор.

Черный контур на белой коже.
Ты следующий…
Испуганный взгляд синих глаз матери, в которых в один миг погасла надежда, шипение змеи и чужая, словно бы отделенная от него рука.

Малфой снова переживал тот день. День, который так хотелось вырвать из жизни, словно испорченный чернильными кляксами тетрадный листок.
Он снова ощутил, как рука постепенно наливалась свинцом и больше ему не принадлежала. Лишь легкое покалывание на кончиках пальцев напоминало о том, что это обычное онемение: то, что случается, если долго сидеть в одной позе. Да… В последнее время он стал объяснять все происходящие с ним метаморфозы просто: по-маггловски, по-научному. Это давало внутреннюю математическую уверенность в том, что всё наладится, ведь всему есть логичное объяснение, основанное на фактах, очевидных даже для таких недалеких существ, как магглы. А если это понятно им, то ему, волшебнику, уж точно удастся во всём разобраться.
Драко сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как воздушные потоки обожгли горло, но отчаянно бьющаяся в сознании мысль о том, что "нечем дышать" никак не желала уходить. Малфой жадно глотал воздух, но того всё время не хватало.
Подошел к окну, резко распахнул его, чувствуя, как ледяной воздух ударил в лицо, вызывая острую боль, похожую на тысячу одновременных уколов в каждый миллиметр тела. Но всё-таки ветер отрезвил, разогнав тот непроглядный туман, что образовался в голове.
Драко закрыл окно: теперь, кажется, можно было идти. Но едва сделал несколько шагов, как пол под ногами начал качаться будто палуба корабля, попавшего в шторм. Земля словно бы желала сбросить его с себя.
Придерживаясь за стену, Малфой поставил ногу на эту раскачивающуюся поверхность, изо всех сил стараясь удержаться. Передвигался рывками — от подоконника к подоконнику — всё ещё надеясь, что вот-вот откроется второе дыхание.
Совсем скоро будет поворот, а там спасительная ниша, скрытая за гобеленом. Ещё немного…
Но тело больше не желало слушаться, ноги подкашивались, будто по ним ударили с невероятной силой, и Драко медленно осел по стене. Он уже не делал попыток подняться: знал, что это бессмысленно. Дышать становилось труднее, на лбу заблестели капли пота, а по телу струилась холодная дрожь, вызванная отнюдь не температурой воздуха в помещении.
— Мистер Малфой, — услышал Драко мужской голос прямо над головой. Тот звучал пронзительно и до боли громко.
Малфой медленно, с усилием поднял голову и увидел перед собой расплывчатую, как в плохо настроенном бинокле, фигуру Северуса Снейпа.
— Всё нормально, профессор, — произнёс Драко глухо. Последние силы были брошены на то, чтобы голос звучал уверенно.
Профессор нагнулся и подал ему руку:
— Выглядит иначе… Встать можете? — Драко слышал эти слова, как сквозь толстый слой ваты. "Можете… Можете… Можете…" — повторило эхо у него в голове. Попытка подняться потерпела крах, головокружение усилилось.
— Я в порядке, — поспешил оправдаться Малфой. — Я просто шёл в свою комнату, поскользнулся и, кажется, подвернул ногу.
— Не стоит утруждать себя, мистер Малфой. Сейчас ложь получается у вас не очень убедительной.
— Но это правда, профессор!
— Прекрати это, Драко. Я знаю больше, чем ты думаешь.
— Что?.. Откуда?..
Казалось, на удивление уже не хватит сил. На страх — тем более. Оказалось — хватило. Причем, сполна.
— Это не лучшее место для подобных разговоров. И не лучшее время.
— Что вы знаете?! От кого? Скажите, профес… — попытка закричать вызвала новый приступ нестерпимой боли: перегруженные связки отказались работать, поэтому последнее слово так и осталось незаконченным, обратившись в смешанный со свистом хрип.
Звон в ушах стал походить на истошный визг, раздробленный на части. Он наполнил собой все вокруг, осталась одна холодно-трезвая, рациональная мысль: "Лишь бы не потерять сознание". Но мир вокруг вдруг начал закручиваться в воронку и стремительно темнеть.

***
Он открыл глаза и попытался воскресить в памяти произошедшие с ним события.
Осмотрелся: парты, кафедра, приглушенный свет, резкий, бьющий в нос запах — это место было похоже на кабинет Зельеварения. Но как…
— Где я? — задал Малфой бессмысленный и такой предсказуемый вопрос.
— В моем кабинете, — ответ был не менее предсказуем. Как, впрочем, и голос говорившего. Размытые образы в сознании Драко наконец-то сложились в четкую картину произошедшего несколько минут, а может быть, часов назад.
— Что… Зачем вы…? — желание встать привело к очередному приступу тошноты и головокружения. Впрочем, это стало уже вполне привычным .
— Не стоит спешить. Ты, кажется, хотел поговорить, — голос профессора звучал ровно, почти равнодушно.
— Я… Да… — начал Драко, но сорвался и резко вдохнул. — Что вам известно, профессор?
— Всё.
— Но как?.. Я не понимаю…
Вместо ответа Северус Снейп протянул Малфою стакан, наполненный прозрачной жидкостью:
— Вот, выпей. Успокойся.
— Что это? — Драко посмотрел с недоверием. Так, как будто в стакане перекрашенное Зелье. Его Зелье — из колбы.
— Не волнуйся, это просто вода.
— Просто?.. — произнёс слегка прищурившись, по-прежнему подозрительно и в чём-то даже скептично.
— Мне нет смысла травить тебя, Драко. За это меня, по меньшей мере, могут уволить, — Снейп выдавил некое подобие улыбки.
— Ладно, согласен, — Малфой сделал несколько осторожных глотков. А потом допил залпом, за секунду — до дна: — Спасибо.
— Не за что. Довольно неосмотрительно носить с собой это постоянно. Да ещё и в двух экземплярах, — в руках Снейпа Драко увидел колбу. Нет, даже две. Откуда? Откуда вторая?.. Впрочем, это было не столь важно.
— Я… Это… Я могу объяснить, — голос задрожал и сорвался.
— Я знаю, что это, — ответил Снейп как всегда холодно и отстраненно.
— Вы… Вы так и не ответили мне — откуда, — удивление усилилось, дойдя почти до предела. Ему необходимо было узнать правду.
— Может быть, ты всё-таки присядешь? Разговор будет долгим…

***
— Так значит всё это время вы… — по лицу Малфоя сложно было понять, что он чувствовал в этот момент — всё внутри смешалось и перепуталось.
Он не мог даже предположить, что кто-то знал его секрет, а теперь чувствовал злость и раздражение из-за того, что за ним наблюдали, как за подопытным кроликом, что от него, как от маленького ребенка, скрывали страшную правду, заставляя теряться в догадках.
Драко всегда знал, что из западни, в которую он попал, вряд ли возможно найти выход. Нет, Северус Снейп не лишил его надежды, наоборот — попытался вселить её. Но по тому практически осязаемому, свинцовому напряжению, которое слышалось в каждом его слове, можно было понять, что надеяться Драко не на что.
Может быть, если иного исхода нет, более не испытывать судьбу? Ведь так будет проще для всех.
Видимо, эти мысли отразились у него на лице, потому что Снейп тихо произнёс:
— Послушай, Драко… Я знаю, как нелегко бороться с подготовкой и что это практически бессмысленно. Но если уж ты выбрал такой путь, то иди по нему до конца, — Малфой почувствовал на себе долгий, пронзительный взгляд Снейпа, создающий ощущение, что профессор мог видеть его изнутри. Тот приглушенно спросил: — Ты пил Зелье?
Хотелось соврать. Сказать "нет" и создать хотя бы иллюзию того, что он на самом деле такой, каким хотел казаться: способный противостоять обстоятельствам, обладающий недюжинной силой воли, живущий без оглядки. Драко мог бы соврать профессору Снейпу, но обмануть себя не вышло бы в любом случае. И сказать сейчас "нет" означало , подобно страусу, спрятать голову в песок, встать на путь, свернуть с которого будет уже невозможно.
— Да, один раз, — ответил он уверенно и резко, как будто так и надо, как будто в этом нет ничего особенного или предосудительного.
Профессор молчал. Оба понимали: какие бы слова он ни выбрал сейчас, всё равно они не отразят сути. Кабинет казался невероятно душным — хотелось выйти и глотнуть свежего воздуха.
Драко встал и подошел к двери.
— Подожди, — голос Снейпа заставил остановиться. В глазах читался немой вопрос.
— Твои приступы… Они случаются не просто так, — заговорил Снейп. — Они — отражение твоего эмоционального состояния. Если не ошибаюсь, заклятие подготовки действует на нервную систему. Когда ты спокоен, оно никак не проявляется, но стоит тебе испытать хотя бы малейшее эмоциональное потрясение…
Драко не дал ему закончить:
— То есть, если я буду спокоен, как удав, смогу продержаться дольше? — с сарказмом поинтересовался он и попытался улыбнуться. Вышло вымучено, нервно и затравленно.
— Теоретически, да.
— Хм… Это будет легко. Особенно после того, что вы мне рассказали, — теперь уже сарказм слышался вполне отчетливо.
— Просто старайся себя контролировать. И вот, возьми, — Снейп протянул Драко коробку, наполненную множеством одинаковых колб с мутной полупрозрачной жидкостью чайного цвета.
— Это новая разновидность Зелья? Или Анти-зелья? — попытался отшутиться Драко, его глаза были слегка прищурены, а голос сочился скептицизмом.
— Просто успокоительное. Если чувствуешь, что нервы на пределе, выпей пару глотков. Это даст тебе время, чтобы больше не оказываться в ситуациях, подобных сегодняшней.
— Спасибо, профессор, — Драко взял коробку и крепко сжал её в руках.
— Не за что. Пока это единственное, что я могу для тебя сделать. И, если что, ты знаешь, где меня найти.

Слабо кивнув, Драко вышел из кабинета.
То, что произошло сегодня, казалось дурным сном: и этот долгий непростой разговор, и неожиданно открывшаяся перед ним тайна, и даже мысль о том, что теперь он не один. Профессор Снейп мог бы понять. Нет, не так: профессор Снейп понимал его, как никто другой. Вот только… Жалость убивала сильнее одиночества. А мечта о чуде, неожиданном избавлении, которая жила в сердце всё это время, разбилась на сотни осколков. Теперь он точно знал, чем всё закончится. Прочитал это не в "Энциклопедии Тайной Магии", а услышал от человека, которому привык доверять. Это значило, что надеяться не на что.
Если только…
"Что ж, посмотрим, как работает ваше Зелье, профессор," — Драко распечатал коробку находящегося там настоя и мигом осушил один из флаконов. Взглянул на часы: пришло время таких привычных отработок. Пора в кабинет Рун. На очередную встречу с Гермионой Грейнджер.

Всё могло быть иначе

 

Глава 11
Всё могло быть иначе

Знаешь, ты взглядом одним — в тиски
Способен меня заключить.
Мы так непохожи, и мы так близки.
Но легче об этом забыть.

Но только вот ты для меня — чужой,
Пришедший из темноты.
Я в дар от тебя получаю лишь боль
И отзвуки новой мечты.

***
Иногда ей хотелось влюбиться. Так, чтобы захотелось горы свернуть, пойти на край света, чтобы за спиной выросли крылья.
Пусть даже безответно… Неважно. Лишь плакать по вечерам не от глупого и пустого одиночества, которое, словно тень, всё время следовало за ней, а от любви. Это казалось более… правильным. Плакать от любви, как в книжках, а не от того, что влюбиться не в кого.
Гермиона могла с легкостью пересчитать по пальцам тех парней, с которыми сталкивала её судьба, и которые не только прошли по обочине её жизни, но и оставили в ней след. Или остались сами.
Гарри Поттер, Рон Уизли, Виктор Крам… Пожалуй, загадочный Валентин, заставивший во многом по-другому взглянуть на мир и в очередной раз уйти от прежнего идеала. И Драко Малфой.
Нет, если бы Гермиона захотела, у неё бы уже был парень. Его бы звали Рон. А, может быть, Гарри. Или Невилл… А, может, Колин или Дин. Они бы ходили на ужин, держась за руку, гуляли по вечерам и болтали о всякой ерунде. Они бы обменивались бессмысленными, но невероятно милыми записками на уроках, и о них ходила бы уйма слухов.

Ей не пришлось бы раз за разом произносить давно заученную фразу «Нет, не встретила ещё своего единственного» на вопросы о личной жизни. Да и, в конце концов, задумываться о том, что в семнадцать лет она ещё ни разу не целовалась. Наверное, это будет забавно: поцеловаться лет в двадцать. Или в тридцать…
Вот Он, наверное, удивится. Если найдется, конечно. Ведь многих из тех, кто мог бы понять друг друга, жизнь просто не сталкивает, а другие, под влиянием обстоятельств, предрассудков или чужого мнения, не видят в человеке, с котором встречаются чуть ли ни каждый день, «того самого».
Конечно, с возрастом идеалы менялись. И если раньше достаточно было легкой улыбки, джентльменского жеста наподобие поднятой сумки или открытой перед ней двери, чтобы влюбиться… дня на три, то теперь она гордо заявила, что любви не существует, что чувства — блажь, а все люди — эгоисты. И ведь даже приучила себя действительно так думать. Вот только поверить пока не смогла.
Раньше Гермиона часто мечтала. Выбирала себе объект и мечтала. Несколько дней, о нем одном.
Причем чем меньше она с этим человеком встречалась, чем меньше общалась в реальности, тем легче было мечтать. Так он был как чистый лист бумаги — рисуй что хочешь…
В своих мечтах она пережила столько романтических историй, сколько Парвати с Лавандой и не снилось. Конечно, она никому об этом не рассказывала, потому что подобные мысли как-то не сочетались с созданным ею образом: независимой, серьезной и зацикленной на учебе.
Да и мечты эти не приводили ни к чему, кроме разочарования, ведь созданный ею образ почти всегда не совпадал с реальным. В итоге он оказывался совсем не таким, каким виделся ей в мечтах. Если учитывать, какие высокие требования Гермиона предъявляла к себе и к другим, то сломать её иллюзии было несложно.
А поиски продолжались. Так, за семь лет, проведенных в школе, её идеал эволюционировал от Златопуста Локанса до… симпатичного парня с богатым внутренним миром, шармом и загадкой, которую необходимо разгадать.
Иногда терпение сдавало. Хотелось рыдать в голос и кричать, но вместо этого она рисовала. На некоторое время одиночество отпускало: до новой мечты и нового разочарования. Но даже тогда она говорила: «Это и к лучшему. Зато на учебу больше времени останется» и продолжала жить.

***
Гермиона подошла к кабинету Рун, окинула дверь долгим взглядом и подошла к подоконнику напротив. Возникло ощущение дежавю, как будто она вернулась на месяц назад — в тот самый день, когда стояла здесь, пытаясь найти в себе силы распахнуть дверь и увидеть человека, от которого можно ожидать чего угодно.
Ощущение непонятной тревоги охватило вновь, и заходить внутрь расхотелось окончательно. Конечно, она уже успела привыкнуть к их безмолвным встречам с Малфоем, и тот уже не казался неуравновешенным психом, вновь став обыкновенным слизеринцем, одним своим видом способным отравить целый день жизни.
Они не здоровались и не прощались, да и вообще не разговаривали друг с другом. Это существенно облегчало жизнь: не было необходимости фехтовать словами, отражая нападения или атакуя; не надо было думать над тем, как получше поставить его на место, голос не задрожал и не сорвался, а предательский комок не застрял в горле.
Однако, всего лишь находясь в его обществе, Гермиона постоянно была в напряжении, словно ожидая нападения, и поэтому держала щит наготове. Она устала от этого настолько, что каждая встреча была сродни испытанию. Можно было бы больше не приходить, ведь, в сущности, у неё уже была почти вся информация про Книгу Судеб, а искать что-то новое стоило точно не здесь.
Но сбежать сейчас означало бы проявить слабость и малодушие. Так ей казалось, поэтому каждый день Гермиона приходила в кабинет Рун, словно желая сказать: «Я не боюсь тебя, Драко Малфой!»

***
Сегодня она пришла позже обычного, а значит Малфой уже наверняка там. Входить не хотелось катастрофически, поэтому Гермиона делала всё, чтобы оттянуть этот момент. Она походила по коридору, вспоминая про себя текст какой-то песни, потом уставилась в окно, распустила волосы и стала заплетать их в косу, порылась в сумке, толком не зная, что там ищет, снова походила по коридору.
«Всё, хватит!» — резко одернула себя Гермиона, когда завершила, наверное, десятый круг «стена-окно-стена». Решительным шагом подошла к двери. «Раз, два, три… Вдох-выдох…» — отсчитала она про себя, провела рукой по волосам, убрав с лица непослушные пряди, поправила сережки, одернула юбку. «Раз, два… Детский сад!» — Её пальцы уже почти коснулись ручки двери, когда она услышала чей-то смешок у себя за спиной. Гермиона была так погружена в свои мысли, что выход из них оказался довольно болезненным. Она резко вздрогнула и даже чуть не закричала, мигом потеряв контроль над ситуацией. Резко обернувшись, встретилась с пристальным взглядом Драко Малфоя. На его губах играла такая привычная и такая ненавистная издевательская усмешка, что захотелось стереть её раз и навсегда. Но в голове была такая пустота, что стало жутко. Словно мозг прочистили частичным «Обливейт», выметя оттуда все более-менее здравые мысли.
— О, Грейнджер, не знал, что ты так долго и старательно прихорашиваешься перед встречей со мной, — лениво протянул Малфой, пожирая её взглядом, отчего Гермионе захотелось провалиться под землю. «Вот что он подумал… Что за бред!..Надо что-то ответить…».
— М-малфой… Нет… Я… — Гермиона вспыхнула и опустила глаза. Глупость и нелепость данной ситуации не давали мыслить здраво. Казалось бы, что такого случилось? Ну застукал её Малфой стоящей с карманным зеркальцем перед дверью кабинета, где должен был быть он. Ну, подумает черти что… Нет! Если он это подумает!.. Почему-то подобная версия казалась просто ужасной. Щеки запылали ещё сильнее. Но ведь это неправда! Она не имела в виду ничего такого, но просто тянула время. Зачем, спрашивается? Ведь знала же, знала, что подобное поведение никогда не приводит к хорошему. И вот пожалуйста! Получите, распишитесь. Стоит перед дверью под пристальным взглядом слизеринца, который теперь думает о ней невесть что. Ну и пусть думает, с другой-то стороны! Ей какое дело? Ничего особенного ведь не случилось… А все остальное — уже его фантазии. Или её?..
Малфой, между тем, повернул злополучную ручку и резко распахнул дверь, пропуская вперед ошарашенную Гермиону.
— Прошу, — он усмехнулся и сделал приглашающий жест. Глаза опасно сияли. Гермиона сделала несколько шагов и, казалось, растерялась настолько, что слабо понимала происходящее. — А я-то думаю: зачем ты приходишь сюда каждый день? Оказывается, всё так банально! Могла бы просто сказать, что ни дня без меня прожить не можешь… — непринужденно продолжил Малфой, снисходительно улыбаясь.
— Малфой! Что за бред ты несешь?! Я прихожу сюда заниматься! — выпалила Гермиона, теперь уже по-настоящему разозлившись. Сердце в её груди заколотилось ещё сильнее, а в слизеринца захотелось швырнуть Авадой. Ну вот что ему стоило сказать какую-нибудь более привычную гадость? Ну, сказал бы, например, что её волосам ни одна расческа не поможет… К этому она уже привыкла. А тут! Почему подобные намеки раздражали гораздо сильнее обычных оскорблений?..
— Конечно-конечно, солнышко… Из всех кабинетов Хогвартса для своих занятий ты выбрала именно этот. Хочешь, проведу тебе урок? Ну, например, идеальных свиданий… — Малфой, казалось, упивался её беспомощностью, вызванной его словами и действиями. И нёс полную чушь! Такую чушь, которую, казалось, не сможет придумать ни один человек, находящийся в здравом уме. Нет, он определенно болен на голову. Причем давно уже достиг последней стадии. И это, кажется, заразно… Или как иначе объяснить её собственное поведение?
Ленивым жестом Драко отодвинул её стул, приглашая Гермиону садиться.
— Какое свидание?! Ты — озабоченный слизеринский псих! — нервно выкрикнула она, но все же опустилась на стул, так как поняла, что просто не в силах больше держаться на ногах.
— Хм… Ну я мог бы поспорить, кто из нас более озабоченный, — последнее слово Малфой буквально просмаковал, наслаждаясь тем, как меняется лицо Гермионы, становясь из просто красного практически пунцовым.
— Что?! Ты ударился головой?! Или по жизни бредишь? — та буквально задохнулась от негодования.
— Тихо, тихо… Не нервничай ты так. Это вредно для… — начал было Малфой, обманчиво приторным и успокаивающим тоном, но Гермиона не дала ему закончить:
— Прекрати, Малфой! Замолчи! — она оборвала его резким и чуть истеричным голосом. Начатая им фраза явно не предвещала ничего хорошего.
— Ладно. Молчу-молчу… Успокойся, — он усмехнулся и, положив руку ей на плечо, усадил обратно на стул. Сам сел напротив.
Она судорожно вздохнула и принялась вынимать книги из сумки. Но те застряли внутри и никак не желали вытаскиваться. Это буквально выводило из себя и без того взволнованную Гермиону. Она резко дернула за учебник по Трасфигурации, и сумка, не выдержав такого напора, с грохотом упала. Вещи, находящиеся в ней, не преминули рассыпаться по полу.
— Черт… — пробубнила себе под нос Гермиона, глаза наполнились слезами. «Нет-нет-нет… Только не сейчас! Только не здесь… Вот приду к себе и наплачусь в волю» — уговаривала она себя, начав собирать книги. Малфой встал и принялся ей помогать.
— Хватит! — отрезала она, выхватив у него из рук свое блестящее карманное зеркальце: подарок Рона ещё из тех далеких времен, когда между ними могло быть что-то большее, чем дружба. — Я справлюсь сама.
— Ну что ты… Я, как джентльмен, не могу бросить девушку в беде, — улыбнулся Малфой той неприятной улыбкой, которая могла бы показаться приветливой, если бы не преследовала цель ещё сильнее задеть Гермиону и не имела того подтекста, который так сильно раздражал её; если бы не принадлежала Драко Малфою.
— Да что ты? — Гермиона истерично хмыкнула. — Раньше, видимо, твои джентльменские качества находились в глубокой коме.
— Да нет, Грейнджер… Просто раньше я не воспринимал тебя как девушку, — ответил Малфой таким тоном, как будто объясняет ей что-то совершенно очевидное, а она почему-то не понимает. Это было обидно и даже оскорбительно. «А как тогда, спрашивается? Как парня что ли? Или вообще как недочеловека?.. Впрочем, он говорил в другом смысле…»
— А как тогда…? — она не заметила, что сказала это вслух. Вздрогнула, прикусила язык, но было уже поздно.
Гермиона подняла глаза в ожидании ответа. Почему-то сейчас это казалось важным. Важным? С каких пор ей важно, как её воспринимает Малфой? С каких пор ей вообще есть дело до Малфоя?..
— Ну… Как непреложное дополнение к Поттеру, что ли… — ответил тот, усмехнувшись. Подал ей последний учебник и помог поднять сумку. Она машинально приняла это, не сильно вдумываясь в то, что делает. Иначе бы уже давно ударила его по руке.
Его слова сильно задели её и ввели в состояние легкого ступора. Неужели и правда создается такое ощущение? Неужели все относятся к ней только как к неприметной подружке Мальчика-который-выжил? Неужели она сама ничего собой не представляет?
«А теперь?.. А теперь — нет?» — захотелось спросить Гермионе. Но эти слова, слава богам, не смогли сорваться с языка, так и оставшись где-то на уровне подсознания. Вместо этого она раздраженно воскликнула:
— Не смей приплетать сюда Гарри!
Понимала, что это было не в тему, и она снова выставила себя круглой дурой… Но фраза, по крайней мере, отвлекла Малфоя, который до этого внимательно смотрел ей в глаза и наверняка видел все сомнения и надежды, что отражались в них.
— Да-да, Поттер — это святое, — холодно ответил Малфой. — Ладно, не буду больше трогать нашего Золотого Мальчика. Да и тебя тоже… Устал я от тебя что-то. Скучная ты… — медленно и лениво проговорил он. А потом добавил: — Можешь продолжать заниматься.
— Спасибо, что разрешил, Малфой, — выплюнула Гермиона и уткнулась в учебник. Закинула ногу на ногу, насупилась. Было обидно… До боли обидно: так сильно, что в глазах снова защипало.
«Какая же ты скучная, Гермиона! Одно слово — зануда» — прозвенел в памяти голос Рона. Тогда они, кажется, в очередной раз поссорились. Она убедила себя не обращать внимания на подобные пассажи. «Это только его мнение. Только Рона. И не факт, что оно вообще имеет отношение к реальности» — повторила она раз десять и, в конце концов, поверила в это.
Драко Малфой и Рон Уизли сказали ей практически одинаковые слова. Не смешно ли? Было бы смешно, если бы теперь ей не пришлось признать, что это больше не «субъективное мнение» и что, скорее всего, она и правда оставляет такое впечатление: скучной зануды.
Впрочем, Малфой сказал это просто так, чтобы задеть её. Но много ли это меняет?
Драко сел на прежде место, отхлебнул огневиски. Воцарилось молчание. Однако длилось оно всего лишь несколько минут.
— Хочешь? — неожиданно спросил он, видимо устав от тишины. Или просто так, ради шутки. Протянул ей бутылку.
— Я?! Нет, конечно! — она поморщилась, словно он нанес ей величайшее оскорбление. Хотя напиться до беспамятства Гермиона бы сейчас не отказалась. Напиться и забыться… Но воображение тут же нарисовало красочную картину: Гермиона Грейнджер сидит и распивает огневиски с Драко Малфоем. Они смеются, несут всякую чушь…
От подобной перспективы стало тошно. К тому же, Гермиона совершенно не знала, как алкоголь подействует на её организм, так как раньше пила только несколько глотков шампанского на Новый Год. А ещё постоянно поражалась, какая это мерзкая гадость и как можно получать от неё удовольствие.
— Как хочешь… — глухо и безразлично отозвался Малфой, притянул второй стул и водрузил на него ноги. Теперь он восседал, как на троне, продолжая внимательно следить за каждым действием Гермионы. Чувствовать его взгляд было невыносимо. Она ощущала напряжение почти физически и совершенно не могла ни отвлечься, ни сосредоточиться. Она раздумывала над каждым своим движением по нескольку секунд, боясь сделать что-то такое, что вызовет новую порцию насмешек. Правда её старания имели ровно противоположный эффект, потому что руки не желали слушаться, любая поза, какую бы она ни выбрала, казалась невероятно неудобной, а мысли путались и убегали, как стремительно заматывающийся клубок, свободную нить которого просто невозможно поймать. Его изучающе-оценивающий взгляд сковал её по рукам и ногам. Она не поднимала глаз от книги, которую якобы читала, практически замерла и почему-то начала думать о себе и о нём в третьем лице, как будто писала роман о Гермионе Грейнджер и… Драко Малфое. «Он смотрел на неё своим пристальным взглядом, и она чувствовала себя загнанной в ловушку. Он видел её растерянность и упивался ею, но её лицо, не выражавшее сейчас никаких чувств, вдруг показалось ему удивительно красивым. Темные глаза под полуприкрытыми ресницами… Стоп! Стоп! Стоп! Причем тут «удивительно красивое лицо»?! Кажется, я начинаю медленно, но верно сходить с ума. Вот что он так смотрит? Он же только что назвал меня скучной! А теперь смотрит… И смотрит… И смотрит… И как я должна понимать этот взгляд?»
— Малфой, ты, кажется, приходишь сюда на отработки. Вот и работай! — пробубнила она несколько тише, чем рассчитывала. Правда он все равно услышал, оторвался от созерцания её персоны, лениво кивнул и насмешливо произнес:
— Ещё успею. Мне просто нравится наблюдать, как ты пытаешься придать себе безучастный вид. Так забавно: за пять минут ты умудрилась три раза прикусить губу, пять раз зажмуриться и два раза мечтательно улыбнуться. О чем ты думала, а, Грейнджер?
— Слушай, Малфой, я тебе не картина, чтобы меня так рассматривать! — грубо ответила Гермиона, проигнорировав его последний вопрос. Но он глубоко запечатлелся в памяти, и она вспомнила. Вспомнила, о чем думала, и щеки снова стали пунцовыми. Вдруг отчетливо поняла, что если сейчас же не закончит с этим фарсом и цирком, то всё придет к очень неприятному финалу. Это было как озарение или предчувствие. Ей вдруг стало всё равно, что он подумает, скажет или сделает в следующий момент; поступит ли она сама малодушно, поведет ли себя как тряпка. Ей просто надо было уйти.
Гермиона судорожно принялась засовывать книги в сумку, но, предприняв несколько неудачных попыток, просто схватила их в охапку и направилась к выходу. Но путь ей преградил Малфой:
— Чего же ты, Грейнджер? Решила бросить меня одного? — наигранно ласково спросил он, попытавшись сделать расстроенное лицо. Но насмешка и чувство собственного превосходства читались в каждом слове, каждом жесте.
Гермиона вдруг внутренне взвыла.
Зачем он остановил её? Что ему стоило дать ей спокойно уйти? Ведь так всем бы было легче.
— Пожалуйста, дай мне пройти… — тихо сказала она и шагнула в сторону.
— Не-а, — коротко ответил он, наслаждаясь её растерянностью.
— Малфой… Что тебе стоит? Ты же ненавидишь меня, ты же десять минут назад назвал меня скучной! Ты же…! — голос зазвенел и сорвался. Гермиона даже не злилась, лишь медленно впадала в состояние истерии и уже почти не понимала, что происходит. Чувствовала, что ещё немного, и не сможет остановиться: начнет плакать, задыхаться. И говорить… говорить… говорить… Говорить ровно всё что думает, без фильтрации и тормозов. Иногда у неё случалось подобное: когда стресс достигал наивысшей точки, чаша терпения переполнялась, и сдерживаться становилось невозможно.
Сейчас это было бы слишком. От мысли о том, что такое могло случиться, стало страшно. Здесь, в закрытом кабинете, со своим бывшем врагом: человеком, от которого можно ожидать чего угодно.
— Ого… А тебя ведь это задело, не так ли? Это моё «скучная»? — прошептал он с такой странной, завораживающей интонацией, что Гермиона невольно замерла. — Да у тебя дрожат руки… — он взял её ладонь и положил на свою. Её пальцы непроизвольно дрожали, а ещё они практически совершенно онемели и были холодны, как лед. — Хм… А ведь ты всегда теряешь контроль в моем присутствии. Неужели я настолько вскружил тебе голову? — он выпустил её руку, сделал шаг вперед и подошел к ней практически вплотную. В нос Гермионе ударил запах его одеколона, отчего голова действительно слегка закружилась. Его горячее дыхание обожгло шею, а по спине побежали мурашки. «Что… Что, черт возьми, происходит?! Он издевается, смеется надо мной?.. Или… или…»
— Чего ты добиваешься, Малфой? — на одном дыхании спросила она чужим, незнакомым голосом. Хотела поднять глаза и посмотреть на него, но сейчас это казалось равносильным смерти. Голова кружилась так, что хватило бы нескольких секунд в таком состоянии, чтобы потерять сознание. Но пока она стояла, держась рукой за спинку ближайшего стула и мечтая лишь о том, чтобы всё это закончилось. Не знала, чего именно боится: его ли, с этим странным, недвусмысленным поведением, этой непредсказуемостью и неуравновешенностью, своих ли ощущений или всей ситуации в целом.
— Я? Ничего, — Гермиона услышала негромкий голос с нотками холодного сарказма, который подействовал на неё как ушат холодной воды. «Ничего?! Как ничего?! Это все для него — ничего?!» — пронеслось у неё в голове. Она резко подняла глаза и наконец-то встретилась с насмешливым взглядом серых глаз, в которых плясали опасные искры.
— Ничего?! — резко, слегка с надрывом спросила Гермиона. — Тогда зачем все это?! Каждый раз, когда я прихожу сюда, я нахожусь как на вулкане и даже не могу предположить, что ты выкинешь в следующий момент!
— Но так ведь интереснее, не правда ли? — прошептал он, смакуя каждое слово, снова улыбнулся своей странной улыбкой и медленно провел тыльной стороной ладони по её щеке.
Гермиона вздрогнула, как от удара током, и несколько секунд, не отрываясь, смотрела на него в упор чуть затуманенным взглядом. А потом вдруг очнулась и словно бы взглянула на происходящее со стороны. Мысль о том, что данная ситуация выглядит совсем недвусмысленно и в чем-то даже… пошло, привела её в чувство, и девушка отпрянула от Малфоя с выражением панического ужаса на лице, как будто он вдруг превратился в мерзкого Соплохвоста. Впрочем, он и так был недалек от этого.
— Хватит, Малфой! Прекрати это, пожалуйста… — Это было похоже на смесь угрозы и мольбы.
— Что прекратить? — он смотрел на неё так, словно и правда совершенно не понимал, о чем она говорила.
— Вот это! Это… — быстро начала Гермиона, остро ощутив, как сильно ей не хватает воздуха. — Все эти взгляды, намеки! — Голос снова сорвался, в висках стучала кровь, щеки пылали, а глаза снова наполнились слезами.
— Вот уж не знаю, что ты там напридумывала себе, Грейнджер, но я уж точно не имел в виду ничего такого. Меня просто забавляет, когда ты злишься, — равнодушно ответил Малфой, расставляя все точки над i. А потом вдруг рассмеялся: холодно, с надрывом, почти отчаянно. Жестоко.
— Что?.. — она посмотрела на него долгим тяжелым взглядом, словно пытаясь вникнуть в смысл услышанных слов. А потом её лицо неожиданно приняло холодное и отчужденное выражение. Вся растерянность, вызванная его странным поведением, рассеялась в воздухе, как краски растворяются в прозрачной воде, и оставила после себя лишь стыд за такую очевидную слабость и раздражение из-за того, что жизнь снова поставила её в нелепую ситуацию. — Тебя забавляет, когда я злюсь? Спасибо, что сказал, Малфой. Больше я не доставлю тебе такого удовольствия, — холодно отрезала Гермиона и, даже не удостоив Драко взглядом, опустилась на стул. Румянец спал, а резь в глазах теперь не была столь явной. Внутренняя дрожь почти улеглась, уступив место горьковатому осадку с привкусом разочарования. Она не знала, как смогла так быстро успокоиться и превратиться из взволнованной вечно краснеющей девушки в Снежную королеву. Но вдруг стало настолько безразлично, что подумает о ней Малфой, что сделает в следующий момент. Она смотрела в книгу и по-прежнему не видела, что там написано, потому что сейчас в очередной раз убедилась, как это больно — получить пощечину собственному тщеславию. Конечно, тогда Гермиона не могла всерьез думать о том, что Малфой считает её «удивительно красивой». Просто ей нравилось представлять, что это так: она была бы не против нравиться ему. Подобные предположения льстили самолюбию.
А теперь иллюзия лопнула, как мыльный пузырь, оставив после себя лишь горечь разочарования и жгучего стыда за прошлое поведение; за то, что такие мысли вообще могли появиться в голове.
Сейчас её как будто подменили. Гермиона смотрела на себя ту, прежнюю, словно со стороны. Она могла бы засмеяться так же, как это сделал Малфой минуту назад, если бы мысль о том, что сама оказалась посмешищем, не засела в голове очень прочно, заставляя прикусывать губу и, закрыв глаза, медленно считая до десяти, чтобы хоть как-то отвлечься. Почему-то вариант того, что можно просто взять и уйти отсюда, решив тем самым все проблемы, напрочь испарился из головы.

***
Драко взял швабру и неохотно принялся убирать класс.
Сегодняшние отработки оказались весьма интересными. Уж точно лучше тех молчаливых часов, что они с Грейнджер проводили здесь последний месяц.
За то время, что он переписывался с ней от имени Валентина; за то время, что они виделись здесь, он успел неплохо узнать её. Вдруг неожиданно понял, что не отказался бы иметь такого друга, как Грейнджер, и сожалел, что они оказались по разные стороны баррикад, а обстоятельства сковали их по рукам и ногам.
За последние месяцы Малфой сломал много стереотипов, научился почти не лгать себе. Вспомнил, как начал писать первое письмо Гермионе, мучительно подбирал слова, подавляя отвращение и проклиная себя и весь мир за то, что вынужден будет общаться с грязнокровкой.
А сейчас вдруг понял, что успел привыкнуть к её письмам, что читал их почти с удовольствием. Ему нравилось читать свои мысли, написанные её почерком, нравилось с ней спорить, знать, что она злится, когда получает его приторно-возвышенные ответы; знать, что она чувствует себя непонятой и одинокой, но всё равно доверяет ему. Именно ему, а не Поттеру или Уизли.
Малфой гордился этим странным, типичным, созданным им самим образом Тина, и тем, что смог так легко войти в жизнь Гермионы, при этом оставшись в тени. Конечно, пока он не добился поставленной цели, и до сих пор не знал, сможет ли сделать это выбранным способом. Иногда казалось, что уже нет; что правильнее всего будет взять, обманом вытащить её за территорию школы и, наложив Империо, легко и просто узнать всё что нужно. Но он не делал этого, сам не зная, почему. Просто что-то подсказывало ему, что всё получится. Вот только переписка зашла слишком далеко.
Ждать писем от грязнокровки — ещё полгода назад подобная мысль показалась бы ему дикой и невозможной, а сейчас это была суровая реальность. Он не хотел заканчивать эту переписку, и именно поэтому ждал: тянул время, оправдывая себя тем, что ещё не пришла пора для «крайних методов», и всего можно добиться таким способом. Но то были лишь оправдания.
А ещё Драко ревновал Гермиону к Тину. Это была странная, извращенная форма ревности к несуществующему человеку и, в сущности, к самому себе. Ведь Тин — это сам Драко. Ведь это он пишет ей письма, старательно выводя буквы на белом пергаменте, ведь это ему она присылает ответы. Вот только… Он — не Валентин. Более того, в последнем собраны те качества, которые ему, Драко, глубоко противны и ненавистны. А она… Девушка, которая похожа на него настоящего, так легко приняла Валентина, дав связку ключей от всех замков своего сердца.
В этом было что-то неправильное, нелогичное и лицемерное.
Сегодня Гермиона впервые за долгое время сломалась, не выдержала — он снова смог пробить её щит. Драко всегда умел провоцировать так, что она «теряла контроль», и пил её злость, словно сладкий сироп через цветную соломинку; словно Зелье, что помогало чувствовать себя живым.
Так было раньше, а сегодня он почувствовал лишь раздражение, что с ним она такая… Такая же обыкновенная, как миллионы других девчонок, что краснеют от одного взгляда. Такая глупо-потерянная, холодно-неприступная. Такая ненастоящая.
Малфой смотрел на неё и думал, за что же судьба столкнула его с девчонкой, которую он должен ненавидеть, мог бы полюбить, но никогда не полюбит.
Говорил все эти слова, наполняя их призрачными намеками, лишь ради того, чтобы потом сказать «ничего» и увидеть растерянность в её глазах; чтобы в них появились боль и отчаяние. И у него получилось. Так предсказуемо, что даже скучно.
Раз за разом делал ей больно, упиваясь этим. Таковой была его месть за то, что она появилась в его жизни, перевернула её, но так и осталась стоять на пороге. За то, что он сам не может пустить её дальше.
Оторвавшись от своих мыслей, Малфой поднял глаза и увидел, что пальцы Гермионы сжимали письмо, написанное его почерком..
Она углубилась в чтение и улыбнулась — искренне и мило. Так, как Астория улыбается Кинту, так, как никогда не сможет улыбнуться он.
Поморщившись, как от зубной боли, Драко встал и направился к ней.

***
Гермиона не знала, сколько прошло времени после последней сказанной Малфоем фразы, сколько времени она читала учебник и думала о том, почему в её жизни всё так глупо и неправильно.
Она устала от вечной борьбы с собой, от этой глупой и бессмысленной вражды, которою уже даже враждой не назовешь.
Она хотела научиться доверять не только листам бумаги и верить не только в неоспоримое; быть обычной девчонкой, смотрящей на мир сквозь розовые очки, а не видящей все его изъяны.
Взгляд упал на последнее письмо Тина, которое было вложено в тетрадь по Нумерологии, так как пришло, как обычно, совершенно не вовремя. Захотелось отвлечься, поэтому Гермиона вынула его и начала перечитывать.
Валентин… Странный, забавный мальчишка, проповедующий вечные ценности и призывающий говорить только правду. Раньше она не думала, что такие существуют, а сейчас просто впустила его в свою жизнь, но, по-хорошему говоря, она просто использовала его как лекарство от одиночества. Он был героем дешевого дамского романа, а она уже давно бросила читать такие книжки. Тем не менее, она исправно писала ему и даже была откровенна. В рамках своей паранойи: никакой личной информации, никаких фактов, ничего такого, что могло бы обернуться против неё.
— Что, Грейнджер, письмо от тайного поклонника? — голос Малфоя, раздавшийся прямо у неё над ухом, испугал Гермиону. Она вздрогнула и выронила письмо. Но в этот раз собралась быстро, и уже через секунду смотрела на Драко колючим, неморгающим взглядом.
— А что если так? — сказала она с вызовом.
— Хм… Смешно. И кто же он, твой принц?
— Тебе не всё ли равно?
— Просто любопытно.
— Ладно, удовлетворю твоё любопытство: он — полная твоя противоположность, — отчеканила Гермиона, окинув Малфоя презрительным взглядом. И каково же было её удивление, когда он вдруг засмеялся так, будто она очень удачно пошутила: не зло и жестоко, а совершенно искренне. Такая реакция обескуражила и испугала.
— Ты чего? — осторожно спросила Гермиона, смотря на него как на человека, находящегося слегка не в себе. Или даже не слегка…
— Я… Ничего… Просто… — начал было Драко, срывающимся от смеха голосом, а потом вдруг резко стал серьезным. Через мгновение по его лицу невозможно было догадаться, что этот человек смеялся так искренне и безудержно всего лишь секунду назад.
— Ничего, Грейнджер, — грубо отрезал Драко и быстро отвернулся. Гермиона нервно теребила в руках письмо, тщетно пытаясь понять смысл разыгравшейся перед ней сцены. Она чувствовала себя так, словно попала в чужой сон, не подчиняющийся никакой логике. Захотелось проснуться. Тряхнула головой, надеясь, что всё это сейчас закончится, и она окажется в своей комнате. Рядом будет сидеть Живоглот, а Парвати с Лавандой щебетать в углу. Она выпьет воды и попытается вспомнить, что за бред снился ей в этот раз, но не пройдет и десяти минут, как забудет всё то, что ещё недавно казалось таким настоящим и пугающим: эту комнату, неадекватного Малфоя и его необъяснимое веселье; ту неприятную сцену, что произошла здесь меньше часа назад.
Но она не проснулась, лишь содрогнулась, как будто в комнату ворвался поток холодного воздуха, и встретилась взглядом с Драко Малфоем. Он саркастически усмехнулся и, не дав Гермионе даже опомниться, вырвал письмо у неё из рук.
— И что же пишет твой благоверный? — насмешливо начал он, пробегая взглядом письмо Валентина. — Так-так-так… «Моя драгоценная Гермиона! Каждый день, когда я прихожу с занятий, я смотрю на стол, и моё сердце замирает в ожидании письма от те...»
— Отдай! — её сердце забилось в отчаянии. Она вскочила и попыталась выхватить письмо из рук Драко. Но это было непросто, потому что он был выше и сильнее, а сейчас держал письмо над головой, наслаждаясь той игрой, которую вёл.
Она ненавидела это состояние: беспомощность, отчаяние. Казалось бы, не случилось ничего особенного. Ну взял Малфой письмо, ну прочитает, ну посмеется. Что с того?.. Как будто он никогда раньше не смеялся над ней.
Но это было унизительно: чувствовать себя бессильной, слабой, потерявшей контроль над ситуацией. Смотреть в серые холодные глаза и понимать, что Малфой снова взял верх, а Гермиона позволила обращаться с собой так. Можно сотню раз сказать себе, какая она сильная и независимая, как хорошо умеет себя контролировать и прекрасно справляется со своими страхами; можно написать об этом Тину, повторять по вечерам перед зеркалом, убедить всех знакомых. Но пока есть вот такие моменты, она точно не сможет поверить в это сама.
Завтра спишет на случайность, обстоятельства или настроение. Убедит себя в том, что это последний раз, когда она наотмашь не ударила его по щеке, не нашла нужных слов, которые смогли бы пробить его стальной щит. Хотя, один раз она уже смогла вывести его из себя, — тогда было только хуже.
Гермиона почувствовала, что в глазах неприятно защипало, по спине пробежал холодок, а ухмылка Малфоя показалась предвестницей конца света.
Она кинулась к нему, услышав свое приглушенное и отчаянное «Отдай!», увидела его губы, искривленные в злорадной усмешке и глаза, в которых не было ни тени веселья. Отстраненно отметила, что они не смеялись вместе с ним, что в них была та самая обреченность, которую она увидела в самую первую их встречу: в тот далекий вечер в конце сентября.
Гермиона не подумала о том, что разумнее всего было бы отойти, скрестить руки на груди, придать лицу безучастный вид и дать ему дочитать письмо и посмеяться, окинув тем самым жалостливо-снисходительным взглядом, каким он так часто смотрел на неё. Оставить его один на один с этим весельем, которое бы тут же потухло, не получив очередной порции её отчаяния. Она могла бы поступить достойно, выйти из ситуации победительницей.
И он бы вернул письмо не сказав ни слова: спасовал, если бы Гермиона оказалась сильнее. Но она снова допустила промах, позволила чувствам взять верх над логикой, а действиям — опередить разум.
Гермиона встала на цыпочки и, держась одной рукой за его плечо, попыталась дотянуться до письма. Сердце стучало в груди как бешеное, и она начала задыхаться. А потом сознание яркой вспышкой поразила мысль, которая стала последним толчком в холодную пропасть: Гермиона поняла, что они стоят так близко, как она не стояла ещё ни с одним парнем, что, в своем стремлении удержаться на ногах, практически обняла его.
Их взгляды встретились лишь на миг: в её глазах отразился ужас, в его — злое веселье. Веселье, смешанное с обреченностью. Гермиона плохо помнила, что именно случилось потом, потому что страх, дойдя до точки абсолютного максимума, на какое-то время полностью отключил разум. Наверное, именно это спасло её от полного помешательства.

Драко Малфой рывком прижал Гермиону к себе, его пальцы, до того удерживающие письмо, крепко сжали её запястье. Пергамент, ставший причиной этого безумия, теперь выпущенный в свободный полет, медленно опустился на пол, но она не видела этого, потому что он вдруг поцеловал её. Требовательно, настойчиво, проникая языком в полураскрытый рот.
Случилось то, чего она так долго ждала и чего страшно боялась. Однако никогда не думала, что это будет так: что человеком, который первый раз в жизни поцелует её в губы, будет Драко Малфой.
Если бы у Гермионы было время, чтобы полностью понять случившееся, то она бы попыталась оттолкнуть его, начать вырываться. Но мозг, находящийся в изнуренном и перегруженном состоянии, оказался не в силах понять всю нелепость, весь ужас сложившейся ситуации. Организм включил своеобразную защиту: ту тормозную реакцию, что срабатывает во время сильнейшего стресса. И Гермиона Грейнджер полностью оказалась во власти ощущений.
Она сама не поняла, как это случилось, но её губы ответили на поцелуй; не помнила, когда именно Малфой отпустил руку, не знала, почему обняла его за шею; не могла осознать и тот факт, что он крепко держал её за талию. Гермиона не думала о том, что это абсурдно и неправильно и, самое главное, о том, что будет потом. Весь мир вдруг сузился до размеров этого кабинета, до её чувств и ощущений, до его губ, рук, языка.
Ей не хотелось, чтобы это заканчивалось. Потому что самым краем сознания Гермиона понимала, что тогда придется смотреть в его безжалостные глаза, что-то говорить или делать. Наконец придется осознать…
Гермиона на не смогла бы ответить, сколько времени с ее отчаянного выкрика «Отдай!», и до того момента, когда Малфой резко, почти стремительно отстранился, и она увидела его жестокие, чуть затуманенные глаза, в которых не было сожаления, растерянности и даже такой привычной обреченности. Но лишь насмешка.
Казалось — вечность; хотелось — вечность. Если бы Гермиона могла нажать кнопку «Стоп», как на том старом видеомагнитофоне, что стоял у неё дома, и остановить время, то она бы это сделала. Не потому что поцелуй вызвал у неё сладостную истому, не потому что в руках Малфоя она таяла, как свечка. Её ощущения были слишком сложны, чтобы объяснить их такими вычурно-красивыми и ничего не значащими фразами. Нет… Всего лишь потому что тогда бы не пришлось ненавидеть и яростно презирать себя за то, что она совершила, чему позволила свершиться и за то, что ей это понравилось. Ведь если бы ей предложили вернуть всёк началу, нажать не на «Стоп», а на «Перемотать назад», она бы ответила «нет».
Но время не остановилось, и он отстранился: оттолкнул её грубо и стремительно. Гермиона пошатнулась и почувствовала, что мир плывет перед глазами. Отчаянно не хватало воздуха, она почти задыхалась, кровь стучала в висках. И вдруг пришло осознание, ударив по сознанию также, как по глазам, уже успевшим привыкнуть к темноте, ударяет яркий, ослепительный свет.
И все вдруг встало на свои места: Гермиона увидела злополучное письмо в нескольких сантиметрах от носка её правой туфли, свою сумку и книги, разбросанные по парте; отметила, что за окном стемнело, на небе появились первые звезды; что пол этого кабинета, оказывается, сделан из дерева, на котором вырезаны какие-то причудливые узоры, окно открыто, а ветер сдул и разметал по полу целую стопку бумаг с учительской кафедры.
Она ощутила легкое жжение на своих губах и ноющую боль в запястье, а потом подняла глаза и увидела Драко Малфоя. Зрачки его серых глаз были чуть расширены, взгляд расфокусирован, волосы взъерошены.
Всё тело Гермионы сотрясла мелкая дрожь, как будто её окатили струей холодной воды. Она отчаянно пытаясь решить, что же делать дальше.
Заплакать? Убежать? Ударить его? Или броситься на шею?
Гермиона просто не знала. Она могла решить сложнейшие нумерологические задачи, поименно перечислить всех участников финальной битвы Первой магической войны, с легкостью прочесть любые рунические надписи и приготовить самое сложное зелье, но совершенно не знала, как поступить в такой простой и одновременно сложной ситуации и выбраться из ловушки, в которую сама себя загнала.
Ей бы убежать, закричать, заплакать или сказать хоть слово… Сделать хоть что-нибудь. Но Гермиона просто стояла и смотрела на него глазами, полными отчаяния и надежды: как на палача, в чьих силах навсегда решить её судьбу.
Время вновь нарушило свой привычный ход, и снова секунда стала казаться вечностью. Весь мир вновь слился в одну точку: его серые глаза. Она не могла понять, что именно видела в них: холод ли, усмешку, теплоту?
— Знаешь, Грейнджер, можешь считать, что я оказал тебе услугу: от своего воображаемого дружка ты точного этого не дождешься, — холодно проговорил Малфой чуть охрипшим голосом, который разрезал тишину и, как хлыст, ударил по воспаленным нервам Гермионы. Смысл сказанных слов подействовал на неё, как гром, что застает человека одного посреди бескрайнего поля. Отблеск тепла, который, возможно, был в глазах Малфоя, мигом растаял.
— Что?.. — спросила она надломленным, полным отчаяния голосом. Лезвие гильотины опустилось, а она все ещё жива.
Именно в этот миг Гермиона вдруг четко поняла, что надеяться больше не на что. До этого на самом краю сознания теплилась сумасшедшая мысль о том, что случится чудо, которое вытолкнет её из этого замкнутого круга и поможет принять верное решение. Лишит выбора. Да, ей отчаянно хотелось, чтобы вмешались обстоятельства, которые оставят возможность только одного хода: чтобы не стоять тут со стеклянным взглядом, словно бы впав в глубокую кому, и думать о том, что же ей предпринять. Гермиона сама не знала, как должно было выглядеть это чудо, ведь если бы Малфой сказал, что влюблен в неё без памяти, проблем бы меньше не стало. Она бы точно так же стояла тут и отчаянно пыталась сообразить, что ей с этим делать.
А так всё было почти как обычно: Малфой говорил гадости, а Гермиона пыталась найти слова, чтобы поставить его на место. Ничего нового; разве что, никогда раньше он не набрасывался на неё с поцелуями.
Гермиона перечитала множество любовных романов и не раз представляла себе момент первого поцелуя, но даже в самых больных и изощренных фантазиях, не могла предположить, что это произойдет так. Это было даже обидно: впервые поцеловаться ни с любимым в лучах заката, а с Драко Малфоем в кабинете Рун, притом насильно. Насильно ли?..
Об этом Гермиона задумываться не стала, потому что вдруг поняла, что стоять здесь и смотреть на него затравленным взглядом — худшее, что она могла предпринять. Ведь это всё равно не будет длиться вечно, а каждая лишняя секунда всё сильнее углубляла её унижение.
«Что там писали в книгах о таких случаях? Убегает в слезах… Нет, это мне не подходит. Наверное, стоит ударить его по лицу. Да, дать пощечину… Черт! А вдруг я не рассчитаю силы? Или вообще промахнусь? Вот ужас-то будет!» — судорожно размышляла Гермиона, чувствуя себя настолько беспомощно, что, казалось, неспособна была не то что ударить кого-то, но просто поднять руку. Она вспоминала всех героинь прочитанных ею книг, их встречи с друзьями и врагами, все неприятные ситуации, в которые они попадали. «Она наотмашь ударила его по лицу, вложив в пощечину всю ярость, что он заставил её испытать». Кажется, там пишут примерно так… А потом она кричала ему что-нибудь наподобие «Пошел к черту!» или «Будь ты проклят!» и, гордо вскинув голову, удалялась.
Сейчас, как же! Ей бы найти силы поднять руку, а о «гордо вскинутой голове» и речи быть не могло. Не в этой жизни. Как все эти героини умудряются оставаться хладнокровными, решительными, уверенными в себе в подобные моменты? Как они находят верное решение и, самое главное, быстро и красиво приводят его в исполнение?
Сказки всё это… Красивые выдумки, не имеющие никакого отношения к реальности. И людей таких, как эти «главные героини» тоже не существует. Или это только она такая? Не умеющая быстро сконцентрироваться, неуверенная в себе и беспомощная.
Наверное, будь на её месте Дафна Гринграсс, Парвати, Лаванда или хотя бы Джинни, на лице Малфоя уже красовался бы след от удара, а изящные и точно подобранные слова уже достигли бы своей цели; были бы слышны стук каблуков по каменному полу коридора и громкий звук хлопнувшей двери.
Но она не Дафна Гринграсс и даже не Джинни. Она — Гермиона Грейнджер, которая стояла и смотрела на Драко Малфоя, не в силах ничего предпринять.
Ей казалось, прошел уже час: и всё это время они с Малфоем сверлили друг друга глазами. В один прекрасный момент Гермиона поняла, что стоять так дальше просто нельзя. Тогда она даже нашла в себе силы замахнуться, и ударила Малфоя по лицу: сильно, по-настоящему, но его рука вновь сомкнулась вокруг её запястья и сжала так, что кончики пальцев побелели.
— Попытка не засчитана, Грейнджер, — сказал Малфой холодно-насмешливым тоном и, отпустив её руку, быстро вышел из кабинета. Гермиона осталась стоять, молча смотря ему вслед, даже не в силах крикнуть «Будь ты проклят, Драко Малфой!»; не в силах заплакать или просто сделать шаг.

***
Драко Малфой прислонился к стене и, подумав, вынул из кармана новый пузырек Успокоительного.

На круги своя

 

Глава 12
На круги своя

Он вновь рассмеется, она же — заплачет,
А нити соткутся в Судьбы полотно.
На миг он поверит в слепое «иначе»,
Забыв, что за них уже всё решено.

Так сложно забыть, но не хочется помнить.
И рад он поверить в её пустоту.
Любить? Ненавидеть? Простить или наполнить
Вмиг ядом, ушедшую в вечность мечту?

Иль просто разбить на осколки надежду,
Последние нити навек разорвать
И тихо сказать, что теперь все, как прежде.
Теперь уже нечего даже терять…

Игре конец, жизнь вновь легка,
И можно молча ставить точку.
Но только вот его рука
Сорвется на последней строчке…

Секунды улетали в вечность, большие настенные часы ровно тикали, отбивая мерный ритм. А она стояла и смотрела на закрывшуюся дверь, чувствуя, как постепенно размываются воспоминания, становясь приглушенными и уже не такими болезненными. Даже запястье теперь ныло как-то по-другому: не так резко, как раньше, а пульсирующе-отстраненно и настолько привычно, что разум уже отключился от этого, перестав фокусироваться на боли и сделав её почти незаметной.
Гермиона стояла, как застывшая статуя, несколько секунд, минут или часов, просто смотря на дверь и стараясь забыть о том, что произошло. Потом подошла к окну и долго вглядывалась в темное небо. Вдруг подумала, что сейчас, наверное, самое лучшее время заплакать. Разрыдаться от жалости к себе и от ненависти к нему.
Но слез не было, хотя ещё недавно они готовы были хлынуть из глаз, и всё вокруг буквально расплывалось из-за этого. Но тогда было нельзя, и приходилось сдерживаться. А сейчас ей больше не хотелось плакать. Ни капли. Она вдруг подумала, что снова впала в странную кому с открытыми глазами, и чувства теперь продирались сквозь густой туман безразличия ко всему вокруг.
Губы… Они по-прежнему горели. Ей хотелось сохранить это ощущение, не забыть его. Осторожно подняла руку, почувствовала прикосновение своих холодных пальцев, вздрогнула и закрыла глаза.
Дурманящий, нестерпимо-сладкий вкус. Его губы… Они были такие… Такие… Впрочем, это лишь огневиски. Обжигающе–терпкое огневиски, которое он пил, до того как прикоснулся к ней, до того как подарил ей этот вкус. Вкус, который она не хотела терять.
Гермиона сидела и не могла понять ничего. Она с трудом бы вспомнила свое имя, а утро сегодняшнего дня, казалось, было в другой жизни. Что-то навсегда изменилось в ней. В далеком вчера осталось беззаботное детство, сожженые мосты к былым мечтам, в пепел обратилась надежда на красивую сказку, ведь принцем оказался Драко Малфой, а принцесса сидела одна и больше не верила в чудеса.

***
Свежий и чуть сладковатый успокоительный чай подействовал отрезвляюще, перебивая вкус её губ и языка. Терять необъяснимое, головокружительное чувство, оставшееся после поцелуя с ней, было немного обидно, но сердце билось слишком яростно, и Драко не мог рисковать.
Впрочем, это было не то давящее и тяжелое ощущение, которое так часто преследовало его в последнее время и могло бы стать предвестником приступа. Нет… Оно было лёгким и невесомым и заставляло его чувствовать себя иначе. Мир почему-то раскачивался из стороны в сторону, а руки и вовсе дрожали. Ну вот с какой стати? Нервы стали совсем ни к черту! Как будто впервые поцеловался, ей богу…
А когда, к слову, было впервые? И с кем? Он не мог вспомнить, как ни старался. Вроде как курсе на четвертом. Или даже на третьем. С какой-то хаффлпафкой в чулане со швабрами. Или старшекурсницей со Слизерина после матча по квиддичу…
Хотя… Так ли это важно?
Надо признать, ему понравилось целовать Грейнджер и чувствовать свою власть над ней. Был момент, когда девчонка была полностью подчинена ему, и один его жест или взгляд могли решить все. Был момент, когда она зависела от него так, как ещё, наверное, никто и никогда. И это опьяняло сильнее огневиски, кроваво–красного Зелья Подготовки, ощущения полета и свободы. Сильнее всего.
Он помнил её взгляд, когда она кинулась за письмом. Взгляд, в котором отразился смертельный страх перед тем, что происходило и могло произойти.
Наверное, именно он толкнул Драко на этот странный, безрассудный поступок. Наверное, именно страх на дне темных глаз и заставил его притянуть её к себе, прикоснуться губами к мягким губам, поцеловать так, как она ещё ни разу ни с кем не целовалась. Зачем?..
Он и сам толком не знал.
Шутка… Это была только шутка. Чтобы посмотреть на её реакцию. В стремлении достать письмо, она приблизилась к нему настолько, что он чувствовал её дыхание, Грейнджер так сильно испугалась сложившейся ситуации, что ему стало любопытно: что будет с ней, если зайти дальше, если зайти так далеко, как она даже не могла себе представить.
В отличии от неё, Драко мог мыслить здраво и с удовлетворением отметил, что она обняла его за шею и страстно откликнулась на поцелуй. Он отметил и то, как расширились её зрачки, каким затуманенным и расфокусированым стал взгляд.
Малфой точно знал, что стал у Гермионы первым. Эта мысль вызывала самодовольную улыбку. Казалось бы, какая разница? Но знать, что никто до него не прикасался к её мягким губам, что никто не ласкал её язык, заставляя зрачки расширяться не только от удивления. Никто. Ни Поттер, ни Уизли. Только он, Драко Малфой. Последний человек, которому она бы позволила это сделать, но который сделал это первым.
Драко не пытался проанализировать, в чем причина, он лишь с наслаждением облизнул губы, вспоминая её вкус и то, как её рот раскрылся, впуская его язык, как помутился взгляд, и пальчики коснулись его спины, обжигая даже через рубашку. По телу в тот момент прошел разряд электрического тока, и впервые за долгое время Малфой смог испытать хоть какие-то эмоции, кроме разочарования и отвращения.
Драко остановился лишь тогда, когда понял, что не хватает воздуха. Отстранился и окончательно осознал, как далеко зашла эта странная игра. А потом увидел этот взгляд: затравленный и испуганный. Что-то кольнуло его сердце и испугало его, заставило почувствовать себя беспомощным и даже, возможно, виноватым. Тогда он возненавидел это «что-то».
А Грейнджер беспомощно ждала его следующего шага. В тот миг Драко понял, как много для неё значил этот поцелуй. И вдруг страшно захотелось доказать ей… или себе… что для него он не значил ничего.
Память вновь выбросила на поверхность её полные боли глаза. Малфой отчаянно затряс головой, отгоняя видение. Но оно не желало отпускать… Наверное, этот взгляд будет преследовать его по ночам. Впрочем, поделом ей. Не будет больше питать иллюзий на его счет. И ему не следует. Вот только… Это мерзкое, сосущее чувство вины никак не желало уходить. Мысль о том, что она, наверное, плакала, когда он здесь с удовольствием вспоминал об их поцелуе, не давала Драко… всецело насладиться моментом.
Гермиона не из тех, кто относился к поцелуям легко, кому без разницы «когда» и «с кем». И этот его, в сущности, безрассудный поступок, совершенный лишь ради шутки, стал для неё событием жизни. Драко понимал это и на какой-то миг даже почувствовал ответственность за свои действия. Но только лишь на миг…
Наверное, ему стоило позволить ей ударить себя по лицу. Это стало бы тем лекарством, что способно исцелить втоптанное в грязь самолюбие, и Грейнджер не чувствовала бы себя ничтожной и раздавленной. А так… Он практически сломал её, растоптал веру в сказку и мечту и сделал ещё больше похожей на себя. Заставил обжечься, укрепив в тех убеждениях, которые она проповедовала, но которыми ещё не жила. Что ж, теперь её слова о жестокости этого мира не будут просто словами.

***
Ворвавшийся в окно ветер потушил несколько свечей, погрузив комнату в полумрак. За окном уже совсем стемнело, и сидеть здесь, занимаясь самобичеванием, было глупо и бессмысленно, поэтому Гермиона наспех собрала вещи и направилась к выходу.
Путь в гриффиндорскую гостиную оказался таким долгим, каким не был ещё никогда. Она шла, как во сне, снова и снова прокручивая в голове тот случай и каждый раз вздрагивая, как от ударов электрическим током. Закрывала глаза, вздыхала, трясла головой, тщетно пытаясь отогнать видения.
Мечтала о красивой любви, считала себя особенной. И что в итоге? Её первый поцелуй был с замыванием рук и безо всякой романтики. Её первый поцелуй был с Драко Малфоем, который сделал это ради шутки, унизил и втоптал в грязь. А она снова не смогла за себя постоять. И что самое мерзкое, ей понравился этот чертов первый поцелуй! Данная мысль приводила в ужас, заставляя кровь в жилах бежать быстрее. Чертов Малфой! Как же она его ненавидела.
Раньше, услышав историю, подобную той, что случилась сегодня с ней, Гермиона бы возмущенно всплеснула руками и гордо заявила «А я бы на её месте…». Придумать, что было бы на этом «её» месте не составило бы труда. Она бы ответила: «Ты ещё пожалеешь, Малфой!», залепила ему звонкую пощечину, развернулась на каблуках и, даже не бросив на него взгляда, удалилась с высоко поднятой головой. Она бы… Она бы… Чего бы только ни сделала! На этом странном «её» месте. А на своём стояла и не могла вымолвить ни слова.
Почему-то в мыслях уверенной быть куда легче, чем наяву: в них никогда не путаешь слова, не краснеешь в самый неподходящий момент и вообще не попадаешь в нелепые ситуации.
Она шла и снова думала о себе в третьем лице, как будто писала роман. В последнее время это стало входить в привычку. А ведь исток — всё то же ощущение собственной значимости исключительности; неугасаемая вера в себя и собственные силы, которых нет.
Мы ставим себя гораздо выше других, хотим, чтобы все разделяли наше мнение и страшно злимся, когда этого не происходит. Вот только всё время забываем, что для остальных мы — те самые «другие» , которые никогда не бывают лучшими.
Почему она решила, что особенная и достойна счастья гораздо больше, чем кто-либо другой?
Гермиона зажмурилась, тихо и почти наигранно всхлипнула и всё-таки заставила себя заплакать. Несколько пустых, вымученных слезинок скатились по щекам, но не принесли облегчения.
Вдруг страшно захотелось кому-нибудь пожаловаться: наплевать на гордость и вывернуть душу наизнанку, рассказав о случившемся и услышав в ответ… Не так уж важно что. Просто что-нибудь хорошее: то, что заставило бы вновь поверить в себя.
Она даже представила, как подбегает к Гарри, обнимает его и начинает говорить. В голове уже появились обрывки тех фраз, что она скажет, а потом и вся история разговора. Она словно пережила его заранее, со всеми возможными вопросами и ответами; всеми улыбками, слезами и вздохами.
А потом Гермиона тихо произнесла пароль от гриффиндорской гостиной, вошла и замерла в дверях. Вдруг поняла, что не сможет рассказать ничего: все те слова, что ещё мгновение назад толкались в голове, желая вырваться наружу, вдруг испарились, оставив лишь пустоту и странную неловкость. Ей стало стыдно, что она хотела рассказать Гарри о таком личном, что у неё вообще возникла идея жаловаться. Проблема, что казалась такой глобальной, почти вселенской, вдруг сузилась до размеров еле заметной точки. И стало неловко ещё и из-за того, что она плакала из-за такой глупости.
— Привет! — Её голос, прозвучавший слишком громко и резко, как неожиданно лопнувшая струна, заставил всех обернуться. Гарри, Рон и Джинни, до того сидевшие у камина и разговаривавшие, теперь в упор смотрели на мнущуюся в дверях Гермиону. Повисла неловкая пауза.
Первым её нарушил Гарри:
— Гермиона! Наконец-то! Я уже собирался идти тебя искать…
— Да, что-то ты совсем запропастилась. Где была-то? — подхватила Джинни.
— Я… Да так… Занималась, — откликнулась Гермиона, мысленно поблагодарив судьбу за то, что искать её Гарри всё-таки не собрался. Попыталась улыбнуться как можно лучезарнее, хотя неприятная резь в глазах не думала никуда уходить.
— Смотри не перезанимайся. Вот глаза уже красные, — заботливо сказала Джинни.
— Да, и правда красные. Ты не плакала часом? — предположил Рон.
— Нет! Что вы! Конечно, нет! С чего бы мне?.. Это я просто… не высыпаюсь, — принялась оправдываться Гермиона, проклиная себя за те две выжитые слезинки.
— Я и говорю: бросай свои книги! А то и ночами уже читаешь… Скоро в привидение превратишься, — принялся отчитывать её Рон практически с наслаждением.
— Ты что решил сыграть роль моих родителей? Получается не очень, прямо скажу. А занудствовать, вообще-то, моя прерогатива, — усмехнулась Гермиона, поймав себя на том, что начала испытывать раздражение от этого разговора. Но ссориться с друзьями сейчас хотелось меньше всего.
— Конечно! И ты с этим мастерски справляешься! — весело сказал Рон, а Гермиона прикусила губу.
«Устал я от тебя что-то. Скучная ты…» — прозвучал в голове голос Малфоя. Гермиона вздрогнула и опустила глаза. Неужели эта фраза так сильно задела её?..
— Ну спасибо! Стараюсь! — буркнула она почти обиженно.
— Как быстро пролетел первый семестр. Уже Рождество скоро! — сказал Гарри, желая разрядить обстановку и увести разговор в иное русло.
— А ещё Бал и каникулы, — подхватила Джинни, радостно улыбаясь.
— Ты уже платье купила? — обратилась к ней Гермиона, воспользовавшись возможностью уйти от неприятной темы, и вдруг подумала, что уже два года они имеют возможность просто сидеть вот так и болтать о такой ерунде, как Балы, платья, каникулы, уроки, делая вид, что войны и Волдемота просто нет, что они самые обычные школьники с самыми заурядными проблемами. Уже два года они не строят никаких планов, не разгадывают загадок, не попадают в передряги. Они ни разу не говорили об этом, словно негласно решив дать друг другу возможность забыть. Хотя бы на время забыть, что их спокойствие — иллюзорно, что война уже дышит в спину и что привычный мир может рухнуть в любой момент.
Пока жизнь дала им передышку: несколько нормальных, обыкновенных дней. Почему бы этим не воспользоваться? Почему бы не провести их так, как проводят будни самые обычные подростки, а не те, кому предстоит спасать весь волшебный мир?
«А Малфой… Как проходит сейчас его жизнь?» — вдруг подумала Гермиона, страшно испугавшись своего внезапного интереса, который казался противоестественным, и она изо всех сил пыталась прогнать подобные мысли из головы. Но они никак не желали уходить, а образ слизеринца стоял перед глазами, не давая забыть.

***
Гермиона сидела с друзьями долго и почти сумела отвлечься, забыть о своих сегодняшних проблемах. Кабинет, освещенный тусклым светом свечей, Драко Малфой, вкус его губ, его руки на её талии, ухмылка, жестокие, колкие слова, захлопнувшаяся дверь и щемящее одиночество — теперь всё это казалось дурным сном, приснившимся даже не ей.
Но вечером, придя в свою комнату, Гермиона вновь почувствовала тоску. Воспоминания вернулись, став почти материальными. И жалость к себе, их вечная спутница, прибыла тоже. Невысказанная, невыплаканная обида смешалась с разочарованием и таким привычным вечерним одиночеством, образовав горький коктейль.
Рука Гермионы потянулась к пергаменту. Сейчас она не могла не писать… Сначала думала сотворить что-нибудь в стиле дневниковой записи: запечатлеть чувства, тем самым охладив их, вылив из души на бумагу. Но писать, рассказывая кому-то свою историю, ожидая потом ответа, гораздо легче, чем писать в пустоту, в стол.
Поэтому вскоре письмо, написанное Гермионой практически в истерике, отправилось к своему адресату. Но жизнь, которая обладает своим, особенным чувством юмора и очень любит поиграть с людьми, распорядилась так, что им стал Драко Малфой.

***
Он сидел и вертел в руках волшебную палочку. Это было то состояние, когда не можешь найти ни удобную позу, ни нужные мысли, когда что-то неизвестное и очень неприятное мешает сосредоточиться, когда просто необходимо что-то сделать, но в голове полный вакуум. Когда сидишь и смотришь в одну точку, находясь вне себя от бездействия, но бездействуешь. И всё неплохо, но в то же время просто ужасно.
Драко думал, чем бы заняться, уже добрый час. А может, два. Но вариантов было столько, что выбор не представлялся возможным. В итоге он сидел и вертел в руках свою волшебную палочку.
Вдруг вздрогнул, схватил пергамент и стал писать ей. Сам не понимал, что и зачем: просто писал, потому что не мог не писать. Это было как наваждение, это было как озарение. В итоге получилось письмо, которое могло бы изменить многое — другое письмо: единственное правильное из всех…

«Гермиона… Это письмо я хочу начать без приветствий и подписей. И без банального вопроса «Как дела?». Я просто хочу написать то, что думаю. Один раз в жизни не подбирать фразы, а писать всё, что придет в голову. Наверное, получится запутано и непонятно. Ну и черт с ним!
Я очень рад нашему случайному и странному знакомству, что во многом изменило мою жизнь. И тому, что ты говоришь мне правду, хотя я этого не заслуживаю. Смешно, но я рад даже тому, что этого не заслуживаю. А ещё... что в этих письмах ты можешь быть настоящей. Ведь здесь ты настоящая?..
Знаю, тебе сейчас плохо. Не спрашивай — откуда. Просто знаю. Как и то, что это непременно пройдет.
Скажи, есть люди, которых ты ненавидишь? У меня — есть.
У меня есть люди, которых я ненавижу за то, что не могу понять. А есть те, кого ненавижу за то, что понимаю слишком хорошо. А ещё бывает, хочешь ненавидеть — а не получается. И ненавидишь уже за это. Больше — себя, правда.
Глупо, да? Безусловно…
Зачем я всё это пишу? Хотелось бы знать. Хотелось бы понять, что нашло на меня сегодня. И зачем я совершаю глупости одну за другой, да ещё и наслаждаюсь этим.
Данное письмо — ещё одна такая глупость.
Ты не понимаешь ничего сейчас, верно? Однажды я расскажу тебе всё, и ты поймешь. Но это потом, когда будет можно. А пока — нельзя.
Поэтому не пытайся разобраться в потоке моих мыслей, а просто возьми пергамент и ответь мне на вопросы, что я не стал задавать: Как твои дела? Как уроки? Как проект про Книгу Судеб?
Просто напиши правду. Непонятную, запутанную. Такую же, как я писал сегодня.
Я не хотел подписываться, но всё же…
Твой,
Я.»

— Эй, Малфой! Чего ты там, поэму пишешь? — Блейз Забини, словно выросший из-под земли, порядком испугал Драко. Тот вздрогнул и выронил письмо.
— Да так… — рассеянно ответил Драко, оторванный от своих мыслей и теперь находящейся где-то между ними и реальностью.
— Нового Гамлета решил настрочить?
— Ну, нет! Мне и в жизни трагедий хватает. Это письмо просто…
— О… И кому же? — глаза Блейза загорелись интересом. Но Драко предпочел проигнорировать данный вопрос, окинув друга тем взглядом, который заставляет понять, что допрос лучше не продолжать.
— Тоже что ли написать… — протянул Блейз задумчиво. — Я украду у тебя один пергамент?
— Кради на здоровье.
— Вот спасибо!
— Пожалуйста. Сам-то кому писать будешь?
— Амелии.
— Передавай привет. Как она там?
— Ничего. Пишет, что скучает. И я её понимаю, у нас в поместье сейчас невесело, — сказал Блейз, опуская кончик пера в чернильницу.
— Да? Что-то случилось? — Драко поднял голову и посмотрел на друга почти с участием.
— Нет, не то чтобы…Всё как обычно, — коротко ответил тот, не давая этому разговору шанса продолжиться. Его рука чуть дрогнула, и большая черная клякса растеклась по пергаменту.
Но Драко Малфой этого уже не заметил, потому что машинально кивнув в ответ на реплику Забини, переключил свое внимание на письмо. Он хотел было отправить его и даже потянулся за конвертом, как вдруг в гостиную влетела школьная сова. В лапах её был конверт, подписанный уже знакомым почерком Гермионы Грейнджер.
Он разорвал его стремительно, с искренним нетерпением и буквально впился глазами в ровные (или не очень… Сегодня её рука явно дрожала) строки. Лицо его, до того взволнованно-радостное, быстро поменяло выражение…

«Дорогой Валентин!
Моя жизнь… Я не могу понять, что с ней творится. Я запуталась и не знаю, что мне делать.
Хочу плакать, но не могу даже этого.
Не знаю, стоит ли мне рассказывать это тебе, но уже всё равно. Наплевать! Правда… Мне уже на все наплевать. Кажется, я почти в истерике. Снова...
Сегодня, когда я читала твоё последнее письмо, со мной в кабинете был один человек. Мой бывший враг, а теперь пародия на врага. Раньше я ненавидела его, а теперь он просто вызывает у меня раздражение и постоянно отравляет мою жизнь. Я уже научилась нормально реагировать на его колкости, но сегодня он снова смог вывести меня из себя. А я не смогла найти нужных слов и поставить его на место. Вела себя как полная дура! Ненавижу себя за это! Ненавижу его… Просто за всё ненавижу!
Это такое мерзкое ощущение — чувствовать беспомощность перед человеком, которой не стоит даже твоего внимания, который, по сути своей, жалок и ничтожен.
А потом… Боже мой! Он поцеловал меня в губы. Зачем?.. Почему я пишу это тебе? Это неправильно. Но я не могу… Мне так плохо! Я мечтала о любви, о сказке и романтике, а получила поцелуй с этим… этим… Мерлин! Я опять заплакала.
Мне страшно. Я запуталась в себе настолько, что, наверное, уже никогда не смогу разобраться. Я запуталась в своих чувствах, ощущениях, эмоциях.
Что мне делать?..
Ах, как же всё-таки здорово, что ты есть в моей жизни!
Я разучилась доверять людям, везде подозреваю подвох. Мне не с кем поговорить, поделиться проблемами и переживаниями.
Ты не думай, у меня есть друзья, и я верю им. Мы дружим с первого курса, и именно они помогли мне освоиться в новом мире. Правда, один из них, хоть и родился в семье волшебников, всё детство прожил в мире магглов. А вот второй — настоящий чистокровный, знающий о магии с детства. Но отнюдь не мерзкий, заносчивый сноб, как, например, тот, о ком я говорила выше. Нет, он, как и вся его семья, просто замечательные люди. Когда-то я думала, что влюблена в него. Правда всё закончилось весьма печально, да и любовь та была ненастоящей, но мы по-прежнему очень хорошие друзья. И я верю ему, как себе.
Но знаешь, хоть я и прошла с ним огонь и воду, хоть он знает мой адрес и пароли от всех замков, хоть я смогла сделать его доверенном лицом в серьезнейшем заклятии, но не нашла сил и возможности рассказать о такой ерунде, таком пустяке, как проблемы с однокурсником. И я не понимаю, почему. Конечно, расскажи я своим друзьям о том, что случилось, от этого Малфоя и мокрого места не останется, но разве в этом дело? Разве меня должно это беспокоить? Нет, конечно.
Тут что-то другое.
Обида, ненависть… Они переполняют меня и не дают свободно дышать. А сейчас — вылила на бумагу. И вроде легче стало.
Прости меня… Прости меня, пожалуйста, за то, что снова загружаю тебя своими проблемами. И спасибо за то, что ты есть в моей жизни!
Г.Г.»

Два письма были сложены вместе: его и её. Неспешно, как в замедленной съемке, Драко рвал их на тонкие полосы. С наслаждением наблюдал за тем, как белые листы, исписанные сотней слов, превращались в мусор, как разрывались они, теряя свой смысл. Хотелось подбросить обрывки в воздух, устроив фейерверк из никому не нужных фраз, что уже всё равно никто не прочтёт. И вот они полетели вверх, на секунду задержавшись в воздухе, и начали опускаться. Простое заклинание, и они изменили траекторию, направляясь прямо в камин. Теперь он видел, как их поглощало пламя. И скоро не останется ничего… только пепел.
— Какие страсти, Малфой! Тебя что, бросили? — Насмешливый голос Забини, а Драко уже успел забыть, что находился здесь не один. Впрочем, весь вид говорил, что обсуждать это он сейчас не намерен. Ответил грубое и резкое «Отвали, Забини», и стеклянным взглядом уставился в одну точку.
Так значит, Хранитель — Уизли. Эта мысль плескалась на задворках разума и казалась до смешного незначительной. Всё так элементарно и очевидно.
Эти полгода, эти шестнадцать писем. Ровно шестнадцать писем, полученных ею, отправленных им — скопище никому не нужных слов и усилия. Всё было ради одной фразы. Ради фразы, которую он прочитал за две секунды, которая расставила всё по местам. И говорила: «Игра окончена».
Он думал, что это принесет радость или облегчение. Но теперь чувствовал лишь досаду.
Ради чего? Ради чего был весь этот спектакль? Фразы, сказанной случайно.
Задуманное воплотилось в жизнь, его план удался. Но вместо удовлетворения — разочарование.
И ничего больше. Всё остальное — незначительно и глупо. Эти детские, нелепые шпионские игры. Чушь! Зачем? Почему было не воспользоваться Империо или сывороткой правды?..

Она — девочка, так похожая на него.
Раньше Драко никогда не питал иллюзий. Тогда почему в этот раз обманулся так жестоко? Он — тот, кто видел людей насквозь; понимал их поступки лучше, чем они сами, придумал себе иллюзию. И упивался ею.
А теперь — конец. Её последнее письмо красиво подвело черту, расставив всё по местам. Она снова стала недалекой грязнокровкой, а он — мерзким слизеринцем. Так и должно быть.
И больше не писем от неё, томительного ожидания и ненависти к себе за это.
Круг заблуждений и миражей, который Драко так старательно обводил вокруг себя, неожиданно разомкнулся.
Он вдруг подумал о том, что теперь один: нет, и не будет человека, который бы смог понять и поддержать, который бы знал о Подготовке и о том, как тяжело ему приходится. Конечно, он бы не стал жаловаться, но, как и любому нормальному человеку, ему, Драко Малфою — мерзавцу и цинику, нужно было понимание. Хотя он не признался бы в этом даже себе.
Драко сам не знал, на что злился больше. На то, что она пела дифирамбы Уизли, обозвала его самого ничтожеством или оказалась настолько неглубокой, доверчивой и глупой. Что, оказывается, она мыслила плоско, и, по сути своей, была пустышкой. Той, кто не умеет молчать даже о самом важном.
Валентин для неё — чужой человек. Гермиона знала его всего несколько месяцев, и ни разу не видела в реальности. Так как она могла начать рассказывать ему такие вещи? Как у неё вообще хватило ума говорить об этом с кем-то? Это их дело. Его и её.
Малфою бы порадоваться тому, какой он искусный манипулятор, раз смог так легко войти к ней в доверие. Но мысль о том, что Гермиона открыла третьему человеку то, что принадлежит только им одним, была отвратительна и буквально выводила из себя.
Конечно, он и сам рассказывал Блейзу о своих успехах в общении с девушками. Но это — другое.
Хотя, собственно, почему? В сущности, Грейнджер не сделала ничего страшного: просто показала, что никакая она не особенная — обыкновенная пустышка.
Дракр презирал себя так, как ещё никогда: за жалость, что испытывал к ней ещё полчаса назад, за идиотское письмо, которое он чуть было не отправил, за воспоминания, за странное ощущение свободы, легкости и даже радости, что поселилось в душе после поцелуя с ней. И за наивность…
Наивность! У него — человека, который не верил никому и ни во что, у него — циника и скептика.
Когда в нем успел поселиться романтик, придумавший себе принцессу и удивляющийся, чего это она превратилась в жабу?..
Впрочем, бред! Ничего он не придумывал. Это так… наваждение. Побочное действие Успокоительного. А в реальности всё прекрасно: его замысел удался, имя Хранителя известно.
Вот только обрывки писем догорали в камине, напоминая о том, что девочки, которая могла бы понять его, больше нет. Нет той, кого он мог бы полюбить. Есть только пустая, недалекая грязнокровка.

***
В тот момент, когда письмо было привязано, и сова отпущена, Гермиона вдруг поняла, что совершила ошибку. Но птица уже была все зоны достигаемости: взмахнув крыльями, она оторвалась от подоконника и полетела к адресату. Ни крики, ни свист остановить её не смогли. Отчаявшись, Гермиона прислонилась к стене и закрыла глаза. Постояв так немного, опустилась на кровать и задумалась.
Чертово письмо! Зачем только она отправила его? Ведь кошмар же, сущий кошмар!
Оно было неправильным. Гермиона с трудом понимала, в чем именно, но чувствовала, что лучше бы адресату не получать его. А ещё почему-то было стыдно, как будто она предала кого-то или выдала чужую тайну.
Вот зачем? Зачем она рассказала про поцелуй? Ведь это же под штампиком «личное» — туда нельзя пускать посторонних.
А стремление показать себя с более выгодной стороны! Естественно, понятно, но как же лживо! Даже низко.
Как будто от того, что она напишет, какой ничтожный Малфой и какая уверенная она сама, это станет правдой. Если бы… Он по-прежнему умел обезоруживать её одним взглядом, делая жалкой и беспомощной.
С каждой минутой Гермиона жалела о письме всё сильнее. Оно казалось очень серьезной ошибкой. Хотя ничего ведь не произошло: какая ей разница, что подумает Валентин? Никакой, в сущности. Скорее всего, она даже никогда его не увидит.
Успокаивая себя подобным образом, Гермиона Грейнджер погрузилась в сон.

***
Кабинет Чар, где проходил урок у шестикурсников Рейвенкло и Слизерина, находился рядом с кабинетом Защиты от темных искусств, где проходил урок у семикурсников аналогичных факультетов.
Луна Лавгуд стояла у подоконника, обняв свою сумку и наблюдая за происходящим вокруг.
Блейз Забини что-то оживленно рассказывал Драко Малфою, который, похоже, был настолько занят своими мыслями, что не слышал никого и ничего. Темноволосая девушка, их подруга, имя которой Луна не помнила, стояла неподалеку, читала книгу и косо поглядывала на Дафну Гринграсс, окруженную кучкой парней и заливисто смеющуюся. Сестра Дафны Астория писала что-то в блокноте, периодически кусая губу и пытаясь придать лицу сосредоточенное выражение, что выходило у неё из рук вон плохо, Питер, однокурсник Луны, влюбленным взглядом смотрел на Дафну, но никак не мог решиться подойти и заговорить с ней. Желание сделать это и неуверенность вступили в схватку, что ясно читались на его лице. Последняя, несомненно, побеждала. Две шестикурсницы из Слизерина стояли у соседнего с луниным подоконника и мило беседовали, периодически поглядывая на парней, которые, похоже, устроили шуточную магическую дуэль и могли в любой момент угодить в окружающих неприятным заклятием, что явно нервировало близстоящих учеников, которые нервно вздрагивали от каждого их действия.

Луна любила наблюдать за людьми. Вот так, из тени, когда никто не видит. Смотреть, запоминать, пытаться разгадать их настроения и поступки.
Это было занятно. Практически так же, как, например, читать книгу или смотреть кино: странное изобретение магглов, которое отец однажды показывал ей в детстве.
Луне нравилось читать по лицам, разгадывать эмоции по жестам и взглядам. Она любила этот мир, он был искренне ей интересен. По-своему она любила и всех этих людей, вот только они зачастую не отвечали ей взаимностью.
Наверное, она бы так и простояла здесь до начала урока, оставшись незамеченной. В последнее время такое было не редкостью: люди не видели её даже тогда, когда смотрели в упор. Хотя иногда это было даже удобно: вот как сейчас, например. Уж точно лучше, чем в первые годы в школе, когда каждая минута казалась адом.
Стоило вспомнить об этом, как спокойствию пришел конец, потому что один из дуэлянтов в пылу игры врезался в неё и сбил с ног.
Наверное, он должен был извиниться и продолжить заниматься своими делами, но вместо этого громко крикнул:
— Чего расселась тут, чучело?
Его голос эхом разнесся по коридору, и теперь на Луну, сидящую на полу в неудобной позе, смотрело два десятка глаз.
«Всё… Сейчас начнется…» — подумала она, но даже не попыталась ничего предпринять. Знала, что это бессмысленно. Так же бессмысленно, как пытаться остановить лавину или стаю разъяренных псов.
Людям нравится наблюдать за тем, как другие попадают в нелепые, неприятные ситуации. Люди любят смеяться над чужой болью. Почти так же сильно, как ненавидят, когда смеются над ними.
Луна сидела на полу и смотрела на всех снизу вверх. Им нужны были зрелище и новая возможность рассмеяться. Теперь уже не она наблюдала за ними из тени, а они за ней: открыто и жадно, как за живой куклой, ожидая, каким станет её следующий шаг. Теперь уже это не походило на немое кино, что она смотрела, читая по лицам. Теперь она — в главной роли.
Обвела глазами коридор, находя на лицах лишь безразличие или усмешку. Но тут вдруг увидела его. Блейз стоял у подоконника в компании все тех же Малфоя и Пэнси Паркинсон. Вместо выхода из данной ситуации в изнуренный стрессом разум пришло имя подруги Блейза… Но Луна не успела подумать об этом, потому что Блейз Забини вдруг отвернулся от своих друзей и направился к ней. Быстрым, уверенным шагом. Не обращая внимание на удивленный взгляд Малфоя и говорящую ему что-то Пэнси.
Он шел к ней…
Сердце забилось чаще. Что он сделает? Поможет? Подольет масла в огонь?
Луна не знала и даже боялась предположить.
Вот остался лишь один метр… Полметра…
Луна напряглась, ожидая его следующего шага.
Но тут Блейз резко сменил траекторию. Случайно наступил на её учебник, выпавший из сумки, и прошел мимо, даже не посмотрев.
— Мелани, красавица моя! Как же я рад тебя видеть! Пришла в себя после вчерашнего? Ты была великолепна! — как в тумане услышала Луна его голос, обращенный к какой-то слизеринке. Кажется, одной из команды по квиддичу.
— Спасибо, Забини. Но ещё пара таких трюков, и вам придется искать нового ловца, — ответила Мелани, но Луна этого уже не слышала. Усмешки, разбросанные по полу книги, её странная поза резко ушли на второй план показались до смешного незначительными, уступив место жгучей обиде.
Он не видел её! Вообще не видел! Даже сейчас, когда она сидела на полу, окруженная толпой однокурсников, он не заметил её!
Наверное, скажи Блейз какую-нибудь гадость или наступи на её учебник намеренно, было бы не так обидно. Это бы означало, что она есть. Есть в его жизни. Пускай как эпизод, девочка, над которой можно посмеяться, но есть!
А так…
Где-то далеко, как в другой жизни, прозвенел гонг, оповещающий о начале урока. Толпа, что окружала Луну, мигом рассеялась. Все разошлись по классам. Так же поступила и она: быстро встала, собрала с пола разбросанные книги и сделала вид, что ничего не произошло. Просто закончилась перемена.
Вот только слезы плескались на дне серых глаз, а сердце сжималось от боли.

Во власти слов

 

Глава 13
Во власти слов

Вновь моя душа полна сомнений,
Вновь печаль нахлынула волной:
Тесный сонм бесплотных сновидений
Вьется над моею головой.
Вижу все опять как на ладони:
Глупые, наивные мечты...
Мысли, словно бешеные кони,
Мчатся под покровом темноты.
(Маркиз)

Гермионе снились тревожные сны. Утром она не могла вспомнить из них ничего, даже моментов или образов.
Было ещё совсем темно. Серовато-синее небо, тусклый свет фонарей, проникающий в комнату — всё указывало на то, что до рассвета ещё далеко. Не подумав о том, что зимой светлеет довольно поздно, Гермиона решила, что может спать ещё долго. Почувствовала странное облегчение, закрыла глаза и попыталась расслабиться. Выходило плохо. Резко повернула голову и взглянула на часы: без пяти семь! Ровно пять минут до будильника! Захотелось заплакать.
Пять минут… Как это ужасно! Пять минут, и придется встать; пять минут, и начнётся новый день. День, который обещал быть не самым приятным.
Это были самые долгие и самые стремительные пять минут в её жизни. Они тянулись, как тугая резина, но проскочили, как мгновение. Гермиона открывала глаза, наверное, раз двадцать, ведь казалось, что прошел уже час, а будильник просто сломался и не прозвенел.
Но потом, когда наконец прошла трехсотая секунда, и звонкий, дребезжащий звук разнесся по комнате, Гермиона вздрогнула от неожиданности. Как же она его ненавидела! Больше всего на свете. Ну вот почему он снова так сильно ударил по ушам, что сразу разболелась голова? Вот почему он не мог прозвенеть чуть позже, дать ей ещё хоть одну минуточку? Ну вот что ему стоило? Впрочем, это бы не принесло облегчения.
Вскоре пришлось встать, коснуться босыми ногами холодного пола, закутавшись в одеяло, дойти до стола, взять палочку и наконец произнести отключающее заклятие.
Она собиралась долго, потому что идти никуда не хотелось, ведь иначе придется увидеть его и, возможно, что-то говорить.
Казалось, вчерашний вечер был самым чудовищным в жизни. Оказалось, он был лишь предвестником сегодняшнего ада. Гермиона стояла перед шкафом пятнадцать минут и впервые в жизни поняла, что надеть совершенно нечего.
Сегодня ей было просто необходимо выглядеть шикарно: притягивать взгляды, вызывать восхищенные вздохи. Так, чтобы все обращали внимание и говорили комплименты. И чтобы он видел.
Но сегодня волосы, как назло, торчали во все стороны, а под глазами были такие синяки, словно ночей пять она вообще не смыкала глаз.
Несмотря на все приложенные усилия, сломанные зубья расчески и полфлакона лака, вид Гермионы оставлял желать лучшего. Ни о какой красоте не могло быть и речи, как и об уверенности в себе. Пришлось смириться: чуть-чуть подкрасить глаза, заплести волосы в косу, двадцать раз повторить «Я выгляжу прекрасно!» и пойти на завтрак.
Когда Гермиона вышла, Гарри с Роном уже ждали её. Пропустив мимо ушей их вопросы о том, почему же она так поздно, попыталась собраться с мыслями и настроиться на встречу с ним. Методом самовнушения заставила себя поверить в то, что выглядит не так уж и отвратительно, что её словарный запас ограничивается не только «Эм-м-м, Малфой, эм-м-м…», что она, в конце концов, сообразительна и умеет находить выход из самых сложных ситуаций.
Но всё равно было страшно. Мысль о том, что произошедшее вчера — шутка, и она стала частью розыгрыша или спора, не покидала, поэтому Гермиона не исключала варианта, что в Большом Зале её встретят хохот, издевки и насмешливые взгляды.
Перед входом она глубоко вздохнула, набрав в грудь побольше воздуха, внутренне собралась, как перед битвой, вскинула голову и непроизвольно схватила Гарри за руку, сжав её до такой степени, что тот поморщился, но, слава Богу, не стал задавать вопросов.
В миг, когда дверь была почти открыта, но происходящего в Зале ещё не было видно, Гермиона почувствовала себя так, словно кто-то взял большие ножницы и перерезал какие-то струны в душе, и те, извиваясь и закручиваясь по спирали, вонзились в сердце, издавая звонкие, но фальшивые ноты. Ей даже захотелось закрыть уши руками, чтобы бы не слышать этого звука, который стал почти ощущаемым.
Но тут дверь открылась. Содрогнувшись, Гермиона окинула взглядом Зал, на миг задержав его на слизеринском столе, и облегченно выдохнула: никто не смотрел на неё и не смеялся.
Гермиона не сразу заметила, что его место пустовало. А потом, когда осознание этого факта пришло, почувствовала такое разочарование, словно приехав туда, куда всю жизнь мечтала попасть, обнаружила лишь пепелище. Та уверенность, ради которой она боролась с собой все утро, мигом испарилась. Её состояние было похоже на положение осужденного на казнь, который, уже положив голову на плаху, вдруг узнал, что исполнение его приговора переносится на час вперед. А значит, агония, которая должна была оборваться вместе с жизнью, ещё продолжается.
Все утренние приготовления показались пустыми и в чем-то даже постыдными. Ради чего?.. Чтобы он увидел, какая она красивая и уверенная, да ещё и не страдает ни капли? Он бы всё равно не оценил и не заметил.
Сейчас Гермиона не могла ни есть, ни пить. Она не даже толком не могла говорить: отвечала на вопросы друзей машинально, короткими фразами, а сама улетела в пространные размышления, сопровождаемая страхами и сомнениями.
Сегодня, как назло, было три пары со Слизерином. «Может, он не придет и на них?» — мелькнула в сознании слепая надежда. Тогда всё перенесется на Завтра. А завтра — уже другая жизнь, другой мир. Завтра далекое и недостигаемое и совсем не такое пугающее, как материальное и близкое Сегодня. Но серьезно рассчитывать на это не приходилось, поэтому надо было попытаться собраться с силами, вновь приготовиться к встрече с ним. В тот раз ей понадобилось на это более часа, а сейчас было всего пятнадцать минут.
Первый урок — История магии вместе со Слизерином. Идя по коридору, Гермиона считала секунды. Одна, две, три… Казалось, так время идет медленнее. Но с каждым шагом отчаяние становилось мучительнее, грозя вот-вот переполнить чашу терпения и самообладания.

Всю дорогу её пальцы сжимали руку Гарри. Это давало ощущение хотя бы относительной защищенности. Когда они свернули в последний коридор, не помогло даже оно. Гермиону охватило нестерпимое желание выпустить руку, развернуться и убежать куда-нибудь подальше отсюда.
— Гарри… — начала Гермиона на одном дыхании, желая сказать, что не пойдет на урок. Но не смогла даже закончить фразу, смотря на друга затравленно-неморгающим взглядом.
— Что с тобой? — обеспокоенно спросил тот. — Неважно выглядишь. Может, стоит сходить к мадам Помфри?
— Нет, — стиснув зубы, ответила Гермиона, тщетно пытаясь унять дрожь и бухающее в груди сердце, каждый удар которого эхом отражается в ушах. — Нет… Я в порядке. — Уже чуть увереннее. Смотрела прямо, серьезно, слегка печально. Но в голосе была сталь, а в душе смятение, уже почти вытесненное неожиданно принятым решением: покончить с этим сейчас. Ведь прыгать в пропасть надо сразу, иначе будет только тяжелее.
Гарри… Он так хорошо понимал её, а она так плохо умела скрывать эмоции. А вдруг он догадается? Он этой мысли Гермиона содрогнулась. А вдруг сам Малфой что-то скажет, выдаст её?..
Нет, ему самому это невыгодно. Зачем подставляться? Ведь она же грязнокровка…
А даже если и скажет, никто не поверит. Она и сама уже не верила, но помнила всё до мельчайших подробностей. Хотела забыть, но не могла. Хотя, зачем врать… Она вспоминала это с тем странным чувством, которое обычно возникает, когда совершаешь что-то запретное, очевидно ошибочное, но сладостное в своей запретности. Сломанные рамки, перейденные границы, сокровенная тайна и упоение от того, что она: та, кого привыкли считать правильной и скромной — целовалась в кабинете Рун с Драко Малфоем.
Есть ошибки, о которых жалеешь, а есть те, которыми наслаждаешься.
Гермиона снова стояла перед закрытой дверью и испытывала желание провалиться под землю.
Но его не было. Опять.
Взору открылся пустой кабинет, и кровь вмиг отхлынула от лица.
«Дура! Дура!» — ругала себя Гермиона, опустившись за первую попавшуюся свободную парту. Заметила, что Гарри сел рядом, быстро вынула вещи, уставилась в одну точку где-то на учебнике по Истории магии и словно бы окаменела. Казалось, что стоило ей сейчас совершить одно неверное движение, и весь мир рухнет: под ногами откроется огненная бездна, а она полетит туда и будет падать, пока не разобьется. Поэтому Гермиона сидела, сжав руки в кулаки, неморгающим взглядом сверля свой учебник. Она не заметила, как вошел преподаватель и начался урок.
А потом услышала резкий звук удара какого-то предмета об пол. Острым лезвием он разрезал оглушительную тишину и вывел Гермиону из полусна, заставив быстро поднять взгляд. Но лучше бы она этого не делала, потому что прямо перед ней сел Блейз Забини. Сначала она увидела только спину, но уже этого хватило, чтобы вновь захотеть раствориться в невесомости. Укрепилось данное желание, когда Гермиона повернула голову и увидела его соседа. Конечно, им был ни кто иной, как Драко Малфой. И звук падения именно его сумки до сих пор звенел в ушах, повторяясь вновь и вновь, как на испорченной аудиокассете.
Ненавидеть весь мир, содрогаться от страха — только он мог заставить её переживать такие эмоции. Смешно, но настоящее отчаяние было именно сейчас. Не при виде Пушка на первом курсе, не в министерстве на пятом, не этим летом на пустынной улице Египта, а сейчас… Когда надо просто увидеть юношу, который вчера поцеловал её в губы. Просто увидеть, даже не заговорить.
Ноги, которые до того казались деревянными, стали свинцовыми, воздух опять начал неприятно обжигать горло, а окружающие звуки усилились в несколько раз. Он не видел её, потому что сидел спиной. Иначе бы Гермиона, наверное, попросту умерла от остановки сердца.
Урок казался изнурительно долгим. Гермиона молилась всем богам, чтобы сегодня её не вызвали, и ничто не привлекло бы к ней внимание, заставив Малфоя обернуться.
Она знала ответы почти на все вопросы, но мысль поднять руку казалась полнейшим безумием. Не дышать, не смотреть…
Все конечности затекли, спина заныла, по телу пошла мелкая лихорадочная дрожь, вызванная напряжением и длительным пребыванием в обездвиженном состоянии. На Гермиону никогда не накладывали Ступефай, но сейчас она поняла, как, должно быть, чувствует себя человек под этим заклятием.
Звонок всё-таки прозвенел... Ещё никогда Гермиона не ждала его так сильно, однако облегчения он не принес, потому что сдвинуться с места она так и не смогла. Осталась сидеть, лишь только чуть-чуть изменила позу и шумно вздохнула, воспользовавшись той какофонией звуков, что принесла перемена. Но для того, чтобы покинуть класс, ей пришлось бы пройти мимо Малфоя. Поэтому скульптурообразное состояние обещало продлиться до того момента, когда он сам выйдет отсюда.
Наверное, всё кончилось бы хорошо, ведь Малфой уже принялся собирать конспекты. Но Гарри, не подозревавший о тяжком положении своей подруги, встал и сделал шаг вперед. Не посмотрев под ноги. Зацепился за сумку Малфоя, валявшуюся в проходе и, более того, в попытке удержаться на ногах, схватился за парту последнего, сметя с неё стопку учебников. Если собрать всю ненависть, что испытала Гермиона в тот момент к своему лучшему другу, то хватило бы на пару десятков убийств. Благо, порыв прошел мимолетно, иначе побеждать Волдеморта было бы некому.
Гермиону охватила настоящая паника. Она вздрогнула, слабо вскрикнула и, выхватив палочку, приготовилась отражать заклинания, которыми Малфой швырнет в Гарри. Но её сердце пропустило два удара, глаза расширились от изумления, потому что… ничего не произошло. Гарри поднял учебники и коротко извинился, а Малфой молча кивнул и, перекинув сумку через плечо, удалился из кабинета.
Если ещё мгновение назад Гермионе Грейнджер хотелось умереть, то теперь она просто не знала, что делать: смеяться, плакать или обращаться в Мунго. От отчаяния и страха не осталось и следа — теперь было лишь удивление. Самый настоящий шок. Впрочем, стало гораздо легче. Она даже перестала замечать, как сильно затекли ноги, как от долгого сидения в неудобной позе болели спина и шея. А ещё… Она вдруг осознала, что самое страшное — позади: он увидел её и ничего не сказал, подарив возможность вздохнуть полной грудью.
— Гарри, что это было? — спросила Гермиона звонким и чуть возбужденным голосом. Тот посмотрел на неё странно, как будто не понял вопроса и коротко ответил:
— Я спотыкнулся.
— Я заметила. Но Ма… — На этом слове голос Гермионы снова решил сорваться, поэтому предложение так и осталось незаконченным, словно его имя теперь под запретом.
— Что м-м-м? Пойдем уже, наконец. Скоро урок начнется, — улыбнулся Гарри. Гермиона обвела взглядом кабинет и отметила, что из учеников они остались здесь одни, а профессор Биннс уже странно поглядывает.
— Да, пойдем, — отозвалась она, наконец-то встала и принялась собирать вещи, попутно раздумывая о произошедшем. Случай с сумкой поразил до глубины души. Понять его не представлялось возможным. Может, у Малфоя болела голова, и не ему не захотелось ввязываться в перепалку? Или просто стало лень это делать?.. Данное объяснение было бы логичным, если бы речь шла не о человеке, который никогда не упускал возможности сделать Гарри лишнюю гадость.
Впрочем, в последнее время многое изменилось. Вспомнился случай, произошедший чуть больше месяца назад, после матча по квиддичу. Гарри и Рон тогда сцепились с Эйвери, а Малфой, который хотя больше и не был капитаном команды, всё равно очень болезненно относился ко всему, что её касалось, при этом присутствовал, но никак не поучаствовал в происходящем. Тогда Гермиона не придала этому значения, списав на магнитные аномалии, головную боль или хорошее настроение бывшего врага. А совсем недавно Малфой с Гарри даже поздоровались при встрече.
Мир словно бы сходил с ума.
А может, Малфой внезапно охладел к Золотому Трио и решил доводить её одну? Смешно… Чем она заслужила это?
Гермиона могла бы и дальше раскручивать эту цепочку, путаясь в пучине мыслей и догадок, или подключить логику, но быстро перешла бы к фантазиям, и, заплутав в них, почувствовала бы себя так, как будто её затягивают зыбучие пески. Снова вспомнила бы вчерашний вечер и вкус его огневиски, захлебнулась бы ощущениями и начала тяжело дышать, словно в комнате неожиданно сделалось очень жарко. И, может быть, кто-нибудь смог догадаться, что с ней не всё в порядке. И тайна бы раскрылась очень глупо и нелепо. Но прозвенел звонок, и цепь оборвалась, избавив Гермиону от столь неприятной участи.
Урок Защиты от темных искусств, который шел следующим, стал своеобразной передышкой, потому что сегодня был с Хаффлпафом. Двадцать баллов, заработанные для Гриффиндора, были хоть и не слишком значительным по сравнению со всем остальным, но все же приятным моментом. Одним из тех, что дарят чуть сладковатую, освежающую радость, похожую на холодную воду лимонным соком и сахаром, которая хоть и способна утолить жажду, но все же не имеет почти никакого вкуса.
Эти сорок пять минут прошли до обидного быстро, а впереди ждала Нумерология со Слизерином. Ни Гарри, ни Рон на неё не ходили, а вот Малфой, по воспоминаниям Гермионы, этот курс как раз посещал. Учтя свою предыдущую ошибку, она пришла почти со звонком, когда почти все ученики уже расселись, и выбрала парту в самом дальнем углу класса. Вскоре подошла Парвати и заняла соседнее место. На Нумерологии девушки часто сидели вместе, потому как Лаванда её не посещала.
Они сидели в ряду у окна на предпоследней парте, а Драко в среднем ряду на третьей. Поэтому он вряд ли мог видеть Гермиону, зато она видела его прекрасно. Это и погубило её, став новым шагом в пропасть, потому как вызвало интерес, заставив наблюдать за ним, а значит, толкнуло на путь к пониманию.
Весь урок, вместо того, чтобы слушать преподавателя, она не спускала глаз с Малфоя: заметила, что он был рассеян, полностью погружен в свои мысли и явно не писал конспект. Зачастую, когда профессор рассказывал материал, он сидел и смотрел в одну точку где-то между кафедрой и доской, а во время опросов мог схватить блокнот и начать судорожно записывать в него что-то, явно не имеющее никакого отношения к уроку. Иногда он хватался за предплечье, словно испытывал боль. Это подтверждало определенные подозрения, которые были у Гермионы уже давно. Желая утвердиться в них окончательно или наоборот опровергнуть, она мысленно стала просить его на минутку забыться и хоть чуть-чуть закатать рукав. Этого он, конечно же, не сделал. По крайней мере, до такой степени, чтобы дать Гермионе возможность что-то увидеть. Зато сейчас внимание привлек браслет на его запястье, который она видела и раньше, но никак не могла рассмотреть подробнее.
Тонкая серебряная с черным змейка дважды обвивала руку Малфоя. Её изумрудные глаза сверкали на солнце. Невозможно было сразу понять, что это просто браслет. Временами змейка лениво скользила по руке юноши, меняя положение. Гермиона была уверена, что это не просто украшение. Но что касается его скрытых магических свойств, то о них можно было только догадываться. Или спросить владельца. Но это вряд ли возможно, по крайней мере для неё.
Гермиона уже хотела отвернуться, поднять руку и ответить теорему, которую, похоже, знала только она, но тут Малфой, видимо почувствовав её взгляд, обернулся. Сердце пропустило удар, щеки слегка вспыхнули, а рука зависла в десяти сантиметрах над поверхностью парты. Но проклясть себя за то, что в своем наблюдении совершенно не знала меры, Гермиога не успела, потому что Малфой, скользнув взглядом по кабинету, даже не задержался на ней: отвернулся, смахнул с плеча несуществующие пылинки и снова уставился в свой блокнот.
Он не подмигнул ей, не улыбнулся своей мерзкой издевательской усмешкой, как можно было бы предположить, а просто проигнорировал. И это после всего, что случилось! Это… это… Впрочем, нормально. Уж лучше, чем намеки или насмешки.

***
Последняя пара со Слизерином — Чары. Обязательный предмет для посещения, который проходил в большой аудитории с откидными стульями и кафедрами. Гермионе, оказавшейся между Гарри и Роном, было совершенно не до Малфоя. Отвлеченная шумом и пустым разговором, она забыла о нем и больше не вспоминала до самого вечера, словно запретив мозгу касаться этой темы. Лишь только в пять часов, в то время, когда она обычно спешила в кабинет Рун, подумала, что больше никогда туда не вернется во внеурочное время, и почувствовала невесомую и пугающую своей нелогичностью тоску о чём-то несбывшемся: том, что, наверное, могло бы случиться, но уже никогда не произойдет. Вдруг вспомнила вчерашнее письмо и до крови прикусила губу. Зачем она отправила его? Почему не смогла остановиться вовремя?.. Это вдруг показалось таким важным, словно те ничего не значащие строки могли что-то изменить: разрушить или построить. Словно они — звенья всё той же цепи.

***
Гермиона вошла в библиотеку, обняв стопку давно прочитанных книг. Быстро сдала их, пожелала мадам Пинс приятного дня и уже собралась уходить
Она редко прислушивалась к тому, что говорят в народе, но когда до её слуха донеслась фамилия Малфой, любопытство взяло верх. Остановилась и прислушалась: группа шестикурсниц, сидящих в читальном зале, о чем-то оживленно беседовала. Гермиона взяла с полки первую попавшуюся книгу и, для виду открыв её, села за соседний столик.

— Да, он и правда странный, — воскликнул чей-то голос.
— Это все уже заметили! Ходят слухи, что он подсел на наркотики, — ответил второй.
— Неужели?! Какой кошмар! — ужаснулся третий.
— Говорят, он употребляет галлюциногенные грибы… — шепотом сказал первый.
— А я слышала, что вообще колется, — откликнулся второй.
— Правда?.. — изумился третий, а потом добавил: — Ну, может быть, может быть…
— Вряд ли… Колются только магглы, — снова вмешался первый.
— Разве? — засомневался второй.
— Ну да. Ещё маглорожденные и полукровки, возможно. А у чистокровных свои способы получить кайф.
— А ты, я смотрю, профи…

На этом моменте Гермиону затошнило, и, не желая больше слушать разговора о маггловских и магических наркотиках, она быстро встала и удалилась из библиотеки. Но этот разговор заставил её задуматься. Может быть, Малфой правда…
А что? Ведь весьма похоже.
После этого случая Гермиона стала чаще прислушиваться к сплетням. Вечерами она больше не покидала аудитории на переменах, чаще сидела в Гриффиндорской гостиной и даже дважды сходила в главный рассадник школьных сплетен — увитую плющом беседку неподалеку от квиддичного поля.
Эти походы, как и все остальные меры, открыли для Гермионы новый мир. Она и не подозревала, какие легенды, оказывается, ходят по школе.
Малфой был «темой года». Впрочем, иногда вспоминали о Гарри, Роне и о ней самой.
Так Гермиона Грейнджер, девочка, живущая в своем собственно мирке, чуждом разговорам в беседке, вдруг обнаружила, что за его пределами тоже кипит жизнь и даже прикоснулась к ней. Если не вошла, то хотя бы заглянула через замочную скважину. Впрочем, наверное, лучше было этого не делать, потому как мир сплетен, где все относятся к словам легко, а ложь и домыслы воспринимают как должное, просто не мог не обжечь её.

***
— А я слышала, что от своей зависимости он все лето лечился в Мунго.
— И что, не помогло?
— Нет, он сбежал.
— Ох! А что же мистер Малфой?
— Отправил его сюда, предупредив Дамблдора, что за Драко нужно смотреть внимательнее.
— Какой ужас! Вот бедняжка!
— Кто?
— Драко, конечно! Не Дамблдор же…
— Ну, с этим можно поспорить…

***
— Говорят, Забини бросил…
— Правда? Это он ведь подсадил Малфоя?
— Ну да. Но, видимо, оказался более стойким.

***
— А когда Гринграсс ему изменила с лучшим другом, он начал ещё и колоться.
— С Кинтом что ли? Вот дура! Бросить такого красавчика… Вот я бы на её месте…

***
— Он всегда был странным, а уж после того, что случилось…
— Да уж… Мне так жаль его. Упаси Мерлин всех нас от этого.

***
— А эта Грейнджер! Говорят, и с Поттером и с Уизли уже переспала.
— Тогда понятно, чего они за ней бегают, как два телохранителя.
— И чем только она их берет? Ведь ни лица, ни фигуры!
— Точно! Вот уж не знаю, чего в ней такого особенного.
— Может, она их амортенцией поит?..

***
— А потом они устроили дуэль.
— И кто победил?
— Малфой, конечно. Кинт вон уже полгода в Больничном крыле валяется, до сих пор не может избавиться от рогов на голове и через трубочку питается.
— Чем это Малфой его так, интересно?
— Никто не знает.
— Печально… Я бы тоже не прочь некоторым личностям рога приделать.
— Ну так поинтересуйся у него. Хотя он вряд ли скажет, с его-то характером. И я не советую злоупотреблять с этим… Малфой вон целых полгода отработки проходит.
— А ещё его сняли с должности капитана по квиддичу.
— Вот-вот.

***
— Он хоть и странный, зато какой красавчик!
— Это правда. Жаль только, что с ума сошел.
— Неужели?
— Ну конечно! Все об этом говорят. Но сумасшедший он чертовски сексуален!

***
— А Паркинсон с Гринграсс подрались!
— Когда это?
— Да год назад. Говорят, из-за Забини.
— Я сама ради него любой бы глаза выцарапала.

***
— Нет, сейчас он стал таким замкнутым, нелюдимым. Всё один, да один. И ходит такой насупленный… Прямо бука!
— Я очень скучаю по прежнему Драко. Мы с ним так страстно целовались в нише за гобеленами.
— Я бы многое отдала, чтобы оказаться на твоем месте! А ещё лучше — Гринграсс.
— Я бы тоже не прочь была бы стать девушкой Драко Малфоя.
— Дура она всё-таки!
— Не поспоришь.

***
— Так Забини и стал капитаном…
— Какой кошмар! Выходит, он специально Малфоя подставил?
— Да. А ещё друг!
— Мне вот он никогда не нравился. Не то что милый Драко. Интересно, он вылечится когда-нибудь от своей зависимости?
— Надеюсь.

***
Гермиона закрыла глаза и задумалась. Где-то за окном догорал закат, а легкий мороз рисовал на окнах причудливые узоры. Но она этого не видела, потому что пыталась распутать тугой клубок сплетен и не свихнуться; пыталась подавить приступ тошноты, что возникал каждый раз при мыслях обо всём этом.
Первая, и, по-видимому, последняя попытка приобщиться к общественной жизни с треском провалилась. Решающим стал разговор, услышанный ею не более часа назад и окончательно доказавший, как сильно этот мир глупых и пустых выдумок чужд ей.

***
Гермиона шла в главный Зал на обед. Но звук собственного имени заставил её остановиться. Воспитание и осознание того, что подслушивать неэтично на эту неделю были отправлены в отпуск, поэтому девушка подошла к двери кабинета, из которого доносились голоса и прислушалась. Любопытство оказалось сильнее чувства самосохранения, которое настойчиво советовало поберечь психику и не слушать очередную сплетню про собственную персону: уж лучше вообще не знать, чего болтают злые языки, особенно если это не имеет даже косвенного отношения к реальности.
Но все же она остановилась… Но все же она услышала.
— Да, мало ей Поттера и Уизли! Ещё Малфоя подавай! Говорят, что они в кабинете Рун чуть ли не каждый день встречаются.
— Да ладно! Она ж грязнокровка! Он и не посмотрит на такую.
— Он и не смотрит. Гермиона сама вокруг него вьется.
— А она смелая! Драко же свихнулся в этом году. Чуть что, Авадой во всех кидается.
— Он на галлюциногенах сидит. Вот везде враги и мерещатся…
— А, может, Грейнджер, наоборот, красавицей кажется?
— Ну для такого ему пришлось бы сильно накуриться…
— Ну он и так… Говорят, его ночами к кровати привязывают. Для безопасности окружающих. А он вырывается и кричит.
Здесь Гермиона не выдержала. Довольно! Ощущение того, что её всю измазали липкой грязью, достигло апогея.
Как мерзко! Как низко! Удивительно, что им самим не противно. Впрочем, только на такое они и способны. Ни на что другое просто мозгов не хватает!
Дело не в том, что её практически обозвали уродиной, обвинили в том, что она бегает за Малфоем. Это ложь: её совесть чиста, а отражение в зеркале весьма миловидно. Дело в том, как легко эти люди придумывают себе бред, как легко в него верят, как быстро распространяют, доводят до абсурда.
При всей своей мнимой циничности, Гермиона все ещё верила в лучшее в людях. Она мало соприкасалась с внешним миром, окружив себя хрупким коконом, который пока ещё мог защитить. Гарри и Рон — милые и горячо любимые друзья были единственными, с кем она тесно общалась. В сущности, они составляли весь её мир, и это создавало ощущение, что все вокруг такие же: добрые, немного наивные, забавные.
Гермиона совершенно искренне верила, что по-настоящему жестоких людей просто нет. А если и есть, то их очень и очень мало, что у них какие-то отклонения в психике и что это, наверное, лечится.
Её передергивало от звука нецензурных слов, а при слове «секс» она до сих пор краснела.
Дожив до семнадцати лет, Гермиона осталась маленькой девочкой, слепо верящей во «всё будет хорошо». Именно поэтому эти сплетни казались чем-то диким и абсурдным; нелогичным и неправильным. То, что им вообще может нравиться вот так вот обсуждать других, попросту не укладывалось в сознании.
Наркоман Драко Малфой… Она бы поверила в это. И даже почти поверила. Однако теперь вдруг четко поняла, что эта история такой же бред, как её с ним отношения в видении этих пустышек. Да, он неуравновешен и странен, но уж точно не похож на человека, которого надо привязывать к кровати по вечерам.
И на наркомана, в сущности, не похож… Тут что-то другое. Как же хотелось понять, докопаться до истины! Но пока не было даже малейшей возможности сделать это.
А слухи… Разве она давала повод для них? Быть может, он давал?..
Гермиона так хотела уйти от неопределенности, от пустых мечтаний и глупых иллюзий, но отказавшись от одних, вскоре обрела другие. Нет, он вовсе не нравился ей. Ещё чего не хватало! Просто сложно забыть о человеке, который первым поцеловал тебя в губы.
Поэтому вся эта неделя, последняя перед балом и каникулами, прошла под лозунгом «Драко Малфой».
Гермиона наблюдала за ним на уроках, в Большом Зале. Она стала замечать то, на что раньше просто не обращала внимания. Опасения насчет Гарри подтвердились: они с Малфоем, похоже, уже давно не были на ножах. Девушка даже не знала, радоваться ли ей или остерегаться, так как не доверяла ничему из того, что не понимала.
Кроме того, оказалось, что Малфой неплохо разбирается в ЗОТИ и Зельях, уже давно избегают шумных компаний и очень часто пропускает занятия. Иногда он мог уйти прямо посреди дня или даже вовремя урока, отпросившись в медпункт или просто «по делу». Большинство преподавателей почему-то воспринимали это совершенно нормально. Особенно Гермиону потряс случай, произошедший на уроке Зельеварения. Кажется, они варили «Зелье Невидимости». Малфой в паре с Забини справлялись весьма неплохо, но когда осталось добавить лишь последний ингредиент, первый вдруг побледнел и выронил колбу, разлив все её содержимое на пол. Сказав короткое «Можно выйти?» буквально убежал из кабинета. Профессор Снейп тоже покинул класс и не вернулся до конца урока, оставив всех без домашнего задания, чему несказанно обрадовались Гарри и Рон.
Что случилось с Малфоем, понять так и не вышло. Больше в тот день он не появлялся вовсе. Как, собственно, и в следующий. Это удивило и даже немного взволновало Гермиону, поэтому она, проклинаемая собственной гордостью, отправилась в Больничное крыло. Чтобы хоть как-то оправдать себя, сослалась на головную боль, хотя прекрасно понимала, что истинная причина далеко не в этом. Воспользовавшись тем, что мадам Помфри долго искала Обезболивающее, успела оглядеть все койки, но Малфоя ни на одной не обнаружила.
Назавтра он появился вновь, но Гермиона, как ни пыталась, так и не смогла объяснить причину его таинственного исчезновения, как, впрочем, и узнать, где он находился целых три дня. А ещё в какой-то момент она поймала себя на мысли, что стала получать удовольствие от этих странных наблюдений за слизеринцем. Когда Малфой думал, его лицо принимало странное выражение отрешенности, которое очень нравилось Гермионе. А вот его усмешку она ненавидела… Та напоминала о случае в кабинете, и щеки вновь и вновь заливались краской. Более того, выяснилось, что у Малфоя неплохое чувство юмора. Шутки, которые он отпускал, хоть и задевали адресата, но были изящны и к месту. Он всегда умел находить нужные слова и прекрасно держал себя в любой ситуации. В отличии, например, от неё самой он никогда не терялся ни во время ответов у доски, ни в обычном разговоре. Гермионе стало казаться, что из него мог бы получиться интересный собеседник. Иногда в голове мелькали мысли, что было бы неплохо когда-нибудь просто поговорить с ним: без язвительных замечаний и колкостей. Так, как она говорила бы с самым обыкновенным человеком, а не с тем, с кем связана семью годами вражды. Было обидно, что это невозможно, и общаться с ним нормально она не сможет уже, наверное, никогда. Сам же он, кажется, вообще не обращал на неё никакого внимания, как будто вообще забыл, что она существует. Это облегчало жизнь, но одновременно задевало. Иногда хотелось подойти к нему и потребовать объяснений, но гордость и робость не позволяли Гермионе совершить подобную глупость. Благоразумие, впрочем, их поддерживало. Поэтому ей не оставалось ничего, кроме как наблюдать за ним со стороны, давая новые поводы для тех самых сплетен, что она так ненавидела.

***
Когда-то давно, много лет назад, Луна Лавгуд сделала выбор. Точнее будет сказать, что этот выбор сделали за неё — обстоятельства и воспитание. А ведь всё могло бы сложиться иначе…
Детство Луна прожила в хрупком, изолированном и невероятно светлом мирке, созданном для неё отцом. Как комнатное растение, выросшее в оранжерее, она была совершенно неприспособленна к реальной жизни. Одиночество, сопровождавшее в юности, пустило корни в душу, заставив девочку нуждаться в общении так же сильно, как рыба нуждается в воде. Желание найти друзей к началу школы стало непреодолимым.

***
Луна крепко сжала руку отца и огляделась вокруг.
Многолюдный перрон, длинный поезд, из трубы которого валил густой дым.
Сегодня она впервые ехала в Хогвартс и испытывала радость, смешанную со страхом и пришедшей раньше срока тоска по отцу, с которым она никогда ещё не расставалась так надолго. Но главным чувством было ожидание чего-то нового и неизведанного.
— Ну пока, принцесса! Держи нос морковкой! — голос отца вывел из размышлений. Быстро кивнув, Луна отвернулась, потому что иначе была вероятность расплакаться. Быстро махнув рукой, вбежала в вагон.
Остатки тоски рассыпались пеплом, потому что впереди была новая жизнь.
— Привет! Вы тоже первокурсники? — спросила Луна у группы детей, стоявших у подоконника.
— Да, — коротко и сухо ответил один из них, окинув её пренебрежительным взглядом и слегка поморщившись.
— Здорово! Значит, мы будем вместе учиться! — продолжила она, надеясь обрести здесь друзей или хотя бы хороших знакомых.
— Тебя как зовут? — спросила какая-то девочка.
— Луна. А тебя?
— Меня Миранда.
— Очень приятно!
***
Сначала все присматриваются друг к другу, ищут тех, с кем потом захотят общаться. Мечутся, совершают ошибки, но не прекращают поиск. Пока ещё все кажутся подходящими на роль друзей, пока ещё нет «первых» и «последних»…
Но детство — пора, когда встречают по одежке. Если человек за свою жизнь проходит путь своего рода, то начало подросткового возраста — жестокий период средневековья. Когда слабых убивали лишь за слабость, а не таких, как все, сжигали на кострах.
Пока ещё не бьют, но уже ищут жертву.
***
Она вбежала в вагон второкурсников, изо всех сил стараясь не упустить из виду его темно–зеленый свитер. Блейз вошел в купе, и Луна поспешила за ним. Поняла, что совершила, только когда вбежала внутрь, но отступать было уже поздно: на Луну Лавгуд смотрели четыре пары удивленных глаз.
Драко Малфой, Блейз Забини, Дафна Гринграсс, Пэнси Паркинсон…
Тогда она ещё не знала их поименно, но видела, как удивление на их лицах сменяли иные чувства. Наверное, это было неудивительно, если учесть, что сейчас их взору предстала растрепанная первокурсница, одетая в застиранный пестрый сарафан из легкой ткани в цветочек и открытые сандалии. Её длинные волосы были заплетены в косу и перевязаны толстым кожаным шнурком, а на шее красовалось ожерелье из морских раковин. От такого зрелища Пэнси Паркинсон ахнула, а Дафна Гринграсс схватилась за сердце. Драко Малфой всего лишь посмотрел на незваную гостью так, словно перед ним находились улитка или червяк, а Блейз Забини и рассмеялся, даже не пытаясь сдержаться.
Луна не могла понять, что не так — собственная одежда не казалась странной. Она не знала, в чем причина, но чувствовала волны презрения, исходящие от этих людей. Среди них был Блейз. Эта мысль оставила глубокие раны в душе, а первое столкновение с реальностью принесло жестокое разочарование: ей рады не все, ей рады не всегда. И если случай на балу ещё можно было списать на ошибку или недоразумение, то сейчас отвращение тех, с кем она хотела бы подружиться, чувствовалось почти физически.
— Простите, я… — начала Луна, судорожно ища рукой дверной замок. Уже собиралась выйти, но оступилась и почти упала, но не почувствовала боли — лишь услышала звонкий смех, который резал слух, словно острая бритва.

***
Самый страшный смех — над тобой. Не над ним, не над ней… Самый страшный смех обычно вызван тем, от чего тебе хочется плакать. Он калечит и убивает.
Ничтожная малость… То, что взрослый человек посчитает сущей ерундой, пропустит мимо ушей, может навеки разбить юную, неокрепшую душу.

***
— Ай! — излишне громкое, оно было вызвано всего лишь неудачно закрытой дверью.
Луна прищемила себе палец и быстро зажмурилась. Боль была не слишком сильной, но захотелось заплакать. Ведь дома, если она ударялась, то всегда плакала. Хотя бы ради того, чтобы папа крепко обнял, прижал к себе и сказал «Всё хорошо. Не плачь»
А сейчас всего лишь «ай!», но никто даже не оглянулся.
Хотя вчера, когда Астория Гринрграсс вылила на себя чай за обедом, её утешала половина Большого зала. Обидно…

***
Первое правило взрослой жизни: каждый сам за себя. Никому нет дела до чужих слез, обид и огорчений. Дома, в окружении близких, можно быть под защитой тонкого кокона теплоты и внимания, которые достаются тебе только за то, что ты есть.
Привыкнув к тому, отец всю жизнь сдувал с неё пылинки, Луна ожидала увидеть подобное отношение и в Хогвартсе. Звезда дома должна быть звездой и в школе.
Вот только жизнь порой идет вразрез с мечтами и желаниями.

***
— Держите его! Он сейчас убежит! — крикнул один из них. Тех, кого Луна уже научилась презирать.
Звонкий смех. Он мог бы показаться искренним и чистым, если бы не был таким жестоким.
Группа второкурсников издевалась над каким-то хаффлпавским мальчишкой. Луна не помнила его имени, но знала, что он всегда сидел на последней парте, ходил, смотря в пол, и носил большие прямоугольные очки. Но сейчас их на нем не было...
— Прекратите! Как вам не стыдно?! — громко и яростно выкрикнула Луна, сделав уверенный шаг вперед. Тогда она не думала, зачем совершила этот по сути своей безрассудный поступок. Если бы её спросили об этом, Луна, не задумываясь, ответила бы что-то сродни «Я ненавижу несправедливость и жестокость!» или «Мне стало его жалко!». Но так ли это было на самом деле?
Её никто не услышал, и это разозлило ещё сильнее, поэтому Луна, выхватив палочку, ринулась в толпу.
— Что, хочешь к нему присоединиться? — насмешливо спросил один из «заводил» и, произнеся короткое заклинание, обезоружил неудавшуюся спасительницу обиженных и угнетенных.
— Злодеи всегда получают по заслугам! — начала Луна, глаза лихорадочно блестели.
— Ну давай проверим, — загоготали её обидчики. Луна почувствовала резкий толчок. Но тут послышался звук приближающихся шагов, и они стремительно ретировались, все ещё корчась от смеха.
— Как ты? — обратилась Луна к сидящему на земле мальчишке, рассчитывая обрести в нем друга. Встала, отряхнулась, протянула ему руку.
Он посмотрел на неё с такой ненавистью, что Луне стало страшно.
— Кто просил тебя вмешиваться?! — сквозь зубы произнес мальчик. Голос его сочится ядом. Такое впечатление, будто Луна была главной причиной его проблем, будто она издевалась над ним, а не пыталась заступиться.
Он встал и быстро ушел, а она осталась одна.

***
Защищать тех, кто слабее… Что может быть проще? Ставя себя выше всех: их самих и обидчиков. Кажется, что это благородно. Красивые рыцарские жесты, способные поднять самооценку. Они словно кричат: «Я лучше вас всех! Я имею право судить и выносить приговоры!»
А этого не прощают…

***
— Да ты чокнутая!
Глаза наполнились слезами, и дать достойный ответ уже не было сил. Бумажные шарики, жестокие заклятия, брошенные «случайно» и ничем не объяснимая ненависть.

Никто никогда не сможет объяснить «за что» любят и «за что» ненавидят. Никто никогда не сможет сказать, почему одних вознесли до небес, а других ровняют с землей. Странные правила жестокой игры: каждому обществу нужен слабый. Тот, на ком можно отыграться. И неважно, кто он, какой он… На него уже не смотрят, как на человека.
Он всего лишь жертва. Одно лишь слово, сказанное кем-то почти случайно, может определить чью-то судьбу, навеки разрушив её.
Никто бы никогда не вспомнил, кто первым нарек Луну Лавгуд сумасшедшей. Но эта мысль облетела школу с невероятной быстротой.

***
Кто-то подбежал к Луне сзади и, дернув за сумку, вырвал её из рук. Всё содержимое рассыпалось по полу. Бегущие мимо студенты наступали на них и, казалось, даже не замечали этого. Никому не было дела для светловолосой первокурсницы, до крови прикусившей губу в отчаянном стремлении не заплакать.
Ещё недавно Луна была открыта миру. Была готова встречать его улыбки. Но вместо них получила удары. И это было больно.
Всё-таки больше морально. Физически только потом…
Странное свойство человеческой психики: если ты идешь по коридору, спотыкаешься на разлитой воде, падаешь и ударяешься головой так, что искры сыплются из глаз, то пережить это гораздо легче, чем, если идя по тому же коридору, ты падаешь из-за толчка в спину. И боль, физическая боль, в первом случае может быть в сотни раз сильнее, чем во втором. Но все же, справиться с ней легче. Потому что нет унижения, нет жгучей обиды и ненависти ко всему на свете.

***
Урок Истории магии. Дисциплина на нем всегда оставляла желать лучшего. Если первые ряды ещё слушали профессора Бинса, то задние занимались тем, чем хотели.
В последнее время Луна старалась занимать ближайшую к преподавателю парту, но сегодня она опоздала, поэтому это место было занято. Пришлось сесть в самый конец класса.
Чье-то перо врезалось в спину. Девочка поморщилась, но не издала ни звука и даже не обернулась. Боль была не слишком сильной. Вполне терпимой… Но все равно хотелось разрыдаться в голос. Но от этого станет только хуже. Она знала это, ведь уже успела проверить на себе…
Конец урока приближался неумолимо. А с недавних пор Луна ненавидела перемены… Ведь там дозволено все. Там нет сдерживающих факторов в виде преподавателя, урочной дисциплины.
Она не могла слышать все, о чем говорили сзади. Но обрывки фраз, долетавших до её слуха, имели плачевный смысл.
«Наша школа не место для сумасшедших… Покажем ей… После этого урока… Не дать ей уйти…»
Как только прозвенел звонок, Луна выбежала из кабинета, даже не дождавшись объявления домашнего задания, и кинулась вниз по лестнице. Её целью был женский туалет, где можно запереться в кабинке, где количество её обидчиков сократится на две трети, ведь мальчишки не станут входить туда.
Они бежали за ней. С криками и улюлюканьем.
Достигнув желанной двери, Луна ворвалась внутрь и захлопнула её изнутри. Медленно сползла по стене, тяжело дыша. Теперь можно было дать волю слезам, которые беззвучно лились по щекам.
Прятаться в туалете от собственных однокурсников…
Большего унижения Луна не испытывала ещё ни разу в жизни.

***
Сказав себе, «я не как все», Луна стала подсознательно доказывать всем правдивость этой мысли. Непроизвольно бросая вызов обществу ежедневно, она не понимала, что делает только хуже. Но теперь для ненависти, которая преследовала её, хотя бы были объяснимые причины. И это приносило облегчение.
Любовь к жизни, которую девочка хранила в сердце с детства, не удалось убить.
Но обида и непонимание заглушили её почти полностью.
«Они живут неправильно и не желают понимать этого» — казалось Луне. Эта мысль помогала ей пережить происходящее, служила лекарством для уязвленной гордости, но делала пропасть между ней и остальными все глубже.
С детства она не могла понять «почему?» Почему люди сами надели на себя кандалы? Почему сами пережали себе горло? И они никогда не позволяют себе поступать так, как хочется? А теперь зацепилась за эту идею и использовав её как подспорье, начала вызывать весь мир на дуэль. Но уже не бессознательно, как раньше, а вполне осознанно.
Теперь её облик стал не просто отражением внутренней сущности, но ещё и способом доказать всем, что она — не такая, как они. Стремление к дружбе и пониманию по-прежнему жило в душе, но теперь его вытеснили гордость, тщеславие и протест.
Образ, созданный ею, предполагал непонимание и ненависть. Но то, что она сама создала его, помогало справиться с ними, научиться уважать себя и даже начать гордиться своей уникальностью.
Вскоре её оставили в покое. Но главная причина этого заключалась отнюдь не в том, что она изменилась. Нет, изменения эти касались только её собственного внутреннего мира, для других же Луна Лавгуд оставалась все той же «девочкой со странностями», какой и была раньше. Просто вскоре к её поведению все привыкли. Подростковая жестокость ушла, уступив место отчужденности.

***
Чем меньше времени оставалось до каникул, тем больше становились очереди около кабинетов. Никому не хотелось лишиться возможности отправиться на Бал или остаться в школе на всю зиму из-за банально несданного зачета. Если раньше с пересдачами мирились немногие преподаватели, то на последних трех курсах стали разрешать почти все, потому что иначе пришлось бы отчислить добрую половину учеников Хогвартса.
Особенно не везло Зельеварению. В последние дни перед балом около кабинета профессора Снейпа стояли толпы, насчитывающие, наверное, полсотни учеников, начиная от пятого и заканчивая седьмым курсом. Преобладали здесь гриффиндорцы; учеников Рейвенкло и Хаффлпафа было примерно поровну, а слизеринцев — меньшинство.
Луна Лавгуд вздрогнула и рывком вырвала свое сознание из воспоминаний, заставив его вернуться в серую реальность. Сейчас стояла, прислонившись к стене, и пыталась читать учебник. «Надо сосредоточиться» — подумала она. Приходить сюда во второй раз не хотелось совершенно. Её очередь должна была скоро подойти, но казалось, что познания сейчас приближенны к нулю. Ведь все выученное вчера словно бы испарилось из головы, а в той какофонии звуков, в которую она была погружена, сосредоточиться было просто невозможно.
— Да, конечно, я уже купила! Малиновое в горошек. И туфли под цвет, — услышала Keyf чей-то звонкий голос прямо у себя над ухом. Подняла глаза и увидела Лаванду Браун, разговаривающую с Мирандой Шеллоу, шестикурсницей с Хаффлпафа. Той самой Мирандой, от которой пытался избавиться Блейз, когда устроил спектакль, финал которого стал для Луны почти трагическим.
Она так задумалась, что забыла отвернуться от девушек и смотрела на них тем странным и ничего не значащим взглядом, который мог бы, наверное, показаться заинтересованным. Впрочем, с тем же успехом Луна могла бы сверлить глазами любого из окружавших её учеников, картину на стене или квадратики на полу, так как не видела перед собой ровном счетом ничего.
— А ты уже выбрала платье? — вдруг спросила Лаванда. Луна не сразу поняла, что этот вопрос обращен к ней. А потом слегка вздрогнула и пролепетала нечто похожее на «Н-н-нет…».
— Чего же ты так? Три дня осталось, — пропела Миранда, как-то недобро улыбаясь.
Луна уже хотела ответить, что, наверное, не пойдет на бал, но в этот момент из кабинета вышел Дин Томас. Это означало, что настал её черед идти на каторгу — отвечать зачет профессору Снейпу. Последний раз заглянув в учебник, она переступила порог, взяла билет и села за свободную парту в конце класса.
— Да уж, это я сглупила: спрашивать у Лавгуд про платье! — голос Лаванды был слышен даже отсюда.
— Я даже удивилась, чего это ты, — отозвалась Миранда.
— Но она так заинтересованно на нас смотрела…
— Наверное, услышала слово «туфли» и попыталась вспомнить, что оно значит.
Девушки рассмеялись, а Луна закусила губу, стараясь не заплакать прямо сейчас: в кабинете профессора Снейпа, во время зачета.
«Да она деревенщина… Одеваться не умеет… Никто не обратит внимание…» — доносились до Луны обрывки разговора, и она бы, наверное, всё-таки разрыдалась, если бы голос профессора Снейпа не разорвал тишину:
— Вы готовы?
— Да.
Села, положила перед собой конспект, чувствуя, что сейчас вряд ли сможет ответить хотя бы на «Удовлетворительно». Но всё же начала:
— Итальянские алхимики доказали, что при смешивании корня мандрагоры с остролистом при температуре выше девяноста градусов можно получить…
— Профессор, я… — звук хлопнувшей двери и чей-то взволнованный голос заставили её остановиться.
— Мистер Малфой, мы же уже решили проблему с вашим зачетом, — сказал Снейп, обращаясь к возникшему в дверях слизеринцу.
— Я знаю. Но... — выдохнул тот и осекся. Кивнул на Луну, словно намекая, что не хочет говорить при ней.
— Что-то случилось?
— Да, письмо от отца…
— Снова? — Снейп прищурился, а затем перевел взгляд на Луну, — Можете идти, мисс Лавгуд. И передайте остальным, чтобы приходили завтра.
— Спасибо, профессор, — ответила та и поспешила удалиться из кабинета. Её радость от чудом сданного зачета тут же была омрачена осознанием того, что сейчас придется сообщить всей этой оголтелой толпе учеников, что сегодня они уже не смогут ответить. Это удручало, потому что, как известно, гонца, принесшего дурную весть, в древности казнили. А уж если этот гонец школьная сумасшедшая…
Луна знала, что сейчас её вряд ли встретят с распростертыми объятиями.
— Профессор Снейп просил передать, что сегодня больше не будет принимать зачеты, — объявила она, но никто не обратил внимания. Тогда Луна ещё раз повторила свою фразу.
— А может тебе это послышалось, Лавгуд? — выкрикнул из толпы Теодор Нотт. — Тебе же часто голоса мерещатся…
— Она, наверное, сама не сдала, вот и решила всех нас подставить, — подхватила Миранда Шеллоу. Звук её голоса вновь воскресил в памяти Луны недавний, но уже почти забытый разговор. Не дожидаясь продолжения, она побежала прочь. Вслед неслись смех и улюлюкание.

Надо что-то менять.
Решение, корни которого росли ещё из детства, вдруг сформировалось в сознании окончательно.
«Я докажу! Я докажу им всем…» — думала Луна, толком не зная, что именно собралась доказывать. Это намерение, которое было похоже на помешательство, ослепило настолько, что она стала практически одержима им. Вот только Луна забыла, что попытки доказать что-то другим людям чаще всего ставят в зависимость от них и толкают на поступки, которые никогда не были бы совершены в другой ситуации. Этот путь редко приводит к желанному финалу, но вот свернуть с него очень и очень сложно.

***
Третий магазин, и ничего сносного. Гермиона никогда не любила ходить за покупками, потому что это очень быстро утомляло: не найдя ничего подходящего с первой попытки, она начинала испытывать раздражение.
Так было и сейчас. Войдя в очередную лавку, Гермиона с унылым видом оглядела витрины и уже хотела было уйти, когда увидела то, что заставило её в недоумении остановиться. В разделе вечерних платьев стояла Луна Лавгуд и с вполне серьезным видом осматривала предлагаемый ассортимент, уже держа что-то в руках.
— Луна! — окликнула её Гермиона. — Не ожидала увидеть тебя здесь!
Та обернулась и широко улыбнулась:
— Я выбираю платье для бала.
— Правда? Я тоже. Но пока безуспешно, — пожаловалась Гермиона.
— У меня та же проблема… Хотя уже присмотрела несколько вариантов. У меня мало опыта в этом деле. Ты мне не посоветуешь? — попросила Луна.
Гермиона быстро кивнула, стараясь ничем не выдать свое удивление. Но видеть эту девочку выбирающей платье было не просто странно, прямо-таки невероятно. Эта неделя была щедра на сюрпризы.

***
— Ну так вот… Я уже думала, что уже всё пропало, но меня спас случай, — сейчас Луна рассказывала о том, как пересдавала зачет по Зельям. — Вернее, даже не случай. Меня спас Малфой!
— Малфой?! — глаза Гермионы округлились.
— Да. Он зачем-то пришел к профессору Снейпу, и тот меня отпустил. Это было странно…
— Зачем? — быстро спросила Гермиона, зацепившись за возможность узнать что-то новое о Малфое, как за тонкую соломинку.
— Что «зачем»?
— Зачем Малфой приходил к Снейпу?
— Не знаю… Говорил что-то про письмо от отца. А почему ты так интересуешься? — спросила Луна, заставив Гермиону вспомнить, что не стоит перегибать палку в своих расспросах.
— Да так, просто любопытно, — отмахнулась она. — Смотри, вот, кажется, неплохой магазин… — добавила она, в надежде перевести тему.
Больше девушки к ней не возвращались.

Чуть раньше, чем слишком поздно

 

Глава 14
Чуть раньше, чем «слишком поздно»

А скоро будет бал, и танцы,
И ночь, пьянящая вином,
Но вновь часы пробьют двенадцать,
И время встанет за спиной.
Какая фея? Что вы! Сказки!
Я все придумала сама,
Когда шагала без опаски
По острию чужого сна.
(Анастасия Шакирова)

Гермиона улыбнулась своему отражению, ещё раз поправила заколку, на которой держалась вся сложная конструкция, которую она невероятными усилиями соорудила у себя на голове, и вышла из комнаты.
Гарри и Рон ждали её. Гермиона вдруг подумала, что, может, у тех сплетен, которые она услышала пару дней назад, есть основания, ведь сейчас они не спешили к своим девушкам, а стояли тут и ждали её. Эта эгоистичная мысль, несмотря на свою абсурдность, подняла настроение, и Гермиона широко улыбнулась.
— Неплохо выглядишь, — сказал Рон с тоской в голосе, но Гермиона не обратила на это внимание, лишь только кивнула:
— Спасибо.
«Неплохо» было совсем не тем словом, которое она хотела бы услышать. Разве её старания, часы перед зеркалом, изнурительный поход по магазинам заслужили только «неплохо»?..
Она ожидала восторженного «прекрасно», восхищенного «великолепно» или на крайний случай «просто здорово».
Гермиона не хотела идти на этот бал, но отказ пойти вызвал бы лишние вопросы. Тогда решила, что купит первые попавшиеся платье и туфли и совершенно не будет уделять этому лишнего внимания. Всё закончилось тем, что она провела в магазинах больше времени, чем когда-либо; своей придирчивостью замучила всех продавцов, а прическу делала по маггловскому журналу моды, перепробовав до неё штук десять. А почему? Элементарно простой ответ на этот вопрос Гермиона Грейнджер не озвучила бы даже себе.
Примеряя очередное платье, выбирая прическу, она все время думала, какой её увидят другие. А в первых рядах этих «других» стоял он.
Она ненавидела себя за то, что выбирала платье и делала прическу как будто для него. А скажи ей кто-нибудь, что Малфой не придет, Гермиона бы сразу потеряла к этому интерес. Это походило на патологическую зависимость — словно он подчинил себе её волю и сделал игрушкой в своих руках. Данный факт выводил из себя.
Конечно, не стоило лгать: очевидно, что ему будет наплевать, а вести себя так после того, как он с ней обошелся, просто унизительно. Но Гермиона не могла справиться с желанием доказать, какая она яркая и совершенная; и как ей, такой особенной и великолепной, наплевать на него — такого ничтожного и незначительного. Парадоксальность этого желания была очевидна, но оно оказалось сильнее всего: здравого смысла, неуверенности и даже гордости.
Она взяла бокал шампанского, но тоста, произнесенного, кажется, Дином Томасом, уже не слышала. Её глаза судорожно искали в толпе Драко Малфоя.

***
Рука в руке, легкая улыбка на губах. Астория глубоко вздохнула и распахнула дверь в Главный зал. Её рука сжимала пальцы светловолосого мальчишки.
Это было рискованно с её стороны — практически вызов. Сегодня она была счастлива и шла на бал с Фениклавом Кинтом.
После шаткого перемирия с Малфоем Астория боялась, что всё вернется в привычное русло, что стремительное течение претившей ей жизни снова утянет за собой. Но этого не случилось. Потому что Драко, похоже, совершенно не интересовали ни её судьба в целом, ни их отношения в частности. Он был занят своими проблемами, и она получила вожделенную свободу.
Астория знала, что рано или поздно о разрыве с Малфоем узнают Дафна с родителями. Но проблемы семьи интересовали её сейчас меньше всего, потому что она была счастлива..
— Астри, ты сегодня просто красавица! — мелодичный голос сестры заставил девушку вздрогнуть и непроизвольно выдернуть свою руку из руки Фениклава, чего делать не стоило. Когда она поняла это, было уже поздно. Чтобы хоть как-то исправить ситуацию, она принялась поправлять платье.
— Спасибо, Дафф, — ответила Астория слегка затравленно. Счастье, переполнявшее её, мигом рассеялось, уступив место неловкости. Она почувствовала себя маленькой девочкой, застигнутой с шоколадкой перед обедом.
Дафна перевела взгляд на Феника и, сделав такое лицо, как будто не замечала его раньше, громко произнесла:
— Я так рада видеть тебя! Друзья моей сестры — мои друзья, — с этими словами она протянула юноше руку для поцелуя, заставив и его почувствовать себя не в своей тарелке. Феник замялся, не зная, что делать, а потом просто пожал её ладонь и слегка улыбнулся. Дафна улыбнулась тоже.
— Наверное, тебе приходится здесь нелегко. Наше общество задает очень высокую планку. Но ты скоро привыкнешь, — пропела она. — Как поживает твой отец?
— Спасибо, хорошо.
— Я слышала, его дело процветает.
— Да, всё идет весьма неплохо…
— Это замечательно! Наверное, он не ограничивает тебя в карманных расходах.
— Да, я… — начал Феник, но его прервала Астория:
— Даффи, тебя, кажется, уже ждут.
— Ничего, солнышко. Им полезно поучиться терпению, — отмахнулась Дафна и снова перевела взгляд на Феника: — Я хотела попросить тебя о помощи в одном деле. Ты ведь знаешь Луну Лавгуд?
Феник кивнул, Дафна продолжила:
— Сейчас мы с ней организовываем фонд в защиту, — тут она сделала секундную паузу: — Морщинистых кизляков. Все, как могут, поддерживают нас, но нам все равно катастрофически не хватает средств. Если тебе не сложно…
— Да, конечно, я с радостью! А сколько ну…
— Ты просто замечательный! — воскликнула Дафна и положила руку Фенику на плечо. — Как же здорово, что в нашем мире ещё остались добрые и бескорыстные люди! Моей сестре очень повезло с тобой! — подмигнув ему, она развернулась и двинулась в сторону своей привычной компании. Бросив на ходу «Я сейчас», Астория побежала за сестрой.
— Так сколько вам нужн…? — попытался повторить свой вопрос ничего не понимающий Феник, но девушки были уже далеко.

***
— Дафна! Что это было? — Астория схватила сестру за кружевной рукав платья и резко дернула на себя.
— Осторожнее, милая… Это платье я шила на заказ.
— Ты с ума сошла?! Какие кизляки?! — голубые глаза Астории были широко распахнуты, а голос слегка звенел. Было видно, что она выбита из колеи. Дафна усмехнулась, а Астория всплеснула руками и, судорожно вздохнув, продолжила:
— Ты собираешься брать с него деньги?
— Я? Нет, конечно! — Дафна изумилась почти искренне.
— А зачем тогда…
— Считай, что это было показательное выступление, — равнодушно ответила Дафна, словно не замечая смятения сестры. — И оно прошло даже лучше, чем я могла предположить. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Все в школе знают, что эти… мор… — Дафна снова остановилась. — Язык сломаешь, пока выговоришь…— быстро сказала она и продолжила: — Кизляки, в общем, выдумка этой сумасшедшей Лавгуд. Кроме Фениклава, естественно. Делай выводы.
— Знаешь, ты… Ты… — Астория сделала несколько глубоких вдохов, но так и не смогла закончить фразу, а лишь махнула рукой и пошла прочь. В глазах блестели слезы.
Астория не знала, что именно задело её так сильно: ведь от Дафны не стоило ожидать ничего другого. Но ситуация была неприятна сама по себе. Очевидно, что каждое слово, произнесенное сестрой, каждый её шаг являлись частью какой-то нелепой игры. И это был далеко не конец.

***
Ещё один шаг, и пути назад не будет. Всего лишь один шаг... Вот только сделать его было невозможно.
Но Луна непременно войдет. Один вздох, одна секундочка, и она откроет эту дверь.
Серебристое платье с открытой спиной, винтажные босоножки на каблуке, изящная накидка, волосы, уложенные по последней моде — в этой девушке сложно было узнать Луну Лавгуд. Сейчас, стоя перед входом в Главный зал, эта незнакомка считала до десяти. В сущности, страшно не было — просто немного неуютно. Ведь сейчас предстояло выйти, спуститься по длинной лестнице и оказаться среди людей, которые не прощают ошибок.
Но страх заглушала надежда на сказку, что жила в сердце с детства. В десять лет Золушке не повезло. Быть может, повезет в шестнадцать?
Она опаздывала уже на полчаса, в зале играла музыка и слышался смех. Жизнь кипела, и, конечно, никто не ожидал увидеть её.
Первые несколько ступеней Луна преодолела весьма успешно, потому что ещё не видела ничьих лиц. Просто шла — уверенно и красиво, как принцесса из сказки. Она ещё не знала, что зал не замер в восхищении. Музыка почему-то казалась громче, чем была на самом деле, а потом вдруг резко оборвалась, сменившись нестерпимым звоном в ушах от прилившей к вискам крови. В сказку вмешалась жизнь, и нога, не привыкшая к каблукам, вдруг подвернулась. Луна чудом не упала и в стремлении удержать равновесие, раскинула руки, выронив клатч, который, преодолев оставшиеся ступеньки гораздо быстрее своей владелицы, приземлился неподалеку от Миллисенты Буллстроуд.
Теперь серебряный клатч лежал на паркетном полу, а Луна, приподняв одной рукой подол длинного платья, бежала вниз по лестнице. Эффектное вхождение в зал было с треском провалено. Но Миллисента, кажется, ничего не заметила, и, развернувшись, пошла к своим друзьям. Луна огляделась вокруг. Пока никто не собирался ни восхищаться ею, ни смеяться. Лишь некоторые недоуменно поглядывали, но большинство вовсе не обращало внимания. Это вызывало удивление и обиду.
— Луна! Привет! Выглядишь прекрасно, — окликнула её Гермиона Грейнджер и махнула рукой, приглашая подойти.
— Спасибо, — ответила Луна и смущенно улыбнулась.
— Я тебя даже не узнал сначала, ты очень изменилась! — подхватил Гарри, оглядев девушку внимательным взглядом.
— Да, ты сегодня правда красивая... Прямо на себя не похожа, — изумленно произнес Рон, вызвав укоризненный взгляд Гермионы. Луна же просто пожала плечами, кивнула и сказала тихое, почти невесомое «спасибо», чувствуя, что остатки радости, с которой она входила в зал, стремительно испаряются.
Она не умела отвечать на комплименты. Видимо, потому что очень редко их получала. Ей не хватало практики. А сейчас она даже не знала, как реагировать. Злиться? Радоваться?
Было больно, её появление вызвало лишь недоумение, приправленное насмешливостью. Она понимала, что никто не хотел задеть её, что все было сказано от чистого сердца, но от этого становилось ещё хуже. Они так привыкли видеть её чучелом, что просто не могли воспринять новый облик, что было понятно и логично, но обидно до слез. «Хорошо хоть не рассмеялись…» — вдруг подумала Луна, вспомнив о своем главном страхе. И стоило этой мысли закрасться в сознание, как она сразу же обратилась в реальность. Разорванной струной прозвенел в ушах чей-то смешок. — Эй, Лавгуд, это ты? Какой магазин ограбила? — выкрикнул Теодор Нотт и громко рассмеялся.
— А в полночь обратно в тыкву не превратишься? — прозвенел над ухом голос Миранды Шеллоу. Луна стояла, как загнанный зверек среди свирепых волков, и мечтала лишь о том, чтобы всё закончилось. Раньше, когда она бросала всем вызов, их поведение было вполне объяснимо. Теперь же она просто не могла понять: почему? что не так? Рядом были друзья, но от этого становилось только хуже, потому что в их глазах читалась жалость — высокомерная и убивающая. Впрочем, глупо было рассчитывать, что новый имидж в корне поменяет всю жизнь и отношение окружающих: что тыква превратится в карету, а жаба — в принцессу. Они не могли принять её такой. Красивая Луна Лавгуд — это в новинку. Это абсурдно. Красивая Луна Лавгуд — это просто смешно. Вот и всё.
— Может, хватит?! — начала Гермиона, сделав шаг вперед, но её, похоже, никто не слушал.
— Не обращай на них внимания, — резанул по слуху Луны чей-то звонкий, мелодичный голос. Как это ни удивительно, смешки вдруг стихли, сменившись странной, почти звенящей тишиной. Теперь можно было даже понять слова песни, что играла в зале. Луна оглянулась и увидела перед собой Дафну Гринграсс. — Ты сегодня ослепительна! А они просто не могут этого оценить, — улыбнулась она, сразу встав для Луны в разряд «добрых фей».
Дафна взяла неудавшуюся Золушку под руку:
— Пойдем, я познакомлю тебя со своими друзьями. Если хочешь, конечно, — улыбнулась она.
— Я не знаю… — переминаясь с ноги на ногу, Луна посмотрела сначала на Дафну, а потом на Гарри, Рона и Гермиону, словно извиняясь за то, что собралась сделать. — Если можно… — на выдохе сказала она и быстро отвернулась от друзей, чтобы не видеть их удивленно-осуждающих взглядов.
— Ну конечно можно! — ответила Дафна мягким голосом. Луна пошла с ней в другой конец бального зала, изо всех сил стараясь заглушить в себе чувство неловкости. Гермиона покачала головой, Рон без стеснения фыркнул, а Гарри тактично промолчал.

***
Луна не думала о том, что поведение Дафны по меньшей мере странно, и семикурсница словно бы делает одолжение. Она просто чувствовала себя защищенной, понятой и оттого счастливой.
Правда, продолжалось это недолго, потому что вскоре девушки подошли к компании, к которой Дафна приглашала присоединиться. Они остановились в самом углу зала, и Луна увидела несколько сдвинутых вместе столов, за которыми сидели Блейз Забини, Драко Малфой, Пэнси Паркинсон и ещё несколько людей, имен которых она не помнила.
Взгляды этой странной компании не предвещали ничего хорошего. Только сейчас Луна поняла, во что ввязалась. Они же ненавидят и презирают её! Они же её загрызут! Но отступать было поздно.
— Дорогие мои! — начала Дафна. — Разрешите представить вам Луну Лавгуд! Некоторые из вас знают её, другие, возможно, нет. Все гусеницы имеют обыкновение превращаться в бабочек… И сегодня мы имеем счастье наблюдать, как это произошло с Луной. Я решила, что теперь она прекрасно впишется в нашу компанию. Прошу любить и жаловать!
Под пристальным взглядом Дафны никто не рассмеялся, но Луна, которая внутренне сжалась, слушая пламенную речь новоиспеченной подруги, видела, что многие сдерживаются с трудом.
— Давайте поможем ей освоиться в новом для неё мире, — закончила Дафна, приглашая Луну садиться.
Блейз Забини опасно улыбнулся, окинув девушку оценивающим взглядом, Драко Малфой лишь посмотрел на вновь пришедших с откровенным презрением, а потом закатил глаза и пожал плечами, Пэнси Паркинсон вымученно улыбнулась, хотя было видно, что пополнению в их компании она совершенно не рада, кто-то хмыкнул, а кто-то остался совершенно равнодушным.
— Ну что, Луна, шампанского? — весело предложила Дафна, разорвав своим звонким голосом неловкую тишину, повисшую вокруг. — Мальчики! Позаботьтесь о дамах, — продолжила она, весело улыбаясь, и, кажется, не замечая всеобщего смятения.
— Спасибо, но я не пью, — тихо сказала Луна.
— Нет, дорогая, отказы не принимаются, — возразила Дафна — Все, кто сидит за этим столом, должны выпить хотя бы по бокалу… — с этими словами она взяла бутылку шампанского и протянула её Блейзу
— Ну если только бокал… — замялась Луна, чувствуя себя не в своей тарелке.
— Пока только бокал. А дальше посмотрим, как пойдет, — подмигнул ей Блейз, открывая бутылку. Он быстро наполнил бокалы девушек до краев.
— Ну что? Давайте выпьем за Рождество! — предложил кто-то из сидящих.
— Непременно… Но потом. Пока предлагаю другой тост! — Дафна сделала небольшую паузу, подняла бокал и широко улыбнулась: — Дорогие мои, наше общество делится на тех, кому хватает смелости быть лучшими, и на тех, кто всегда остается в тени. Мы с вами, конечно же, принадлежим к первым. Так выпьем же за нас и за тех, кто с нами! — на последнем предложении Дафна улыбнулась и подмигнула Луне.
Послышались аплодисменты и звон бокалов. Луна обвела взглядом всех этих людей и спросила себя, а кто она: «та, кто с ними» или «та, кто всегда остается в тени». Ответ на этот найти не удалось, но настроение ухудшалось с каждой минутой. Даже если она «с ними», то всё равно никогда не станет «одной из них», и лучше было признать это сейчас. Хотя пока что всё шло неплохо. Может быть, стоило попытаться? Ведь она всё равно ничего не теряла.
Они выпили за Рождество, Хогвартс, исполнение желаний и любовь. После третьего тоста Луна поняла, что постепенно начинает терять контроль над ситуацией. Страхи притупились, а эти люди, которые ещё недавно вызывали лишь опасения, казались лучшими друзьями. Она сама не знала, как и когда согласилась сыграть в фанты, но опомнилась лишь тогда, когда уже опустила пергамент со своим именем в чашу. Первые несколько конов удача улыбалась, и Кубок хранил её пергамент, не спеша его выбрасывать. Тем не менее страх вернулся, потому что желания здесь загадывали отнюдь не безобидные. Хотя, если что она всегда могла отказаться. Ведь так? Да, её перестанут уважать, но не смогут заставить унижаться. Впрочем, Луна знала, что это были лишь отговорки. Скрестив под столом пальцы, она в очередной раз уставилась на Чашу, ожидая, кто станет жертвой на этот раз. Узнав свой почерк, резко вздрогнула.
В этот раз желание загадывала Дафна. Лукаво улыбнувшись, она окинула Луну оценивающим взглядом и произнесла:
— Обычно к новичкам у нас относятся строже, но ты сегодня и так многое пережила, поэтому не буду слишком сильно тебя мучить. Хм… Просто подойди к Теду Нотту, скажи, что он тебе нравится, и пригласи на танец. Увидишь, он не такой страшный, каким хочет казаться.
Луна отметила, что задание действительно вполне сносное, и могло быть гораздо хуже. Но всё равно было немного страшно, ведь для всех остальных из её новой компании Теодор Нотт — «свой» человек, с которым они могут общаться без каких либо проблем, а для неё — практически враг, не упускающий ни одного шанса сказать гадость. Даже её сегодняшняя встреча с Дафной началась из-за его слов. Интересно, а она сама помнит об этом? Хотелось верить, что нет.
— Ну давай же! Перед твоей красотой не устоит ни один молодой человек. И наш Тедди не исключение, — улыбнулась Дафна. Все засмеялись, кто-то зааплодировал, а Луна окончательно смешалась. Сейчас она серьезно жалела, что ввязалась в это. Ощущение, что из неё сделали игрушку, усилилось. Впрочем, быть может, она просто воспринимает все слишком серьёзно?
— Ладно… — расправив плечи, прошептала она и направилась в сторону Теодора Нотта. Тревога нарастала с каждым шагом. Был момент, когда Луна была готова бросить всё, вернуться к своему прежнему облику и забыть этот вечер, как страшный сон.
— Привет! Я хотела сказать… — она подошла к Нотту и окинула его долгим внимательным взглядом, а потом выпалила на одном дыхании: — что ты мне очень нравишься, и я хочу пригласить тебя на танец.
В первые несколько секунд Нотт, кажется, опешил настолько, что не нашелся с ответом. Но быстро пришел в себя, громко рассмеялся и сказал: — А себя предложить ты не хочешь? Впрочем, убогие меня не интересуют.
Луна вздрогнула и посмотрела ему в глаза, мечтая провалиться под землю. Стоило бы ударить его за такие слова, но правила игры не позволяли этого сделать. Оставалось надеяться, что никто не слышал его слов, поэтому надо было вести себя так, как будто ничего не произошло. Сердце сжималось от боли и унижения. Ещё недавно казалось, что «быть непринятой» — самое худшее, что может случиться, но оказалось, что бросать вызов обществу куда легче, чем пытаться влиться в него. Стоя по ту сторону баррикад, Луна всегда следовала своим принципам, а теперь была вынуждена «переламывать себя» ради… ничего. Лишь новой иллюзии.
— Я тут подумал, что самые прекрасные дамы должны танцевать с самыми достойными кавалерами, — Луна вздрогнула, когда услышала голос Блейза. Он подмигнул ей и протянул руку: — Твоё задание отменяется. Ты будешь танцевать со мной. Краем глаза Луна заметила, как изменилось лицо Нотта, и не смогла сдержать улыбки. Мысли о пережитом унижении растворились в воздухе, уступив место ослепляющей радости.
Не колеблясь ни мгновения, Луна вложила свою ладонь в протянутую руку Блейза.

***
— Красивая у тебя прическа! — услышала Гермиона громкий оклик у себя над ухом. Хотя голос был знаком, она вздрогнула и чуть было не выронила бокал. До этого внимание её было приковано к Драко Малфою, и это осложняло ситуацию.
— Спасибо, Джинни, — ответила она, оборачиваясь. Сестра Рона стояла прямо перед ней и широко улыбалась.
— Долго делала?
— Да нет… Я… — рассеянно начала Гермиона, все ещё смотря на слизеринский стол. Находясь как будто невесомости, она не заметила, что оставила фразу незаконченной.
— Прием-прием! Где ты витаешь? — окликнула её Джинни, щелкнув пальцами.
— Я? Да нигде. Просто думаю, — на выдохе произнесла Гермиона, быстро отведя глаза от Малфоя.
— И о чем же?
— Да так… Неважно.
— Странная ты сегодня, — подвела итог Джинни, с прищуром смотря на подругу. Гермиона лишь пожала плечами, но потом добавила:
— Да нет, с чего бы это? Всё в порядке.
— В порядке? — Джинни приподняла бровь. — Поэтому ты весь вечер сверлишь взглядом слизеринский стол?
— Что? — Гермиона вспыхнула, но быстро взяла себя в руки. — Нет… Я просто наблюдаю за попытками Луны Лавгуд влиться в светское общество, — сказала она первое, что пришло в голову, хотя от пафоса и нелепости данной фразы передернуло.
— Остается лишь пожелать удачи, — горько усмехнулась Джинни.
— Она выглядит счастливой. Но, боюсь, что это ненадолго, — ответила Гермиона, вынужденная поддерживать этот неприятный разговор, начатый ею самой, и быстро добавила: — Впрочем, это её дело. Не будем вмешиваться.
— Ладно, — согласилась Джинни. — Пойду поищу Гарри…

***
Гермиона осталась стоять у стола с фруктами, опираясь о стену и наблюдая за происходящим вокруг. Да, приход Луны Лавгуд за слизеринский стол и правда привлек её внимание. Увидев, как старательно бывшая школьная сумасшедшая пытается влиться в элиту, Гермиона испытала легкую грусть. Остатки уважения и восхищения, что она испытывала к Луне, рассеялись окончательно.
Впрочем, не кривя душой, Гермиона могла сказать, что это было престижно — дружить с Дафной Гринграсс, танцевать с Блейзом Забини, в конце концов, целоваться с Драко Малфоем тоже престижно.
Какое мерзкое слово! Но как точно подходило к этим людям. Они — как бренд. Дружить с ними модно, влюбляться в них модно. Их уважали тем странным детским уважением, которое шло ещё из тех времен, когда всё определяет не суть, а упаковка.
Но их уважали…
Самой ей никогда не удастся стать такой, а идти к ним, пытаться примазаться, пробиться — унизительно. Они не примут, да ей и не надо. Зачем? Это замкнутый круг: оказавшись там, уже не выберешься; увязнешь, как в болоте.
Попасть туда мечтали многие. Но счастливы ли они: те, кто внутри?..

Гермиона не могла выбросить Малфоя из головы. Хотела, но не могла.
Этот странный юноша, сам того не желая, запал ей в душ, и теперь тонкую нить, которая связала их, было не разорвать. За неделю, что она наблюдала за ним, Гермиона уже создала в воображении его образ. Конечно, тот имел очень отдаленное отношение к реальности, ведь, не имея возможности объяснить его поступки логически, она вынуждена была делать это посредствам домыслов. А это — страшный путь.

***
Разошлись уже почти все: за столом остались только Дафна Гринграсс и Драко Малфой.
Драко отхлебнул шампанского, посмотрел на Дафну пронизывающим взглядом и медленно, растягивая каждое слово, спросил:
— Что, Гринграсс, нашла себе новую игрушку?
— Почему же игрушку... — пропела та. — Луна весьма милая девочка.
— Передо мной не стоит ломать комедию и изображать паиньку. Я-то знаю твою истинную натуру, — холодно ответил Малфой.
— И что же ты знаешь? — спросила Дафна слегка насмешливо.
— Например, то, что к тебе в друзья не попадают просто так.
Дафна прищурилась. Улыбка вмиг испарилась, а на лбу появилась морщинка:
— Да, возможно, — резко ответила она, а потом словно опомнилась и быстро добавила: — Но все-таки она забавная… К тому же, как я заметила, она давно бегает за Блейзом.
Малфой усмехнулся:
— Ревнуешь?
— Ещё чего! — фыркнула Дафна, но, оборвавшись на полуслове, вдруг сказала:
— А вот тебе бы стоило побеспокоиться. Астория сегодня пришла на бал с Кинтом.
У Драко от этой фразы сделалось такое лицо, будто он вот-вот засмеется, но пока сдерживается.
— Это должно беспокоить тебя, дорогая. Она же твоя сестра, — с притворным участием ответил он.
— И твоя девушка! — раздраженно воскликнула Дафна.
— Ты так уверена? — Драко насмешливо поднял бровь.
— Так вы всё-таки расстались окончательно? — разочарованно вздохнула Дафна. Взгляд её потускнел.
— Какая ты догадливая, Гринграсс, — грубо ответил Малфой.
— И тебя ничуть не волнует, что она бросила тебя ради Фениклава Кинта? — быстро спросила Дафна, словно пытаясь ухватиться за последнюю соломинку и заставить Малфоя ревновать. Но ничего не вышло, потому что Драко ледяным голосом произнес:
— Ни капли. Они составляют отличную пару.
— У тебя могут быть проблемы из-за этого! — почти в отчаянии выкрикнула Дафна.
— У меня? –Малфой посмотрел на неё так, как будто разговаривал с умственно отсталой. — Нет, милая, если у кого и будут проблемы, так это у вас, — лениво продолжил он. И, немного подумав, добавил: — Но меня это мало беспокоит.
— Но Драко… — начала Дафна мягким голосом. В глазах читалась обида, но ничем другим она себя не выдавала: — По школе уже ходят слухи. Твой отец вряд ли обрадуется им. Малфой сглотнул, сделал глубокий вдох, словно убеждая себя оставаться спокойным: не раскричаться или не рассмеяться. Но вскоре выражение лица вновь стало насмешливым, а взгляд — непроницаемым, и он медленно, акцентируя каждое слово, сказал:
— Не утруждай себя, Дафна. На меня подобные уловки не действуют.
— Какие уловки?
— Ты знаешь, дорогая. И запомни: я вижу тебя насквозь, — глухо произнес он и, протянув руку, взял собеседницу за подбородок, приподнял её голову, заставив посмотреть себе в глаза. — Какая же ты все-таки лживая стерва, — выплюнул Драко и резко убрал руку. Неподдельное удивление отразилось на красивом лице Дафны Гринграсс, зрачки её слегка расширились, а пальцы разжались и выпустили кружевную перчатку. Поднимать её девушка не стала, лишь резко выдохнула и медленно произнесла скорее себе, чем Малфою:
— Не думала, что когда-нибудь услышу подобное…
— Это правда, Гринграсс. Просто она сейчас не в чести, — усмехнулся Малфой и, подняв перчатку, отдал её Дафне, которая смотрела на него широко распахнутыми глазами и словно ждала, что он сейчас станет перед ней извиняться. Но Драко этого не сделал, а лишь усмехнулся и пошел прочь.

***
Они стояли в самом центре зала в окружении танцующих пар.
— Ты прекрасна сегодня, впрочем, как и всегда. Я давно заметил тебя среди прочих. Кто-то там наверху благосклонен ко мне, раз послал такую красавицу скрасить этот вечер… — сказал Блейз завораживающим голосом, заставив кровь в жилах Луны бежать быстрее.
— Спасибо… — улыбнулась она и вдруг подумала, что все усилия не напрасны. Туфли уже не казались такими неудобными, как раньше, а платье перестало сковывать движения. Его рука лежала у неё на талии, приятно обжигая.
Они протанцевали уже три танца, и это было невероятно: как будто сказка и правда обратилась в действительность.
Пьянящая атмосфера бала, изрядная доля алкоголя в крови, изящные комплименты Блейза — всё это настолько вскружило Луне голову, что она напрочь забыла о прежних страхах и о том, как неловко чувствовала себя час назад.
Она кружилась в танце с Блейзом Забини! Играла в фанты с Дафной Гринграсс. Неужели её жизнь всё-таки заключена не только в том, чтобы быть для всех посмешищем?
— Может, принести коктейль? — спросил Блейз, когда музыка оборвалась.
— Лучше минералки, — ответила Луна, понимая, что ещё одна порция любого, пусть даже самого легкого алкогольного напитка станет откровенно лишней.
— Для вас всё, что угодно, — улыбнулся Блейз и, шутливо поклонившись, взял руку Луны и поднес к своим губам. Её щеки запылали.
Подмигнул Блейз и быстро удалился. Луна осталась стоять одна посреди огромного зала, но, кажется, не замечала никого вокруг.
— Луна Лавгуд?! Это ты? Просто не узнать! — услышала она чей-то голос. Обернулась на него и увидела Невилла Лонгботтома, который стоял, переминаясь с ноги на ногу и смотря то в пол, то на Луну.
— Можно пригласить тебя на танец? — быстро, на одном дыхании спросил он.
— Прости, но я уже пообещала… — произнесла Луна, чувствуя легкую неловкость. Пальцы её нервно теребили застежку на клатче, а щеки горели почти так же, как и раньше. Ещё никогда в жизни ей не приходилось отшивать парней.
— Понятно, — начал Неввил, понурившись. Но в следующий миг глаза его загорелись снова. — А на следующий можно? — с надеждой спросил он. У него был такой взгляд, что Луна поняла: она просто не сможет ему отказать, и медленно выговорила:
— Да, наверное.
— Спасибо!
Невилл ушел, а Луна, проводив его взглядом, снова спросила себя: зачем она согласилась?
Только из жалости или чтобы показать Блейзу, что не он один обратил на неё внимание, и тем самым набить себе цену? А может, она просто выпила слишком много и теперь плохо ориентировалась в ситуации?..
Скоро вернулся Блейз с двумя бокалами вина.
— Прости меня, принцесса, но минералки здесь найти не удалось.
— Ничего, — ответила Луна, с тоской посмотрев на напиток. Но быстро оправилась, улыбнулась и слегка пригубила терпкую жидкость. С непривычки она пила очень медленно. За это время успел пройти один танец, поэтому, когда бокал был наконец-то опустошен, и Блейз протянул ей руку, приглашая присоединиться к вальсирующим парам, Луна с ужасом вспомнила об обещании, данном Невиллу.
— Прости, но я обещала… — быстро сказала она, борясь с ощущение дежа-вю, и даже непроизвольно зажмурилась, боясь увидеть лицо Блейза. В груди всё стянулось в тугой комок, и Луна трижды прокляла себя за то, что зачем-то согласилась танцевать с Лонгботтомом.
— Кто он? Давай я поговорю с ним по душам, — предложил Блейз с вполне серьезным выражением лица и интонацией в голосе, хотя в глазах читалась насмешка. Он ударил кулаком по ладони, словно показывая, как именно собирался поговорить.
— Нет! Нет! — воскликнула Луна, по-настоящему испугавшись за Невилла. Потом добавила уже гораздо спокойнее: — Не стоит… Это же всего один танец… — она посмотрела на Блейза умоляющим взглядом, и тот уступил:
— Ну если уж ты так просишь не убивать его сразу, то я повинуюсь. Но знай, что это будут самые тягостные пять минут в моей жизни…
— В моей тоже! — выдохнула Луна почти радостно, окрыленная этим завуалированным комплиментом. — Я ненадолго…
***
Танец с Невиллом вызвал у Луны лишь раздражение. И дело не в том, что он был неуклюж — просто в сердце Луны закралось неприятное, сосущее ощущение тревоги. Руки Невилла, лежавшие у неё на плечах, казались девушке тяжелее гирь, музыка резала слух, а глаза все время искали в зале Блейза, который куда-то пропал. Маясь в неведении, Луна могла лишь отсчитывать секунды, оставшиеся до конца тягостного танца.
Когда мелодия наконец оборвалась, она облегченно вздохнула, вырвалась из объятий Невилла и, не сказав ему ни слова, убежала на поиски Блейза.
На танцплощадке его не было. Через пять минут Луна поняла это совершенно точно. Трижды обежав зал по периметру, тщательно всматриваясь в лица, уже было отчаялась, но тут столкнулась с Дафной, которая пила минеральную воду и болтала с каким-то слизеринцем.
— Ты не видела Блейза? — спросила у неё запыхавшаяся и взволнованная Луна, от переизбытка эмоций даже схватив ту за рукав дорогого платья.
— Он ушел, — коротко и немного раздраженно отрезала Дафна, резко отдернув руку.
— А куда?
— Я не знаю, — Дафна сказала это грубым и безразличным голосом, но потом, задумавшись на секунду и словно бы что-то вспомнив, сладко улыбнулась: — Не расстраивайся. Он вышел вон в ту дверь пару минут назад, — она указала пальцем в сторону северного входа. — Если поторопишься, может быть, успеешь догнать его.
— Спасибо! — выдохнула Луна, не заметив, как опасно и зло сверкнули глаза её собеседницы.
Луна выбежала в коридор и быстро осмотрелась: Блейза видно не было. Недолго думая, она свернула за поворот и остановилась. Открывшаяся взгляду, заставила прирасти к полу. Глубокий вдох, который должен был закончиться громким выкриком «Блейз!», резкой болью обжег горло. Земля под ногами поплыла, словно замок вдруг превратился в корабль, метающийся на штормовых волнах.
Блейз Забини стоял у стены, прижимая к себе какую-то девушку. Через секунду Луна поняла, что они ещё и целуются. Тугой комок обиды подкатил к горлу приступом тошноты. Это был один из тех случаев, когда хочется поверить в существование оптических иллюзий или длительных и очень реалистичных галлюцинаций, но только не в то, что видишь собственными глазами.
Луна смотрела на них, как завороженная. Почему-то начало казаться, что время шло гораздо медленнее, чем на самом деле, чтобы дать получше рассмотреть происходящее и сделать ещё больнее. Она не знала, сколько времени наблюдала эту картину, но очнулась лишь только тогда, когда почувствовала, что ногти больно впились в ладони. Медленно подняла руку и увидела красные следы. Этот пустяковый факт отрезвил и заставил переключиться с моральной боли на физическую. В этот момент Луна поняла, что не в силах наблюдать за происходящим больше ни секунды; хотела было развернуться и убежать, но туфли снова подвели её: в этот раз каблук застрял между двумя плитками мощеного брусчаткой пола, стилизованного под средневековую мостовую. Когда Луна попыталась вырваться, раздался характерный звук, возникающий при ударе о камень. Блейз, стоящий к ней лицом, вдруг поднял глаза, и их взгляды встретились. В сердце Луны, как искра, вспыхнула глупая надежда. «Сделай что-нибудь! Докажи мне, что произошедшее — лишь ошибка!» — молила она про себя, но Блейз лишь слегка поморщился, как будто почувствовал резкую боль, а затем быстро зажмурился и поцеловал незнакомку ещё более страстно.
На глазах у Луны выступили слезы. Они текли непроизвольно, и сначала она даже не заметила, что плачет. Рванула каблук с такой силой, что сорвала с него набойку и порвала застежку самой босоножки, но, даже не заметив этого, побежала в сад.
«Всё! Конец… Конец! Конец!» — пульсировала в голове одна-единственная мысль.
Сколько было таких обещаний: десять? двадцать?.. Сколько было тщетных попыток забыть? Луна не взялась бы сосчитать их, знала лишь, что все были безуспешны.

***
Где-то к полуночи Гермионе стало скучно. Гарри ушел с Джинни, Рон танцевал то с Лавандой, то с Мирандой, и пару раз подходил к ней, но, заведя какой-нибудь абстрактный и высосанный из пальца разговор, быстро утомлял, и, видимо понимая это, стремительно ретировался. Вскоре она почувствовала себя так, словно смотрела затянутый и очень неинтересный фильм, но никак не могла найти нужную кнопку, чтобы выключить его. Малфой протанцевал две песни с какой-то слизеринкой с младшего курса, потом со скучающим видом посидел за столом, выпил бокал вина, порвал три салфетки, сидя с таким лицом, будто решает сложнейшую нумерологическую задачу всех времен и народов. Гермиона не сводила с него взгляд весь вечер, отчаянно надеясь, что он этого не заметил. Но вскоре ей надоело даже это.
Гермиона уже собиралась было пойти спать, когда к ней подошел Кормак МакЛагген:
— Привет, малышка. Скучаешь?
— Да нет, — буркнула она, подумав, что для полного «счастья» ей не хватало как раз его.
— Может, потанцуем? — не отступал МакЛагген, сделав шаг вперед и практически вплотную приблизившись к Гермионе, заставив слишком остро почувствовать запах перегара, которым и так разило за километр.
— Прости, но сегодня я не в настроении, — отрезала она и отвернулась, желая прервать беседу.
— Ты уверена? Может, тогда прогуляемся? — обойдя её кругом, Кормак снова дыхнул в лицо, заставляя Гермиону чувствовать себя не просто неуютно, но откровенно мерзко.
— Нет, я… Я жду друзей, — быстро сказала она, желая, чтобы МакЛагген провалился под землю.
— Каких друзей? Поттер с Уизли вроде уже ушли.
— Да, но они скоро вернутся.
— Но пока не вернулись, мы вполне можем прогуляться, — Кормак приблизился на уже совершенно неприемлемое расстояние и, к тому же, положил руку ей на талию. Это было слишком! В голову почему-то пришла дурацкая мысль, что парфюм Драко Малфоя нравится гораздо больше. Нет, эта неделя определенно была щедра на психов и маньяков, но если Малфой просто пугал Гермиону, то Кормак был ещё и противен. Она вдохнула и ощутила, как к горлу подступила тошнота.
— Мне, кажется, немного нехорошо, — проговорила медленно, стараясь не дышать. И это была даже не уловка или отмазка, а самая чистая правда. Не дав Кормаку опомниться, Гермиона резко оттолкнула его и кинулась в гущу танцующих пар.
Стоять посреди зала и служить преградой для всех, кто находится рядом, было не самой приятной участью, особенно если учесть, что периодически её пытались сбить с ног. Гермиона отстраненно отметила, что заиграла любимая мелодия и бросила последний взгляд на слизеринский стол, заметив, что Малфоя там уже не было, наконец-таки решила уйти.
Хотелось подышать свежим воздухом и подумать. В зале было очень шумно, поэтому сначала Гермиона даже не заметила, что к ней обратились, а потом резко повернула голову и увидела, что перед ней стоял Драко Малфой. И всё было бы ничего, если бы тот ухмылялся или говорил гадости, смотрел высокомерным взглядом или не замечал.
Это было бы привычно, подчинялось бы логике и правилам игры. Но — нет. Вместо этого он улыбнулся и ровным голосом произнес:
— Мадам, разрешите пригласить вас на танец? — с этими словами Малфой поклонился и протянул ей руку.
Гермиона смотрела на него долгим расфокусированным взглядом. Ей вдруг начало казаться, что все это происходит «не с ней».
— Не думаю, что это хорошая идея, — ответила она резко, грубо и ровно, хотя внутри всё клокотало. Развернулась и попыталась протиснуться к выходу, но это было непростой задачей. В глазах неприятно защипало, а сердце сжалось от непонятной тоски. «Что за бред? Ничего особенного ведь не случилось… Не собираюсь я с ним танцевать! И не хочу ни капли». Но ощущение того, что она упускала что-то важное, не покидало.
Он схватил её за руку и развернул к себе так быстро, что Гермиона едва успела сориентироваться.
— Подожди, не убегай! Нам надо поговорить, — сказал Малфой немного взволнованным, нехарактерным для себя голосом.
— А есть о чем? — холодность собственного тона удивила Гермиону, ведь ещё несколько мгновений назад она бы отдала многое, чтобы услышать эту фразу.
— Есть, — коротко ответил Малфой.
— Ну говори, — отрезала Гермиона, скрестив руки на груди и исподлобья глядя на Малфоя.
— Может быть, ты всё-таки согласишься потанцевать? — улыбнулся он.
— Не думаю, что это хорошая идея… — повторила она свой предыдущий ответ, словно показывая, что не привыкла менять решений.
— Хорошо. Тогда будем стоять посреди зала, привлекая внимание всех вокруг. Ведь это, несомненно, разумно.
Гермиона глубоко вздохнула. Она была в полнейшем замешательстве и уже почти дошла до того, чтобы согласиться потанцевать с ним, но сказанное сгоряча «нет» не позволяло этого сделать. «Нет, нет, нет, нетнетнет…»
— Ладно… — выдохнула Гермиона. «Пусть это будет эксперимент. Изучение ДракоМалфоя в нетипичных для него условиях существования… Холодно и беспристрастно наблюдать...» — подумала она, тем самым отправив свою гордость в бессрочный отпуск. Но холодность во взгляде и голосе не означали спокойствия в душе. Напротив, там разыгрался самый настоящий ураган, справиться с которым Гермиона была бессильна. Драко Малфой, стоящий перед ней и крепко сжимающий руку был таким реальным, что ей стало страшно. Гермиона боялась не только его самого, но всей ситуации в целом. Сердце в груди билось часто, но равномерно. Всё вокруг было окутано странным, терпким туманом, делающим краски, чувства и ощущения приглушеннее и замедляя бег времени. Гермиона подумала, что стоило бы спросить, о чём именно он хотел поговорить, но почему-то не стала.
— Прекрасно выглядишь сегодня, — вдруг сказал Малфой, заставив её вздрогнуть. Эти слова ещё сильнее усугубили ощущение сна, и теперь оно просто зашкаливало.
— Спасибо, — глухо и практически машинально ответила Гермиона, отметив, что совершенно не узнавала свой голос. Она бы не смогла с уверенностью сказать, каким именно он был: холодным, испуганным или равнодушным.
— А эти слизеринские цвета особенно милы моему сердцу, — продолжил Малфой, указав на её платье.
«Цвета… Цвета… Цвета…» — эхом повторил голос в голове. В этот момент Гермиона вдруг с ужасом поняла, что её платье было изумрудного цвета. Конечно, это было известно и раньше, но, покупая его, она совершенно не думала об оттенке в таком ключе.
Гермиона поняла, что вся её холодность и уверенность мигом растворились в воздухе. И опять из колеи выбил сущий пустяк — цвет платья.
Заметив смятение Гермионы, Малфой сказал:
— Можешь расслабиться, я пошутил. Но ты и правда сегодня красивая.
— Странно слышать это от тебя… — отозвалась Гермиона, понимая, что стоило бы обидеться, показать характер или съязвить, но былая уверенность, кажется, растворилась в воздухе.
— Хм… Ты считаешь, я способен только на гадости?
— Ты сам создал такой образ.
— Зачастую мы становимся такими, какими нас видят другие.
— Ты думаешь?
— Нет.
Она усмехнулась. Он был более чем странным.
Повисла неловкая пауза. Гермиона хотела сказать, что Малфой очень непоследователен, но не стала, решив, что прошло уже слишком много времени, и она будет выглядеть тугодумкой. Молчание сейчас раздражало. Казалось, что в нем было что-то неправильное. Хотя что могло быть правильным в ситуации, которая безумна по своей сути?
— А ты неплохо танцуешь, — вдруг сделал Малфой очередной комплимент.
— Ага. Особенно когда спотыкаюсь и сбиваюсь с ритма, — отшутилась она, подавив легкий смешок. Словно в подтверждение этой мысли, её нога подогнулась и выскочила из туфли, и Гермиона снова чуть не упала. Малфой хмыкнул и крепко сжал её руки, помогая устоять. Кровь прилила к вискам, а звук музыки, игравшей в зале, смешался со звеняще-пульсирующим шумом.
«Чееерт…» — подумала Гермиона, проклиная человека, который придумал каблуки.
Будь на месте Малфоя Гарри или Рон, она бы, наверное, рассмеялась, и инцидент был бы исчерпан, но сейчас произошедшее казалось катастрофой. Умом Гермиона понимала, что не случилось ничего страшного, но справиться с бешено колотящимся в груди сердцем и пылающими щеками не представлялось возможным. Как и отшутиться или просто сказать хоть слово.
Обычно, чтобы надеть туфлю, требовалось около секунды, сейчас же этот процесс занял не меньше минуты. Сначала Гермиона не могла найти её, потом уронила на бок и пыталась поставить обратно, а затем просто не сумела влезть.
Все это было так неловко и глупо, что Гермиона была готова разрыдаться, когда Малфой вдруг весело произнес:
— Наверное, мне больше не стоит говорить тебе таких комплиментов. От них у тебя земля из-под ног уходит…
— Да уж… — выдохнула Гермиона, почувствовав себя гораздо лучше.
— Ты, кажется, хотел поговорить? — через несколько секунд спросила она, опомнившись.
Малфой проигнорировал её вопрос, хотя прекрасно его расслышал. Это разозлило.
— О чем? — продолжила она, в надежде всё-таки получить ответ.
— Красивая мелодия, правда? — улыбнулся Малфой, как ни в чем не бывало. Нет, это уже ни в какие рамки!..
— О чем ты хотел поговорить?! — спросила Гермиона с надрывом. Его молчание заставило её почувствовать себя неловко: как будто либо он, либо она сошли с ума, и поэтому не могут понять друг друга. Возможно, так оно и было.
Он окинул её странным взглядом и усмехнулся.
— Что…? — начала Гермиона, но не успела закончить фразу, потому как Малфой резко остановился и быстрым движением выдернул из её прически золотистый гребень. Та непростая конструкция, что она соорудила у себя на голове, практически полностью держалась на нем, поэтому та начала стремительно распадаться.
— Тебе так гораздо лучше, — с этими словами Малфой провел рукой по её щеке. Гермиона вздрогнула, её лицо снова запылало. Чаша терпения была переполнена.
— Ты мерзкий слизеринский псих, Малфой! Твоё поведение выводит меня из себя, и я никак не могу решить: ты действительно придурок или прикидываешься специально для меня! В любом случае, больше не смей приближаться ко мне! И нам уж точно не о чем разговаривать, — на одном дыхании выпалила Гермиона и, резко развернувшись на каблуках, побежала прочь.

***
Она выбежала на улицу и подставила лицо ветру. Морозный воздух приятно охладил пылающие щеки, несколько одиноких снежинок опустились на кожу, волосы и ресницы и мигом растаяли. Гермиона вздрогнула, по телу прошла острая, как сотни игл, волна дрожи. Возвращаться внутрь не хотелось, потому что казалось, что только здесь можно прийти в себя, а мороз лишь помогал охладить разум.
Впрочем, сейчас ей уже ничем не помочь… Ну вот почему? Почему в её жизни всегда всё так глупо? Если бы можно было пережить этот момент заново, она бы вела себя совсем по-другому. Мысль о том, какой неуравновешенной дурой, она, должно быть, выглядела, заставила крепко зажмуриться. Впрочем, он сам вел себя как полнейший идиот! Так что они квиты. Вот только собственное поведение беспокоило сейчас куда сильнее, а ещё было интересно: что бы случилось дальше, если бы она не ушла? Как бы вел себя Малфой? Может, он бы сделал нечто такое, что внесло бы ясность? Вот только этого теперь не узнать. Ведь она уже здесь, и возможности что-либо изменить не представлялось.
Гермиона резко выпрямилась и чуть было не рассмеялась. У неё же была книга! Странно, что мысль о ней пришла в голову только сейчас… Впрочем, все самые важные открытия начинаются с пустяков. Например, с оставленной у Драко Малфоя заколки. Улыбнувшись глупости этой идеи, Гермиона задумалась над тем, почему же до сих пор еще ни разу не попыталась воспользоваться книгой. Ведь так часто хочется что-то изменить, перекроить в своей жизни. Взять и ровной черной линией перечеркнуть все ошибки, поражения и неприятности и написать вместо них новые строки, где все хорошо. Многие бы отдали все, чтобы получить для себя такую возможность, а она, имея её, почему-то не стремилась воплотить в жизнь.
Что мешало: последняя неразрешенная загадка в виде пустых страниц? Если бы Гермиона захотела, то давно бы разгадала её. Но пока та оставалась единственной преградой между ней и силой книги, искушением наделать глупостей, перекроив свою жизнь по мимолетному желанию. И Гермиона не спешила это менять. Интуиция подсказывала, что став хозяйкой не только своей, но еще и чужих судеб, она просто не выдержит. Даже сейчас, просто попытавшись представить, что можно было бы написать в книге, Гермиона почувствовала, как тонет в многообразии вариантов. Даже у одной нелепой и пустяковой ситуации есть сотни решений. Что уж говорить о целой жизни...
Что было бы, если бы можно было исполнить любое своё желание? Гермиона точно знала, что ничего хорошего, ведь именно стихийность и непредсказуемость делают жизнь жизнью, а любая попытка вмешаться в её естественное течение может привести к большим проблемам. Людям дозволено решать лишь за себя, но никак не подчинять обстоятельства. Сейчас эта мысль казалась настолько очевидно-прозрачной, что Гермиона Грейнджер не придала ей должного значения и вскоре забыла, как что-то, не стоящее внимания.

Через несколько минут находиться на улице стало просто невозможно. Гермиону била мелкая дрожь, а пальцы окоченели настолько, что уже еле сгибались. Решив, что оставаясь здесь, подвергала своё здоровье опасности, она направилась на веранду, надеясь не встретить там влюбленные парочки, для которых крытый сад был излюбленным местом свиданий. Последних она действительно не встретила, но мысли об одиночестве всё равно пришлось похоронить, потому что на одной из винтажных скамеек, запорошенных искусственным снегом, сидела Луна Лавгуд и, кажется, плакала. Увидев Гермиону, та вздрогнула и напряглась, как будто её застукали за каким-то непристойным занятием, а потом наспех вытерла слезы и выдавила некое подобие улыбки. Было видно, как она старалась не заплакать снова. Гермиона горько усмехнулась и подумала, что стоило бы уйти, но вместо этого опустилась на соседнюю с Луниной скамейку и посмотрела на небо. Надо было что-то сказать, но слов не было.
Несмотря на то, что веранда отапливалась, а снег был создан с помощью специальных чар, делающих его почти не холодным, морозный воздух всё равно проникал сюда. Гермиона поежилась.
— Сегодня воздух такой прозрачный,— вдруг сказала Луна. Гермиона посмотрела на неё слегка удивленно и, непонимающе улыбнувшись, ответила:
— Воздух всегда прозрачный.
— Нет, иногда он наполнен туманом и неопределенностью. Как наши мысли… — проговорила Луна отрешенным голосом. На секунду остановилась, вероятно, ожидая ответа, но вскоре продолжила: — А сейчас всё так ясно, даже как-то слишком. Так, что мне становится страшно…
Гермиона ничего не ответила. Нельзя сказать, чтобы она совсем не понимала, о чем говорила Луна, но, тем не менее, чувствовала, что вряд ли сможет поддержать разговор в таком ключе.
— Я люблю туман. В нем можно спрятаться… Прежде всего от себя. А ещё в нем можно увидеть то, чего на самом деле не существует.
— Да… — отозвалась наконец Гермиона. Нужных слов по-прежнему не было, хотя сказать хотелось многое. Ситуация, атмосфера этого места, грустный, теплый взгляд девушки, сидящей напротив, располагали к тому, чтобы выговориться, но Гермиона знала, что ни за что не сможет выразить словами то, что чувствовала, а всё остальное будет ложью.
Чтобы хоть чем-то занять себя, она взяла горсть снега и принялась лепить из него снеговика. Получалось плохо, потому что снег рассыпался и не таял. А ещё он не был холодным. Сейчас это страшно раздражало. Какая-то нелепая магическая искусственность…
Луна тихо засмеялась, наблюдая за тщетными попытками Гермионы слепить фигурку из нетающего снега, а потом взяла палочку и прошептала какое-то заклинание.
Гермиона почувствовала, как её окатило волной морозного воздуха, а снежинки, которые остались на руках, обожгли пальцы и мигом растаяли.
— Что ты сделала? — воскликнула Гермиона, удивленно уставившись на Луну.
— Сняла заклинание. Так будет честнее… А ещё ты сможешь слепить из снега чью-то фигуру, а потом разбить её. Ты ведь это хотела сделать?
— Я? Нет! — быстро ответила Гермиона, неподдельно испугавшись, что Луна знала о её проблеме. — Какую фигуру? Чью? — на выдохе спросила она. В голосе чувствовалось раздражение.
— Я не знаю. Но сюда не приходят просто так. Особенно во время Рождественского Бала.
— А… Ну да, — Гермиона облегченно вздохнула. Чувство страха и раздражения, хоть и ушло, но оставило в душе неприятный осадок. Продолжать разговор Гермиона не стала, но лишь опустила глаза и принялась изучать форму облаков пара, которые возникали в воздухе при каждом выдохе. В беседке стало по-настоящему холодно, и вскоре Гермиона поняла, что находиться здесь дольше нельзя.
— Думаю, нам нужно идти, иначе каникулы начнутся в больничном крыле, — сказала она и встала.
— Я могу вернуть заклятие, — отозвалась Луна. Гермиона подумала, что, наверное, ей стоило самой это сделать, но с ужасом для себя обнаружила, что не забыла его. Это было неприятно.
— Не стоит. В нём и правда есть что-то… лживое.
— Пожалуй… — Луна ответила равнодушно, взгляд её был направлен в сторону волшебного леса. — Если долго смотреть туда, то можно увидеть, как верхушки деревьев раскачиваются, словно языки пламени, а снег немного похож на дым… Черное пламя, не дающее света.
Гермиона вдруг подумала, что раньше часто искала загадочные образы и тайные смыслы в обычных вещах, что с легкостью могла увидеть в облаках, тенях, бликах света невидимые другим картины. И сейчас, наверное, тоже смогла бы. Просто стала чуть приземленнее, и, вместо того, чтобы думать о «пламени, не дающем света», мечтала о том, чтобы прямо здесь не превратиться в ледяную статую или не подхватить воспаления легких. А ещё она никогда не могла озвучивать подобные мысли вслух. Казалось, что если она впустит кого-то в свою личную сказку, то разрушит её изнутри. Оттого, наверное, и выглядела такой скучной занудой; холодным логиком и циничным скептиком.
Гермиона вздохнула, а затем громко произнесла:
— Красивая метафора. Но я думаю, нам стоит всё-таки пойти в замок, — получилось холодно и даже немного грубо. Она не хотела этого, так вышло непроизвольно. Впрочем, Луна, кажется, не ожидала ничего другого. Она снисходительно улыбнулась и кивнула. Это больно кольнуло самолюбие Гермионы и заставило занять ещё более скептично-равнодушную позицию. Отвечать она не стала, лишь развернулась и направилась к замку. Луна пошла следом.

***
Преодолев почти весь путь, Гермиона спотыкнулась. Каблуки снова казались самым садистским изобретением человечества.
— Что с тобой? — спросила Луна.
— Туфли трут.
— Да?! — воскликнула Луна почти с радостью. — Мне тоже! Просто невыносимо…
— Вот-вот! До крови, наверное, уже стерла.
Они уже дошли до замка и сейчас поднимались по лестнице.
— Давай снимем? — вдруг предложила Луна. «Почему бы и нет?»
— Здорово без них, правда? — весело спросила Луна.
— Это точно!
Взяв в руки свои туфли, девушки стали подниматься по Главной лестнице. Пока что пути к спальням Гриффиндора и Рейвенклоне расходились, поэтому они шли вместе. Раздражение уже исчезло, и Гермиона снова подумала, что Луна Лавгуд, в сущности, неплохой человек, и что, будь она в другом настроении, сегодняшний разговор мог бы закончиться не только вяжущим ощущением непонимания. Они дошли до того места, где нужно было расстаться, обнялись, попрощались, пообещали друг другу больше не носить туфли на слишком высоком каблуке и разошлись.
Сегодня они с Луной Лавгуд могли бы понять друг друга. Наверное, они могли бы довериться, выговориться, и найти более подходящие к ситуации слова, чем те, что говорили несколько минут назад. Гермиона чувствовала, что у них были похожие проблемы, но обе боялись признаться в этом, старательно избегая самых важных тем и прячась под привычными масками «заучки» и «сумасшедшей». Гермина так привыкла закрываться в себе, что теперь не смогла бы быть откровенной даже при очень большом желании. И это было очень обидно, ведь единственными её друзьями, которым можно было доверить всё, по-прежнему оставались холст, краски и белый лист с надписанными на нем аккуратными строками. Теми, что начинались обычно с одного короткого имени.

На краю

 

Глава 15
На краю

Перекрёстки дорог,
Перекрестия судеб...
Кто сумел, кто не смог,
Эта жизнь нас рассудит.
Увидал — и ослеп,
Прикоснулся — и мимо.
Черный мраморный склеп
Оставляем любимым.
(Татьяна Юрьевская)

В общей гостиной было пусто. Гермиона даже не удивилась: сегодня все гуляют до утра. Если пройтись по этажам, то можно обнаружить своих однокурсников в самых неожиданных местах. А некоторые просто ушли спать. Но казалось, что если она ляжет спать так рано, то упустит что-то очень важное. Поэтому Гермиона зажгла камин, опустилась в кресло и, закутавшись в плед, стала ждать. Чего? Сама толком не знала.
Часы показывали без пятнадцати час. Это означало, что в ближайшее время кто-то вряд ли заглянет сюда более чем на минуту.
А ещё она пропустила Рождество. Даже не почувствовала, не осознала его приход. Когда оно настало? До случая с Малфоем или после? Гермиона не могла вспомнить, как ни пыталась, что было до безумия обидно. Он ещё и Рождество у неё отобрал, гад!
Гермиона хмыкнула и перевела взгляд на окно — было темно.
Утренняя эйфория, связанная с подготовкой к Балу, украшением зала, составлением списков и написанием речей прошла, оставив после себя… ничего.
Ещё днем, совсем недавно, она чувствовала себя нужной. Все помогали ей, были заняты, были вместе. А теперь… Гермиона снова одна.
Интересно, где сейчас Гарри и Рон? Можно было взять карту, посмотреть и пойти к ним. Но какой смысл? Ведь она все равно не сможет влиться в их компанию и своим серьезно-скучающим видом лишь испортит всем настроение.
Рон говорил, что она не умеет веселиться. Наверное, он был прав.
В чём причина: страхе показаться смешной и нелепой или в элементарном неумении расслабляться? А может, в том и в другом одновременно?
Когда нужно списать, узнать что-то, когда меняется расписание или проблемы с учебой, девушкой или чем-либо ещё, все сразу шли к Гермионе, а сейчас попросту забыли позвать её. Безусловно, они сделали это не со зла и уж точно не хотели обидеть. Просто её присутствие или отсутствие на вечеринках, пьянках и тусовках было таким незаметным, что, возможно, завтра они и не вспомнят, что её с ними не было.
Камин дарил тепло, а от окон веяло холодом… Гермиона посильнее закуталась в одеяло, скинула туфли и поджала под себя ноги. Голова соображала плохо, мысли стали похожи на струйки дыма: призрачные и невнятные. Мир вокруг начал расплываться, а тишина резала слух.
«Я закрою глаза на секунду… Сосчитаю до десяти, и всё»…

***
Блейз Забини приподнялся на локте и окинул взглядом лежавшую рядом симпатичную хаффлпавскую старосту. Она тяжело дышала, на лбу выступили капельки пота.
— Ты умница, Нэнси, но я пойду, пожалуй, — протянул он и приготовился вставать.
— Что? Уже?!— девушка вспыхнула и вскочила, еле успев подхватить соскользнувшее одеяло. Блейз посмотрел на неё и только ухмыльнулся. Она проигнорировала это и тихо произнесла: — Может, останешься? Хотя бы вина выпьем... За Рождество! — последнюю фразу почти выдохнула. В голосе была надежда, в глазах — обреченность.
— Прости, детка, но мне правда пора, — Блейз встал и принялся натягивать брюки.
— То есть ты оставишь меня после всего, что было? — голос хаффлпавки звенел. Она сидела на кровати, крепко прижав к себе одеяло, как будто то может её защитить, и почти плакала.
— Знаешь, дорогая, если вести себя как шлюха, то и относиться будут соответственно. Это закон, — с этими словами он развернулся и покинул комнату, даже не удостоив Нэнси взглядом. За захлопнувшейся дверью послышались звон бьющегося стекла и горькие рыдания.

***
Он шел по коридору медленным шагом, стараясь ни о чем не думать.
Но когда из-за угла показался Фениклав Кинт, Блейз недобро улыбнулся и громко произнес:
— О, Феник, какая встреча! Я смотрю, тебя уже выписали из лазарета. Поздравляю!
— И тебе привет, Блейз, — холодно ответил Феник и попытался обойти «бывшего друга». Это было на него непохоже…
— Я смотрю, свидания с чужими девушками идут тебе на пользу, — усмехнулся Блейз. — Даже голос стал увереннее.
Феник посмотрел на него непонимающим взглядом и собрался было что-то ответить, но Забини его опередил: — Печально, правда, что она с тобой просто из жалости…
Так и не дав Фенику сказать хоть слово, Блейз обошел его и последовал по прежней траектории. Медленно, без удовольствия отхлебнул огневиски. Искренне надеясь, что на сегодня с ночными встречами покончено, свернул за очередной поворот. Надежды на спокойный путь до гостиной тут же пришлось похоронить. По коридору шла Дафна Гринграсс. Увидев Блейза, она широко улыбнулась и помахала ему рукой.
— Солнце моё, как прошел вечер? — выдохнул он, подойдя к ней буквально вплотную. Она поморщилась и чуть отвернулась:
— Не пей так много, милый.
— Да ладно тебе, зайка, сегодня можно всё, — подмигнул он и быстро произнес:
— Даже это, — не дав Дафне опомниться, Блейз прижал её к стене и впился в губы в болезненно страстном поцелуе. Прервался только тогда, когда стало нечем дышать.
Дафна не моргая смотрела на Блейза, по её подбородку стекла капля крови.
Облизнув треснутую губу, она ледяным голосом произнесла:
— Ты сделал мне больно.
Он зло улыбнулся и ответил:
— А ты думала, что только тебе можно причинять другим боль, радость моя? — с этими словами он провел пальцем по её губе и облизнул его.
— О чем ты, милый? — Дафна прищурилась и непонимающе улыбнулась.
— Не думаю, что есть нужда объяснять. Так как прошел вечер? — как ни в чем ни бывало, продолжил Блейз.
— Ты не поверишь, отлично, — она ответила равнодушно, хотя на губах уже заиграла такая привычная улыбка.
— Вот и замечательно, — улыбнулся Блейз. — Кстати, я видел Пэнси. Мне показалось, ей было совсем не весело. Странно, почему это…Ты не знаешь?
— Нет, — быстро ответила Дафна. Её дыхание участилось.
— А у меня, кажется, есть пара догадок. Счастливого Рождества, дорогая! — сказав это, он оставил её стоящей у стены и пустым взглядом смотрящей в одну точку. Уже сделал два шага, когда услышал её звонкое, но надломленное:
— Спасибо, солнышко, и тебе! — здесь голос сорвался. Но Дафна всё же выговорила почти с отчаянием: — Передавай привет сестре! Надеюсь, следующее Рождество вы ещё встретите вместе, — с этими словами она резко отвернулась.
Блейз Забини быстро выпил последний глоток огневиски и, свернув за угол, ударил бутылкой о каменный подоконник. Послышался звон, и множество острых осколков рассыпалось по полу. Словно не замечая этого, Блейз опустился на колени и обхватил голову руками. Потом резко вздрогнул и, собрав осколки в горсть, сжал в ладони, стиснув зубы и крепко зажмурившись.

***
Дафна Гринграсс опустилась на холодный пол школьного коридора. По щекам текли слезы, а воспоминания отравляли сильнее любого яда.

***
— Предательница! Сволочь! Дрянь! Ненавижу тебя, ненавижу! — голос Пэнси Паркинсон, смешанный с рыданиями и переходящий в крик, разносился по фамильному замку Гринграсс.
— Пэнси… Что случилось? Я не понимаю… — Дафна сделала шаг назад и практически вжалась в стену. Такой подругу она не видела ещё никогда.
— Не понимаешь?! Ты не понимаешь?! — Дафна услышала звук удара, пришедшегося ей по щеке, но даже не почувствовала боли. По крайней мере, пока. — Я знаю, ты её ненавидела. Но я никогда не думала, что ты… что ты…— голос Пэнси сорвался и превратился в хрип.
Дафна окинула взглядом зал, надеясь найти поддержку. Но встретила лишь пустое безучастие висевших на стене портретов и немой укор в глазах стоящей в дверях матери.
Она и правда ничего не понимала.
По щекам текли слезы.

***
Точка. Точка! Точка… Точка?..
Луна Лавгуд медленно осела по стене и зажмурилась. «Отпусти меня! Пожалуйста, отпусти!» — рыдания снова заставили захлебнуться. Ещё минуту назад казалась, что всё прошло, переболело, и точка поставлена. Ещё пять минут назад она улыбнулась Гермионе Грейнджер и пообещала себе больше не плакать. А потом картины из прошлого яркими образами возникли в сознании: цветок, улыбка, взгляды, танец, улыбка, цветок…
И круг снова замкнулся. Разве это могло быть зря и закончиться вот так?..
Раньше она ждала, что он заметит её, такую неприметную и странную. Что он увидит…
Это случилось — стало только хуже.
А она даже не могла разозлиться на него так, чтобы вычеркнуть из сердца. Прошлое не давало отпустить, надежда — отступиться.
Почему?.. За что? Любить человека, который никогда не станет «тем самым» и не ответит взаимностью. Любить образ, созданный сознанием в далеком детстве и тщательно хранимый памятью.
— Мерлин, Луна! Что случилось? — чья-то рука сжала её ладонь, а голос заставил и быстро отвернуться.
— Ничего… — выдавила Луна, стараясь унять дрожь и восстановить дыхание. Всхлипнула, зажмурилась и поняла, что вот-вот заплачет снова.
— Девочка моя, от «ничего» так не плачут. Не бойся, ты можешь довериться мне, — мягкий голос Дафны Гринграсс лучился участием и внушал доверие.
— Я… Мне… — Луна не смогла найти нужных слов и лишь заплакала ещё сильнее.
— Тише, тише. Всё хорошо, — прошептала Дафна, прижав Луну к себе.
— Нет, всё ужасно! Просто ужасно! — запричитала та, подавляя рыдания.
— Не плачь. Что бы ни случилось, кто бы тебя ни обидел, он не заслуживает того, чтобы ты так убивалась, — Дафна говорила мягко и спокойно. Её голос отчего-то внушал Луне веру в то, что её поймут. И она рассказала всё, начиная с того вечера на балу в министерстве и заканчивая сегодняшним днем.
Дафна слушала с интересом и участием, синие глаза светились. Теплотой?.. Луне Лавгуд казалось именно так.
— Бедная моя… Сколько же тебе довелось вынести! — изумилась Дафна и сжала ладонь Луны в своих руках. — А он… Я даже не думала, что он такой. Знаешь что, забудь его, отпусти из сердца. Будет сложно, я знаю, но, солнышко, ты сильная. Ты умница, ты справишься. А он пожалеет ещё, что потерял такую девочку, как ты… Честно-честно, — Дафна улыбнулась ясно и лучезарно. И Луне вдруг стало легче, ведь иногда, когда чаша терпения переполняется, а собственные никчемность и ненужность просто зашкаливают, становится всё равно, где ты и с кем. Тогда ждешь одного — чтобы полюбили, поняли. Сказали несколько простых слов, способных спасти.
Сейчас Луна не думала о том, кто такая Дафна Гринграсс и почему именно она стала тем человеком, который узнал о её проблемах, обидах и надеждах. Эта девушка просто оказалась рядом в нужный момент и сумела подобрать нужные слова. Те самые очевидно-пошлые, пустые слова, которые несут в себе так мало правды, говорятся сотням и сотнями, но являются волшебной таблеткой от отчаяния.
— Пойдем, не стоит сидеть на холодном полу у входа в факультетскую гостиную, — улыбнулась Дафна, помогая Луне встать. Проводив ту до комнаты, она опустилась в кресло, наколдовала бокал, отхлебнула вина и улыбнулась своему отражению в затянутом морозным узором окне.

***
— Тише, не разбуди Гермиону, — сквозь сон расслышала она голос Гарри.
— Может, в спальню её отнесем? Здесь холодно и неудобно, наверное, — сказал Рон.
— Надо думать… — согласился Гарри. Гермиона почувствовала, как чьи-то руки подняли её с кресла. В этот момент открыла глаза и увидела перед собой лицо Рона. Хотя она понимала, что он держиал её на руках, чувство всё равно было странное.
— Рон! Поставь меня на землю! — вскрикнула Гермиона. Тот вздрогнул и чуть было не отпустил её, поэтому пришлось обхватить его за шею, чтобы не упасть.
— Прости… — пролепетал он.
— Ничего. Сколько времени?
— Около четырех.
— Ого! — изумилась Гермиона. Получается, она проспала три часа. — Вы давно вернулись?
— Да нет… Минут пятнадцать, наверное.
Снова опустилась в кресло и поежилась:
— Понятно. Подай чашку, пожалуйста, — указала рукой на журнальный столик, на котором стоял чай, недопитый по причине непредвиденного сна.
— Шла бы ты спать… Устала, наверное, — с неподдельной заботой в голосе предложил Гарри.
— Ну уж не больше вашего, — улыбнулась Гермиона. — Как бал прошел?
— Неплохо. Жаль, тебя с нами не было, — отозвался Рон.
— Мы тебя искали, — подхватил Гарри.
— Правда? — глаза Гермионы загорелись. Эта простая фраза заставила почувствовать себя гораздо счастливее.
— Конечно.
— Я рано ушла и долго здесь сидела.
— Рон приходил. Нашел тебя спящую и решил не будить, — Гарри улыбнулся подруге и зевнул. Было видно, что он очень устал. Гермиона вымученно улыбнулась в ответ. Стало обидно. Ну вот почему она всё-таки заснула?..
— Могли бы и разбудить, — пробубнила себе под нос слегка обиженно. Понадеялась, что друзья не услышат, но не тут-то было.
— Чтобы ты потом на ходу где-нибудь свалилась? Я же видел, что последние ночи ты почти не спала.
— С каких пор ты такой заботливый? — съязвила Гермиона и взглянула на Рона. Тот смотрел на неё так… странно. В голову закралась дурацкая мысль, что она ему небезразлична. Так думать было глупо, к тому же, он уже давно просто друг.
— Ладно, я пойду, пожалуй. Глаза уже закрываются, — вмешался Гарри, не дав Рону ответить на выпад Гермионы.
Гарри ушел, Рон несколько секунд потоптался на месте, а затем опустился на диван. Повисло неприятное молчание: стало слышно, как потрескивают дрова в камине и тикают большие настенные часы.
Гермиона закусила губу и забегала взглядом по гостиной: стол, дверь, окно, камин.
— Ты танцевала с Малфоем? — нарушил молчание Рон. Она чуть не уронила чашку, что держала в руках, потому что ожидала чего угодно, но только не этого вопроса. Услужливая память вновь подбросила воспоминания об ушедшем вечере.
— Уже пошли слухи?
— Да нет, просто Невилл вас видел.
— Не он один, думаю.
— С чего ты вообще решила танцевать с ним?
— Он пригласил, мне стало интересно, я согласилась. Это было глупо, знаю, — Гермиона не стала врать. Ей действительно было просто интересно. Вот только о том, чем вызван этот интерес, лучше промолчать.
— Я тоже хотел тебя пригласить, — признался Рон.
— Да?! А почему не стал?
— Не знаю даже… — он замолчал и посмотрел на Гермиону внимательным взглядом, а потом вдруг произнес: — Ты очень красивая сегодня.
— Спасибо, — тихо ответила она, почувствовав, как к щекам приливает кровь: никогда не умела реагировать на комплименты. Даже от лучших друзей. К тому же, он ей явно льстил, ведь платье уже наверняка помялось, тушь осыпалась, прическа растрепалась. Но было невероятно приятно.
— Может быть, ты позволишь мне наверстать упущенное? — Рон сказал это тихим, глухим голосом. Совсем не таким, каким говорил с ней обычно.
— Что?.. — Гермиона не сразу поняла, что он всего лишь о танце. — А, да, конечно, — ответила лишь после небольшой паузы. Они с Роном вышли в центр гостиной. Он взял её за талию, она положила руку ему на плечо. Движения были спокойно-размеренными и немного сонными. Это совсем не походило на тот странный танец с Малфоем, при мысли о котором сердце в груди забилось чаще, а в глазах неприятно защипало. Гермиона сделала отчаянно глубокий вдох и попыталась выбросить последнего из головы.
Тусклый свет, разливавшийся по гостиной, дарил атмосферу уюта. Не было ставших уже привычными неловкости, скованности или растерянности — лишь только покой и умиротворение.
За окном разыгралась метель. Снег клубился, образуя над землей туманную дымку, а ветер напевал мелодию зимы. На улице было настолько холодно и темно, насколько светло и тепло здесь — два разных мира, противопоставленных друг другу. Было так здорово находиться в этом теплом, уютном мирке, стоять, обнявшись с лучшим другом, и чувствовать тепло.
Гермиона вдруг подумала, что почти счастлива. Почти… Казалось бы, в этот миг для счастья было всё Не хватало лишь самой малости. Чего именно? Гермиона не знала. Не тот день? Не тот человек? Нет, дело, наверное, в ней. Не в том, что происходило вокруг, а в том, что творилось в душе.
Она ушла спать, крепко обняв его на прощанье. Вдруг захотелось заплакать, потому что стало до боли очевидно, что это конец. Он опоздал. На полгода, целую вечность. Ещё недавно она отдала бы все, чтобы он смотрел на неё так, как смотрел сегодня, а теперь почувствовала лишь горечь от того, что не испытывает радости.
Смешно, но ушло даже то по-детски глупое и эгоистичное желание нравиться, что преследовало её с детства. Когда не отпускаешь тех, кто влюблен тебя безответно, ибо это льстит и поднимает самооценку
Теперь вдруг стало всё равно. И она бы, наверное, даже порадовалась, если бы Рон нашел себе другую девушку.
Опустилась на кровать и долго смотрела на белый потолок своей комнаты. На нём играли серебристые тени, а узор на окне казался посылкой из сказки. Письменный стол, залитый чернилами, письма и конверты, книги и тетрадки — всё это было будто из другой жизни. А здесь — лишь ночь и тишина.

***
Драко долго вертел в руках её заколку. Ему нравилось разглядывать эту безделушку. Конечно, не тонкая ювелирная работа, но сделано явно со вкусом: зеленые камушки, похожие на капли росы на золотом цветке и бабочка, на этот цветок опустившаяся. Просто так, от нечего делать, Малфой произнес простое заклинание, заставив ту взмахнуть крыльями и, оторвавшись от заколки, подняться в воздух. Подставил руку, почувствовав, как металлические лапки коснулись пальца.
Бабочка долго летала по комнате, стучала в окно и, как живая, стремилась к свету. А он смотрел на неё и думал. О прошлом и будущем; своих планах и замыслах, тех, в чьих руках находилась его судьба и о девушке со строгим печальным взглядом, в чьих руках была его надежда на спасение.
Сегодня Рождество… Когда-то он любил этот праздник, потому что казалось, что в этот день возможно всё.
Мама отпускала домовых эльфов и сама готовила ужин. Она не хотела, чтобы Люциус знал, и это был их с Драко маленький секрет. А её пирог с заварным кремом до сих пор казался самой прекрасной вещью в мире. У эльфов никогда не получалось ничего подобного. Хотя сейчас он почти забыл его вкус…
Отец приходил ближе к полуночи. К этому времени мама уже успевала снять фартук и надеть свое самое красивое платье. Елка, высотой почти до самого потолка, с серебристой звездой на вершине, сияла миллионом огней, а внизу были подарки в разноцветных упаковках. Драко разворачивал их жадно, хотя чаще всего знал, что находилось внутри.
Но не в них было дело. В Рождественскую ночь мама поднималась к нему в комнату, садилась у окна и рассказывала сказки. Теперь, в воспоминаниях, она всегда была такой: в красивом платье, у окна в сиянии луны, с лучистым взглядом и теплой улыбкой.
А потом всё оборвалось. Сказки оказались выдумками магглов, подарки — вещами, что можно купить в любом магазине, ёлка стала ниже настолько, насколько он — взрослее. А она больше не приходила.
Бабочка подлетала к стоящей на столе свече. Крылья уже раскалились докрасна, но та не чувствовала боли. Драко подумал, что ей повезло: в отличие от живых, настоящих насекомых, она может прикоснуться к вожделенному свету и не сгореть. Наверное, для неё это вершина счастья. Душу кольнула глупая зависть, и Драко легким движением заставил бабочку замереть, вновь превратившись в простую металлическую безделушку.
Заколка Грейнджер отправилась в дальний ящик стола, и лишь один длинный вьющийся волос остался в руке. Последний ингредиент Оборотного зелья, последняя часть плана.
У Грейнджер всегда был грустный взгляд. Даже когда она улыбалась, во взгляде была тоска. Драко заметил это давно, и почему-то сейчас вспомнил. Она наблюдала за ним всю эту неделю и смотрела уже не так, как раньше: без презрения, но с интересом. И ещё большей грустью. Вопреки ожиданиям, его не раздражал её взгляд. Наоборот, это было забавно: знать, что он интересен ей настолько, что она наблюдает за ним, наплевав на осторожность, здравый смысл и гордость.
Малфой презирал Гермиону и не позволял себе забыть об этом. Вот только почему, вместо того, чтобы просто взять и осторожно снять волос с мантии в любой подходящий момент, убедил себя, что лучшим способом его достать будет пригласить её на танец?..

***
Послышался звук открывающейся двери. Драко вздрогнул, на мгновение забыв, что от чужих глаз его защищало заклятие Невидимости.
— Эй, Малфой, я знаю, что ты здесь! От меня не спрячешься, — послышался надорванный смех, перешедший в глухой кашель. Блейз Забини прошел в комнату и опустился на кровать, чудом не промахнувшись мимо. Тяжело вздохнув, Драко поставил котёл на небольшой столик в углу, наложил на него маскирующие чары, и после этого снял их со всей комнаты. Уже почти месяц он жил здесь как шпион. Удивительно, что за такой долгий срок никто не разворотил те сложные конструкции из котлов и колб, что он настроил в своей части комнаты. Магия защищала их хорошо, но проблем всё равно было много. Антидетекционные чары Грейнджер пришлись бы здесь весьма кстати. Жаль только, что в них всё завязано на Хранителе. Радовало лишь то, что конец уже близок: через неделю Зелье будет готово, и он сможет перейти ко второй части плана.
— О, Малфой! Я уж думал, ты не появишься. Даже в такую ночь маешься своей фигней. И что за секреты от лучшего друга? — Забини засмеялся, приподнялся на кровати и с прищуром посмотрел на Драко.
— Да так… — отмахнулся Малфой.
— Ладно, как хочешь. Пойдем лучше выпьем за Рождество, — Блейз попытался сесть, но, оперевшись на правую руку, резко поморщился и опустился обратно. Драко заметил, что его ладонь перебинтована.
— Что с рукой? — спросил машинально и почти без участия.
— Порезался, — Блейз усмехнулся. — Так ты идешь? — он уже успел подняться, и теперь стоял, прислонившись к дверному косяку и выжидающе глядя на друга.
— Мне кажется, тебе уже достаточно, — усмехнулся Малфой.
— Да что ты! Я трезв, как стеклышко, — словно в подтверждение своих слов, Забини пошатнулся и чуть было не упал. Драко знал, что спорить с другом бессмысленно, а вот ему самому не помешало бы отвлечься. Поэтому он лишь молча кивнул и вслед за Блейзом вышел из комнаты.

***
— Ну так что? Виски, вино, коньяк? — Забини сидел в кресле и выписывал в воздухе различные фигуры. Они загорались огненным контуром и тут же гасли.
— Выбор прямо как в ресторане, — хмыкнул Драко.
— А то! — Блейз рассмеялся.
— Ну… Пожалуй, вино.
— Окей.

Первая бутылка была уже почти пуста, когда двери гостиной открылись, и на пороге появилась Пэнси Паркинсон. Блейз отставил бутылку. Пьяная усмешка, что до этого момента была на его лице, мигом сползла.
— Привет, — произнесла Пэнси пустым голосом и прошла внутрь. — За что пьете? — спросила она, выдавив улыбку.
— Если не ошибаюсь, последний тост был за дружбу, — ответил Драко. Блейз, кажется, сразу протрезвел — лицо стало серьезным. Испепеляющий взгляд, брошенный на Драко, и произнесённое одними губами «Что ты несешь?», заставили последнего почувствовать себя неловко. Малфой недоуменно пожал плечами, но замолчал.
— Налейте мне тоже… — сказала Пэнси, опустившись на диван. Блейз открыл новую бутылку и быстро наполнил бокал:
— Держи.
— Спасибо, — выдохнула Пэнси. Тонкие пальцы крепко сжали стеклянную ножку бокала. Судорожно вздохнув, перевела взгляд на окно. Её лицо казалось сейчас почти белым, а широко распахнутые глаза, подведенные черным карандашом, неестественно большими.
Несколько секунд Пэнси молча смотрела в размыто-снежную пустоту окна, а потом ресницы вдруг задрожали, и она быстро зажмурилась. Рука, попытавшаяся поднести бокал к губам, дрогнула. Темно-красная жидкость растеклась по серебристому ковру.
— Я… я сейчас уберу… — Пэнси несколько раз глубоко вздохнула, и забегала рукой по дивану в поисках палочки. Как завороженная, смотрела на разлитое вино. Потом отвернулась и спрятала лицо в ладонях.
— Тихо-тихо, не стоит… Мы сами, — Блейз обнял её за плечи. Пэнси дрожала, как в лихорадке.
— Я уезжаю завтра, — тихо сказала она. Голос не выражал никаких эмоций.
Блейз ничего не ответил, просто прижав её к себе. Драко сидел, наблюдая за этой странной сценой, и не понимал ровным счетом ничего.
— Я сейчас! — Пэнси резко отстранилась и быстро взбежала по лестнице в свою комнату, но уже через секунду вышла оттуда, держа в руках большую папку. — Совсем забыла. Снейп просил раздать это ещё до каникул, а я не успела. Не знаю, вернусь ли завтра, я постараюсь, но не уверена. Будет очень плохо, если не успею. Раздайте завтра тем, кто не разъехался, — затараторила она, вручив Блейзу стопку бумаг.
— Что это? — он непонимающе уставился на листы.
— Заявки на экзамены по выбору. Скажи, чтобы заполняли внимательнее. Поменять вряд ли получится, — ответила Пэнси. Драко отметил, что в этот момент она была очень похожа на Гермиону Грейнждер.
— Ты думаешь об этом сейчас?! — неподдельно изумился Блейз.
— Вот такие люди и становятся старостами… — протянул Драко.
— Да уж. Ладно, раздадим — мягко ответил Блейз.
— Спасибо, — Пэнси быстро улыбнулась и снова удалилась в свою комнату.
— Что с ней сегодня? — наконец спросил Драко. Этот вопрос он желал задать уже довольно долго.
— О, это длинная история.
— Ничего, у нас вся ночь впереди.
— Подожди, сейчас я просмотрю анкеты… — Блейз взял одну и протянул оставшуюся стопку Драко:
— Раздай ты, а то мне завтра в поместье. Ты ведь не уезжаешь?
— Вроде не собирался, — ответил Драко, надеясь, что Блейз не начнет развивать эту тему. Надежды оправдались, так как тот был явно занят своими мыслями. Малфой взял анкету и, взглянув на друга, в очередной раз поразился его способности становиться серьезным даже после нескольких литров алкоголя и нахождения, казалось бы, в совершенно неадекватном состоянии. Сейчас, смотря на этого парня, уже успевшего надеть свои очки в квадратной оправе, сложно было поверить, что ещё полчаса назад он ходил на голове и горланил пьяные песни.
— Что сдавать будешь? — спросил Блейз.
— Наверное, ЗОТИ, — ответил Драко.
— А, пойдешь в Оксфорд на факультет Запрещенной Магии?
— Возможно. Ну а ты?
— Колдомедицину.
— Что?! — глаза Драко округлились. — Я не ослышался? Зачем тебе Колдомедицина?
— Буду поступать в Магическую Медакадемию.
— Зачем тебе ту..? — начал Драко, но осекся, мысленно упрекнув себя за недальновидность. Алкоголь явно влиял на скорость работы мозга. Лицо Блейза помрачнело.
— Не важно, — коротко ответил тот. — Ты, кажется, хотел узнать про Пэнси…
— Да, — кивнул Драко, радуясь возможности сменить тему.
— Хорошо. Ты помнишь Клариссу Рейвери?

***
Пэнси Паркинсон открыла ящик стола и вытащила оттуда маггловскую фотографию.
На ней были изображены две девушки на фоне голубого неба и белых цветов вишни. Обе смеялись, а волосы развевал ветер. Шляпка слетела с головы Пэнси и застыла в воздухе навсегда.
Фотография была сделана на обычный маггловский фотоаппарат, поэтому время на ней как будто остановилось. Шляпка уже никогда не опустится на землю, улыбки не сойдут со счастливых лиц. И ничего не изменится. Пусть только на фото, но всё же.
Это была единственная фотография Клариссы, что у неё осталась. Пэнси хорошо помнила тот день, когда она была сделана.

***
— Да нажимай уже! — крикнула длинноволосая сероглазая девушка высокому парню с фотоаппаратом.
— Куда?
— На большую кнопку. Я же тебе показывала!
— Зачем ты вообще этот странный агрегат притащла? Не могли на магический сняться?
— Мне так захотелось. Давай уже жми! — девушка рассмеялась.
— Да, Фред, снимай наконец. Тут ветер и холодно, между прочим, — вмешалась Пенси. — Ой, моя шляпка! — порыв ветра сорвал легкую шляпку с её головы и приподнял в воздух.
В это момент Фредерик Паркинсон нажал на кнопку фотоаппарата.

***
Черное пальто и кружевной платок на голове. Четыре белых тюльпана в руке и пустота в темных глазах. Порывы холодного ветра били по лицу, но Пэнси ее обращала на это внимания.
Вокруг были надгробия. Целое поле серых надгробий. На них с фотографий улыбались люди. И их улыбки застыли в вечности.
Девушка с длинной косой, перекинутой через плечо, и выгравированная надпись: «Кларисса Рейвери. Любимая дочь, подруга и невеста».
Прошло уже два года…

***
Они приехали домой на выходные, чтобы ненадолго оторваться от надоевшей школьной жизни. Кларисса была на два года старше Пэнси, поэтому уже могла трансгрессировать. Их путешествие прошло без каких-либо проблем, поэтому теперь Пэнси оповестила родителей о приезде и вернулась в свою комнату.
— Ну что, твои не против? — спросила её Кларисса. Они дружили уже три года, но в гости к подруге она попала второй раз в жизни.
— Да нет. Сказали, что если мы не будем шуметь или устраивать вечеринки, то всё в порядке.
— Ок, не будем. Жаль, моя маман сейчас в путешествии, а особняк закрыт,— Кларисса плюхнулась на диван и, взяв гитару, принялась наигрывать какую-то мелодию.
— Что это?— спросила Пэнси.
— Да так. Вчера вечером скучала, вот и придумалось… — улыбнулась Кларисса.
— Ооо! Здорово! — восхитилась Пэнси, но после добавила: — Только бросала бы ты свои маггловские инструменты.
— Сколько раз тебя просила не грузить меня этими стереотипами! Маггловский, магический… Какая разница? Главное, чтобы звучало красиво.
— Может, научить тебя играть на фортепиано?
— Только потому, что здесь его жалуют больше? Не стоит…
— Упрямая ты!
— А то!
— Кстати, ты помнишь, что завтра мы идем на вечеринку Дафны?
— Не уж! Туда ты меня и силками не затащишь!
— Ну Клэр… За что ты её так не любишь?
— Она пустышка с огромным гонором, которая улыбается тебе в лицо, а сама готова всадить нож в спину.
— Ты сама это придумала! Она хорошая. Поверь… Ты просто встала в позу, и судишь исходя из этого. Думаю, относись вы друг к другу лояльнее, вы смогли бы подружиться. У вас ведь очень много общего.
— Да? И что же?
— Как минимум жуткое упрямство.
Дверь открылась, в комнату вошел Фредерик.
— Фред! Скажи ей, чтобы пошла с нами на вечеринку к Даффи! — Пэнси надула губки и с шутливой мольбой посмотрела на брата.
— Конечно, пойдет, — улыбнулся Фред, а потом перевел взгляд на Клариссу: — Ты же не бросишь меня одного? Без тебя там будет элементарно скучно.
— Ладно, только ради тебя, — неохотно уступила Кларисса, лучезарно улыбнувшись Фредерику.
Они с Фредериком стали встречаться не так давно. Пэнси была просто счастлива, что любимый брат и лучшая подруга теперь парень и девушка.

***
— Привет! — Дафна Гринграсс сладко улыбнулась, увидев в дверях лучшую подругу Пэнси и её брата Фреда. Правда, когда из-за спины последнего появилась ещё одна гостья, лицо девушки изменилось. Но лишь на миг, потому что она всегда умела скрывать эмоции.
— Пэнси, Фред, Кларисса, — последнее имя Дафна произнесла с особой интонацией. — Как же я рада вас видеть! Проходите.
Когда Фред и Кларисса прошли в зал, Дафна, поравнявшись с Пэнси, сквозь зубы произнесла:
— Что она здесь делает?
— Я её позвала, — сказала Пэнси чуть сконфуженно. — Не злись, дорогая… Но я так хочу, чтобы вы подружились.
— Я не злюсь, что ты... Наверное, так будет даже веселее, — улыбнулась Дафна. Отблеск пламени отразился в её глазах, отчего Пэнси показалось, что они странно сверкнули.
— Вот и здорово! Ты чудо, Даффи!
— Спасибо. Но что ни говори, она отвратительно одета, — Дафна перевела взгляд на Клариссу, которая сейчас рассматривала картины на стене. Одетая в джинсовую маггловскую юбку черного цвета, легкую голубую рубашку, в ботинках на шнуровке и ярко-красных колготках, она выглядела весьма странно.
— Здесь даже спорить не буду. Так и не смогла уговорить её надеть платье, — пожаловалась Пэнси.
— А ведь она ещё и чистокровная, — Дафна поморщилась: — Кошмар!

***
Фред принес Клариссе коктейль и приобнял за талию. Дафна, исподлобья наблюдавшая за этой картиной, поморщилась и резко отвернулась. Достала из сумочки карманное зеркальце и долго смотрела туда с необъяснимой тоской. Сейчас даже свое идеально красивое лицо раздражало.
Сделав глубокий вдох, убрала зеркало в сумочку, одернула платье, вышла на сцену и громко произнесла:
— Дорогие мои! Я так рада видеть вас на вечеринке, посвященной моему пятнадцатилетию. Это чудесно, что сегодня вы все со мной! Спасибо! — выдержав паузу для аплодисментов, продолжила: — А сейчас я хотела бы представить вам свою новую гостью. Эта девушка ещё ни разу не была на моих вечеринках, поэтому наша с вами задача — помочь ей освоиться. Я уверена, что познакомившись с ней поближе, вы полюбите её так же, как люблю я. Только не обращайте внимания на экстравагантный внешний вид. Итак, встречайте, Кларисса Рейвери!
Выругавшись про себя всеми возможными проклятиями в адрес Дафны, Кларисса поднялась на сцену.
— Спасибо, Дафна. Но право, не стоило так утруждаться. Думаю, я и сама бы справилась с тем, чтобы представиться твоим друзьям, — послышались смешки, но Кларисса обвела зал уверенным взглядом, и те мигом стихли. Нет уж, она не собиралась становиться объектом насмешек.
— Что ты, дорогая, мне совсем не сложно. Увы, без этого твоё появление в нашем обществе в таком виде могли не так понять.
— Мне кажется, Дафна, ты недооцениваешь своих друзей. Думаю, они достаточно умны и образованы, чтобы быть свободными от предрассудков.
— Пожалуй, предрассудки здесь не причем. Разве что эстетическое чувство…
— Не для всех тонны косметики и дорогая одежда — главный признак красоты. Думаю, ты должна была уже это понять, — с этими словами Кларисса поймала взгляд Фреда и слегка ему улыбнулась. Это не осталось незамеченным.
Дафна с силой сжала свой черный клатч и собралась было что-то ответить, когда на сцену вбежала Пэнси:
— Я думаю, на этом приветствие можно завершить. Объявляем вечеринку открытой! — оповестила она и, схватив Клариссу за руку, стащила ту со сцены.
— Вы с ума сошли?! Что вы вообще устроили?! — возмущалась Пэнси, бросая яростные взгляды то на одну, то на другую подругу.
— Не переживай так, Пэнс. Это был просто дружеский разговор, — улыбнулась Дафна. — Ты же хотела, чтобы мы подружились…
— Как видишь, мы отлично ладим, — холодно сказала Кларисса, показно улыбнувшись Дафне. Вышло не очень убедительно.
— Пойдемте в зал, скоро накроют на стол, — сказала Дафна, делая приглашающий жест рукой.

Чистокровные смотрели на Клариссу удивленно, но с уважением. Она отличалась прекрасными манерами и умела располагать к себе людей. Тонкие черты лица, выдававшие аристократическое происхождение, длинные густые волосы, доходившие до пояса, и прямой уверенный взгляд с лихвой окупали экстравагантный наряд, который на этом фоне казался детской шалостью.
Кроме того, Кларисса была очень артистичной девушкой и отличной рассказчицей. Поэтому не прошло и нескольких минут, как все гости Дафны прониклись к ней симпатией. Теперь все внимание было приковано не к имениннице, а к странной незваной гостье.
Дафна теребила в руках соломинку от коктейля и исподлобья смотрела на Клариссу. Ей было настолько плохо, что не хотелось даже язвить. По обе руки сидели парни, один из которых месяц назад клялся, что ради неё готов на всё, а второй неделю назад собирался спрыгнуть с Астрономической башни из-за небольшой ссоры.
Но сейчас оба они зачарованно слушали, как лохматая выскочка по имени Кларисса Рейвери рассказывала о том, какие традиции есть у волшебников различных стран мира.
— Ну так вот… А в Японии маги вовсю пользуются изобретениями магглов. И знаете, они достигли небывалых высот!
— И ты думаешь, это нормально? — удивленно спросил Теодор Нотт.
— А почему нет? Наверное, вы сейчас будете злиться, но я считаю все эти предрассудки глупостью. Мы не должны ничем себя ограничивать. От взаимодействия с магглами мы приобретём больше, чем проиграем. Если, конечно, знать меру и действовать разумно…
— Странно, что ты до сих пор не поплатилась за такие разговоры, — наконец вмешалась Дафна.
— А что здесь такого? Я уже, кажется, говорила, что стереотипы не приводят к хорошему.
— Это не стереотипы, а правила. Законы нашего общества. Или ты решила записаться в магглолюбы? Хотя, зачем я спрашиваю… И так всё видно.
— Не кипятись, Даффи. В её словах есть здравый смысл, — вдруг заявил Николас Эйвери.
— Что?! — возмущению Дафны не было предела. — И ты туда же? Слышал бы вас Темный Лорд! — выпалила она. Все стихли и уставились в свои тарелки. Поэтому фраза Клариссы Рейвери прозвучала в полнейшей тишине:
— Странно, как вы не понимаете, что эта красивая сказка придумана, чтобы нами манипулировать. Ведь он же сам — полукровка!
Все вздрогнули, как будто по залу пропустили разряд электрического тока. Эти слова были правдой. Той, о которой знали все, но никто никогда не озвучивал. А Кларисса с завидной легкостью сказала о том, о чём надо было молчать, тем самым нарушив правило.
Она всегда нарушала правила…

***
— Как у тебя только ума хватило? Кларисса!!! Сколько раз я просила тебя не лезть на рожон! Вот кто тебя просил? — отчитывала Пэнси подругу по дороге к фамильному замку. Она была вне себя от ярости.
— Да ладно тебе, ничего же не случилось. Наоборот, может, кто-то задумается… — беззаботно отмахнулась Кларисса.
— Как ты не понимаешь? У нас могут быть проблемы!
— Брось, Пэнс. Какие проблемы? По-моему, я весьма приглянулась друзьям «твоей милой Даффи». Они оказались не такими уж пропащими, как я думала.
— Ты классно поставила их на место! — вмешался Фредерик. — Был момент, когда я даже ревновать начал.
Кларисса рассмеялась:
— Один симпатичный юноша сказал мне при прощании, что я похожа на лесную нимфу. Но не волнуйся, я верна тебе одному, — она подмигнула Фреду. — Отличный вечер! Когда приедем, я сыграю вам свою новую песню.
— Я уже в нетерпении, — улыбнулся Фред, обняв свою девушку.

***
— К тебе сегодня приходила Кларисса? — спросила Алиссия Гринграсс у дочери, сидевшей на кухне с домовыми эльфами и заваривающей успокоительный чай.
— Да, как видишь.
— Это хорошо. Я давно говорила тебе, что вам нужно больше общаться.
— И ты туда же?.. — Дафна обреченно вздохнула, а потом, поморщившись, произнесла: — Мам, она магглолюбка!
— Да? Брось… Это проходит.
— Неужели? Мне кажется, таких только могила исправит, — бросила Дафна, с недовольным видом отвернувшись к окну.
— Я сама увлекалась этим по молодости. Хотя тогда были совсем другие времена… Но ты не будь такой категоричной. Она милая девочка. И Пэнси твоя с ней дружит, и с Астри нашей она поладила.
— Угу, конечно. Ладно, я пойду! — находиться здесь стало для Дафны невыносимо, поэтому она выбежала из кухни и направилась в свою комнату, чтобы спокойно подумать.
Это был худший день рождения в её жизни…

***
Родители Пэнси Клариссу не жаловали. С момента начала их дружбы их дочь очень сильно изменилась, пересмотрела некоторые взгляды на жизнь, переняла у подруги какие-то качества. Самой ей казалось, что в этом нет ничего плохого, но родители упрямо твердили, что Кларисса плохо влияет на Пэнси, как, впрочем, и на Фреда, поэтому их общение надо прекратить.
После случая на вечеринке Пэнси боялась, что они могут принять решительные меры. Особенно её испугал случайно услышанный разговор в кабинете мистера Паркинсона.

***
Пэнси шла в библиотеку за книгой к экзамену, когда услышала, как отец произнес её имя. Заинтересовавшись, девушка остановилась и прислушалась.
Говорили двое. Судя по голосам, он разговаривал с Тейлором Гринграсс, отцом Дафны и Астории.
— Я уже говорил Пэнси, что это общение пора прекратить, — голос мистера Паркинсона звучал расстроенно и сурово.
— Да, это девочка плохо влияет на наших детей. Моя дочь вчера сказала, что она назвала Его полукровкой.
— Что?! Я не ослышался?
— Нет. Я сам был поражен, когда узнал. Судя по всему, дело принимает серьезный оборот. Сейчас нам ни к чему крамольные настроения.
— Безусловно. Если Он узнает…
— Думаю, нам стоит принять какие-то меры.
Какие именно меры собрались принять отец с мистером Гринграсс, Пэнси не узнала, так как из спальни вышла мама, заниматься подслушиванием на глазах у которой было не самой лучшей идеей.
Вопреки опасениям, отец не запретил общаться с Клариссой, а сам был с ней предельно вежлив и приветлив. Сначала Пэнси это удивляло, но потом она расслабилась, вскоре забыв об услышанном разговоре.
Когда через неделю они с Фредом вернулись домой на Рождество, отец встретил Пэнси очень тепло. Он долго расспрашивал её об учебе, о Дафне с Клариссой и даже предложил позвать их к себе на праздник.
После чего вытащил из ящика стола три небольших коробочки в ярких упаковках с бантами:
— Это для тебя и твоих подруг. Подарок от моего знакомого ювелира. Помнишь, вы заходили к нему как-то с Дафной? Он был настолько вами очарован, что передал для вас эти браслеты. Здесь для тебя, Дафны и Клариссы. У тебя ведь не появилось других лучших подруг?
— Нет. Здорово! Спасибо, папа! — Пэнси радостно схватила коробки и принялась развязывать бантик на одной из них.
— Не спеши так. Они подписаны. Прочитай, свою ли ты взяла, — улыбнулся отец.
— Ой, нет, Клариссину…
— Вот видишь. Не стоит заранее открывать чужие подарки. Кстати, это правда, что они с твоим братом собираются пожениться?
— Вроде да. А что? Что-то не так?
— Нет, ничего. Все в порядке. Поговорим за ужином. Можешь позвать и Клариссу тоже.
— Спасибо, папа!
Пэнси была счастлива. Они с отцом виделись всё реже в последнее время. Постоянно занятый делами, он редко появлялся в поместье. Или же она была в школе… А сегодня… Интересно, что на него нашло?

***
— Ну что, мы все подарки купили? — спросила Кларисса, взяв под руку идущую рядом подругу.
— Ну мама, папа, Фред, Даффи, Драко, Блейз, Астория… Хм, кто ещё?
— Сейчас сверимся со списком, — Кларисса рассмеялась. — Куда я его запихнула?.. — принялась копаться в сумочке. — Мерлин, как же тут скользко! — поскользнувшись на льду, она ухватилась за рукав Пэнси и еле устояла на ногах.
— Да-да! Осторожнее! Ты нам ещё целой пригодишься, — улыбнулась ей та, неловко скользя по льду в своих изящных меховых сапожках.
— Надо бы поспешить… Через десять минут Фред будет ждать нас в кафе, — откликнулась Кларисса, по прежнему роясь в сумке. — Куда же он делся?! — обреченно вздохнула она. — Мне давно пора навести порядок в сумочке… Ой, что это? — Кларисса выудила из сумки подарок отца Пэнси. — А я так и не открыла… Стыд мне и позор. Посмотрим, что тут у нас… — она принялась развязывать атласную ленточку. В это время они с Пэнси как раз подошли к спуску на главную улицу: довольно симпатичную лестницу в четыре ступеньки, которая сейчас совершенно заледенела. С горем пополам Пэнси спустилась вниз, а Кларисса по-прежнему воевала с бантом.
— Ура! — наконец известила она и сделала шаг вперед. — Какая преле…
Пэнси не сразу поняла, что произошло. Грохот, громкий вскрик, разлетевшиеся по земле пакеты с покупками и летящая вниз по оледеневшей лестнице Кларисса…
— Ты не расшиблась? — выкрикнула Пэнси, подбегая к подруге. Та лежала на снегу у подножья лестницы и не шевелилась. — Клэр! — Пэнси дотронулась до её плеча. Ничего не произошло. — Кларисса…
Паника начала охватывать её, усиливаясь с каждым мгновением.
— Клэр! Очнись, скажи что-нибудь! — и снова в ответ тишина. — Да что с то… — вновь попыталась спросить Пэнси, но осеклась. Кларисса не дышала. Её висок был рассечен, по нему стекала капля крови.

Их жизнь

 

Глава 16
Их жизнь

Сложны узоры жизнесплетений...
Призрачный свет и нечеткие тени,
Черные пропасти, горные выси...
Нижет судьба свой раскрашенный бисер —
Темная бусинка, светлая следом,
Четкое слово с мистическим бредом...
Черное, белое — всё вперемешку.
Снова монетка — орел или решка?..
А за спиной — только пепел и тени,
А за спиной только горечь потери.
(Татьяна Юрьевская)

— Кларисса!
Осознание того, что произошло, пришло не сразу. Вокруг собралась толпа. Все кричали что-то невнятное, голоса сливались в гулкий шум, а паника накрывала с головой.
— Кларисса! Кларисса! Очнись! Очнись… — умоляла Пэнси, до сих пор веря, что это не бессмысленно.
— Кто-нибудь, позовите врача! — выкрикнул мужчина из толпы.
— Девушка, успокойтесь! Девушка… — чьи-то руки оттащили Пэнси в сторону. Краем глаза она заметила валяющийся на снегу золотой браслет с рубинами. Желая поднять, протянула руку.
— Нет, не трогайте! Ничего здесь не трогайте! — сказал уже другой голос.
— Нет, это не… Это просто браслет, — голос сорвался, по щекам потекли слезы.
Мысли путались в голове, а сердце отсчитывало глухие удары.
Почему-то подумалось о Фреде, который сейчас ждал в кафе, потом о школе и предстоящей свадьбе. Потом вдруг вспомнился последний матч по квиддичу и то, что сегодня Рождество.
Появились врач и полиция, место происшествия отцепили, браслет забрали на экспертизу.
Только вечером Пэнси узнала о том, что он был зачарован запрещенным заклятием. Нет, не смертельным… Одним из тех, что воздействуют на подсознание и способны в определенной степени моделировать поведение человека.
Фред ушел из дома в тот же день. Его не смогли остановить ни угрозы отца, ни слезы матери. Ничего…
Последний раз она видела его на похоронах Клариссы два года назад.

***
— Фред! — голос Пэнси зазвенел в этой жуткой и глухой тишине и, кажется, отозвался вдалеке еле слышным эхом. — Как ты?.. — спросила она уже тише — почти шепотом, на выдохе. Он поднял глаза и посмотрел на сестру таким взглядом, словно видел впервые в жизни.
— Нормально. Как и должно быть, — послышался сухой и равнодушный отклик.
— Где ты живешь сейчас?
— В Аврорате, — ответил спокойно, как будто говорил о чем-то совершенно обыденном. Пэнси вздрогнула и сглотнула, а потом резко подняла глаза на брата, желая что-то сказать, но он её опередил: — Не приходи ко мне, Пэнси, пожалуйста.
Холодный воздух судорожного вздоха больно обжег горло:
— Фред… — голос сорвался. — Ты не вернешься, да?
— Нет, милая, не вернусь, — всё также спокойно. Он уже давно решил, а ей вдруг стало нестерпимо больно. Ком в горле и резь в глазах. Нет… Только не сейчас… Она не заплачет.
Снежные хлопья опускались на волосы и ресницы, таяли на лице и смешивались со всё-таки потекшими по щекам слезами. Она почти не понимала, что происходит. Серые надгробия, тускло горящие свечи… И холод — больше внутри, чем снаружи.
— Мне плохо без тебя. Мама с отцом больше не разговаривают. Вообще. Это так страшно, Фред. Мы живем в одном доме как чужие, — она захлебнулась холодным воздухом и своими слезами. Больше не могла говорить, но и молчать не могла тоже. Слова, что до того плескались на задворках сознания, вырвались наружу. — Я хотела уйти тоже. Я больше не могу там!
— Так почему не сделаешь этого?
— Я не должна, не имею права. Мама болела почти месяц после твоего ухода и плакала каждый вечер. Она не выдержит, если я уйду, — Пэнси глубоко и отчаянно вдохнула. Боль, ненависть, жалость и раздражение смешались в душе. Посмотрела на стоявшего в отдалении брата. Она понимала его, но в этот момент не помнила об этом. Гнев и обида, радость от встречи и надежда удержать… Весь этот спектр чувств разрывал изнутри.
— А ты даже не написал нам ни разу! — выкрикнула Пэнси давно назревшее обвинение. Собственный голос больно ударил по ушам. Она закрыла лицо руками и резко отвернулась. — Как ты мог, Фред?.. — спросила тихо, уже стоя к нему спиной.
— Я никогда не прощу их, — такой простой, такой обезуруживающе-однозначный ответ. Приговор. Он смотрел в одну точку пустым и холодным взглядом. И Пэнси вдруг четко поняла, что в нём уже никогда не появятся ни тепло, ни радость. Прошло два года. Он не простил и не простит. Ничего уже не изменится.
— Но мы же не знаем точно… — сказала просто так, осознавая, что это бессмысленно.
— Того, что мы знаем, достаточно.
Да, она тоже понимала это. Но всё равно стало больнее. Ещё больнее…
— Но даже если и так, то мама точно не виновата! Пожалей её… Она не продержится долго.
— Прости, Пэнси, но ничего уже не изменить.
Она кивнула. Резко и настолько сильно, что шея хрустнула, а голова закружилась. А потом лишь вздох — судорожный и болезненный, обжигающий горло и вызывающий слезы.
— Фред! — она подбежала к нему и быстро обняла. Дрожа, как в лихорадке, схватила за рубашку тонкими пальцами, сжав материю так крепко, что та готова была порваться. — Фред… — голос, до того лишь чуть-чуть надтреснутый, эхом разлетелся по пустынному кладбищу, смешиваясь с глухими и безудержными рыданиями. — Пожалуйста…
Фред молча взял ладонь сестры, на несколько секунд спрятав в своих, а потом аккуратно разжал её пальцы, высвобождаясь. Пэнси не возражала, отпустив руку легко, и осталась стоять перед ним, дрожащая и плачущая.
— Прости меня, Пэнси, — глухо сказал Фред и быстро отвернулся.
Через несколько секунд исчез: трансгрессировал в неизвестном направлении. Пэнси долго смотрела на место, где он только что стоял, а потом опустилась на снег и исступлённо зарыдала.
За что?.. Почему всё это происходит в их жизни?

***
За окном сменялись пейзажи. Карета с фамильным гербом ехала по уже довольно старой дороге, подпрыгивая на кочках и ухабах.
«Надо было всё-таки трансгрессировать» — устало подумал Блейз, прислонившись лбом к холодному стеклу. Это дало хотя бы какое-то облегчение, ведь после вчерашней ночи голова сильно гудела, а лицо слегка затекло. Вытащив из сумки антипохмельное зелье, залпом выпил весь пузырек. Пусть лучше дома не знают, как он встречал Рождество.
Было прохладно, если не сказать больше. Впрочем, так даже лучше: утренний мороз помогал проветрить мысли, делая их на толику яснее.
Он выехал из Хогвартса ещё до рассвета. Не завтракал, ни с кем не прощался. Шел по коридору, как преступник, надеясь никого не встретить. Его не будет неделю, за это время у тех, кому посчастливилось встретиться с ним вчера, смажутся воспоминания о Рождественской ночи, и Блейз избежит большинства проблем. Хоть какой-то плюс от этой поездки…
Хотя, лукавить не было смысла: он ехал отнюдь не из-за письма, лежащего в сумке. Если бы дело было только в нем, то остался бы в Хогвартсе без тени сомнения.
Рука неприятно ныла, порезы периодически начинали кровоточить. Вот зачем он, спрашивается, выписывал вчера кульбиты на руках, когда знал, что сегодня едет домой? Может, наложить Заживляющее заклятие? Конечно, больно и отнюдь не полезно, зато позволит избежать лишних вопросов и вздохов.
Интересно, о какой аудиенции говорила в письме мать? Сразу поставят Метку или подвергнут испытаниям, как Малфоя? Надо было всё-таки собраться с силами и поговорить с ним. Ведь друзья как-никак… Хорош друг! За полгода не затронул этой темы ни разу, хотя видел, что дела Драко с каждым днем всё хуже. Впрочем, некоторые темы лучше не затрагивать. Пусть думает, что никто ни о чем не знает. Наверное, ему так даже проще…
Что бы там ни было, бояться сейчас бессмысленно. Будь, что будет.
— Мистер Забини, мы приехали, — голос кучера вывел Блейза из размышлений. Наспех застегнув пуговицы пальто, он вышел из кареты.
Подойдя к высоким воротам в металлической оправе, на секунду остановился, но потом быстро и решительно позвонил в зачарованный колокол.
За воротами послышались голоса, а через несколько минут они распахнулись, открыв взору Блейза такую знакомую дорожку, мощеную серыми плитами, на другом конце которой возвышался пятиэтажный фамильный особняк.
— Блейз! — хрупкая фигурка в светлом платье появилась на широкой лестнице. Сбежав вниз, она стала стремительно приближаться. Блейз поспешил навстречу.
— Амели! — крикнул он, широко улыбаясь сестре. Потом вдруг стал серьезным:
— Ты в одном платье на улице в такой хо… — закончить мысль не успел, потому что Амелия Забини уже подбежала к брату и обняла его за шею. Подхватив её, такую легкую и хрупкую, Блейз закружил сестру в воздухе. Она заливисто рассмеялась. — Амелия, бегом домой! — строго сказал он, опустив девочку на землю.
— Так точно, командир, — улыбнулась она, и через мгновение уже взбежала вверх по лестнице. — Осторожно, здесь скользко, — выглянув из-за двери, Амелия кивнула на немного обледеневшие ступени.
— Куда только смотрят эльфы? — пробурчал Блейз, поднимаясь.
— Где ты пропадал? Я тебя с утра жду. Сидела на крыльце, но потом мама увидела и запретила, — пожаловалась Амелия.
— И правильно сделала. А дорога неблизкая, знаешь ли…
— А как же ваша… трансгрессия?
— Предпочитаю ею не злоупотреблять, — признался Блейз.
— Почему? По-моему, здорово! — глаза Амелии загорелись. — Если бы у меня была лицензия, я бы весь мир объездила. А то сижу здесь как затворница! — надув губки, она отвернулась, попытавшись сделать обиженное лицо, но продержалась всего лишь несколько секунд.
— Ты моя принцесса, — рассмеялся Блейз. — Как ты тут? Не скучаешь?
— Да нет. Рисую, читаю. Я тебе потом покажу свои последние художества, — на последнем слове Амелия поморщила нос, давая понять, что не совсем довольна своим творчеством.
— Здорово! Я весь в нетерпении! — улыбнулся Блейз.
Амелия улыбнулась:
— Но сначала мы пойдем кушать. Ты ещё не забыл моё ванильное печенье?
— Как же такое забудешь? Оно снилось мне в Хогвартсе каждую ночь.
— Врунишка…
— А вот и нет. Твоё печенье и правда самое вкусное. Но, милая, тебе не стоит подолгу стоять у плиты. Это дело эльфов, — Блейз вдруг стал серьезным.
— Я и не стою подолгу. Всего лишь два раза в год, когда ты приезжаешь, — во фразе чувствовался еле заметный упрек. — И кстати, врач сказал, что я должна жить, как жила. Вам с мамой не стоит относиться ко мне, как к инвалиду, — она сказала это серьезно. Лицо, ещё минуту назад казавшееся кукольным, теперь стало строго-печальным, а взгляд взрослым и решительным. Блейз вздрогнул и сглотнул. Руки сжались в кулаки, причем до такой степени, что костяшки пальцев побелели. Он молча кивнул и опустил взгляд.
— Блейз! Не смей хоронить меня раньше времени! — её голос разлетелся по коридору, отражаясь от стен и рассыпаясь. Или это у него в ушах зазвенело от прилившей к вискам крови?..
— Так, всё, побежали в столовую, — она схватила его за руку и потащила за собой, как ни в чем не бывало. Блейз не сопротивлялся, но шёл на ватных ногах как будто бы машинально. Она остановилась и поймала его взгляд. Глаза сияли. Блейз помнил это сияние и любил его больше всего на свете. Сейчас, смотря на эту девочку, которой совсем недавно исполнилось пятнадцать лет, он думал, что не видел ещё никого красивее. И хотя у неё были вовсе не правильные черты лица и не модельная фигура, он вдруг отчетливо понял, что если встретит девушку, хотя бы немного похожую на Амелию, то сразу же влюбится без памяти.
— Ты чего? — она слегка улыбнулась и убрала с лица выбившуюся из прически золотистую кудряшку.
— Думаю, что ты очень красивая.
— О, братец… Я начинаю сомневаться в твоем вкусе, — отшутилась Амелия, но быстро добавила: — Хотя всё равно спасибо.
— Сомневаться в моем вкусе? Ах ты! — Блейз сделал шаг в сторону сестры, но она резко развернулась и, заливисто смеясь, побежала по коридору, увлекая брата за собой.

***
— А помнишь тот дом, что вы с Драко на дереве построили? Он до сих пор ещё стоит… — сказала Амелия, медленно размешивая полуостывший чай.
— Правда? Как здорово! Надо будет сходить посмотреть, — Блейз улыбнулся и взял с тарелки очередное печенье. — Ммм… Невероятно вкусно!
— Спасибо, — кивнула Амелия. — Посмотрим обязательно! Я была там недавно. Так чудесно… — она остановилась и вздохнула. — Как дела у Драко?
— У Драко? Неплохо. Привет тебе передавал.
— Правда?! — Амелия буквально подпрыгнула на стуле, глаза её загорелись. — И ему тоже передавай. Передашь? — она схватила брата за рукав.
Блейз кивнул.
— Честно-честно? — не унималась Амелия.
— Честно-честно.
— Отлично! А он к нам в гости не приедет?
— Не знаю, милая. Мы заняты сейчас сильно. Как-никак школу заканчиваем…
— А, ну да… Хочешь ещё печенья?
— Не откажусь.

***
— А это вы с Драко на фоне Хогвартса! — Амелия с гордостью протянула брату небольшой пергамент.
— Хм… Ну Хогвартс не очень похож, зато мы вышли что надо, — Блейз уже несколько секунд рассматривал рисунок сестры. Конечно, она не могла претендовать на звание великой художницы, плохо накладывала тени и совершенно не дружила с анатомией, но для него её рисунки были дороже, чем все мировые шедевры вместе взятые.
— Я возьму себе? — спросил он.
— Конечно! — закивала Амелия. — Только Драко не показывай… Я ещё недостаточно хорошо рисую.
Совершенно не понимая, причем тут Малфой, Блейз кивнул и, свернув пергамент, убрал в карман. Амелия зевнула и опустилась на стул.
— Солнышко, уже почти полночь! Тебе спать пора, — взволнованно произнес Блейз, быстро взглянув на настенные часы.
— Ага, — устало кивнула Амелия. — Посидишь со мной? — её пальцы сжали ладонь брата. Смотря на него снизу вверх, она выглядела кукольно-хрупкой. Блейз опустился на пол и обнял сестру за колени.
— Ты чего? — опешила девочка.
— Да так. Люблю тебя просто…
— Я тебя тоже, — она положила руку ему на голову и запуталась пальцами в волосах, перебирая темные пряди. Несколько минут они сидели молча. Потом Блейз с неохотой поднялся и со всей строгостью, на которую хватило моральных сил, сказал: — А ну марш спать!

***
— Блейз, а куда ты едешь завтра? — тихо спросила Амелия у Блейза, которой сейчас лежал рядом на большой кровати и смотрел в потолок.
— Не знаю, солнце. Спи…
— Мама с папой говорили что-то про твоё Совершеннолетие. Мне очень не понравился тот разговор. Хотя я мало что поняла…
— До моего Совершеннолетия ещё почти неделя. Спи.
— Не могу заснуть.
— Я уйду сейчас. А то отвлекаю тебя разговорами…
— Не надо! Всё, сплю…
Дождавшись, когда сестра наконец заснет, Блейз встал и осторожно вышел из комнаты. Завтра очень тяжелый день… Что бы там ни было, аудиенция у Темного Лорда — не самое приятное времяпровождение в каникулы. Да и вообще когда-либо.

***
— Как она? — Блейз Забини долгим взглядом посмотрел на мать. Некстати заметил, что в её волосах появились седые пряди. Раньше этого не было. — Только не лги, — быстро добавил он.
— Могло быть и хуже, — ответила миссис Забини.
— А подробнее?
— Ухудшений нет… — она сделала паузу. — Улучшений тоже.
— Но болезнь не прогрессирует?
— Нет, зелья, прописанные доктором Хелкинсом сдерживают её, ты же знаешь. Но Ами плохо их переносит.
— Что говорит доктор?
— Ничего определенного.
— Сколько у неё времени?
— Если ничего не изменится, то около двух-трех лет, — голос матери не дрожал. Широко раскрытые глаза были пусты. Это очень сильно задело и разозлило Блейза.
— Как ты можешь так спокойно говорить об этом? — он ударил кулаком по столу и резко вскочил. Она отшатнулась и быстро отвернулась. Порыв прошел, и Блейз осознал, что маме ничуть не легче, чем ему. Просто она сдерживалась, не желая причинить ещё большую боль. А он так обошелся с ней…
— Прости, — произнёс на выдохе и сел обратно.
— Ничего, — она ответила по-прежнему сдержанно и сухо. — Иди спать, у тебя завтра тяжелый день.
— Помню. Не знаешь, что ему от меня надо?
— Нет, но готовься к худшему.
— Я знаю. Спокойной ночи, — он выходит. На задворках сознания плескался вопрос: За что?.. Почему их судьбы так стремительно летят под откос?

***
Когда он трансгрессировал в школу, было уже довольно поздно. Сейчас каникулы, поэтому в коридорах царили полумрак и глухая тишина. Блейз был даже рад этому, потому как шум и оживленное веселье часто действовали на него раздражающе.
Вдруг, свернув за очередной поворот, увидел двух пятикурсников. Мальчик и девочка, они, беззаботно смеясь, бежали по коридору в сторону выхода.
«Сижу здесь как затворница…» — вспыхнул в памяти голос сестры.
Блейз поморщился.
Почему все они, могут веселиться, радоваться жизни, смеяться, когда Амелия там одна?! Когда она — та, кто заслужила счастья больше всех на свете, вынуждена будет умереть?..

***
«Драко, я жду тебя в поместье на ближайших выходных. Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор и не будешь вынуждать меня принять решительные меры.
Люциус Малфой»
Драко скомкал письмо и бросил его в камин.
Отправляйся в ад!
Ну конечно… Через пять дней выходит срок.
Надо успеть.
Малфой сидел в Слизеринской гостиной один. Все разъехались на каникулы, поэтому она была почти полностью в его распоряжении. Так даже лучше… Он с детства любил одиночество.
Приступы беспокоили редко, зато когда случались, то забирали все силы до последней капли. Не помогали ни успокоительное, ни надежда на скорое избавление. Его словно бы выворачивало изнутри, протыкало сотнями игл, а кровь закипала и бурлила. Странное ощущение, странная боль…
Но она шла от сознания, а не от физического воздействия. Значит, её можно контролировать. И он постепенно учился делать это.
Вчера был Новый Год. Драко зачем-то налил себе шампанского и медленно выпил бокал. Подумал, что ещё совсем немного, и в его руках будут судьбы всего мира. Эта мысль опьяняла, заставляя кровь бежать быстрее.
Он будет волен делать всё, что угодно. Всё! Что сделает первым, после того, как воплотит в жизнь основные планы?.. В голове были сотни идей по этому поводу, начиная от мести Поттеру и заканчивая завоеванием мира.
А Грейнджер… Наверное, ему стоило бы стереть всё, что их связывало, а то мысли о ней стали слишком сильно ему докучать. Впрочем… Он мог сделать всё что угодно. И с ней тоже. И её судьба скоро будет в его руках.
Эта мысль была сладка.

***
Дверь протяжно скрипнула и открылась. В гостиную вошел Блейз Забини. Драко поднял на него взгляд, в котором читалось недоумение:
— Ты уже вернулся?
— Как видишь, друг мой! — Блейз нервно хмыкнул. Его глаза странно блестели.
— Не думал, что ты приедешь так скоро, — Драко нервно теребил в руках свою волшебную палочку. Такими темпами он её испортит… Взгляд непроизвольно скользнул на предплечье Забини, но оно было закрыто длинным рукавом рубашки.
— Новый Год прошел, до Дня Рождения ещё далеко. Так почему бы не провести каникулы в любимой школе? — с этими словами он резким движением расстегнул манжеты и быстро закатал рукава. Драко отвел взгляд, не желая выказывать нездоровый интерес, но всё же успел увидеть: метки не было. — Ну что, оторвемся по полной? — предложил Блейз, жадно отхлебнув воды из графина на кофейном столике. Рука дрогнула, и большая часть жидкости пролилась на колени. Но, кажется, он этого не заметил. Или не подал виду. — Сегодня отличная погода. А мороз… Аж до костей пробирает! — Забини демонстративно поежился. Малфой молчал, собирался с мыслями. Его взгляд, долгий и пристальный, был прикован к сидящему напротив другу. Тот вдруг вскочил и стал расхаживать по комнате по кругу. — Пойдем гулять! Возьмем вина, напьемся по беспамятства! — вдруг подошел к Драко и, схватив его за запястья, стал поднимать с кресла. Тот еле вырвал руки, смотря на Блейза, как на клинического сумасшедшего.
В памяти вдруг всплыли слова из давно минувшего лета.
Истина в вине… В бар… Напьемся… Напьемся… Напьемся…
Глаза Блейза лихорадочно блестели. Он вдруг резко замолчал, а потом нервически рассмеялся. Понять причину этого смеха не мог, наверное, даже он сам.
— Что было в поместье? — наконец решился спросить Драко. Фраза прозвучала неуверенно и как будто не к месту. Блейз на секунду стал серьезным, опустился обратно в кресло и обхватил голову руками, словно её пронзил приступ неистовой боли. Посмотрел на Малфоя в упор и снова засмеялся:
— Всё отлично! — выдавил он сквозь смех. — А как же может быть иначе, ведь правда? — резко встал, зацепив рукой свой пиджак, висевший на ручке кресла. Тот упал на пол. — Упс! — хмыкнул Блейз и небрежно швырнул его в сторону соседнего с Малфоем кресла. Из кармана выпорхнул небольшой пергамент.
— Что это? — Драко поднял его и стал разворачивать. Глаза Блейза лихорадочно блеснули, в них отразился неподдельный ужас. — Отдай! — выкрикнул он и в следующую секунду оказался рядом с другом. Для Драко подобное поведение было загадкой, потому как он уже успел развернуть пергамент наполовину и выяснить, что это всего лишь детский рисунок. Малфой даже не собирался удерживать его, просто Блейз подбежал слишком быстро и дернул слишком резко. Послышался звук рвущейся бумаги.
Глаза Блейза округлились. Он пошатнулся, и на секунду Драко показалось, что тот вот-вот потеряет сознание. Но Блейз дернулся, а потом схватил две части рисунка и принялся судорожно разрывать их. Руки дрожали, лицо исказила гримаса, по-видимому, изображавшая улыбку, но больше похожая на оскал. Он разорвал пергамент яростно и отчаянно, а потом вдруг подбросил обрывки в воздух, как конфетти, наблюдая за тем, как они падают. В тот момент Блейз был в припадке какого-то безудержного, истерического восторга.
Малфой не стал спрашивать, в чем дело. Было понятно, что Забини не способен ответить на этот вопрос. Состояние нервного возбуждения, приближенного к истерике, было налицо. Такое не случается просто так. Неужели всё-таки?..
Драко на секунду задумался: спросить прямо или пока не стоит?
Сердце подпрыгнуло в груди. Если предположение верно, то это значит, что он больше не один.
Блейз опустился в кресло и закрыл лицо руками. Посидев так несколько минут, поднялся, криво улыбнулся и принялся буравить Драко взглядом. От этого последний почувствовал себя неуютно.
— Зачем мать вызывала тебя? — осторожно спросил он.
— На аудиенцию к Темному Лорду, — легко и спокойно ответил Блейз. Как будто говорил о погоде или учебе.
— И что там было? — быстро, на одном дыхании поинтересовался Драко.
— Там? Да ничего… Понаблюдал, как кому-то ставят Метку. Зрелище не из приятных, но терпимо.
— И всё?!
— Ну да. А должно быть что-то ещё? — Блейз усмехнулся. Он не врал: ему действительно пришлось только лишь лицезреть, как незнакомый юноша вступает в ряды Пожирателей. При том, что День Рождения был на подходе, а аудиенцию чуть не перенесли на неделю позже, это удивляло.
— У тебя нездоровый интерес к этой теме, Малфой, — заметил Блейз, пристально взглянув на друга. Тот нахмурился и отвел взгляд.
— У меня? Нет, что ты… Просто ты нервный какой-то, вот я и подумал…
— Я нервный? Не смеши! — Блейз фыркнул и снова принялся ходить по комнате.
— Заметно… Прямо-таки образец спокойствия!
Забини рассмеялся.
— У меня просто хорошее настроение. Я побывал дома, увидел сестру. Всё отлично, Малфой! Моя жизнь прекрасна и удивительна!
— Да-да, Забини, именно так, — зло ответил Драко. — Ты просто лучишься счастьем, — в голосе был яд. Этот разговор и присутствие друга, приезда которого он ждал так долго, сейчас были отвратительны. Почему он начал проходить Подготовку в день своего Совершеннолетия, а Блейз сидел сейчас здесь без намека на приступы, зелья и прочие атрибуты данного ритуала и спокойно рассуждал о счастье? Что за чушь?!
— А что? Тебя что-то не устраивает? Самому не противно сидеть здесь в одиночестве, Малфой? Смотришь волком, лицо кирпичом. Заметил, что люди стали тебя бояться? — Блейз говорил с надрывом, глаза блестели.
— Пожалуй, меня это устраивает, — спокойно ответил Драко, становясь ещё более серьезным и безучастным. Увы, только внешне.
— Да? Ты заметил, что кроме меня ты ни с кем не общаешься? У тебя нет девушки, друзей, каникулы ты проводишь в школе…
— Да-да, самое время прочесть мне нотацию, Забини. Иногда без привязанностей даже легче. Тебе ли не знать… — Драко понимал, что говорил то, чего не следовало, но уже не мог и не хотел останавливаться. Блейз посмотрел на него страшным взглядом — таким, каким не смотрел никогда раньше. Наверное, если бы глазами можно было убить, то Драко бы уже не сидел в этом кресле. Как ни удивительно, он ничего не ответил: молча опустил взгляд и сделал несколько глубоких вдохов. От этого Драко стало только хуже. Лучше бы Блейз продолжил разговор, и они бы разругались, выплеснув эмоции.
Но только не эта безмолвная ярость, смешанная с осуждением, непониманием и… жалостью.
Драко вспомнил, как ждал приезда Блейза, как надеясь, что они смогут наконец-то поговорить, а сейчас испытывал лишь досаду и злость. Почему Забини молчал? Почему не встал и не ударил? Почему не рассмеялся, продолжая свою странную истерию?
Почему он, находясь в ситуации гораздо менее плачевной, чем у Драко, смотрел с немым укором, как будто обвиняя и вел себя так благородно, как будто крича этим молчанием: «Я лучше тебя. Сильнее. И поэтому я буду милосердным настолько, чтобы пожалеть, а не ненавидеть»
Это вывело из себя настолько, что Драко сам был готов встать и ударить друга по лицу. Но этим бы он лишь подтвердил безмолвный укор во взгляде Блейза, словно сказав: «Да, я ничтожество, достойное лишь жалости и презрения».
Поэтому Малфой встал и молча вышел из Гостиной.

***
Коридоры петляли из стороны в сторону.
Драко ходил здесь уже около часа, но легче не становилось. Успокоительное, пальто, зелья — всё осталось в комнате. Он вообще не планировал никуда сегодня выходить; хотел лечь спать пораньше, чтобы не думать, какой сегодня день.
Взглянул на часы: пять минут первого.
Да, уже сегодня…
Черт!..
Малфой стиснул зубы и зажмурился. Хотелось выйти на свежий воздух.
Из Замка в такое время уже не отпускали, поэтому Драко отправился на Астрономическую башню. Произнес «Алохомора» так яростно, что, кажется, сломал замок. Впрочем, какая разница?
Поднялся по витиеватой лестнице, призвал три бутылки огневиски, откупорил одну из них, отхлебнул…
Ночь была непроглядной. Мягкий мокрый снег создавал ощущение дымовой завесы. Было холодно, тревожно и спокойно одновременно.
Руки слегка дрожали, во рту пересохло.
Мысли о том, как быстро рухнул привычный мир, заставили Драко содрогнуться. Или это просто порыв ветра?..
А ведь когда-то всё было иначе.
Неужели это — его жизнь?..

***
Гермиона открыла книгу и тут же закрыла её. За окном разыгралась метель, но в Гостиной почему-то было душно. На стене мерно тикали часы, отсчитывая всё новые и новые бездарно проведённые минуты.
У неё была уйма планов, но приступ лени и усталости не позволял сосредоточиться ни на чём.
Гарри и Рон уехали в Нору ещё вчера утром, а Гермиона решила остаться в школе, чтобы собраться с мыслями. За эти полтора дня она почти не покидала пределов гриффиндоррской гостиной, просиживая большинство времени в кресле с книгой. Мысли были спутаны, и постоянно хотелось спать. Быть может, она зря не поехала?..
Там компания, общение…
Впрочем, это не то, чего сейчас хотелось. Гермиона сама не могла понять, что же ей сейчас нужно.
С Бала прошло уже почти две недели. Всё это время Малфоя она не видела. Нет, конечно, ей не хотелось встретиться с ним, но гуляя иногда по школе особенно в районе крыла Слизерина, Гермиона каждый раз с замиранием сердца сворачивала за новый поворот и уж очень бурно реагировала на оклики или открывающиеся за спиной двери.
«Почему же так душно?» — подумала она, ещё раз взглянув на окно. Открыть его было бы неплохой идеей, но ветер и снег не лучшие спутники на этот вечер. Поэтому Гермиона встала и решила потушить камин, но сделать этого не успела, поскольку пламя изменило цвет, и оттуда вышел Рон Уизли.
Гермиона никак не ожидала подобного, поэтому вскрикнула и сделала шаг назад.
— Рон?! Что ты здесь делаешь?! Да ещё так поздно! — ошарашенно спросила она, немного придя в себя и мельком взглянув на часы. Они показывали без четверти полночь.
— Прости, что напугал. Здорово, что ты здесь. Я за тобой приехал. Мы с Гарри подумали, что тебе тут одной скучно…
— Спасибо, конечно, но мы, кажется, уже обсуждали это. Я хочу побыть одной немножко, — Гермиону удивила холодность собственного тона. Не стоило говорить так с Роном… Как-никак он очень о ней заботится. Уже приготовилась извиниться, когда тот вдруг сказал:
— Ты сильно изменилась в последнее время. Избегаешь нас, пропадаешь где-то постоянно…
— Выпускной курс, знаешь ли. Полно проблем, надо учиться гораздо больше, чем раньше.
— Почему-то мне кажется, что ты тратишь время не на учебу, — задумчиво произнес Рон.
— Как? А на что? — резко спросила Гермиона. Этот разговор стал ей надоедать.
— Не знаю… — рассеянно ответил Рон, видимо заметив, что беседа уходит в неприятное русло. Он подошел к подруге и, взяв её за руку, сказал:
— Поехали в Нору. Отвлечемся, повеселимся, отдохнем…
Гермиона машинально высвободилась.
— Рон, мы уже говорили об этом… — она вздохнула. — Мне хорошо и тут.
— Ну как знаешь, Гермиона, — голос был обиженным. — Не думал, что ты так сильно изменишься.
— Я не изменилась!
— Нет, конечно! Ни капельки! — Рон говорил резко и почти кричал, что было, в общем, для него несвойственно. — Когда ты танцевала с Малфоем, я проигнорировал это. Я игнорировал и то, что весь год ты таскалась черти где вечерами. Думал, что это просто моё воображение. Но сейчас… Ты в курсе, что со всего нашего потока в Хогвартсе остались только ты и Малфой? И несколько человек с Рейвенкло…
— Причем тут Малфой?! — Гермиона задохнулась от негодования: кровь прилила к щекам, а глаза загорелись. — Ты сам осознаешь, какую чушь несешь? Я и не знала даже, что он тут! — выпалила она, тщетно пытаясь успокоить колотящееся в груди сердце. А потом, сверкнув на Рона гневным взглядом, резко произнесла:
— И не тебе предъявлять мне такие обвинения! Как хочу, так и живу! — с этими словами она выбежала из Гостиной.
Сделав несколько шагов по коридору, остановилась и зажмурилась. Ощущение неловкости и стыда за произошедшее не покидало.
Вот зачем надо было грубить Рону? Он друг, и желает ей добра. Да он влюблен в неё, в конце-концов!
Кроме того, подобное поведение только усугубило его подозрения — глупые и нелепые. И совершенно необоснованные!
«Такие уж необоснованные?» — ехидно шепнул внутренний голос. Гермиона сжала руки в кулаки и несколько раз тряхнула головой, мечтая заткнуть ему рот кляпом.
Интересно, неужели со всего седьмого курса они с Малфоем и правда остались здесь одни? Это странно… Почему он не поехал домой?
Впрочем, неважно! Гораздо серьезнее то, как ужасно она вела себя с Роном. Неуравновешенная истеричка! Надо было просто посмеяться над его нелепым предположением, тем самым развеяв все сомнения. Она же наоборот их укрепила.
Стоило бы вернуться и извиниться, но Гермиона решила, что сначала нужно успокоиться и собраться с мыслями, поэтому отправилась вглубь замка. Сама толком не знала, куда идет. Повороты, коридоры, лестницы… Можно было бы выйти на улицу, но там темно и холодно, а на ней лишь тонкий свитер.
Гермиона уже решила вернуться, ведь так был какой-то шанс застать Рона. К тому же, уже слишком много времени. Кажется, уже больше полуночи.
Она вошла на лестницу и вдруг почувствовала, что та начала двигаться.
Вот черт! Только этого не хватало… Вот куда её занесло?
Гермиону обдало струей холодного воздуха. Астрономическая башня?..
Интересно, кто и почему оставил дверь туда открытой?

Тонкие нити

 

Глава 17
Тонкие нити

Расскажи мне о своей катастрофе.
Я приду среди ночи, если так будет нужно.
Не знаю, найду ли подходящие строки,
Но обещаю, что буду внимательно слушать.

Знаю, чужие ошибки не учат,
А время жестоко, и вовсе не лечит,
И весь мой накопленный жизненный опыт
Возможно, окажется, вдруг, совсем бесполезен.

Где-то есть огонь, который нас согреет,
И милосердный свет всевидящих звёзд,
И где-то есть любовь, что однажды сумеет
Осушить до дна это озеро слёз.
(Fleur)

Гермиона осторожно поднималась по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Её туфли были на небольшом каблуке, отчего эта задача становилась невыполнимой.
Почему-то было страшно: время уже за полночь, школа пустовала, ученики и преподаватели разъехались на каникулы. Кто и зачем пошел на Астрономическую башню сейчас, да ещё и сломал туда дверь?
Сердце отстукивало глухие удары, эхом отдававшиеся в ушах, по спине пробежал холодок. Вдруг порыв сильного ветра вырвался из проема и ударил в лицо, приподняв волосы. Она вздрогнула и зачем-то вытащила палочку. Резко обернулась, всматриваясь в темноту коридора, находящегося позади неё. Сейчас этот вид внушал ужас.
«Истеричка и паникерша!» — мысленно отчитала себя Гермиона, разворачиваясь, но палочку не убрала. «Это же школа… Что здесь может быть страшного?..» — подумав таким образом, глубоко вздохнула и сделала ещё один шаг к дверному проему, который выглядел сейчас как черный портал в другой мир. «Собственно, а зачем я туда иду?» — вдруг осенил Гермиону гениальный вопрос. Она хотела было развернуться и уйти, не найдя на него внятного ответа, когда услышала звук, походивший на звон бьющегося стекла. «Что за черт?!» — подумала Гермиона и резко развернулась, сильнее сжала палочку, но твердо решила узнать, что там творилось. «Любопытство меня погубит…» — в который раз заключила она, подходя всё ближе к заветному проёму.

***
Гермиона Грейнджер остановилась в арке, служащей входом на Астрономическую башню и сделала несколько глубоких вдохов. Сейчас ей это было просто необходимо…
«Нет, ну как?! Как такое возможно?..» — взвыла она про себя. На другом конце площадки сидел Драко Малфой. Перед ним на каменном полу валялось несколько пустых бутылок огневиски, ещё одну он держал в руках.
Гермиона не знала, смеяться ей или плакать. Как получилось, что из всех возможных мест в огромном замке её занесло именно туда, где находился он? Это провидение? Издевка судьбы? Совпадение?..
Первой и, наверное, самой здравой мыслью было развернуться и уйти, пока он не успел заметить, но в глаза бросились поза и взгляд Малфоя: в них было столько обреченности, что Гермиона невольно замерла. Сердце сжалось от необъяснимой тоски. Неужели такое может сделать лишь один взгляд на человека, который ещё недавно считался врагом?..
Малфой же, кажется, был в прострации: смотрел перед собой пустым взглядом и не замечал ничего вокруг. Несмотря на мороз, он был одет лишь в свитер. Одинокие снежинки опускались на волосы, ресницы и одежду, а порывы ветра, должно быть, пронизывали насквозь. Но его это не беспокоило.
Гермиона стояла в проходе уже несколько минут, но за это время Драко не то что не заметил её, но даже ни разу не шевельнулся.
— М… Малфой, — наконец тихо произнесла она. Голос почему-то дрожал. Он медленно повернулся и посмотрел на неё. Лицо не выражало удивления, гнева или радости, но было пусты — болезненно пустым и также болезненно бледным. Лишь взгляд… Гермиона не могла понять, что именно в нём такого, и почему в её собственных глазах вдруг появилась неприятная резь, а сердце стало биться немного иначе, чем раньше: быстро, но размеренно, и отчего-то причиняя боль. Что такого было в этих глазах серого цвета? Блики ли луны создали такой эффект или зрачки были чуть расширены? Наверное, можно было бы объяснить так, ведь никто и никогда не сможет ответить, как тоска и горечь, спрятанные в глубине души, вырываются оттуда наружу, как и почему, словно в зеркале, находят отражение во взгляде. А Гермионе вдруг подумалось, что если ей когда-нибудь придется характеризовать «обреченность», достаточно будет вспомнить эти глаза, и больше никаких слов не понадобится.
— Что тебе нужно? — спросил Малфой надтреснутым, но поразительно спокойным голосом, который разливался по площадке и таял в воздухе, легким отзвуком отдаваясь в ушах Гермионы.
— Мне? Ничего, — быстро ответила она, нервно теребя рукав своей кофты. — Что ты здесь делаешь?
— Я? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости или издевки — лишь только всепоглощающая боль. — Праздную день рождения моей мертвой матери.
Гермиона пошатнулась и сделала шаг назад, чтобы не упасть. Ощущение было такое, как будто землю выбили из под ног резким и неосторожным движением. Во рту мгновенно пересохло. Она нервно сглотнула и попыталась что-то сказать, но слов не было — неначатая фраза отозвалась лишь легким и неслышным «ах», растворившемся в воздухе.
Что она может сделать сейчас? Что должна сказать? Как повести себя, чтобы не стало хуже? Как помочь ему хотя бы чуть-чуть?
Гермиона перевела взгляд на небо, затянутое серыми тучами: непроглядная тьма, клубы снега, образующие странные фигуры. И его силуэт, темнеющий на фоне этой серой бесконечности.
Она вдруг вспомнила, как видела Нарциссу Малфой на квиддичном поле один раз в жизни и подумала, что та не самая приятная личность. Вспомнила, как читала в газетах о каком-то несчастном случае. Или ей говорил кто-то. Тогда Гермиона не придала этому должного значения.
Она не знала, что говорить и как вести себя в подобной ситуации, ведь всё равно не удастся помочь ему.
Мокрый снег, уже больше похожий на дождь, опускался на площадку, порывы ветра становились сильнее. Под ногами были лужи, покрытые тонкой корочкой льда, в котором отражалось небо. Мир как будто замкнулся сам на себя, и стало очень трудно понять, где верх, где низ; где реальность, а где иллюзия.
Снежинки опускались на лицо и таяли, едва к нему прикоснувшись. В какой-то момент Гермионе показалось, что она плачет. Возможно, так оно и было.
Повинуясь внезапному порыву подбежала к Малфою и, опустившись рядом с ним на холодные плиты, сжала его ладонь в своих. Вопреки ожиданиям, он не вырвал руку, а лишь поднял глаза. Она открыла рот и вдохнула, снова попытавшись сказать хоть что-то, но опять ничего не получилось, потому что в этот момент их взгляды встретились. Каким был её взгляд, Гермиона не знала, а в его вдруг увидела… Надежду. Всё та же тоска, но только с примесью Надежды, почти отчаянной и неистовой.
— Знаешь, я уже почти смирился, привык жить с этим… — тихо сказал Драко. — Но сегодня… в этот день… — сорвался, поморщился. Его привычное высокомерие куда-то исчезло, и сейчас это был просто юноша — сломленный, но отчаянно пытающийся держаться, быть сильным. — Всё снова сломалось во мне. Просто рухнуло… — осекся и посмотрел в темноту, хотя скорее вглубь себя,а потом снова перевел взгляд на Гермиону. — Кто ты такая, что я говорю тебе это? — горько усмехнувшись, произнес он, и она вдруг почувствовала, что его пальцы чуть сильнее сжали руку. — Ты… благородная гриффиндорка, готовая прийти на помощь даже своему врагу, стоит ему сказать лишь несколько жалостливых фраз.
— Нет, я… — начала Гермиона, собираясь его опровергнуть, но Малфой её как будто не услышал, продолжив:
— Пожалуй, мне не нужна твоя жалость, Грейнджер. Вот ты сейчас сидишь здесь на холоде в тонкой кофте, — Драко с прищуром посмотрел на неё, а потом окинул внимательным взглядом с головы до ног. — В юбке и легких туфлях… Сидишь со мной на морозе, держишь меня за руку, — не выпуская, он провел пальцами по тыльной стороне её ладони. — И ты будешь сидеть здесь, пока я не отпущу твою руку. А, возможно, и дольше. Мне не нужна твоя жалость, Грейнджер, но, знаешь… Я рад, что ты пришла. Вдвоем сидеть на морозе как-то менее глупо. Или наоборот — более, — он снова усмехнулся. — Забавно, что из всех людей, находящихся в Замке, меня нашла именно ты. К чему это, как думаешь?
Гермиона пожала плечами.
— Вот я тоже не знаю, — проговорил Малфой, как ни в чем не бывало. Потом нервно хмыкнул и поежился. — А я ведь пьян, несу чушь…Тебе должно быть противно, Грейнджер.
— Нет, — выдохнула она, мотнув головой. Вдруг подумала о том, что он совсем не выглядит пьяным, хотя выпил, по-видимому, много. Это удивило. Хотя хорошо, что он мог контролировать себя.
Малфой снова усмехнулся.
— Хм… Ты бы не говорила так, не расскажи я тебе о том, что случилось.Наверное, ударила бы меня, наложила какое-нибудь заклятие, сняла баллы за нахождение вне спален в ночное время. Не так ли, Грейнджер?
Она отстраненно отметила, что теперь не она держала его ладонь в своих, а он её.
— Не знаю, — честно ответила Гермиона, которой не очень-то нравился этот разговор. Однако уходить не хотелось. Малфой был прав, когда сказал, что она не уйдет, пока он сам её не отпустит.
— Смешно, какие странные вещи жалость творит с людьми... — тихо сказал Драко, — ... что можно было бы использовать, не будь это так отвратительно, — с этими словами он отхлебнул огневиски. — Выпьешь со мной сегодня?
— Нет, извини, — она ответила мягко, но уверенно. — Да и тебе уже хватит… — в какой-то момент вдруг показалось, что Малфой просто испытывал её, проверяя, что Гермиона выдержит, на что пойдет, как далеко заведет… жалость?..
— Пожалуй, — неожиданно легко согласился он и отставил бутылку.
— Малфой, жалость и сочувствие — разные вещи, — вдруг сказала Гермиона, серьезно глядя на юношу.
— Неужели? И в чем разница?
— Не знаю, как сказать точно. Жалость… Она ставит выше жалеющего и унижает того, кого жалеют. А сочувствие… это на равных,— быстро проговорила она.
— И ты хочешь сказать, что ты мне сочувствуешь?
— Да, — быстро ответила Гермиона и резко кивнула.
— Как ты можешь сочувствовать мне, если не имеешь ни малейшего понятия о том, что же я, собственно, чувствую? — он усмехнулся, в который раз за этот вечер.
— Я и не могу, наверное, — она растерялась, так как не была готова к подобному вопросу. — Не в полной мере. Но я здесь… — Гермиона начала эту фразу, в надежде назвать причину своего присутствия на башне рядом с ним, но не смогла придумать ничего адекватного. «Потому что мне искренне жаль», «потому что хочу помочь» — все эти варианты не подходили. Она не смогла закончить, захлебнулась воздухом, отвела взгляд, а потом тихо повторила: — Я здесь.
— Я вижу, Грейнджер, — Малфой хмыкнул. Гермиона посмотрела на него и вдруг очень четко осознала, что он всё-таки понял, о чем она говорила.
— Кстати, у тебя в волосах снег, ты промокла и вся дрожишь. Завтра сляжешь с температурой, испортишь себе каникулы. Не боишься?
— Нет.
— Почему?
— Просто…
— Ну ладно, — Малфой хмыкнул и, схватившись рукой за парапет, попытался встать, но ноги не подчинились, и он опустился обратно. — Грейнджер, земля качается, — сердито пробормотал Драко, обиженно поджав губы.
Гермиона не смогла сдержать улыбки.
Вдруг Малфой нахмурился, несколько секунд с прищуром смотрел на неё, а потом вдруг сказал:
— Обними меня, Грейнджер.
— Что?..
— Обними меня, — повторил Малфой, выпустил руку Гермионы и посмотрел внимательным взглядом. Она не могла понять его эмоций и смешалась, не зная, как поступить. Он добавил: — Ты обнимешь меня, а я закрою глаза и представлю на твоем месте кого-нибудь, кого хотел бы здесь видеть.
Гермиона закатила глаза и нахмурилась. За такую фразу ей стоило бы ударить его, а не обнимать, но она всё-таки попыталась сделать последнее. Почему?.. Зачем? Неужели и правда из жалости?
Сначала вышло неловко, а потом он вдруг слишком сильно прижал её к себе, и стало трудно дышать. В этом жесте было столько отчаяния, что Гермиона простила даже ту фразу. Уткнулась носом ему в плечо и закрыла глаза, подумав, что свитер сделан из очень тонкой и мягкой ткани, которая была похожа на шерсть, но не совсем, так как не кололась и, по-видимому, почти не пропускала ветер.
— Сегодня Блейз Забини сказал мне, что у меня нет близких людей, — выдохнул Малфой ей в ухо. Гермиона заметила, что тот стал говорить быстрее, дыхание участилось. — А так можно представить, что есть, — он быстро гладил её по спине и волосам, запутываясь в них пальцами. Гермиону никто и никогда так не обнимал. Она зажмурилась и тоже попыталась представить человека, которого бы хотела видеть на этом месте. Как будто в отместку... Но перед глазами возникло лицо Драко Малфоя.

***
Прошло не меньше минуты, прежде чем он резко оттолкнул её от себя и встал. Оперевшись двумя руками о перила, опустил голову и стал смотреть вниз. Челка упала на глаза, ветер ударял в лицо, отчего Малфой чуть щурился. Сейчас он выглядел таким потерянным, что Гермионе вдруг захотелось снова подойти и обнять его, но это был лишь минутный порыв.
Драко смотрел вниз и тяжело дышал. Здесь было очень высоко. Он покачнулся, схватился рукой за стену. Было понятно, что у него кружилась голова, а ноги почти не держали. По-видимому, сказывались алкоголь и нервное напряжение. Постоял несколько минут, пытаясь прийти в себя, а потом резко повернулся к ней. В глазах был странный фосфорический блеск: почти безумный. По спине Гермионы побежали мурашки.
— Я ненавижу этот мир! — резко сказал он. — Этот чертов мир с его законами и правилами. С несправедливостью и противоречиями! — его слова разрезали тишину и отдались в ушах Гермионы гулким звоном. Малфой поморщился, тряхнул головой, а затем встал и принялся ходить по площадке из стороны в сторону, заламывая руки. Все это время он говорил — быстро и непрерывно; невнятно, сбивчиво и почти истерично.
— Я не был на её похоронах, не смог приехать туда. Казалось, что если я увижу её мертвую, то не выдержу, сойду с ума. Мне хотелось запомнить её живой, смеющейся и счастливой… — он остановился, жадно втянул воздух и судорожно сжал пальцами перила. Метель усиливалась. Его волосы и одежда были мокрые, отчего Драко весь дрожал, как в лихорадке. Голос сбивался и охрип. Гермионе тоже было холодно. Она стояла, обняв себя руками, тяжело дышала и старалась не смотреть на Малфоя, потому что это было сейчас невероятно тяжело. Слушала внимательно, впитывая каждое слово и пропуская его через себя. И этот Малфой — беззащитный, сломленный и любящий совсем не вязался с привычным образом гадкого слизеринца или даже того наглого юноши, который поцеловал её в кабинете Рун и держал за руку две минуты назад. — Через три дня я пришел на кладбище и положил на могилу четыре белые лилии. Я смог пробыть там около пяти минут, а потом трансгрессировал в наше поместье в Норвегии и пробыл там три дня… — продолжил Малфой и сорвался. Затем снова стал ходить по площадке. — Раньше в День Рождения мамы мы всегда собирались в Поместье. Приезжали её школьные друзья, она готовила пирог с невероятно вкусным заварным кремом и фруктовый пунш. Мы пили слишком сладкое вино, которое мама почему-то очень любила, и смеялись. Отец приходил только под вечер. С его приходом гости расходились, а она грустнела… — он снова остановился, запрокинул голову и посмотрел на небо. Пошатнулся, видимо, от головокружения, но быстро пришел в себя и перевел взгляд на Гермиону. Потом вдруг в два шага преодолел разделявшее их расстояние, и, резко дернув её за руку, развернул к себе. — Ты по-прежнему думаешь, что понимаешь меня? — серьезно и чуть грубо спросил Малфой. Она отрицательно кивнула:
— Нет… Но я могу попытаться.
— Не стоит, — он тряхнул головой и поморщился. — Какого черта я вообще все это рассказываю тебе! — последнее слово практически выплюнул, а потом тяжело вздохнул: — Мне явно не стоит столько пить…
Его рука всё ещё сжимала её запястье, причем достаточно ощутимо, отчего пальцы уже затекли. Ей было очень холодно. Кажется, так сильно Гермиона не замерзала ещё ни разу в жизни. Всеми силами стараясь подавить дрожь, сжала руки в кулаки и съежилась. При очередном вдохе в горле запершило, и она кашлянула.
Малфой усмехнулся:
— Мы оба заболеем завтра. Зачем ты идешь на такие жертвы, Грейнджер?
— В магическом мире простуда — не проблема, Малфой, — спокойно ответила она.
— Согласен… — он отпустил её руку и дотронулся до волос. Гермиона вздрогнула. Только самые близкие люди могли трогать её волосы, но не останавливать же его сейчас... Драко медленно перебирал кудряшки, наблюдая за выражением лица Гермионы, на котором отразились внутренняя борьба и недоумение. Его, кажется, это забавляло.
— От воды твои волосы вьются ещё сильнее, — произнес Малфой, растягивая каждое слово и накручивая кудряшку на палец. По спине Гермионы побежали мурашки, а сердце забилось чаще. Вдруг он медленным движением убрал челку с её лба, одновременно прикасаясь к нему, а затем повел рукой по виску, щеке, подбородку... У неё перехватило дыхание. Несмотря на холод, бросило в жар, и Гермиона слегка покраснела.
— Я так боюсь быть слабым, — начал он на выдохе, — что заставляю быть слабой тебя. Сейчас у тебя подкашиваются ноги, и темнеет в глазах… А я питаюсь твоей энергией.
Его откровенность и прямота поразили Гермиону. А ответила она просто:
— Я знаю.
— Звучит как разрешение.
— Возможно.
Лицо Малфоя изменилось в один миг: глаза сузились, и он резко отдернул руку, как будто очень сильно обжегся.
— Хватит меня жалеть! — крикнул Малфой. — Черт возьми! Ударь меня, накричи! — остановился, выжидающе взглянув на неё. Гермиона не шелохнулась. — Ну, давай же!
— Нет, — ответила она спокойным голосом, который, на удивление, даже не дрожал. — Не сегодня.
Он снова подошел к ней.
-Ты жалеешь меня, Грейнджер, а я хочу, чтобы ты меня ударила. Как тогда, на третьем курсе. Помнишь?
Гермиона кивнула. Как же такое можно забыть?..
— Я не жалею тебя, Малфой. Просто я не хочу ударять тебя. Сегодня — нет. Ты дашь мне ещё тысячу поводов сделать это потом, ведь так? — она чуть улыбнулась.
— О… Не сомневайся, — Драко снова подошел к ней. Глаза опасно блестели. — А помнишь, ты сказала, чтобы я и близко к тебе не подходил? Так вот, сейчас я стою очень близко. А ещё я могу сделать так... — одной рукой Малфой снова провел по её щеке, а второй запутался в волосах. Гермиона жадно вдохнула воздух и больно впилась ногтями в ладони. — Или так... — его холодные пальцы прикоснулись к её плотно сжатым губам. У Гермионы закружилась голова, ей страшно захотелось схватиться руками за перила, но они были далеко.
— Мне нравится наблюдать, как расширяются твои зрачки, Грейнджер, — прошептал Драко зачаровывающем голосом. Гермиона быстро опустила глаза.
— Нет, Грейнджер. Смотри на меня, — то ли попросил, то ли потребовал он. Она не подчинилась. Взгляд упал на его руки. Тонкие, длинные аристократические пальцы, которые прикасались к её лицу, завораживали. Наверное, он играет на каком-нибудь музыкальном инструменте. Конечно, играет. И не на одном, наверное…
По контрасту вспомнились собственные маленькие ладошки с короткими пальцами и вечно ломающимися ногтями. Наверное, её рука в его будет смотреться отвратительно.
Впрочем, о чем это она?!
Уже успев забыть, с чего вдруг стала смотреть на его руки, Гермиона резко подняла глаза, и Малфой поймал её взгляд. Усмехнулся.
— Интересно, почему всё-таки ты?.. — спросил он скорее у себя, чем у неё. Отвечать Гермиона не стала.
Вдруг выражение его лица снова изменилось. Отпустив её, Малфой резко отвернулся, зажмурился и сжал руки в кулаки, как будто сильная боль пронзила всё его тело, а он пытается сдержаться и не закричать.
— Что с тобой? — осторожно спросила Гермиона. Перемены в его настроении и состоянии сегодня пугали. Малфой проигнорировал её вопрос и, смотря в пустоту, сказал:
— Что мы сделали не так?.. Как получается, что в жизни одних всё хорошо, а у других летит под откос? — перевел взгляд на Гермиону. — Не отвечай мне сейчас, Грейнджер. Ты же всё равно не знаешь… И я не знаю. Никто… — он остановился, чтобы отдышаться, но вскоре продолжил: — Всё так чертовски глупо! Я не знаю, что делать со своей жизнью… Не знаю, чего хочу и что мне нужно. Если бы я мог изменить, переписать всё, понятия не имею, что сделал бы. Все мои желания и стремления в итоге оказываются бредом и блажью. Я не могу отличить то, что понял сам, от того, что мне навязано… Когда-то всё было так просто: черное и белое, свои и чужие, победы и поражения… А сейчас какой-то странный коктейль из всего того, что было важно. И непонятно, чем всё обернется, — он говорил медленно, размеренно и задумчиво. Сел на пол и, подперев голову рукой, посмотрел вниз. — Я не вижу смысла ни в чем… Хваленая дружба, любовь и привязанности приносят лишь проблемы, идеи пусты и продиктованы стереотипами, ненависть убивает похлеще любви, а безразличие ко всему осточертело.
Гермиона смотрела на него из-под полуопущенных ресниц и думала о том, как близко и знакомо ей то, о чем он говорил, и о том, за что на его плечи свалился этот огромный груз. Драко ведь всего лишь семнадцать… В семнадцать лет не должно быть такого взгляда.
— Она потрясающе играла на фортепиано. По вечерам садилась у окна и играла. И мы оказывались в каком-то другом мире… Мне кажется, в тот момент, я понимал, что чувствуют магглы, соприкоснувшись с магией. А потом музыка обрывалась… — он мотнул головой и поморщился: — Мерлин! Какую пафосную чушь я несу!
— Нет-нет… — тихо отозвалась Гермиона. Малфой будто не услышал.
— Я не был в поместье с тех пор. Не представляю, как смогу вернуться… А она ведь утонула, как обычная маггла. Вошла в воду и уже не вышла. Я не раз слышал, как произносилась Авада Кедавра, видел то, что многим не приснится в страшном сне и никогда не думал, что возможно умереть вот так. Нет, я знал, что подобное случается, но никогда не думал, что с нами, — надломленный голос, взрослый взгляд. Гермиона не привыкла к нему такому. Сейчас казалось, что Малфой вовсе не замечал её, не помнил, что она здесь, а говорил скорее себе — просто так: чтобы снять этот груз, выплеснуть тонну боли, ненависти и отчаяния из своей души.
Драко водил пальцами по каменным плитам пола, собирая с них снег и скатывая его в комки. Дрожал и очень тяжело дышал. А Гермионе хотелось одного: помочь ему хоть как-нибудь.
Метель уже улеглась и снова выглянула луна, свет от которой падал на его влажные волосы, окрашивая их в практически серебряный цвет.
Небо было усыпано звездами, а сквозь темноту уже проглядывались очертания леса и холмов. Как приведение, стояла вдали Гремучая ива, ветви которой, покрытые снегом, блестели белым. Озеро выглядело отсюда круглым зеркалом, отражающим небо и замок. Свет и тени сплетались и как будто играли друг с другом в какую-то игру.
Гермиона никогда раньше не была здесь ночью, поэтому сейчас у неё перехватило дыхание от этого вида. Воздух, до того тяжелый и влажный, теперь был кристально чистым, и дышать стало легче.
На какой-то миг даже почти забыла о Малфое, хотя тот по-прежнему говорил что-то, а она слушала… Но тоска, передавшаяся ей от него и теперь впивавшаяся в сердце, чуть отпустила.
Малфой замолчал и какое-то время смотрел на неё, но Гермиона этого не замечала, пока он не заговорил снова: — Вот ты сейчас стоишь и с вдохновленным лицом смотришь вдаль. Тебе кажется, что мир так красив, и ничего плохого в нём случиться не может. Это глупое, детское ощущение! Что беды, смерть и страдания есть где-то там, для кого-то другого, но никак не с нами и не для нас. Так страшно, когда оно уходит… — Малфой снова встал и подошел к перилам и так странно посмотрел вниз, что на миг Гермионе показалось, что он вот-вот прыгнет. Сердце болезненно подпрыгнуло в груди, но догадка не подтвердилась.
Интересно, как Драко смог угадать её мысли? Ведь он был прав, когда говорил про чувство защищенности от бед и проблем. Оно действительно до сих пор жило в её душе. Несмотря на все то, что Гермиона успела пережить, не умерло и не ушло, раз за разом спасая её от полного помешательства и охраняя тот личный мир, где всё всегда хорошо, можно спрятаться и спастись. Где есть только близкие люди, которые ценят и поймут, где все проблемы решаемы, помощь придет, когда в ней нуждаешься, а смерть отступит перед любовью и храбростью. Как же, наверное, тяжело, когда его нет...
Гермиона глубоко вздохнула и тихо проговорила:
— Всё будет хорошо.
Это была самая лживая и пошлая фраза из всех возможных в данной ситуации, но она всё равно произнесла её.
В глазах стояли слезы, пальцы нервно теребили застежку на кофте, но Гермиона с трудом выдавила из себя улыбку. В этот момент он улыбнулся в ответ.
Что-то сломалось в ней, оборвалось и исчезло навсегда. Или наоборот — появилось.
Вдруг она подбежала к нему и обняла. Отнюдь не так, как в самом начале этой странной ночи. Нет… Так, как ни обнимала ещё никого — выворачивая всю душу на изнанку, стремясь раствориться, отдать всю свою силу, всю свою надежду, поделиться этим хрупким мирком защищенности, который у него отобрали. Она прижалась к нему всем телом и заплакала: беззвучно, пряча слезы и боясь, что он не так поймет, если увидит их. Сейчас в ней было столько тепла, что даже мороз вокруг уже не был страшен.

Две тонкие фигурки стояли на самой высокой башне старинного замка, обнявшись под звездным высоким небом. Надежда и обреченность, страх и решимость, свет и тени — всё смешивалось, переплеталось в их взглядах и судьбах, что связывали теперь тонкие невидимые нити.
— Уже поздно, надо идти, — тихо сказала Гермиона, отстраняясь. Малфой кивнул. Сейчас он был слабым и беззащитным. Каким-то потерянным… Но во взгляде что-то изменилось. Глаза по-прежнему сияли фосфорическим блеском, были того же серого цвета. Вот только ледяная стена боли и тоски треснула, сквозь неё пробивался Свет. И Гермиона вдруг поняла, что произошедшее с ними сегодня было не напрасно.
Вернувшись в свою комнату, долго смотрела в потолок. В эту ночь она так и не смогла заснуть…

***
В семь часов утра, когда первые лучи солнца пробрались в комнату, Гермиона надела пальто, покинула гриффиндорские спальни и медленно пошла по уже знакомому маршруту.
Сейчас коридор и лестница не казались такими страшными, а площадка на башне была озарена солнечным светом.
Она сама не знала, зачем пришла сюда и не могла узнать этого места. Вчерашняя ночь казалась сном или галлюцинацией. Если бы не бутылки из-под огневиски, валявшиеся на каменном полу, и множество свежих, чуть заметенных следов, то Гермиона, возможно, подумала бы, что произошедшее здесь вчера было плодом её больного воображения.
Сердце сжималось от воспоминаний. Подул ветер, и стало прохладно. Застегнув пальто на все пуговицы, Гермиона подошла к краю платформы, положив руки на перила. Тонкая корочка льда делала их блестящими и очень холодными.
Интересно, как она смогла пробыть здесь больше двух часов в одной трикотажной кофте?Вдруг спросила себя: что заставило её вчера окликнуть его ещё в самом-самом начале? Что заставило не уйти впоследствии? Ведь ещё недавно она ненавидела его, презирала и боялась.
Ответа на этот вопрос не было. Впрочем, она не жалела, ведь точно знала, что поступила правильно.
Отсюда открывался изумительный вид: как будто весь мир раскрывался, показывая себя во всей красе. Сейчас он выглядел совсем иначе. Ослепительно-белый, хрустальный и сияюще-снежный…
Хотелось взлететь в это безоблачное, глубокое небо, раствориться в нём и уже никогда не возвращаться к земным проблемам.
Что мы сделали не так?.. Как получается, что в жизни одних всё хорошо, а у других летит под откос? — прозвенел в ушах его голос. Гермиона подняла глаза и, прикрывшись рукой, взглянула на солнце.
Кто же он? Кто швыряет людей, как корабли в штормящем море, перерезает нити их судеб? Кто дарит одним радость, а другим — лишь страдания? И как он выбирает, каксудит?
Справедливости нет, и не может быть, потому что правда у всех своя. Эта мысль вспыхнула и погасла, вытолкнув на поверхность другую: она может помочь ему!
И пусть их Судьбы пишутся кем-то другим, пусть их жребий брошен давно и не ими, они ведь в силах всё изменить.

***
Драко Малфой открыл глаза и посмотрел на потолок своей комнаты. Да, это определенно его комната…
Как он здесь оказался?
В голове гудело, каждое движение отдавалось в висках тупой болью. А ведь вроде он не так много выпил.
Ему снился странный сон. Астраномическая башня, Грейнджер…
Взгляд упал на пол, где валялся черный свитер. Поднял. Тот был ещё влажный.
Зыбкие воспоминания появлялись и исчезали, заставляя сердце биться чаще. Драко изменился в лице. Сейчас на том отразился ужас. Он и правда провел полночи с Грейнджер?!
Помнил, что говорил ей что-то. Много говорил… Но сколько ни силился, так и не смог понять, как далеко зашел. Кажется, рассказал про Нарциссу, рассуждал о смысле жизни. А Подготовка… Не проболтался ли о ней?..
Малфоя бросало то в жар, то в холод от невозможности вспомнить хоть что-то.
Она обнимала его. Он помнил ощущения, что возникали, когда её руки прикасались к нему. Руки, которые забирали боль…
Запах её духов до сих пор держался на его свитере.
Малфой зажмурился и сжал руки в кулаки.
Это зашло слишком далеко!
Достать книгу и стереть, переписать всё к черту!
Часы показывали без четверти семь. Блейза в комнате уже не наблюдалось, его кровать была аккуратно заправлена, что удивило.
Произнеся короткое заклятие, Драко подошел к котлу в углу комнаты, который до того был скрыт невидимыми чарами, и бросил туда последний ингредиент. Наполнил флягу, положил её на тумбочку и вышел из комнаты, чтобы принять душ и хотя бы немного прийти в себя.

Всё вышло из-под контроля

 

Глава 18
Всё вышло из-под контроля

Опять Судьба смешает наши планы,
До этих глупых драм ей дела нет.
Что наше счастье или наши раны,
В сравнении с сиянием планет?

Мы можем строить козни и пытаться,
Всё снова просчитать до мелочей,
Но только вот рискуем потеряться,
В том мире, где все двери без ключей.

С Судьбою смело вступим мы в сраженье:
Нам этот жребий сквозь века нести.
Победа превратится в пораженье,
А проигрыш — наш шанс себя спасти.

Драко пробыл в душе около получаса. Стоя под струями холодной воды, он постепенно приходил в себя. Мысли становились яснее и четче и даже воспоминания о прошедшей ночи уже не были такими размытыми.
Облегчения это не принесло. Отнюдь: появились новые вопросы, и главным из них был «Что делать дальше?»
Проснувшись, он решил, что сегодня воплотит свой план в жизнь, ведь ждать бессмысленно и невыносимо, но сейчас вдруг стали видны подводные камни.
Как незамеченным проникнуть в гостиную Гриффиндора? Как обезвредить Грейнджер, чтобы случайно не встретиться с ней? Ведь это чревато разоблачением, и в лучшем случае он просто лишится возможности подобраться к книге, в худшем же ему грозит исключение.
Сейчас, когда фляга была наполнена, а до цели осталось совсем немного, Малфой осознал, что совершенно не подготовился. Он не рассчитывал, что всё произойдёт так быстро, думал потянуть время до конца каникул, но вчерашняя ночь смешала все карты.
Быть может, он рассказал Грейнджер о Подготовке. А если она не сохранит эту тайну? Даже не потому что захочет навредить, а из самых добрых побуждений. Ведь у них, гриффиндорцев, всегда так: всё самое худшее происходит из-за нелепого желания помочь.
Драко не доверял Гермионе. Конечно, она никому не проболталась про книгу, зато Тину написала о том, о чем никому знать не следовало.
«Сделать всё сегодня, сделать всё сегодня…» — пульсировала в голове навязчивая мысль. Найти способ любой ценой и переписать всё к чертям!

***
Драко прошел в свою комнату и взял с тумбочки флягу. Принялся вертеть её в руках, напряженно думая над дальнейшим планом действий. Вдруг в носу защипало, и он громко чихнул. Рука дрогнула, часть зелья растеклась по столу.
Интересно, а сколько Оборотное Зелье может храниться с уже добавленным последним ингредиентом?
Оставалось надеяться, что не пятнадцать минут.
Быть может, пойти ва-банк и попытаться сделать всё сейчас? Было семь утра и Грейнджер наверняка еще спала, ведь они расстались меньше четырех часов назад. Оба замерзли, значит, сегодня у неё, наверное, поднимется температура и совершенно не будет сил.
Он уже почти решился, стал откручивать крышку и морально готовить себя к очередному приступу боли, который непременно будет сопровождать превращение, но вдруг осекся.
Яркой вспышкой возникла в сознании роковая мысль: Уизли нет в Хогвартсе!
Точно… Они с Поттером не появлялись на завтраках уже дня три.
Драко бросило в жар. Дело придется отложить на неизвестный срок! Представив, какими мучительными будут эти дни ожидания, Малфой содрогнулся. Раздраженный и окончательно выбитый из равновесия, он быстрым движением закупорил флягу и убрал её в ящик стола.

***
Сегодня Рон Уизли проснулся рано. После тяжелой ночи беспокойного сна пробуждение было болезненным. Вчерашние слова Гермионы до сих пор звенели в ушах. Их отношения трещали по швам, и это ранило.
Вчера, после ссоры, он уже почти уехал обратно в Нору, надеясь на то, что Гермиона сама одумается и свяжется с ним, но потом решил не рисковать. Или просто испугался, внезапно осознав, что теряет её навсегда.
Рон долго сидел в Гостиной, вздрагивая от каждого шороха и почти не отрываясь смотря на входную дверь, а потом, когда почувствовал, что вот-вот заснет, отправился в свою комнату, не желая показывать Гермионе, как сильно ждал её. Он очень надеялся, что сможет поговорить с подругой утром, что она уже остынет к этому времени, и что их отношения всё-таки можно спасти. Но сейчас, когда он стоял перед её дверью, прося разрешения войти и получая в ответ лишь тишину, эта надежда стремительно угасала.
Наконец Рон открыл дверь, чтобы хоть одним глазком заглянуть внутрь и убедиться, всё ли в порядке. Спальня пустовала. Кровать Гермионы, обычно аккуратно заправленная, была помята, как будто на ней спали, не разбирая. На стуле комком лежали вещи, в которых она была вчера.
Рон покинул комнату и твердо решил отправиться на поиски Гермионы. Здесь явно было что-то не так…
Он даже примерно не знал, где её искать. Хорошо, что вчера предусмотрительно забрал у Гарри Карту Мародеров, как будто почувствуя, что она пригодится. Недолго думая, Рон вытащил карту из кармана и произнес пароль.

***
Гермиона Грейнджер уверенным шагом шла по коридору.
Она приняла решение, и не имеет права передумать.
Сейчас было чуть меньше восьми утра, а это значило, что Рон, наверное, спал в Норе. Ну ничего… Она подождет до девяти, отправится туда и вернет его обратно. А может, сделать это немедленно? Час ожидания её убьет.
Внутри всё трепетало. Гермиона уже представляла, как приходит к Драко и достает книгу. Он смотрит на неё с благодарностью, как на свою спасительницу. Они вместе переписывают его историю, потом помогают Гарри, возвращают Сириуса. А потом…
Гермиона мечтательно закрыла глаза, но резко остановилась, переведя взгляд на окно. Она ведь даже не знает, как проявить текст! Да и вообще, почему сначала Малфой, а потом Гарри?.. В конце-концов, кто был с ней рядом все эти годы, а кто ещё недавно считался врагом? Хотя не так уж важно, кто будет первым. Мать Драко, родители Гарри, Сириус, исход войны… Книги хватит на всё.
Однако червоточина сомнения, поселившаяся в душе, не желала исчезать, несмотря на отчаянные попытки избавиться от неё. Гермиона мучилась от раздирающих противоречий и готова была запереться в своей комнате и больше никогда не выходить оттуда, лишь бы её не заставляли делать выбор. В таком состоянии, практически на грани нервного срыва, она влетела в гостиную Гриффиндора и обнаружила там Рона, который только что произнес последнее слово пароля к карте Мародеров.
— Ты меня искал? — резко спросила Гермиона, подбежав к нему. Голос неприятно дрожал. Вспышка беспричинного гнева вдруг охватила её. Какого черта он за ней следит?!
Быстрым движением вырвав карту из рук Рона, сложила её вчетверо и отбросила на соседний столик. В следующую секунду пожалела о содеянном, ведь теперь Рон решит, что ей точно есть, что скрывать.
А не следил ли он за ней вчера?.. Боги! Это было бы началом конца света…
— Тебя, — честно ответил Рон взволнованным и очень грустным голосом. — Я беспокоился.
Это прозвучало так искренне, непосредственно и тепло, что Гермиона тут же перестала злиться. Интересно, что с ним? Раньше Рон бы ни за что не признался. Отмахнулся, сказал бы шутливое «не дождешься» или что-то подобное.
— Со мной все в порядке, не переживай, — она старалась говорить как можно мягче, но почему-то с Роном всегда хотелось быть вредной. Видимо, сказывался уже сложившийся образ.
— Здорово! — Рон оживился. — Какие планы на день? Может, прогуляемся? Или в Нору поедем? — его глаза лучились надеждой. Гермиона вздохнула потому что ей всегда было тяжело говорить «нет». Особенно близкому человеку, тому, кто когда-то нравился. Но у неё были другие планы.
— Прости, — начала Гермиона. — Но мне сегодня нужно… — осеклась, сделала глубокий вдох. Логичное продолжение в голову не пришло, а правду говорить было нельзя. — У меня к тебе дело, — выдохнула она, надеясь перевести тему.
— Да? — Рон посмотрел вопросительным взглядом.
— Мне нужно открыть тайник.
— Тот, что с загадочной книгой?
— А есть другие? — Гермиона улыбнулась. Кажется, прошлый их разговор о книги тоже начался со слова «дело». На месте Рона она начала бы его опасаться.
— Ну, кто тебя знает... Ты выяснила, что это за книга?
— Да, но это долгая история — в двух словах не расскажешь. Я объясню тебе потом, ладно? Хочу кое-что проверить. Не обижайся…
— Я вроде и не собирался.
— Вот и отлично! Так, где тайник?
— Здесь, в гостиной, — он подвел её к серванту в углу комнаты и открыл одну из дверей. — Кажется, где-то тут. Только нужно вытащить этот хлам… — ящик был практически пуст, но на дне валялись перо, несколько книг и, как это ни странно, подушка.
— Угу, — Гермиона провела рукой по дну и закашлялась от пыли. — Интересное заклятие, не находишь? Ты знаешь, где тайник, но не можешь открыть его без меня, а я попросту не помню, где он. Другие же вообще кидают сюда… подушки.
— Сделано по принципу чар Ненаносимости, но да, неплохо. Странно, что оно почти не распространено, — сейчас Рон говорил донельзя серьезно и как будто старался блеснуть знаниями. Это задело Гермиону. Что за нелепость? Как будто она считала его глупцом, а ему приходилось постоянно доказывать обратное.
— С чего ты взял? — спросила она почти с вызовом.
— Ну… Банки же продолжают функционировать…
— Логично. Хотя ты помнишь, сколько мы провозились, чтобы создать тайник? И это при том, что я далеко не профан в подобных вещах.
— Сама себя не похвалишь
— Рон! — Гермиона состроила обиженное лицо. Конечно, это было не всерьез. — Доставай палочку.
— Ты тоже… И клади руку вот сюда, — он указал на место в тридцати сантиметрах над землей.
— Я ничего не вижу. И не чувствую… — пожаловалась Гермиона. Прикасаться к воздуху было очень странно.
— Всё в порядке, она здесь, — поспешил успокоить Рон. — Теперь заклятие…
— Apertio! — хором произнесли они, из палочек вырвался столп света, который окутывал пустое пространство под их ладонями. Воздух сгустился и засиял. Постепенно Гермиона начала различать очертания книги.
— Так… Прежде чем достать её, нам нужно положить сюда что-нибудь. Иначе тайник исчезнет. У меня нет никакого желания создавать его снова…
Она встала и обвела Гостиную быстрым взглядом, а потом схватила с журнального столика Карту Мародёров и сунула в тайник одним резким движением.
— Эй! Зачем ка…? — начал Рон, попытавшись перехватить руку Гермионы, но не успел.
— Просто, — пожала плечами та. — Первое, что под руку попалось.
Со стороны это действительно выглядело так. Гермиона и сама вряд ли осознавала, что втайне боялась новой слежки, особенно если учесть, что она собиралась сделать. Разумнее было забрать карту с собой, но теперь уже поздно что-то менять.
— Надо было хотя бы её закрыть. Сейчас там всё видно, — заметил Рон.
— Ой, да… — Гермиона уже успела забыть, что Рон открыл карту перед её приходом. — Ну ничего. Всё равно кроме нас сюда никто не попадет, — отмахнулась она.
— И надолго карта попала в тайник? — спросил Рон.
— Не знаю. Пока не решим достать…
— Боишься, что я буду за тобой следить? — он как будто прочитал её мысли.
— Что?! — она буквально задохнулась от негодования. — При чём тут ты вообще?.. Подержи, — вручила ему книгу, встала и отряхнулась.
— Что в ней, Гермиона? — серьезно спросил Рон.
— Я же сказала, расскажу потом, — отмахнулась она.
— Почему не сейчас?
— Потому что я спешу.
— Ты не доверяешь мне больше?
— Мерлин, Рон! Что за детские комплексы? — гневно отрезала Гермиона.
— Где ты была ночью? Почему не поехала в Нору? И что за вечные неотложные дела? — вдруг задал Рон все интересующие вопросы. Сам не знал, что на него нашло.
Гермиона сощурилась и скрестила руки на груди. Так она делала только тогда, когда очень сильно злилась:
— Тебе не кажется, что ты нарушаешь границы моего личного пространства? — ледяным голосом ответила она. Фраза была противна ей самой и полностью соответствовала тому образу, что так не любил Рон, но останавливаться Гермиона не могла и не хотела, как будто спусковой крючок, отвечающий за тактичность и сдержанность, опустился, в одно мгновение сняв все запреты. — Я могу рассказывать тебе то, что считаю нужным. А могу вообще ничего не рассказывать. И скоро, наверное, буду делать именно так, — выговорила она, акцентируя каждое слово. — А теперь я, с вашего позволения, пойду к себе, — Гермиона подошла, забрала у Рона книгу и резко развернулась.
— Ну и пожалуйста! — бросил он вслед. Она сделала несколько шагов к своей комнате. Порыв прошел, и за случившееся стало стыдно. Не стоило так обращаться с Роном… В который раз она дала волю эмоциям.
Со стороны спален мальчиков послышались шаги. Рон и Гермиона резко обернулись на звук, на их лицах отразилось удивление: по лестнице спускался Кормак МакЛагген в одной пижаме.
— Ребят, имейте совесть. Девять утра в каникулы — не лучшее время выяснять отношения, — протянул тот заспанным голосом и картинно зевнул.
— Не лезь не в своё дело! — раздраженно начал Рон. Он был уже на взводе, и Гермиона поняла, что дело принимает неприятный оборот.
— Не умеешь ты с людьми обращаться, Уизли. Могу дать пару советов…
— Да не пошел бы ты, МакЛагген! — Рон готов был кинуться на сокурсника с кулаками.
— И правда, иди ты… обратно спать, — вмешалась Гермиона, вернувшись обратно к Рону и теперь придерживая его за руку. — Не нервничай, — тихо сказала она. — Мы поговорим потом, честно. Тебе совершенно не о чем беспокоиться.
Рон кивнул, раздраженно косясь на Кормака. Просьбам об уходе тот, конечно же, не внял.
— Не убейте друг друга, пожалуйста, — сказала Гермиона, наконец отправляясь к себе. Ей не хотелось дальше присутствовать при этих разборках. К тому же, книга была тяжелая, да и вообще, стоять с ней перед МакЛаггеном — не лучшая идея.

***
Войдя в свою комнату, Гермиона опустилась на стул и обхватила голову руками. Принимать решение всё-таки придется… И действовать, и говорить, ведь распасться на молекулы и слиться с воздухом не получится, как ни старайся.
К чему все эти мучения? Почему она вообще должна помогать ему?
Гермиону как будто разрывало на части: помочь или забыть; решиться или смалодушничать?
Книга лежала на столе, словно призывая: решайся.
Боясь передумать, Гермиона вырвала из своего блокнота листок, дрожащей рукой вывела на нём несколько строк и свистнула, подзывая сову.

***
Драко Малфой лежал на кровати и буравил глазами потолок. Давящая тишина зимнего утра обволакивала, полубессонная ночь давала о себе знать тупой болью в висках. Но спать не хотелось. Наоборот, он отчаянно пытался думать: найти выход из сложившейся ситуации…
Хотя что тут можно сделать? Уизли находился неизвестно где, Грейнджер знала слишком много и являлась потенциальной угрозой, а он сам вынужден ждать.
Это было мучительно.
Драко не знал, сколько прошло времени: может, час, а может — десять минут. Вот зачем Грейнджер вчера занесло на Астрономическую башню? Чего ей в комнате не сиделось?..
И почему в её присутствии он всегда становился сам не свой?!

Малфой резко обернулся к окну, услышав стук в стекло. Впустил серого школьного филина и отцепил с его лапки записку. С улицы ворвался поток холодного воздуха, это отрезвило.
Драко узнал и листок, и почерк: аккуратные линеечки, бледно-желтый узор на полях, маленькие, сильно наклоненные и сейчас отчего-то прыгающие буквы. Всё это было слишком знакомо. Настолько знакомо, что стало почти родным.
«Нам нужно поговорить. Жду тебя в полдень в кабинете Рун.
Г. Г.»
Всего лишь несколько слов, но сердце Драко болезненно подпрыгнуло в груди. Что ей нужно?..Перед глазами сразу возникло лицо, обрамленное кудряшками, а в ушах, почти как настоящий, зазвенел голос: «Малфой, я много думала о твоей проблеме, и решила, что нам нужно сходить к Директору и всё ему рассказать. Это будет лучшим выходом». Или даже так: «Я рассказала профессору Дамблдору о твоей проблеме. Он обещал помочь, только тебе придется…»
Драко резко зажмурился и тряхнул головой, прогоняя видение. Да нет, не станет она! Хотя…
В любом случае, он не пойдет туда. Видеть её сейчас и слушать нотации, терпеть жалость и снова терять контроль от одного взгляда, не было никакого желания.
Ему срочно нужно развеяться. Быть может, тогда в голову, наконец, придет верное решение?
Драко поспешно покинул Слизеринские подземелья.

***
— Я не нуждаюсь в твоих советах, сколько раз повторять! — Рон изо всех сил сдерживался, пытаясь следовать просьбе Гермионы «не убить друг друга». Они с МакЛаггеном никогда особо не ладили, но сейчас это переходило все границы.
Рон вышел из Гостиной, в надежде побыть в одиночестве и прийти в себя. Нужно было многое обдумать.
Гермиона забрала книгу. Интересно, означало ли это, что она перестала ему доверять? Возможно, не стоило на неё давить. Гермиона всегда была свободолюбивой, уверенной, никогда не спрашивала разрешения или совета и принимала решения сама. Но все же она ему доверяла. Что же теперь не так? Неужели их отношения строились только на том, что нужно вместе преодолевать какие-то трудности, постоянно выпутываться из передряг? А теперь, когда всё спокойно, они очень сильно отдалились друг от друга. Рон часто думал о том, что ему давно стоило сделать первый шаг, ведь их дружба уже давно перестала быть просто дружбой, но так и не стала чем-то большим. И станет ли теперь?..
Почему-то казалось, что уже нет. Слишком поздно…
От этой мысли Рону стало не по себе. Он остановился около подоконника в одном из коридоров школы и посмотрел в окно.

***
Драко побродил по школе около часа, с завидной тщательностью рассматривая картины на стенах, гобелены, форму камней, из которых сложены стены, и виды за окном. Хотелось избавиться от параноидальной идеи, что Грейнджер выдала кому-то его тайну, но та прочно въелась в сознание, как ржавчина въедается в металл.
Вскоре бездумное хождение наскучило, и Драко решил передохнуть. Для этого выбрал одну из ниш в стене, недалеко от Северного входа в замок. Он давно приметил это место, преимущество которого было в том, что отсюда просматривались целых два коридора, а сам наблюдающий был скрыт от посторонних глаз.
Устроившись поудобнее, Драко уставился в пустоту и стал напевать мелодию, что играла когда-то давно Нарцисса.
Аынул из кармана скомканную записку Грейнджер, перечитал. Интересно, что же она хотела сказать ему…
Подумать об этом Малфой не успел, потому что из-за поворота вдруг показался человек. Драко еле сдержался, чтобы не закричать «ура!» во весь голос, потому что этим человеком был Рон Уизли.
Малфой ликовал. «Никогда не думал, что буду настолько рад тебя видеть.» — усмехнулся он про себя. Стараясь действовать как можно более бесшумно, осторожно выбрался из ниши и направится в сторону слизеринских спален.
«Только никуда не уходи!» — умолял он про себя Рона. Взглянул на часы: без четверти одиннадцать. Пожалуй, стоило потерпеть час, пока Грейнджер уйдет в кабинет Рун, и тогда закончить начатое, потому что иначе был огромный риск столкнуться где-нибудь, находясь в её же обличии, а это чревато провалом.
Драко зашел в спальню, вытащил из шкафа сумку с заранее приготовленной одеждой и стал ждать.

***
Чем ближе к полудню была стрелка часов, тем сильнее Гермиона сомневалась в правильности своего решения.
Может быть, стоило сначала отойти от шока, всё хорошенько обдумать, а потом уже решать судьбы мира?..
Она не могла доверять Малфою. Возможно, узнав о книге, он запрет её саму в первом попавшемся чулане и перепишет всё по своему усмотрению. Он ведь псих, от которого можно ожидать чего угодно…
А ещё Гермиона по-прежнему не знала, как проявить текст. Придет к нему и скажет: «Это Книга Судеб, с её помощью можно менять историю, но сейчас это просто тетрадь внушительных размеров, потому что текста там нет и писать там нельзя». Шикарно, ничего не скажешь…
Но пути назад уже не было, поэтому без четверти двенадцать Гермиона покинула свою спальню и направилась в кабинет Рун.

***
Сидя в кабинете, она не могла понять одного: как эта идея вообще могла прийти в голову? Малфой уже изрядно опаздывал, а Гермиона становилась всё более нервной.
Встала, обошла кабинет по периметру. С этим местом было связано столько воспоминаний, что даже дышалось здесь, кажется, по-другому.
Подошла к окну, бросила туда быстрый взгляд, а потом зажмурилась.
«Попытка не засчитана, Грейнджер» — прозвенел в ушах его голос. Гермиону бросило в холодный пот. Она взглянула на свои запястья, потому что на какой-то момент показалось, что их снова сдавили его руки — таким живым было вспыхнувшее в сознании воспоминание.
Что Малфой делал с ней? Почему в его присутствии становилась она сама не своя?.. И почему, несмотря на то, что общение с ним приносило лишь только неприятности, Гермиона так отчаянно искала встреч?
Постояла несколько минут у окна, села, медленно провела пальцами по слегка запыленному переплету книги, открыла её и принялась буравить взглядом пустые страницы, как будто это могло что-то изменить.
Он опаздывал уже на целых десять минут. Гермиона ненавидела себя за то, что решила сделать. Как же это унизительно: сидеть здесь и ждать его, а потом предлагать свои услуги и свою помощь.
Пальцы онемели, а в глазах появилась неприятная резь. Голова была тяжелой — по всей видимости, сказывалась бессонная ночь.
Гермиона закрыла глаза и спрятала лицо в ладони.

***
Вход в Гриффиндорскую гостиную медленно отворился. На пороге появилась фигурка девушки, внешним видом напоминающей Гермиону Грейнджер. Напряженно озираясь по сторонам, она медленно прошла в центр, огляделась и брезгливо поморщилась. Несколько секунд попеременно смотрела на лестницы, ведущие к женским и мужским спальням, потом кивнула, словно давая себе одобрение, и направилась в сторону комнат мальчиков.
— Уиз… — начала чуть охрипшим голосом, но осеклась. Прокашлялась, нервно вздохнула, чуть закатила глаза, словно собираясь сделать что-то совершенно для себя отвратительное, и громко произнесла:
— Рон! Выйди, пожалуйста, — вздрогнула от звука собственного голоса, прислушалась. Через мгновение за одной из дверей послышался шум. Вскоре та отварилась, и на пороге появился Рон Уизли в домашней серой футболке и с растрепанной шевелюрой.
— Ты уже вернулась? — он тепло улыбнулся девушке, хотя в глазах читалась тень обиды. — Может, всё-таки расскажешь, что происходит?
Гермиона, кажется, внутренне сжалась, но быстро собралась и посмотрела на собеседника прямым неморгающим взглядом — глаза в глаза.
— Открой тайник, пожалуйста, — сказала она голосом, не выражающим вообще никаких эмоций.
— Опять?.. — удивленно спросил Рон.
На мгновение Грмиона смешалась, как будто не понимала, о чем он говорит, но быстро собралась и всё так же спокойно ответила:
— Да, опять.
Руки спрятала за спину, сейчас они сильно дрожали.
Рон пожал плечами и пошел в сторону лестницы, и Гермиона молча последовала за ним.
Дойдя до серванта с резными ручками, стоящего у стены в Гостиной, он остановился и резко развернулся.
— Может быть, все-таки скажешь, где ты была ночью? — спросил Рон резким голосом, который вибрировал и срывался от учащенного дыхания. — Я помню про эти твои «пространства», но мне очень хотелось бы знать, — теперь он скрестил руки на груди и ждал ответа. Стало понятно, что, не получив его, тайник открывать Рон не станет.
— Я?.. — на выдохе спросила Гермиона, резко вздрогнула, как от удара током, быстро отвернулась и, закрыв глаза, сделала два глубоких вздоха. — Разве это твоё дело? — проговорила она, снова повернувшись к Рону.
— Вообще-то, да! Мы как-никак… друзья, — на последнем слове он споткнулся.
— Друзья, значит… — тихо повторила Гермиона с насмешкой. В её глазах промелькнули искры. — Ну хорошо, — медленно начала она, растягивая слова и чуть приподняв вверх брови. — Я была с Драко.
— С кем?.. — Рон оторопел настолько, что пошатнулся, схватился рукой за спинку кресла и остался стоять с открытым ртом.
— С Драко Малфоем, — произнесла Гермиона, словно смакуя эти два слова. — Знаешь такого?
— С каких пор он Драко?!
— С тех самых… — она улыбнулась счастливо и издевательски одновременно, но Рон был слишком не в себе, чтобы заметить это. Кажется, на несколько мгновений он потерял дар речи. — Может быть, ты всё-таки откроешь мне тайник? — как ни в чем не бывало, продолжила Гермиона, с наслаждением наблюдая за этой картиной.
Рон бросился к серванту и открыл нижнюю дверцу, но вдруг остановился:
— Может, ты попросишь об этом Драко? — произнес это имя как оскорбление. Гермиона нахмурилась:
— Увы, не получится. Хранитель — ты.
— Странно... А что не он?! — Рон говорил с надрывом. Его трясло как в лихорадке. — Давай руку, — быстро сказал он, стараясь не смотреть на Гермиону и как будто боясь передумать. Та осторожно подошла и опустилась рядом с ним, стараясь почти не дышать. Она нервничала, и это было видно.
— Apertiо! — на выдохе произнесла Гермиона, и её голос слился с голосом Рона. Воздух заискрился, она облегченно вздохнула и убрала со лба упавшие пряди.
Наконец на дне ящика появился сложенный вчетверо лист бумаги.
— А где Книга?.. — тихо спросила Гермиона, растерявшись. Рон посмотрел на неё ошарашенным взглядом:
— Ты же сама забрала её утром!
— Что?.. — выдохнула она, дрожащей рукой прикоснувшись к листу. Взяла его, обмахнулась, как будто стало очень жарко. — Ах да… Как я могла забыть! А я не сказала, куда пойду?
— Гермиона, ты нормально себя чувствуешь?.. — обеспокоенно спросил Рон, попытавшись взять её за локоть. Она резко отдернула руку и брезгливо поморщилась.
— Не трогай меня!
— Как скажешь, — Рон выглядел обиженно, но на подругу смотрел как на душевнобольную. Гермиона как будто этого не заметила.
— Спасибо, — отрезала она, встала и картинно отряхнулась.
— Как я понимаю, поговорить нам с тобой уже не придется?
— Похоже, что так.
— Что ж, отлично! Просто супер! Сначала книга, теперь карта. Уж не Малфою ли своему ты их понесешь?! — гневно выкрикнул Рон в отчаянии.
Гермиона обернулась, глаза сверкнули.
Несколько секунд молча смотрела в одну точку, вникая в смысл слов. Потом её вдруг передернуло приступом боли, и она резко отвернулась.
— А что, возможно… — неуверенно и отрешенно сказала Гермиона скорее себе, чем Рону, а потом добавила резкое: — Я пойду, пожалуй, — и выбежала из гостиной.
Ничего не понимающий Рон ещё долго смотрел ей вслед.

***
Прошёл час.
Гермиона готова была поклясться, что это был худший час в её жизни. Ничего более унизительного, чем ждать Драко Малфоя в кабинете Рун, чтобы предложить тому свою помощь, она ещё не испытывала.
Дура! Это ж надо было додуматься! Написать ему… Как героиня дамского романа. Ещё бы в любви призналась!
«Так тебе и надо! Получай, получай!» — сжала руки в кулаки и несколько раз с силой ударила по столу.
Надо было уйти сразу, через десять минут после назначенного времени, но вместо этого она проторчала тут час, истратила кучу нервов, каждый раз подскакивая на стуле от малейшего шороха со стороны двери.
В глазах застыли слезы обиды. Гермиона скомкала ещё один пергамент, на котором в этот раз пыталась написать введение к проекту по Трансфигурации. Его предшественниками были эссе по истории магии, размышления о смысле жизни и натюрморт из книги, стакана и чернильницы.
Без трех минут час она не выдержала. Бросив всё, как есть, и забрав только Книгу Судеб, вышла из кабинета, изо всех сил стараясь забыть этот день. Но это было непросто.
Перед ней встал вполне насущный вопрос: куда пойти? Возвращаться в гостиную не хотелось: там Рон, который снова будет устраивать истерики, а она сама сейчас на грани.
Гермиона покинула замок и отправилась гулять по территории.
На ней снова был лишь свитер, но не возвращаться же из-за этого…
Остановившись на берегу озера, подняла с берега камень и с размаху швырнула его в воду, а потом в бессилии опустилась на влажную от почти стаявшего снега землю и долго смотрела на мерцающую гладь воды.
«Пусть только попробует ещё хоть раз подойти ко мне!» — подумала она, еле сдерживая непрошеные слезы обиды и унижения.

***
Драко выбежал из гостиной Гриффиндора и прислонился спиной к стене. Убрал с лица челку и посмотрел на свои руки так, словно видео их впервые. Из-за пролитой утром части действие Зелья закончилось на пятнадцать минут раньше. Он чудом успел уйти!
«Надо переодеться» — отстраненно подумал Малфой, ещё не придя в себя до конца. Мантия, приготовленная для превращения, хоть и была свободна Грейнджер, всё-